# Рейх. История германской империи

Борис Вадимович Соколов

Германская империя существовала с 1871 по 1945 г., хотя она и восходит к империи Карла Великого и Священной Римской империи. Созданная волей «железного канцлера» Бисмарка, она объединила разрозненные немецкие земли в сильное государство, которое разбило Францию, захватило ряд колоний. В дальнейшем Третий рейх под руководством Гитлера cмог подчинить себе почти всю Европу. Но напав на Россию, подписал себе смертный приговор. Так на протяжении менее столетия германская нация, возмечтавшая править миром, вследствие фашистской идеологии, была низвергнута с прежних высот.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

## Что такое империя

Империя – это государство, правящий слой которого ориентирован на постоянное территориальное расширение. При этом основной массе населения государственная пропаганда прививает имперское мышление. Лейтмотив его обычно следующий: «Россия (Германия, Австро-Венгрия, Британия и т. д.) может быть только великой державой, или ее не будет вовсе!» Государство-империя, помимо основной государство образующей нации, включает в себя территории, населенные преимущественно другими народами, составляющими национальные меньшинства в составе данной империи. При этом совокупная численность национальных меньшинств часто может превышать численность основных имперских наций. Так было, например, в Австро-Венгрии, где считавшиеся привилегированными нациями немцы и венгры насчитывали около 45 процентов населения, а прочие народы – около 55 процентов. Подобная же ситуация была и в Российской империи и в наследовавшем ее Советском Союзе, где под конец существования русские составляли чуть менее половины всего населения. При этом далеко не всегда национальные меньшинства находились в приниженном правовом и экономическом положении по отношению к основным имперским нациям. Так, например, в Российской империи остзейских немцев скорее можно было отнести к привилегированной этнической группе, если учесть долю представителей этой группы среди высшей бюрократии и военных, крупных землевладельцев, финансистов и промышленников, а также то обстоятельство, что немцы в России не были никоим образом ущемлены ни в гражданских, ни в политических правах. Аналогично чехи в Австро-Венгрии в последние годы существования Дунайской монархии не только являлись самым развитым в экономическом отношении народом, но и не претерпевали каких-либо притеснений со стороны немцев в политической или языковой сфере. А в Германской империи до 1918 года такие меньшинства, как эльзасцы и лотарингцы, обладали всеми правами подданных кайзера и имели возможность получать образование на родных языках.

Многие европейские империи имели заморские владения, называвшиеся колониями и населенные народами, принадлежащими к иным, чем европейская, цивилизациям. Наиболее известные здесь – Британская, Французская, а ранее – Испанская и Португальская империи. Оговорюсь, впрочем, что колониальные империи – это не вполне империи в классическом смысле слова. Классическими мировыми империями можно назвать империи вроде Римской, империи Александра Македонского, Карла Великого, Российской, Германской или Австро-Венгерской, которые представляли собой непрерывный массив суши, не разделенный значительными морскими и океанскими пространствами.

Весьма специфической была Японская империя. Япония, подобно Англии, является островным государством. В виде империи она существовала еще более короткий период времени, чем Германия. В 1895 году японцы завладели китайским островом Тайвань и установили свой контроль над Кореей, положив основание своей империи, а после безоговорочной капитуляции в 1945 году Японская империя навсегда перестала существовать. На пике своих успехов Япония контролировала обширные территории: значительную часть Китая, Корею, Индокитай, Бирму, Индонезию, Филиппины, часть Новой Гвинеи, многие более мелкие острова Тихого океана. Все эти территории были отделены от собственно Японии морскими и океанскими просторами, и в этом отношении Японскую империю можно уподобить Британской. Однако сами японцы в общем-то воспринимали эти владения не как колонии, а как часть «Восточно-Азиатской сферы сопроцветания». Покоренные азиатские народы рассматривались в Токио как подчиненные его воле младшие партнеры, но не как колониальные туземцы, которых предстоит цивилизовать. Да и сама японская цивилизация когда-то отпочковалась от более древней, китайской. Главное же, все оккупированные территории вместе с японскими островами образовывали единый сплошной массив, без каких-либо вкраплений владений других государств. В этом отношении Японская империя очень напоминала континентальные империи Европы, вроде Австро-Венгрии или России, или ту же Германскую империю в том же 1942 году на пике военных успехов вермахта. В то же время Рейх при Гитлере приобрел также и черты колониальной империи, поскольку к территориям, населенным «недочеловеками»-славянами, предполагалось относиться как к туземным колониальным народам. Только их собирались не цивилизовать, а частью уничтожить, в основном посредством голода, частью германизировать, а частью превратить в бесправных рабов «сверх-человеков»-немцев. В какой-то мере Японская и Германская империи сочетали в себе черты классических и колониальных империй: первая – в большей, вторая – в меньшей степени.

Основные империи, претендовавшие на мировое господство, возникли в Европе. Из неевропейских империй Средневековья и Нового времени, также имевших вселенские притязания, можно отметить Оттоманскую и Арабскую империи, из неевропейских империй древности – Персидскую империю и возникшую на ее месте недолговечную империю Александра Македонского. Эти империи также включали европейские территории, но по отношению к сердцу империй они представляли собой периферию. Основные ресурсы указанных государств все же были сосредоточены в их азиатских владениях. Единственное исключение здесь, пожалуй, – Турецкая империя, столица которой располагалась на окраине Европы и для которой Балканские провинции в период наибольшей экспансии, в XVI–XVII веках, играли важнейшую роль. В античности же великой европейской империей был Рим, а в Средневековье – Византия, территория которой позднее почти полностью вошла в состав Оттоманской (Турецкой) империи, и империя Карла Великого, в политическом отношении выступавшая наследницей Римской империи античности.

К империи Карла Великого в идеологическом смысле восходит и Германская империя, о которой рассказывается в этой книге. В период с 1871 по 1918 год она называлась Второй империей, или Вторым рейхом. При этом имелось в виду, что Первый рейх – это империя Карла Великого и непосредственно наследовавшая ее Священная Римская империя, во главе которой наиболее продолжительный период была австрийская династия Габсбургов. Третьим рейхом, соответственно, называли иногда империю Гитлера, хотя официальное название государства было другое – Великогерманский рейх, поскольку оно включало все территории с немецким населением, в том числе Австрию, Судеты, Богемию и Моравию. Еще Гитлер и его соратники говорили о Тысячелетнем рейхе, который будет воссоздан силой германского оружия и просуществует, как и Священная Римская империя, по меньшей мере тысячу лет. Что же касается периода Веймарской республики, с 1918 по 1933 год, то его иногда относят ко Второму рейху, непосредственной правопреемницей которого она являлась, сохранив и прежнее официальное название – Германский рейх. Однако в годы Веймарской республики политика Берлина носила отнюдь не имперский характер. Германское правительство главной своей задачей видело облегчение репарационного бремени, однако не выдвигало официальных территориальных претензий, не строило завоевательных планов.


Карл Великий

Картина французского художника XIX в. Луи-Феликса Амьеля


Всего же Германская империя существовала 74 года – с 1871 по 1945 год. В этническом отношении она была наиболее монолитной из всех известных империй. Немцы в ней всегда абсолютно преобладали, как численно, так и в культурном отношении. Однако в историю Германская империя вошла в первую очередь достижениями своей науки и техники и вооруженных сил. Достижения же собственно культуры в узком смысле слова, т. е. литературы и искусства, были скромнее, хотя лучшие из них, например романы Томаса Манна, Эриха Марии Ремарка и Лиона Фейхтвангера, а также пьесы Герхарта Гауптмана тоже вошли в культурную сокровищницу человечества. А в пользу немецкого историка античности Теодора Моммзена в 1902 году Комитет Нобелевских литературных премий отверг кандидатуру самого Льва Толстого. Правда, там определяющую роль сыграли политические мотивы. Отлученный от православной церкви религиозный еретик Толстой находился не в самых лучших отношениях с российскими властями, и шведские академики, во избежание дипломатического скандала, решили не рисковать и выбрали вполне политически благонадежного Моммзена, никаких проблем с имперским правительством Германии не имевшего. Большинство же германских писателей, что характерно, и с кайзеровскими, и в особенности с национал-социалистскими властями находились в весьма напряженных отношениях и в разное время вынуждены были или покинуть родину, как Лион Фейхтвангер, Томас и Генрих Манны, Леонгард Франк, Бертольт Брехт, Анна Зегерс, Герман Гессе, или уйти в своеобразную внутреннюю эмиграцию, как Герхарт Гауптман и Ганс Фаллада, первоначально даже приветствовавшие приход Гитлера к власти. Моммзен все-таки был историком, да и умер в 1903 году, до всех тех бурь, что пронеслись над Германией в первой половине XX века, а вот судьбы выдающихся германских писателей показательны. Из четырех немецких писателей, ставших нобелевскими лауреатами в 1901–1946 годах: Пауля фон Хейзе (скончавшегося перед самым началом Первой мировой войны и сейчас основательно забытого главы мюнхенского кружка поэтов – поборников «чистого искусства»), Герхарта Гауптмана, Томаса Манна и Германа Гессе, двое последних вынуждены были эмигрировать, причем Гессе – еще в кайзеровские времена. Всего же после прихода к власти Гитлера и до начала Второй мировой войны Германию покинули около двух тысяч видных деятелей культуры, причем отнюдь не большинство среди них составляли евреи, которым расовая политика национал-социалистов грозила физическим истреблением. Германская империя, с ее культом армии и милитаризма, была не самым лучшим местом для художественного творчества. Вот естественные науки, особенно связанные с вооружениями и военной техникой, в эпоху Германской империи развивались бурно. Достаточно назвать одного из отцов квантовой механики Вернера Гейзенберга, главу германского ядерного проекта при Гитлере, и Вернера фон Брауна, творца германской, а потом американской ракетно-космической программы. Германская империя родилась в пламени войн, построена «железом и кровью». В огне войны от железа союзников она и сгинула, залив кровью Германию и весь мир. Миссия Рейха в истории свелась к войнам и насилию, и она не могла длиться долго. Можно сказать, что Германская империя родилась слишком поздно. Она появилась на свет в то время, когда век империй уже подходил к концу. Развитие экономики в наиболее передовых странах мира, тех, где была сосредоточена основная экономическая и военная мощь (в наше время их называют «золотым миллиардом»), настоятельно требовало экономической интеграции, не считавшейся с политическими границами. Анахронизмом постепенно становились колониальные империи. Две наиболее промышленно развитые страны в начале XX века настоятельно требовали допустить их к свободной экономической и торговой конкуренции в заморских владениях других стран. И уже после Первой мировой войны стало ясно, что колонии превращаются в обузу метрополий, никак не повышая уровень жизни англичан, французов, итальянцев, испанцев и португальцев. Уже в 30-е годы колониальные державы разрабатывали проекты предоставления независимости своим крупнейшим колониям (Англия – Индии, США – Филиппинам, Франция – своим владениям к югу от Сахары и т. д.). В 1901–1910 годах стали фактически независимыми британские доминионы Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южно-Африканский Союз. Да и германские и турецкие владения державы-победительницы взяли в свое управление лишь в качестве подмандатных территорий, рассчитывая через какое-то время предоставить им независимость. Проблема была только в выборе подходящих правительств, лояльных к новым хозяевам. Вторая мировая война, скорее, даже затормозила, а не ускорила этот процесс, который и без нее завершился бы не позднее 1960-х годов, а быть может, и еще раньше, распадом колониальных империй, в которых у метрополий уже не было больше нужды. Ведь производство все усложнялось, в нем росла техническая и интеллектуальная составляющая стоимости товара и, соответственно, понижалась доля сырьевой и топливной составляющей. А колонии могли поставлять только сырье и топливо. Новые независимые страны, как стало ясно уже после Второй мировой войны, оказались во все большей технологической зависимости от «золотого миллиарда» и потому не могли безоглядно диктовать цены даже на такое дефицитное топливо, как нефть, хотя порой и получали за счет монопольного владения ресурсами огромные сверхприбыли.

Но и в Европе время империй в начале XX века неумолимо приближалось к двенадцати. Потребности экономического развития, определяемые крупными корпорациями, требовали все большей интернационализации рынка цивилизованных стран, ликвидации политических барьеров, препятствовавших хозяйственной деятельности. С этой точки зрения идеальными представлялись не громоздкие многонациональные империи, а компактные национальные государства. Именно такие национальные государства, как США, Англия и Франция, а также более слабая Италия в результате Первой мировой войны спровоцировали распад Австро-Венгерской, Османской и Российской империй и отторгли от Германской империи почти все территории с преимущественно негерманским населением и колонии. Произошел ли бы распад этих государств-империй без войны в столь короткие сроки – большой вопрос. Что касается Оттоманской империи, то «больной человек Европы» скончался бы довольно быстро и без Первой мировой войны. А вот Австро-Венгрия имела шанс уцелеть, преобразовавшись в триединое государственное образование конфедеративного или федеративного типа. В этом случае в составе Дунайской монархии к Австрии и Венгрии добавилась бы либо Чехословакия, либо Югославянское королевство в составе Хорватии, Словении, Боснии и Герцеговины и сербских земель Венгрии. Германия в случае, если бы сараевский кризис не разразился войной, имела все шансы сохраниться в прежних границах и с прежними колониями на довольно долгий срок. Перспективы Российской империи не кажутся столь радужными, но все-таки и у нее были шансы уцелеть, возможно, поступившись Финляндией и этнически польскими землями. Однако вероятность того, что противостояние блоков в Европе 1910-х годов не завершилось бы мировой войной, представляется чрезвычайно малой. Агрессивная политика Германии, непоколебимое стремление Франции к реваншу, решимость Англии не допустить появления опаснейшего конкурента на морях, равно как и противоречия России и Австро-Венгрии на Балканах оставляли не много надежд на мирное урегулирование споров.

Главным архитектором, подлинным создателем Германской империи был «железный канцлер» князь Отто фон Бисмарк, подлинно великий государственный деятель, чье наследие отразилось в законах и принципах построения нынешней Федеративной Республики Германии. А могильщиком Германской империи стал фюрер Адольф Гитлер, человек тоже, безусловно, великий, но с огромным знаком минус. Как справедливо заметил американский историк Уильям Ширер, «Адольф Гитлер, вероятно, последний из великих авантюристов-завоевателей, действовавших в духе Александра Македонского, Юлия Цезаря и Наполеона, а Третий рейх – последняя из империй, решившая вступить на путь, ранее пройденный Францией, Древним Римом и Македонией. Занавес был наконец опущен на данной исторической стадии в результате создания водородной бомбы, баллистических ракет и ракет, способных достичь Луны». Что же касается кайзера Вильгельма II, немало сделавшего для того, чтобы Германия ввязалась в Первую мировую войну в самых невыгодных для себя условиях, то из-за своей волевой, нравственной и интеллектуальной ничтожности он сегодня не воспринимается в качестве какого-либо значимого символа и целиком принадлежит истории. Бисмарк же и Гитлер и сегодня остаются политически актуальными фигурами: первый – для национально ориентированных консерваторов, сторонников законности и порядка, второй – для ультраправых радикалов, ненавистников инородцев, верящих в величие германской расы.

## Часть первая. Рождение империи

### «Железом и кровью»: накануне

Борьбу за объединение Германия вела как революционная социал-демократия, так и монархи двух крупнейших германских государств – Пруссии и Австрии. Вплоть до 1860-х годов предпочтительным считался вариант Великой Германии – с включением в ее состав германских земель Австрийской империи, которая должна была занять в новом государственном образовании господствующее положение. Лишь поражение Австрии в австро-прусской войне 1866 года привело к реализации варианта Малой Германии – объединения германских государств вокруг Пруссии и без участия Австрии.

Осенью 1862 года, едва став прусским канцлером, Бисмарк сразу же заявил австрийскому посланнику в Берлине: «Наши отношения должны стать либо лучше, либо хуже. Я готов вместе с вами попытаться улучшить их. Если это не удастся из-за вашего отказа, то не рассчитывайте, что нас можно будет связать фразами о дружбе и союзе. Вам придется иметь дело с нами как с великой европейской державой; параграфы Венского заключительного акта 1815 года не в состоянии задержать исторического развития Германии». «Железный канцлер», за которым была военная и экономическая мощь Пруссии, дипломатически переиграл своих австрийских партнеров по всем статьям, сначала поманив Вену призрачной перспективой австро-прусского союза, а затем добившись ее изоляции. Но прусской дипломатии решающим образом помогло то обстоятельство, что Пруссия, получив в 1815 году промышленное сердце Германии – Рур и другие рейнские провинции, к 1860-м годам была самым развитым в экономическом отношении из германских государств. Экономическая мощь, учитывая давние милитаристские традиции Пруссии, легко трансформировалась в мощь военную. Прусская армия превосходила австрийскую по всем статьям: по численности, уровню подготовки личного состава и вооружению. К тому же прусская армия была почти монолитна в национальном отношении, за исключением сравнительно немногочисленного польского контингента, в надежности которого были основания сомневаться. Австрийское же командование не могло рассчитывать на безусловную лояльность чехов, словаков, итальянцев, румын, да и венгров, вместе составлявших более половины императорской армии.


Отто фон Бисмарк (1812–1898) на посту канцлера Германии, 1871 год


Бисмарк предлагал Вене для начала «по-братски» разделить всю Германию на сферы влияния: признать гегемонию Пруссии в северогерманских государствах, а Австрии – в южногерманских. Австрийцы эту идею отвергли, рассчитывая сохранить собственное доминирование в Германском союзе. Впрочем, пойди они на это предложение, Бисмарк, можно не сомневаться, нашел бы способ вытеснить ослабляемую межнациональными противоречиями и уступающую по военному и промышленному потенциалу бурно растущей Пруссии Австрийскую империю и из Южной Германии и вынудил бы Вену согласиться на создание Германской империи под прусским главенством. В дальнейшем, как известно, Пруссии удалось привлечь Австрию к войне против Дании за Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург. Северная часть Шлезвига, присоединенного в конце концов к Пруссии, была населена преимущественно датчанами. Таким образом, в составе Германской империи оказалось немногочисленное датское национальное меньшинство в добавление к уже существовавшему в составе Пруссии польскому меньшинству. Позднее к ним добавились эльзасцы и лотарингцы, населявшие отторгнутые от Франции провинции. Однако в целом все упомянутые меньшинства не подрывали немецкий по преимуществу характер империи. Из них только поляки доставляли немало хлопот имперскому правительству в Берлине, активно отстаивая свою религию и культуру, сопротивляясь германизации и выступая за возрождение независимого Польского государства.

Для создания Германской империи под своим главенством Пруссии был необходим как минимум благожелательный нейтралитет России. Описывая свое посещение Петербурга в 1862 году, Бисмарк особо отмечал в мемуарах: «Для германского будущего Пруссии позиция России была вопросом первостепенного значения. Дружественное полякам направление русской политики благоприятствовало бы оживлению русско-французских связей, к развитию которых стремились при случае со времени Парижского мира и даже раньше; дружественный полякам русско-французский союз… поставил бы тогдашнюю Пруссию в затруднительное положение… Из доверительных бесед, которые я вел частью с князем Горчаковым, частью с самим императором, я мог заключить, что Россия сама не давала никаких гарантий относительно того, что не будет брататься с Польшей. Император Александр не прочь был тогда отдать часть Польши; он сказал мне это без обиняков, по крайней мере – по поводу левого берега Вислы, причем, не делая на этом особого ударения, он исключил Варшаву, которая, как место расквартирования войск, имела для армии свою привлекательность и стратегически входила в укрепленный треугольник на Висле. Польша представляла, по его словам, источник беспокойства и европейских опасностей для России, а русификация ее неосуществима из-за различия вероисповеданий и из-за недостаточных административных способностей русских властей. Нам, немцам, удалось бы, по его мнению, германизировать польские области, у нас есть средства к тому, ибо немецкий народ культурнее польского. Русский же человек не чувствует того превосходства, какое нужно, чтобы господствовать над поляками; следует ограничиться тем минимумом польского населения, какой допускает географическое положение, т. е. границей по Висле и Варшавой, как предмостным укреплением».

В тот момент, да и в дальнейшем между Пруссией и Россией не было никаких неразрешимых, антагонистических противоречий. Обе державы не были заинтересованы в воссоздании независимого Польского государства. И для Российской империи, и для Прусского королевства главным потенциальным противником представлялась Франция. Петербург не мог забыть унизительного поражения в Крымской войне. Только ослабление Франции позволило бы России восстановить свой военный флот на Черном море и вновь начать играть важную роль в восточном вопросе – дележе наследства Оттоманской империи, «больного человека» Европы. Берлину же необходимо было преодолеть французское сопротивление, чтобы провести объединение Германии. Сделать это без военного столкновения с Францией было невозможно. Император Александр II и руководитель внешнеполитического ведомства князь А. М. Горчаков не видели непосредственной угрозы российским интересам в установлении гегемонии Пруссии в Германии. Тем самым была бы унижена Австрия, которой правящие круги Российской империи не могли простить «предательства» в дни Крымской войны, когда под угрозой открытия военных действий со стороны австрийской армии русские войска вынуждены были оставить Дунайские княжества и отказаться от похода на Константинополь. К тому же Россия издавна была рынком сбыта для дешевой промышленной продукции Пруссии, тогда как последняя получала русское зерно и сельскохозяйственное сырье. Все эти обстоятельства побудили Петербург соблюдать благожелательный для Пруссии нейтралитет во время всех войн за объединение Германии.

История того, как «железный канцлер» Отто Эдуард Леопольд фон Шенхаузен Бисмарк благодаря мощи прусской армии и собственному дипломатическому искусству объединил Германию вокруг Пруссии, слишком хорошо известна, чтобы излагать ее сколько-нибудь подробно. Задача Бисмарка заключалась в том, чтобы вовремя обрести союзников, в том числе и среди будущих противников, и обеспечить нейтралитет прочих великих держав. Сначала в союзе с Австрией Пруссия отняла у Дании германские герцогства Гольштинию и Шлезвиг. Затем в союзе с Италией и армиями Северогерманского союза пруссаки сокрушили Австрию. И, наконец, присоединив к себе северогерманские государства, Пруссия во главе Северогерманского союза и в альянсе с южногерманскими государствами разгромила Французскую империю Наполеона III. Во всех этих конфликтах был определенный риск, связанный прежде всего с вмешательством других великих держав. Дании могла прийти на помощь Англия, и тогда надежды союзников на молниеносную победу и быструю оккупацию спорных провинций сразу бы испарились. А если бы на стороне Австрии в 1866 году пришла бы Франция, Пруссии пришлось бы воевать на два фронта с очень сомнительными шансами на успех. Не случайно накануне австропрусской войны Бисмарк утверждал: «Борьба предстоит тяжелая. Не исключено, что Пруссия проиграет, но в любом случае она будет сражаться отважно и с честью… Если нас разобьют, я не вернусь сюда. Я погибну в последней атаке. Умереть можно лишь однажды, и побежденному лучше всего умереть». В 1945 году, на развалинах поверженного Берлина и Нюрнберга, многие немцы наверняка с горечью и ужасом вспоминали эти слова своего великого канцлера.

### «Железом и кровью»: австро-прусско-датская война

Эта война началась из-за споров о наследстве датского короля Фредерика VII, умершего в 1863 году бездетным. В состав Датского королевства с середины XV века входили населенные преимущественно немцами герцогства Шлезвиг, Гольштейн, находившиеся в личной унии с датской короной. Гольштейн одновременно являлся также членом Германского союза. В 1816 году Пруссия уступила Дании княжество Лауэнбург в обмен на территории в Померании. Незадолго до кончины Фредерик VII издал указ о присоединении Шлезвига к Дании и о введении самостоятельного управления для Гольштейна. По инициативе Австрии и Пруссии Сейм Германского союза пригрозил Дании «экзекуцией», т. е. вводом войск Союза в Гольштейн и Лауэнбург. После же смерти Фредерика и с прекращением прежней династии, по мнению Австрии и Пруссии, поддержанному другими германскими государствами, исчезли основания для личной унии Шлезвига и Гольштейна с Данией. При их поддержке герцог Фридрих Августенбург в ноябре 1863 года провозгласил себя герцогом Шлезвига и Гольштейна Фридрихом VIII. В декабре 1863 года по решению Сейма саксонские и ганноверские войска вступили в Гольштейн и Лауэнбург, не встретив сопротивления со стороны датской армии. В случае окончательного включения Шлезвига в состав Дании Пруссия и Дания грозили ей войной. Союзный Сейм не решился поддержать предложение об оккупации Шлезвига. Тогда 14 января 1864 года Австрия и Пруссия предъявили Дании ультиматум об отказе от включения Шлезвига в состав Дании. 16 января было заключено соглашение об оккупации Шлезвига в качестве залога соблюдения Данией условий Лондонского протокола 1852 года об административном единстве Шлезвига и Гольштейна. 18 января датчане отвергли ультиматум. В ответ австрийские и прусские войска начали готовиться к боевым действиям. Запоздалое обещание датского правительства в течение шести недель пересмотреть пункт конституции о Шлезвиге не помогло. 1 февраля 1864 года войска союзников вторглись в Шлезвиг. Вена и Берлин заверили Лондон, Париж и Петербург, что не покушаются ни на существование датской монархии, ни на собственно датскую территорию.

Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург вспоминал, как в 1864 году он и другие прусские кадеты восприняли войну с Данией: «Насчет политических причин, приведших к войне, мы голову себе еще не ломали. Но у нас уже было гордое ощущение, что в тусклое и шаткое существование Германского союза наконец-то ворвался освежающий ветер и что дело снова должно значить больше, чем слово и всякие папки с бумагами».

Австро-прусская армия по численности превосходила противника почти вдвое, но датчане упорно сопротивлялись, особенно на море, где слабому прусскому флоту не удалось справиться с опытными датскими моряками. Численное превосходство союзников частично компенсировалось превосходством датского флота, обстреливавшего позиции неприятельских войск, и небольшой протяженностью линии фронта на Ютландском полуострове. Высадить морские десанты и тем самым обойти датские укрепленные позиции австрийцы и пруссаки не могли из-за господства датчан на море (австрийский флот, остававшийся на Средиземном море, участия в войне не принимал).

Датский король Христиан IX обратился к посредничеству Англии, Франции и России для прекращения войны. Англия угрожала послать свой флот на помощь Дании, но не решалась действовать без поддержки со стороны Франции, а Наполеон III в тот момент был явно не готов к войне с двумя великими германскими державами да к тому же рассчитывал за благожелательный нейтралитет получить территориальные компенсации от Пруссии на левобережье Рейна. Россия же, мечтавшая о восстановлении позиций, утраченных после Крымской войны, тем более не проявляла никакой склонности выступать против Австрии и Пруссии на стороне своих вчерашних противников.

К марту 1864 года датская армия была вытеснена из Шлезвига. В ответ датчане пригрозили захватывать в море прусские и австрийские торговые суда. Тем временем войска прусского фельдмаршала Врангеля без санкции правительства вторглись в Ютландию и заняли датский город Кольдинг. Фельдмаршал направил телеграмму королю, где грозился отправить на виселицу дипломатов, сдерживающих победоносный марш прусских войск. За самовольство Врангель по требованию Бисмарка был смещен. Но сам «железный канцлер» к тому времени пришел к выводу о необходимости перенести боевые действия в Ютландию, чтобы принудить датчан к миру. 6 марта 1864 года Австрия и Пруссия подписали соглашение о продолжении войны на датской территории. 18 апреля союзники захватили важную позицию датчан у Дюбеля. 25 апреля пруссаки овладели Фредериссией.


Прусские гусары и датский драгун, 1864.

Художник: Frants Henningsen


12 мая 1864 года было заключено перемирие. Но на конференции в Лондоне вопрос о Шлезвиге и Гольштейне не удалось урегулировать из-за неуступчивости датчан. 25 июня военные действия возобновились. 29 июня прусские войска овладели островом Альзен в проливе Малый Бельт – важной базой датского флота. Уже 6 июля Дания через посредничество бельгийского короля Леопольда I заявила о желании начать мирные переговоры с Пруссией и Австрией, поскольку датская армия терпела поражение на поле боя. 15 июля Бисмарк согласился на переговоры. Уже 1 августа 1864 года в Вене были подписаны условия перемирия и предварительные условия мира. Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург полностью отторгались от Дании. До подписания окончательного мира австро-прусские войска оставались в Ютландии.

30 октября 1864 года в Вене был подписан окончательный мирный договор. К тому времени Пруссия добилась вывода ганноверских и саксонских «экзекуционных» войск из Гольштейна и Лауэнбурга. Дания отказывалась от прав на эти герцогства, а также на весь Шлезвиг, включая его северную часть с преимущественно датским населением, в пользу Австрии и Пруссии. В герцогствах устанавливался австропрусский кондоминиум (совместное управление). Такая ситуация не слишком устраивала Австрию, не заинтересованную в этих отдаленных от основной территории империи провинциях. В августе 1865 года по Гаштейнской конвенции Австрия получила в свое управление Гольштейн, а Пруссия – Шлезвиг и Лауэнбург. За последний Берлин уплатил Вене 2500 тыс. датских риксдалеров. Киль был объявлен общей гаванью Германского союза. Однако Пруссия отвергла все предложения Австрии обменять свои права в Гольштейне на территориальные уступки в прусской Силезии. Из-за этих противоречий и возникла австро-прусская война, в которой решился вопрос, какая из двух держав объединит Германию.

В австро-прусско-датской войне пруссаки потеряли убитыми 422 человека, австрийцы – 227, а датчане – 1422 человека. Кроме того, было ранено 1705 пруссаков, 812 австрийцев и 3987 датчан. О числе умерших от ран есть данные только для Пруссии и Дании – соответственно 315 и 836. Число умерших от ран в австрийской армии можно оценить в 160 человек. В прусской армии умерло от болезней 738 человек, а в датской – 2258 человек. Число умерших от болезней в австрийской армии неизвестно, но, учитывая плохое состояние австрийской санитарной службы, оно должно было быть значительным и, во всяком случае, было вряд ли меньше, чем число умерших от болезней в прусской армии. И это при том, что австрийцы выставили против датчан вдвое меньше войск, чем пруссаки. Общее число погибших и умерших пруссаков можно оценить в 1,5 тыс. человек, австрийцев – в 1,1 тыс. и датчан – в 4,5 тыс. человек.

### «Железом и кровью»: австро-прусская война

Союзником Пруссии выступала Италия, стремившаяся отвоевать североитальянские земли. На стороне Австрии сражались войска ряда германских государств – Баварии, Бадена, Саксонии, Ганновера, Гессена и Вюртемберга. Решающая битва произошла у деревни Садова (Кёниггрец) в Чехии. 9 апреля Пруссия внесла в Союзный Сейм предложение созвать Национальное собрание, избранное на основе всеобщего избирательного права, для обсуждения реформ Германского союза. Кроме того, Пруссия выступала за независимость Шлезвига-Гольштейна во главе с прусским принцем. Вена выступила против этих предложений, грозивших устранить ее от всякого участия в германских делах. 1 июня 1866 года Австрия отвергла требования Пруссии о передаче ей Гольштейна и передала австро-прусский спор на рассмотрение Сейма Германского союза. Пруссия в ответ силой вытеснила австрийские войска из Гольштейна. 14 июня Австрия потребовала, чтобы Германский союз объявил войну Пруссии, нарушившей условия Гаштейнской конвенции. Пруссия в ответ объявила Германский союз распавшимся. Прусские войска под командованием генерала фон Мольтке закончили сосредоточение и вторглись в Богемию 15 июня, сразу же с объявлением войны. Одновременно пруссаки заняли Ганновер, Саксонию, Кургессен и Нассау. Сознавая полную незаконность этого вторжения, Бисмарк впоследствии заявил по этому поводу, что, когда речь идет о самом существовании Пруссии как государства, он не знает ограничений, накладываемых международным правом. Но, конечно же, ни Ганновер, ни Саксония, ни крошечный Кургессен, ни даже союзная им Австрия в тот момент уже не угрожали реально ни независимости, ни территориальной целостности Прусского государства. Просто Бисмарк постеснялся признать, что нарушал нормы права, будучи одержим идеей создания Германской империи во главе с Пруссией. Но в целом он не кривил душой. «Железный канцлер» верил, что война с Австрией будет борьбой не на жизнь, а на смерть, исход которой казался непредсказуемым. Бисмарк готов был погибнуть в случае неудачи. 15 июня, в день предъявления ультиматума Ганноверу, Кургессену и Саксонии, он сказал английскому послу: «Борьба будет серьезной… Если нас разобьют, я не вернусь. Я погибну в последней атаке. Можно умереть только один раз; и побежденному лучше умереть». Об этом невеселом афоризме немцам пришлось вспомнить дважды в своей истории – в 1918-м и в 1945-м.

Вторжение пруссаков в Саксонию побудило Австрию 17 июня объявить войну Пруссии. 18 июня Пруссия и Италия объявили войну Австрии. Австрийский главнокомандующий генерал Бенедек запоздал с развертыванием своих сил и вынужден был догонять неприятеля. После нескольких частных столкновений, не давших решающего успеха ни одной из сторон, две армии 3 июля сошлись у Кёниггреца. Перед этим, 27–29 июня, при Лангензальце пруссакам удалось разбить союзную австрийцам ганноверскую армию. Бенедек не организовал разведки местности и не смог наладить взаимодействие своих корпусов. Сказалось и превосходство пруссаков в артиллерии. К тому же в многонациональной австрийской армии многие народы не горели желанием воевать за Габсбургов. Сотни и даже тысячи итальянцев и румын дезертировали прямо на поле боя у Садовой. Расстроенная австрийская армия не выдержала прусских атак и в беспорядке отступила, потеряв вместе с союзными саксонскими войсками 23 тысячи убитыми и ранеными и 21 тысячу пленными и дезертирами, а также 187 орудий. Потери пруссаков не превышали 9 тысяч человек. От полного уничтожения австрийцев спасли контратаки их кавалерии и мощный заградительный огонь 700 орудий, позволившие полуокруженной армии отойти за Эльбу.

По политическим причинам прусские войска, по рекомендации канцлера Бисмарка, не стали преследовать противника и идти на Вену. Итальянские союзники пруссаков потерпели тяжелое поражение в битве у Кустоццы, а итальянский флот был почти полностью уничтожен в морском сражении при Лиссе в Адриатическом море 20 июля. Австрийское правительство передало под контроль Франции Венецианскую область и перебрасывало армию с итальянского театра в Богемию, когда было достигнуто перемирие с пруссаками. Условия его были довольно мягкими.

После победы при Садовой Бисмарк воспротивился захвату прусскими войсками Вены, на чем настаивали король и генералы. В мемуарах он так объяснял свою позицию: «Для наших дальнейших отношений с Австрией мне было важно предотвратить оскорбительные для нее воспоминания… Победоносное вступление прусских войск в неприятельскую столицу, конечно, было бы весьма отрадным воспоминанием для наших военных, но для нашей политики в этом не было надобности: самолюбие Австрии было бы тем самым, как и уступкой нам любого из исконных владений, уязвлено… Я уже тогда не сомневался, что завоеванное в этом походе нам придется защищать в дальнейших войнах… Что французская война последует за австрийской, вытекало из исторической логики даже в том случае, если бы мы могли предоставить императору Наполеону те небольшие компенсации, которые он ожидал от нас за свой нейтралитет. И в отношении России можно было сомневаться, какова будет реакция, если там ясно представят себе, какое усиление заключается для нас в национальном развитии Германии. Как сложатся дальнейшие войны за сохранение добытого, не поддавалось предвидению, но во всех случаях было важно, будет ли настроение, в каком мы оставим наших противников, непримиримым, и окажутся ли раны, которые мы нанесем их самолюбию, неисцелимыми». И результат мудрой политики Бисмарка оказался вскоре налицо. Австрия не только не выступила против Пруссии, но и через несколько лет стала единственным надежным союзником Германской империи.

После разгрома Австрии при Садовой (Кёниггреце) Бисмарк настоял на том, чтобы не унижать поверженного противника, не делать из него заклятого врага перед становившимся неизбежным столкновением с Францией. К тому же был риск, что французы немедленно выступят на стороне австрийцев. Поэтому Бисмарк принял посредничество Наполеона III и, преодолев аннексионистские устремления прусского короля Вильгельма I, пошел на заключение неунизительного для Вены мира. По предварительному Никольсбургскому мирному договору 26 июля 1866 года Австрия лишилась только Гольштейна и обязалась более не принимать участия в делах Германии. Германский союз, в котором она играла ведущую роль, был упразднен. По окончательному Пражскому миру 23 августа Пруссия обязалась предоставить населению Северного Шлезвига право на самоопределение. Однако вплоть до поражения Германской империи в Первой мировой войне это обязательство так и не было выполнено.


Вильгельм I с О. Бисмарком и Х. Мольтке Старшим


Италии досталась Венецианская область.

Прусская армия в австро-прусской войне насчитывала 437 тысяч человек, из которых 3473 погибли в бою или умерли от ран, главным образом в сражении при Садовой, а 459 пропали без вести. Кроме того, 12 675 пруссаков было ранено. Потери Италии были еще меньше. Из армии в 200 тысяч человек было убито и умерло от ран 1633 итальянца. Австрийская армия насчитывала 407 тысяч человек. Ее потери в войне против Пруссии составили 7631 убитый и умерший от ран, а в войне против Италии – 1492 человека. Общие потери германских союзников Австрии достигали 1147 убитыми и умершими от ран, в том числе саксонцев – 660, а совокупная численность их армий не превышала 120 тысяч человек. Число раненых в австрийской и саксонской армиях составило 30 418 человек, пропавших без вести (в основном – дезертиров) – 12 494 человека, а пленных – 22 040 человек. Кроме того, в прусской армии от болезней умерло 5219 человек, в австрийской – 10 079 человек и в саксонской – 126 человек. Соотношение потерь доказывает подавляющее качественное превосходство прусской армии над своим противником. Всего в австро-прусской войне погибло на поле боя и умерло от ран и болезней около 19,2 тыс. австрийцев, примерно 1,3 тыс. германских союзников Австрии, 9,2 тыс. пруссаков и, вероятно, около 7 тыс. итальянцев, с учетом умерших от болезней. Принимая во внимание, что санитарное дело в итальянской армии было поставлено довольно плохо, можно предположить, что там умерло от болезней не меньше людей, чем в прусской, которая превосходила итальянскую по численности более чем едва раза. Если уровень смертности от болезней в итальянской армии был примерно таким же, как в австрийской, то от болезней должно было скончаться примерно 5 тыс. итальянцев.

### Создание Северогерманского союза

Политическим результатом войны 1866 года стал окончательный отказ Австрии от объединения германских государств под своим началом и окончательный переход гегемонии Германии к Пруссии, возглавившей Северогерманский союз. Победу Пруссии в войне с Австрией предопределило объединение германских государств вокруг Берлина. Впоследствии Гитлер утверждал, что «подлинное единство Германии родилось не в боях под Парижем, как думали многие, а родилось в Кёниггреце». Уже 18 августа 1866 года подавляющее большинство германских государств вступило в возглавляемый Пруссией Северогерманский союз, подписав в Берлине «договор о наступательном и оборонительном союзе для сохранения независимости и территориальной целостности, а также внутренней и внешней безопасности». Вскоре Пруссия заключила договоры о взаимопомощи с государствами Южногерманского союза. Фактически все германские государства, кроме Австрии, заключили военно-политический союз, оформить который в единое государство позволила победа над Францией.

Когда в 1867 году в Берлине новосозданный рейхстаг обсуждал конституцию Северогерманского союза, Бисмарк призвал депутатов: «Господа, давайте работать быстро. Посадим Германию в седло. Скакать уж она сумеет».

Что развязка близится и Северогерманский союз является прелюдией к образованию единого Германского государства, чувствовали и в прусской армии и на флоте. Адмирал Тирпиц вспоминал: «Когда в 1867 году на наших кораблях спустили красивый флаг с орлом, а вместо него подняли флаг Северогерманского союза, похожий на британский, мы, гардемарины, пожалели об исчезновении прусского флага, но, предчувствуя великий исторический переворот, осушили свои бокалы в противоречивом настроении. 1871 год еще больше отодвинул прусские воспоминания, мы стали офицерами императора, а военный флот получил черно-бело-красную кокарду».

Компетенция Северогерманского союза распространялась на сферу промышленности, финансов, торговли, железнодорожного и морского транспорта, почтовую и телеграфную связь, таможни и частично – на судебную систему. Подданные всех государств, вошедших в союз, имели единое гражданство. Единственным союзным министром был канцлер – он же министр-президент и министр иностранных дел Пруссии Бисмарк. Текущими делами управления занималось ведомство союзного канцлера, которое возглавил ближайший соратник Бисмарка Рудольф фон Дельбрюк. А с января 1870 года прусское министерство иностранных дел стало одновременно министерством иностранных дел Северогерманского союза. Рейхстаг Союза избирался всеобщим прямым и тайным голосованием и обладал всей полнотой законодательной власти, но никак не влиял на назначение союзного канцлера и тем более – на министерские назначения в отдельных государствах. Верхней палатой союзного парламента стал Союзный совет (бундесрат), который утверждал принятые рейхстагом законы. В бундесрате заседали представители всех германских государств. Число делегатов зависело от численности соответствующего королевства, курфюршества или герцогства. Из 43 голосов в бундесрате Пруссия, на которую приходилось 4/5 населения и 5/6 территории Союза, имела только 17 мест, что было очевидной уступкой амбициям других германских государств. Однако вместе с тесно связанными с ней мелкими государствами Пруссия контролировала 23 места в бундесрате, т. е. абсолютное большинство. Кроме того, Пруссия получила право вето на законы, касающиеся вооруженных сил и налогов, – как государство, чья армия составляла основу военной мощи Союза и откуда в союзный бюджет поступало больше всего налогов.

21 июля 1869 года Бисмарк писал историку Готфриду Кинкелю: «Я не настолько самоуверен, чтобы считать, что наш брат политик может делать историю. Моя задача состоит в том, чтобы наблюдать за ее течениями и вести среди них свой корабль наилучшим образом. Руководить течениями я не в состоянии, еще менее – вызывать их». Можно сказать, что во второй половине XIX века «железный канцлер» был самым искусным капитаном и штурманом в океане мировой политики.


Герб Северогерманского союза


Бисмарк в высшей степени умело создал повод для войны с Францией. В ходе споров вокруг оказавшегося вакантным испанского престола министр иностранных дел Франции герцог Антуан де Грамон захотел получить от находившегося в Эмсе короля Вильгельма I заверения, что после провала кандидатуры принца Леопольда Гогенцоллерна-Зигмарингена претенденты из дома Гогенцоллернов не будут выдвигаться на испанский трон. Когда 13 июля 1870 года французский посол граф Винсент Бенедетти поставил перед королем этот вопрос, Вильгельм отказался дать столь унизительные гарантии, ограничившись сообщением, что кандидатура Леопольда окончательно снята. Вечером того же дня подтверждение этого поступило в официальном письме отца Леопольда герцога Карла Антона. Вильгельм уведомил Бенедетти об этом письме через своего адъютанта, но отказал послу в приеме, считая вопрос исчерпанным. Уезжая из Эмса на следующий день, король сказал послу, что обсуждение испанской проблемы продолжится в Берлине между правительствами двух стран. Депеша прусского тайного советника Генриха Абекена, ближайшего помощника Бисмарка в МИДе, о свидании посла и короля в Эмсе дала возможность Бисмарку спровоцировать войну. Канцлер отредактировал депешу в оскорбительном для французов духе. Опубликованный в газетах текст звучал так: «После того как императорское правительство Франции получило от королевского правительства Испании официальное уведомление об отказе принца Гогенцоллерна, французский посол еще предъявил в Эмсе требование его величеству королю, чтобы он уполномочил его телеграфировать в Париж, что его величество обязуется никогда не давать согласия на возобновление кандидатуры Гогенцоллернов. Тогда его величество решил не принимать вторично французского посла и уведомил его через дежурного адъютанта, что его величеству больше нечего сообщить послу». Получалось, что Бенедетти просто выставили. Такого унижения Наполеон III вынести не мог, и Бисмарк, равно как и начальник прусского Генерального штаба граф Гельмут Мольтке, не сомневался, что объявление Францией войны Пруссии и Северогерманскому союзу – вопрос дней. Это произошло 19 июля. Дальнейшее известно.

### «Железом и кровью»: франко-прусская война

Французский император Наполеон III Бонапарт стремился не допустить объединения Германии под скипетром прусского короля Вильгельма I Гогенцоллерна. Прусский король и его канцлер князь О. Бисмарк ставили своей целью не только завершить процесс объединения Германии, но и отнять у Франции пограничные провинции с немецкоязычным населением. Поводом к началу войны послужили споры о кандидатуре на испанский престол. Занять этот престол был приглашен дальний родственник Вильгельма принц Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген. Наполеон был резко против этой кандидатуры, опасаясь, что Испания в перспективе станет союзницей Пруссии. Он добился, чтобы принц Леопольд отказался от заманчивого предложения, и потребовал, чтобы этот отказ подтвердил и прусский король. Прусская армия была лучше французской подготовлена к войне и превосходила потенциального противника численностью. Поэтому Бисмарк стремился как можно скорее спровоцировать начало войны. Телеграмму Вильгельма, где тот подтверждал отказ Леопольда, прусский канцлер при публикации изменил таким образом, что она приобрела оскорбительный для французской стороны смысл. Возмущенный Наполеон 14 июля 1870 года объявил Пруссии войну.

На стороне Пруссии сражались армии возглавляемого ею Северогерманского союза, а также войска южногерманских государств – Баварии, Бадена и Вюртемберга. Франция же оказалась в полной дипломатической изоляции. Даже Австрия отнюдь не собиралась добиваться реванша за поражение в войне 1866 года. Позднее Адольф Гитлер в «Моей борьбе» так охарактеризовал позицию Австрии и австрийцев по отношению к франко-прусской войне: «Если бы война 1870–1871 годов не превратилась в сплошное победное шествие Пруссии, то венский двор наверняка попытался бы ввязаться в кровавую игру и отомстить за Садовую. Но, когда с поля битвы стали приходить изумительные, сказочные и тем не менее совершенно точные известия о германских победах, тогда «мудрейший» из монархов понял, насколько неблагоприятен момент для каких бы то ни было попыток реванша. Габсбургам ничего не оставалось, как сделать хорошую мину при плохой игре.

Но героические победы 1870–1871 годов совершили еще одно великое чудо… Для немецкого народа Австрии победы немецкого оружия стали настоящим праздником. С глубоким воодушевлением и подъемом австрийские немцы следили за тем, как великая мечта отцов снова становилась прекрасной действительностью». На самом деле император Франц Иосиф и его министры не имели планов вмешательства в конфликт даже на тот случай, если бы франко-прусская война затянулась. Австро-Венгрия еще не оправилась от катастрофы при Кёниггреце и не переварила последствия компромисса 1867 года, когда Австрийская империя превратилась в двуединую Австро-Венгрию. Австрийские политики окончательно отказались от мысли объединить Германию вокруг Вены и каких-либо причин желать победы французам, ничего не сделавшим в 1866 году для помощи Австрии.

Французская армия уступала противнику в полтора раза в численности и еще больше – в уровне боевой подготовки. Положение усугублялось тем, что французские войска действовали в двух разобщенных группировках, которые так и не, смогли соединиться и были разгромлены по частям мощным ударным кулаком прусской армии и ее союзников.

Армия французского маршала Базена была блокирована в крепости Мец. 23 августа ей на помощь двинулась вновь сформированная 120-тысячная армия другого маршала – П. Мак-Магона. У Бомона 30 августа войска Мак-Магона столкнулись с Маасской и 3-й германской армиями и потерпели поражение. Французы отступили за Маас к крепости Седан.

I сентября началось сражение при Седане, как и Канны, ставшем символом успешного окружения войск одной из сторон. Мак-Магон располагал 120 тысячами человек и 419 орудиями. Противостоявшие ему прусские войска, которыми командовал начальник штаба германской армии генерал Г. фон Мольтке, насчитывали 245 тысяч человек при 813 орудиях. К тому же французы были лишены путей отхода. Путь на Кариньян преграждала Маасская армия, а на Мезьер – 3-я германская. Отступление же в Бельгию через Илли привело бы к капитуляции Мак-Магона перед бельгийской армией, занявшей позиции на границе еще 31 августа. 1 сентября баварский корпус атаковал французскую дивизию, оборонявшую деревню Базей на левом берегу Мааса. На правом берегу пруссакам удалось занять деревню Ла-Монсель. Здесь в 6 часов утра был ранен Мак-Магон. Он передал командование генералу Дюкро. Тот, видя угрозу окружения, приказал главным силам отходить на Мезьер, не зная, что именно там их ожидает прусская армия. Этот отход остановил командир 5-го корпуса генерал Вимпфен, потребовавший передачи ему командования как старшему начальнику. Дюкро подчинился.

Вимпфен решил, что больше шансов на успех даст прорыв на Кариньян. Для этого надо было оттеснить баварцев от Базея, а затем разбить правое крыло неприятеля. Однако французское наступление было остановлено превосходящими силами германских войск. В полдень 12-й саксонский и гвардейский корпуса заняли долину ручья Живон и, установив артиллерию на левом склоне живонского оврага, начали обстреливать французские войска на восточном склоне и в Гаренском лесу. Дорога на Кариньян была окончательно перерезана, но и прорываться к Мезьеру было уже поздно. 5-й и 11-й прусские корпуса обошли левый фланг французов и вышли в окрестности Седана, замкнув кольцо окружения. Армия Мак-Магона подвергалась жестокому перекрестному обстрелу и несла большие потери. После нескольких безуспешных попыток прорыва, предпринятых пехотой и кавалерией, французские войска в Гаренском лесу сложили оружие. Сдалась и крепость Седан, где находился Наполеон. На следующий день, 2 сентября, французский император подписал капитуляцию.

В сражении при Седане потери французов составили 3 тысячи убитыми, 14 тысяч ранеными, 84 тысячи пленными (из них 63 тысячи сдались в крепости Седан). Еще 3 тысячи солдат и офицеров были интернированы в Бельгии. Пруссаки и их союзники потеряли 9 тысяч человек убитыми и ранеными.


Наполеон III сдаётся Вильгельму I при Седане


После разгрома при Седане во Франции 4 сентября пала Вторая империя. К власти пришло Временное правительство национальной обороны, объединившее все оппозиционные бонапартистам силы. Для германских войск была открыта дорога на Париж. Город был осажден 16 сентября 1870 года. А 27 октября 173-тысячная армия маршала Базена, потеряв все надежды на помошь извне и испытывая острую нехватку продовольствия и боеприпасов, капитулировала в Меце. Немецкие войска заняли весь северо-восток Франции. К концу года французское правительство смогло сформировать к югу от Парижа новую Луарскую армию, но она была слишком слаба, чтобы прорвать кольцо блокады. В самом Париже насчитывалось до полумиллиона вооруженных людей, в подавляющем большинстве – бойцов стихийно сформированной Национальной гвардии. Ее составляли главным образом юноши и пожилые парижане непризывного возраста, необученные и слабо дисциплинированные. Они не могли противостоять 235-тысячной группировке германских войск, осаждавших французскую столицу. Однако для того, чтобы избежать значительных потерь в уличных боях, прусское командование предпочло взять Париж измором, периодически бомбардируя его из тяжелых орудий. В январе 1871 года жителям осажденного города выдавали лишь по 300 граммов хлеба в день. Несколько раз в Париже вспыхивали мятежи, провоцировавшиеся слухами о намерении правительства капитулировать. Власти Франции действительно вели тайные переговоры о заключении перемирия. В январе 1871 года положение Парижа стало безнадежным и французское правительство форсировало заключение перемирия, соглашение о котором было подписано в Версале 28 января 1871 года. По его условиям, немецкие войска занимали форты Парижа. Им также передавались запасы оружия, хранившиеся в городе.

26 февраля избранное Национальным собранием правительство во главе с правым республиканцем Адольфом Тьером представило депутатам условия мира, продиктованные Бисмарком и предусматривающие уступку новосозданной Германской империи Эльзаса и Восточной Лотарингии и уплату 5 миллиардов франков контрибуции.

В ответ в Париже 18 марта вспыхнуло восстание пролетариата, передавшего власть Парижской коммуне – органу городского самоуправления. Правительство Тьера бежало в Версаль. Восстание было подавлено правительственными войсками 28 мая 1871 года, причем тысячи коммунаров были расстреляны без суда. Ранее по распоряжению Коммуны были расстреляны сотни заложников из числа имущих классов, в том числе архиепископ Парижский. Германские войска пропустили через свои позиции французские войска, штурмовавшие Париж, предоставили в распоряжение Тьера французских солдат, досрочно отпущенных из плена, и запасы вооружения и снаряжения. Мир, завершивший франко-прусскую войну, был подписан во Франкфурте 10 мая 1871 года.

Потери французской армии в войне 1870–1871 годов составили 55 тысяч убитыми и умершими от ран, 63 тысячи умершими от болезней, 19 тысяч умершими в плену и во время интернирования в Швейцарии и Бельгии. Пруссаки и их союзники потеряли 21 тысячу убитыми, 11 тысяч умершими от ран и 15 тысяч умершими от болезней.

## Часть вторая. Германская империя: первый межвоенный период

### Время Бисмарка

И вот свершилось. Франция повержена, и 18 января 1871 года, ровно через 170 лет после того как бранденбургский курфюрст Фридрих III провозгласил себя прусским королем Фридрихом 1, в Зеркальном зале королевского дворца в Версале было провозглашено создание Германской империи. В самой дате таился глубокий смысл. Именно Фридрих III первым из прусских монархов создал по-настоящему сильную профессиональную армию и достаточно развил промышленность и торговлю, чтобы обеспечить своих солдат, не прибегая к внешним займам. Прусское королевство стало независимым от могущественных соседей как в военном, так и в финансовом отношении. Теперь же Пруссия, разгромив считавшуюся лучшей на континенте французскую армию, возглавила союз из 4 королевств, 6 великих герцогств, 12 герцогств и 3 вольных городов. Все королевства, герцогства и вольные города сохранили внутреннюю автономию, а два государства бывшего Южногерманского союза – королевства Бавария и Вюртемберг – получили разрешение иметь собственные министерства иностранных дел, почт и телеграфа, а также самостоятельные армии и военные министерства.

Различные германские государства при вступлении в состав Северогерманского союза, а затем и Германской империи оговаривали некоторые особые условия своего членства. Так, вольный ганзейский город Гамбург и в 1867, и в 1871 году сохранил свою экономическую самостоятельность и не присоединился к Германскому таможенному союзу. Лишь в 1888 году под давлением имперских и прусских властей Гамбург все же присоединился к таможенному союзу.

Формально Германская империя была федеративным государством – союзом добровольно объединившихся в единое целое государств, сохранивших свою внутреннюю автономию и широкие государственные права. Высшим законодательным органом империи был рейхстаг – парламент, избиравшийся всеобщим прямым, равным и тайным голосованием. Однако принятые рейхстагом законы вступали в силу только после их утверждения бундесратом – союзным советом, куда делегировали своих представителей парламенты земель пропорционально численности населения соответствующего королевства или герцогства. Поскольку население Пруссии составляло две трети всего населения Германской империи, прусские депутаты преобладали как в рейхстаге, так и в бундесрате. Главное же – президентом Германии, согласно Конституции, принятой рейхстагом 21 апреля и вступившей в силу 4 мая 1871 года, навечно объявлялся прусский король, которому отныне присваивался титул германского императора. Он, и только он, обладал правом назначения имперского канцлера, которому подчинялись все гражданские чиновники Германии. Император также являлся главнокомандующим армией, и ему подчинялись все военные чины в империи. Канцлер же был ответственен только перед императором, а не перед рейхстагом.

Таким образом, во многих отношениях Германская империя фактически была ближе к централизованному, а не к федеративному государству. Пруссия могла без большого труда навязать свою волю другим государствам – членам империи благодаря своему преобладанию в чиновничьем и военном аппарате. Император же, получивший власть от бога, считался ответственным только перед богом.

Германская империя получила в результате франко-германской войны Эльзас и Восточную Лотарингию. Бисмарк был сторонником аннексии Эльзаса. Он считал, что Франция все равно никогда не станет другом Германской империи и поэтому ее надо ослабить отторжением Эльзаса с развитой черной металлургией и машиностроением и месторождениями каменного угля. Канцлер учитывал, что эльзасцы, хотя и считали себя подданными Франции, сохранили немецкий язык и сравнительно легко могли подвергнуться германизации. Хотя среди них преобладали католики, но было и немало кальвинистов – потенциальной опоры для прусского влияния. Иное дело лотарингцы, для которых давно уже родным был французский язык и которые почти сплошь были католиками. Бисмарк предвидел большие трудности в интеграции этого народа в состав империи и потому выступал против аннексии Восточной Лотарингии. Но потерпел поражение. Перевесили доводы прусского Генерального штаба о стратегическом значении крепости Мец – столицы Лотарингии и экономические соображения – богатые запасы железной руды и каменного угля в лотарингских недрах. К ним прислушался император Вильгельм I и на этот раз рискнул не поддержать позицию «железного канцлера».

Площадь Германской империи составляла 540 тыс. км2, население – 41 млн. человек. Но очень скоро она получила существенное приращение, когда 10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне между Германией и Францией был подписан окончательный мирный договор. Парижу пришлось уступить весь Эльзас и часть Лотарингии и уплатить контрибуцию в 5 млрд, франков, до уплаты которой германские оккупационные войска оставались во Франции. Эльзас и Лотарингия, ставшие имперской провинцией, также фактически оказались под контролем Пруссии, так как управлялись сначала подчиненным имперскому канцлеру и назначенным императором обер-президентом, а с 1879 года – назначенным императором наместником (штатгальтером).


Фридрих III (1831–1888) – германский император (кайзер) и король Пруссии с 9 марта 1888 года, прусский генерал-фельдмаршал (28 октября 1870), русский генерал-фельдмаршал (1872)


Как отмечал социал-демократ Карл Каутский, «конечно, Германия совершила большую ошибку в 1871 году, насильственно отторгнув от Франции эльзасцев и лотарингцев против их воли и толкнув тем самым Францию в объятия России. Французская жажда реванша, воссоединения с оторванными, порабощенными братьями, с течением времени начала принимать более мягкие формы, тем более что перспектива французов в случае войны с Германией очевидным образом ухудшалась. Численность населения Франции почти не возрастала, между тем как население Германии стремительно росло, и благодаря уже одному этому Германия все более приобретала перевес над Францией. В 1866 году на территории позднейшей Германской империи проживало 40 миллионов человек, а на территории Франции – 38 миллионов. Если бы в 1870 году Франции противостояла, как она надеялась, только одна Пруссия, тогда противник ее располагал лишь 24 миллионами жителей. Напротив, в 1910 году Франция насчитывает только 39 миллионов жителей, Германия же – свыше 65 миллионов.

Вследствие взаимной вражды Германии и Франции Россия после 1871 года чувствует себя в роли их арбитра и, следовательно, господином всей континентальной Европы. В надежде на это Россия решается в 1877 году на войну с Турцией и в конце концов встречает препятствия в использовании своей победы лишь со стороны Англии и Австрии. На Берлинском конгрессе 1878 года Бисмарк вынужден был выбирать между двумя этими державами и Россией. Он освобождается от зависимости от царизма и поддерживает Австрию и Англию. С этих пор Россия начинает отдаляться от Германии и завязывает все более тесные отношения с Францией».

Парадокс германского объединения заключался в том, что оно могло состояться только если не при прямом участии, то хотя бы при благожелательном нейтралитете России. Однако возникшая всего за какие-нибудь 5–7 лет Германская империя в геополитическом плане сразу же стала опасным соперником Российской империи в борьбе за контроль над Восточной Европой. К тому же в Пруссии и в других германских землях были сильны антирусские настроения, подогреваемые эмигрантами из прибалтийских губерний России.

Так, остзеец Виктор Хен писал в дневнике, изданном в 1892 году: «Казаки придут на своих лошадях с плетками и все затопчут. У них нет никаких потребностей, они мастера разрушений, ведь у них нет сердца, и они бесчувственны. И вместо убитых сотен тысяч придут другие сотни тысяч, ведь они как саранча. И опять грядет решающая битва при Халене (где были остановлены отряды Батыя в XIII веке. – Б. С.), об исходе которой никто не знает. Все это уже было. Монголы, пришедшие из глубины Востока, застряли в Силезии, славяне запросто могут остановиться лишь у Атлантического океана. Пока их уничтожает только алкоголь, который в данных обстоятельствах может стать благодетельным для человечества».

Земли бывшего Ливонского ордена, входившие в состав Российской империи, многими в Германии рассматривались как первоочередной объект для завоеваний, как естественное продолжение германских земель. В частности, прусский генерал Фридрих фон Бернгарди, сам уроженец Петербурга, писал в 1892 году в анонимной брошюре: «Нам необходимо обширное побережье с большим населением для развития своего военного и торгового флота. Мы нуждаемся в Балтийском море, оно должно стать германским морем, чтобы создать прочную основу для нашей торговли. Только в борьбе с Россией мы можем достигнуть желаемого. Все обстоятельства подталкивают нас к неизбежному конфликту…

Грядущая историческая эпоха пройдет под знаком борьбы германского духа с панславизмом. Русские являются нашими национальными врагами… Они грубо подавляют все немецкое. Антирусская позиция не является следствием сиюминутного политического положения. Напротив, сегодняшняя политическая ситуация непосредственно подводит нас к войне, которая станет необходимым выражением состояния, имеющего глубокие корни… Вся наша политика должна быть пронизана основной мыслью: рассчитаться и помириться с Францией, чтобы бросить все силы народа на весы решения больших германских культурных задач в борьбе против России».

Однако, пока у руля Германской империи стоял мудрый Бисмарк, враждебность к России ограничивалась в основном выходцами из остзейских земель, мечтавших воссоединить свою «малую Родину» – Эстляндию, Лифляндию и Курляндию с «большой Родиной» – Германской империей.

Антирусские настроения были также довольно сильны в среде германской социал-демократии. В период революции 1848 года в царской России германские революционеры видели врага, который противодействует объединению Германии и может предпринять интервенцию для подавления революции и восстановления абсолютистских монархий. В одной из листовок, распространявшихся в Берлине в марте 1848 года, заявлялось, например: «Русские уже здесь! Смерть русским!.. Помните ли вы со времен освободительных войн наших друзей? Спросите своих отцов, дядей, тетушек, бабушек и дедушек, как великолепно эти наши друзья умели воровать и грабить, мародерствовать и угонять. Помните ли вы еще казаков на низких лошадях с высокими седлами, увешанных котелками, чайниками, сковородками, утварью из серебра и золота? Всюду, где они побывали, они оставляли за собой разрушение, вонь и насекомых. И эти казаки, башкиры, калмыки, татары и т. д. десятками тысяч горят скотским желанием вновь разграбить Германию и нашу едва рожденную свободу, нашу культуру, наше благосостояние, уничтожить, опустошить наши поля и кладовые, убить наших братьев, обесчестить наших матерей и сестер и с помощью тайной полиции и кнута уничтожить любой след свободы, человечности и честности… Сокровища Германии приманивают русские орды, подстрекаемые религиозным фанатизмом».

Здесь, обращаясь к эпохе войны с Наполеоном, революционеры допускали сознательный пропагандистский перехлест. Тогда русские войска, в том числе и казаки, выступали союзниками Пруссии и ряда других германских государств в борьбе против французской оккупации. Конечно, те же казаки и бойцы азиатской иррегулярной кавалерии порой совершали эксцессы против мирных жителей, особенно на территории тех германских княжеств, правители которых длительное время оставались на стороне Наполеона. Однако насилия и грабежи отнюдь не приняли характера всеобщего нашествия азиатских орд, как это рисовалось в листовке. К тому же русское командование, в том числе и сам донской атаман Матвей Платов, сурово карало тех, кто был уличен в убийствах, изнасилованиях и грабежах. И «русские насилия» по масштабу отнюдь не превосходили те, которые совершали французские войска и их союзники в германских землях.

Германские социал-демократы унаследовали традиционный образ России и русских как воплощение азиатской деспотии, угрожающей свободе Германии. Наиболее авторитетный вождь социал-демократии Август Бебель уже в эпоху Германской империи заявил: «Если дело дойдет до войны с Россией, я сам возьму в руки винтовку!», хотя ранее клялся: «Ни единого человека, ни единого гроша этой системе!» По замечанию западногерманского публициста Себастиана Хаффнера, «в 1914 г. СДПГ в действительности была уже парламентской, а вовсе не революционной партией. Она больше не стремилась разрушить существующее государство. Она хотела вместе с другими парламентскими партиями – либералами и партией Центра – врасти в него. Массовые манифестации и красные знамена являлись не более чем традиционным ритуалом». А «русская угроза» стала хорошим предлогом, чтобы поддержать правительство в войне под лозунгом защиты «демократических ценностей» от самодержавной Российской империи. Демократические Франция и Англия в этом плане для создания «образа врага» не годились.

Дабы сгладить противоречия между Российской и Австро-Венгерской империями, Бисмарк организовал «союз трех императоров». Это позволило Берлину некоторое время дружить одновременно с Москвой и с Петербургом, но глубокие противоречия между Россией и Австро-Венгрией на Балканах и в польских землях, усиливаемые панславистскими настроениями российской элиты, рано или поздно должны были вынудить Берлин сделать выбор. И выбор этот должен был быть неизбежно не в пользу России. Допустить расчленение Австро-Венгрии и создание у своих границ крупного славянского государства, покровительствуемого Россией, будь то Польша или Чехословакия, Германия не могла. Так что в перспективе союз с Россией был вряд ли возможен. Однако сохранять по отношению друг к другу более или менее дружественный нейтралитет Германская и Российская империи могли бы, если бы руководители их внешней политики проявили должное дипломатическое искусство. При Бисмарке это удавалось, при его преемниках – уже нет. С русской стороны баланс российско-германских интересов удавался лишь в то сравнительно короткое время, когда российской внешней политикой фактически руководил С. Ю. Витте. После его отставки в 1906 году дрейф Петербурга в сторону теснейшего союза не только с Францией, но и с Англией уже ничто не могло остановить. А это означало дипломатическую изоляцию Германии и невозможность для нее одержать победы в любом широкомасштабном вооруженном конфликте со столь мощной коалицией.

Пока же Бисмарку удавалось сгладить австро-русские противоречия. 6 июня 1873 года императоры Александр II и Франц Иосиф I подписали в Шенбрунне секретный договор, к которому 23 октября присоединился Вильгельм I. Стороны обязались проводить взаимные консультации в случае возникновения разногласий или угрозы нападения извне. Ранее, в мае 1873 года, в Петербурге была подписана русско-германская военная конвенция с обязательствами прийти на помощь друг другу в случае нападения со стороны третьего государства. Целью конвенции провозглашалось упрочение европейского мира и уменьшение возможности возникновения новой войны.

Обосновывая идею «Союза трех императоров», Бисмарк писал в мемуарах: «Географическое положение трех великих восточных держав таково, что каждая из них оказывается в стратегически невыгодном положении, как только на нее нападают обе другие державы, даже если ее союзником в Западной Европе является Англия или Франция. В особенно невыгодных условиях была бы Австрия, очутившись в изоляции перед лицом русско-германского нападения. В наименее тяжелых – Россия против Австрии и Германии. Но и Россия была бы в начале войны в затруднении при концентрическом движении обеих немецких держав к Бугу. Для Австрии в борьбе против обеих соседних империй, при ее географическом положении и этнографической структуре, обстоятельства складываются особенно неблагоприятно потому, что французская помощь едва подоспела бы своевременно. Если бы Австрия сразу же была побеждена германорусской коалицией, если бы вражеский союз был взорван путем умно заключенного мира между тремя императорами или же хотя бы лишь ослаблен поражением Австрии, в таком случае германо-русский перевес оказался бы решающим».

Здесь «железный канцлер» довольно точно предсказал будущий ход Первой и Второй мировых войн. В 1914 году Россия смогла в течение трех лет выдерживать натиск Германии и Австро-Венгрии, имея союзниками Англию и Францию. В 1941 году Германия, напав на СССР, имела своими союзниками государства, ранее входившие в состав Дунайской монархии. Однако Советский Союз в течение трех лет смог противостоять германскому вторжению, в то время как его союзники, Англия и США, вели лишь ограниченные боевые действия в Северной Африке и Италии.

Бисмарк не исключал возможности нанесения превентивного удара по Франции. Так, в конце 1873 года он говорил британскому послу Одо Расселу: «Если французы думают о реванше, то я предпочел бы довести дело до конца и объявить им войну уже завтра, а не ждать, пока они подготовятся к нападению на Германию». Мольтке же во время «военной тревоги» 1875 года заявил английскому послу, что «желает войны не та держава, которая ее начинает, а та, которая своим образом действий заставляет других начать войну», что, кстати сказать, полностью подходило для характеристики действий Пруссии в канун войны 1870–1871 годов. Однако канцлер, в отличие от фельдмаршала, слишком хорошо понимал, что новую войну против Франции Германии не дадут развязать другие великие державы. И Россия, и Австро-Венгрия, и Англия опасались, что новая победа приведет Германию к гегемонии на Европейском континенте. Демарши, предпринятые ими в 1874 и 1875 годах во время публичных угроз с германской стороны применить против Франции военную силу, это наглядно показали. Хотя, скорее всего, провоцируя кризис 1873–1874 и особенно 1875 годов, Бисмарк рассчитывал лишь добиться определенных дипломатических уступок от Парижа и прощупать позицию других держав, но не собирался всерьез нападать на Францию. В мае 1875 года Бисмарк убеждал Горчакова: «Приписывать мне агрессивные намерения по отношению к Франции равносильно обвинению меня не просто в отсутствии ума, но в идиотизме… У Германии нет никакой причины нападать на Францию… Организация французской армии не является для этого достаточным основанием». Однако Бисмарк здесь забыл об основном законе дипломатии: всякая угроза действенна лишь тогда, когда реально ее выполнение. Французы быстро поняли, что нападать на них Германия не собирается, и не пошли ни на какие уступки. Бисмарк потерпел первое в своей жизни чувствительное дипломатическое поражение.

«Союз трех императоров» подвергся суровым испытаниям в ходе русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Тогда Англия и Австро-Венгрия стремились не допустить российской гегемонии на Балканах. Германия попыталась примирить интересы своих партнеров по «Союзу трех императоров», став инициатором созыва Берлинского конгресса для рассмотрения условий Сан-Стефанского мира между Россией и Турцией. 19 февраля 1878 года, выступая в рейхстаге, Бисмарк заявил: «Содействие миру я не мыслю таким образом, чтобы мы в случае расхождения мнений изображали третейского судью и говорили: «Должно быть так, и за этим стоит мощь Германской империи». Я мыслю его скромнее… скорее как посредничество честного маклера, который действительно хочет совершить сделку… я льщу себе, что при известных обстоятельствах мы можем с таким же успехом быть доверенным лицом между Англией и Россией, как уверен в том, что мы являемся им и между Россией и Австрией, если они сами не смогут договориться».

Но русский канцлер князь Александр Горчаков отнюдь не во всем верил Бисмарку. И на то были веские причины. Он надеялся на поддержку со стороны Германии российских планов в отношении Балканского полуострова на Берлинском конгрессе, но там Бисмарк фактически соблюдал нейтралитет. В результате против России объединилась, по словам Горчакова, «злая воля почти всей Европы» и Петербургу пришлось уступить многое из того, что было добыто кровью русских солдат. После конгресса Горчаков писал Александру III, что «было бы иллюзией в будущем рассчитывать на союз трех императоров».

Бисмарк же считал, что «из-за Балкан Германия не пожертвует ни одной костью померанского гренадера», и не хотел ввязываться в «восточный вопрос» ни на стороне России, ни на стороне Австро-Венгрии. И на итоги Берлинского конгресса он смотрел совсем иначе, чем глава русской дипломатии: «На самом деле на Берлинском конгрессе не было высказано ни одного русского пожелания, принятия которого не добилась бы Германия, иногда даже путем энергичных шагов перед английским премьер-министром… Вместо того чтобы быть за это признательным, нашли соответствующим русской политике продолжать… работать над дальнейшим взаимным отчуждением России и Германии, в чем нет надобности в интересах как одной, так и другой из великих соседних империй. Мы ни в чем не завидуем друг другу и нам нечего приобретать друг у друга, что могло бы нам пригодиться». Справедливости ради необходимо признать, что на тесный союз с Россией Германия пойти в принципе не могла. В этом случае из-за остроты русско-австрийских противоречий против них немедленно бы сложилась мощная коалиция в составе Англии, Франции и Австро-Венгрии (между этими тремя державами не было никаких противоречий), а заодно и Турции, война против которой не сулила бы никаких шансов на успех. Добиться больших уступок России, чем это было сделано в Берлине, Бисмарк при всем желании не мог, ибо это означало бы радикальным образом поссориться как с Англией, так и с Австро-Венгрией. Германская дипломатия рассчитывала, напротив, заключив более тесный союз с Дунайской монархией, заручиться по меньшей мере благожелательным по отношению к Германии нейтралитетом Англии. В конце 1870-х годов это было еще возможно, а два десятилетия спустя, с нарастанием англо-германского промышленного, торгового и военно-морского соперничества, надежды на нейтралитет Англии в любом серьезном конфликте между Германией и Францией потеряли под собой какие-либо серьезные основания.

Но Бисмарк был прав в том, что Германская и Российская империи могли существовать только вместе, не вступая в вооруженный конфликт друг с другом. Их участие в Первой мировой войне в составе враждебных коалиций предопределило крах как Романовых, так и Гогенцоллернов. Поражение же возглавляемой Германией коалиции предопределило и крах Австро-Венгрии. Дунайская монархия в последние четыре десятилетия своего существования не способна была ни к какой серьезной дипломатической активности без германской поддержки. Сохранить контроль над разноплеменным населением двуединого государства Вена и Будапешт были в состоянии только при условии, когда можно было дипломатическим и военным путем ограничить притязания государств, стремившихся к отделению от Австро-Венгрии ряда ее провинций. К числу этих государств относились Сербия, Италия и Россия. Противостоять даже коалиции всего лишь России и Сербии Габсбургская империя в одиночку уже не могла. Это роковое обстоятельство вызвало необходимость германского вмешательства в австро-сербский конфликт в 1914 году и спровоцировало мировую войну, равно гибельную как для Габсбургов, так и для Гогенцоллернов. Бисмарк ясно видел подобную трагическую перспективу и всеми силами старался предотвратить развитие событий в этом направлении. Однако новое поколение политиков, бизнесменов и военных, пришедшее вместе с новым императором, опьяненное успехами германской промышленности, растущей мощью германской армии и флота, опрометчиво решило, что империи по плечу противостоять всему остальному миру, добиваясь торгово-промышленного первенства.

Тем не менее император Вильгельм II, отправивший Бисмарка в отставку, первоначально пытался найти какой-то «модус вивенди» с Россией. Он считал Берлинский конгресс основной причиной охлаждения отношений с Россией. В мемуарах изгнанный из своего отечества кайзер писал: «Однажды князь сказал мне, что его главная цель состоит в том, чтобы не допустить соглашения между Россией и Англией. На это я позволил себе ответить: «Момент, чтобы отодвинуть возможность такого соглашения на очень долгое время, был бы почти налицо, если бы в 1877—78 гг. русских пустили в Стамбул. Тогда английский флот немедленно выступил бы на защиту Стамбула, и конфликт был бы налицо. Вместо этого русским навязали Сан-Стефанский договор и принудили их к отступлению перед воротами города, к которому они подошли после кошмарных боев и трудностей и который они уже видели перед собой. Это породило в русской армии неугасимую ненависть к нам… Вдобавок еще уничтожили и этот договор и заменили его Берлинским, еще больше опорочившим нас в глазах русских, как врагов их «справедливых интересов на Востоке». Таким образом, желанный для князя конфликт между Россией и Англией был отодвинут на долгое время.

Князь не разделял этой критики «своего» конгресса, результатами которого он, как «честный маклер», так гордился, и серьезно заметил, что он обязан был предотвратить всеобщий пожар и предложить свои услуги для посредничества».

Еще до начала Берлинского конгресса русский уполномоченный граф Петр Шувалов в беседе с Бисмарком затронул перспективы русско-германского оборонительного и наступательного союза. Бисмарк вспоминал: «Я откровенно обсуждал с ним трудности выбора для нас между Австрией и Россией в случае, если тройственный союз восточных держав оказался бы непрочным. В споре он, между прочим, сказал: «У вас кошмар коалиций», на что я ответил: «Поневоле». Самым верным средством против этого он считал прочный, непоколебимый союз с Россией, так как с исключением этой державы из коалиции наших противников никакая комбинация, угрожающая нашему существованию, невозможна.

Я с этим согласился, но высказал опасение, что если германская политика ограничит свои возможности только союзом с Россией и согласно русским пожеланиям откажет прочим государствам, то она может оказаться в неравном положении по отношению к России, так как географическое положение и самодержавный строй России дают последней возможность легче отказаться от союза, чем могли бы это сделать мы, и так как сохранение старой традиции прусско-русского союза всегда зависит только от одного человека, т. е. от личных симпатий царствующего в данный момент русского императора…

Я сказал ему, что если бы мы упрочению союза с Россией принесли в жертву наши отношения со всеми остальными державами, то при нашем открытом географическом положении мы оказались бы в опасной зависимости от России в случае резкого проявления Францией и Австрией стремления к реваншу… Я отклонил тогда «выбор» между Австрией и Россией и рекомендовал союз трех императоров или, по крайней мере, сохранение мира между ними». Однако австро-русские противоречия на Балканах делали этот союз непрочным и недолговечным.

Берлинский конгресс помог предотвратить опасное для России столкновение с Англией и Австро-Венгрией, к которому она была совершенно не готова. Однако уступки, на которые неизбежно вынужден был пойти Петербург, российское общественное мнение поставило в строку не столько даже Вене, сколько Берлину, который-де не оказал русским той поддержки, на которую они рассчитывали. Между тем для Германии совершенно невозможно было стать на сторону России, рискуя получить против себя в перспективе мощную коалицию Англии, Франции и Австро-Венгрии, при том, что в случае войны с Англией и Францией на содействие России рассчитывать не приходилось.

Реальный политик, «железный канцлер» лишь в поддержании «европейского равновесия» видел залог сохранения и процветания Германской империи. Он стремился не допустить формирования сильных антигерманских коалиций, но при этом сам формировал континентальный союз, который объективно оказался направлен и против России, и против Англии. Хотя у Бисмарка были совсем иные стремления.

В рамках формирования центральноевропейского союза – того, что потом, в годы Первой мировой войны, стали называть Срединной Европой, – «железный канцлер» в 1879 году заключил секретный союзный договор с Австро-Венгрией, который был опубликован лишь в 1888 году. Этот договор должен был, по замыслу Бисмарка, с одной стороны, гарантировать двуединую монархию от российской экспансии, а с другой стороны, позволял Германии ограничивать австро-венгерские аппетиты на Балканах и тем самым уменьшать вероятность новых конфликтов между Веной и Петербургом. Как отмечал «железный канцлер» в мемуарах, на повестку дня встало «заключение органического союза между Германской империей и Австро-Венгрией; этот союз не расторгался бы, как при обыкновенном договоре, а был бы включен в законодательство обеих империй и подлежал бы расторжению не иначе, как путем специального законодательного акта». На практике данный союз в конечном счете привел к тому, что не Германия умерила активность своего союзника на Балканском полуострове, а, наоборот, Австро-Венгрия заставила своего старшего партнера втянуться в локальный австро-сербский конфликт с самыми печальными последствиями для обеих центральноевропейских империй.

С Россией же вопрос о столь тесном союзе никогда не стоял на повестке дня. Более того, Бисмарк подчеркивал в своих мемуарах, что договор с Австрией «заключен нами для совместной защиты от русского нападения». При этом он, однако, сетовал, что австро-германский союз не содержит тех гарантий на случай войны с Францией, которые имеются в нем на случай войны с Россией. Между тем, как справедливо полагал Бисмарк, война с Россией более вероятна для Австрии, тогда как Германии в будущем следует скорее ожидать конфликта с Францией. При этом «железный канцлер» оставался в убеждении, что «между Германией и Россией не существует такого расхождения интересов, которое заключало бы в себе неустранимые зародыши конфликтов и разрыва. Напротив, совпадающие интересы в польском вопросе (связанные с недопущением воссоздания независимого польского государства. – Б. С.) и последствие традиционной династической солидарности в противоположность стремлениям к перевороту создают основы для совместной политики.

В какой-то мере австро-германский союз послужил толчком к возобновлению «Союза трех императоров» – российского, германского и австрийского (последний по совместительству – апостольский король Венгрии). Теперь он был оформлен специальным соглашением, заключенным в январе 1881 года в Берлине и призванным успокоить Россию в связи со сближением Германии и Австрии (в 1884 году его продлили еще на три года). Договор о «Союзе трех императоров» предусматривал благожелательный нейтралитет его участников в случае, если один из них вступал в конфликт с другой великой державой. Три государства также обязались учитывать интересы друг друга на Балканах и допускать изменения статус-кво в этом регионе только по взаимному согласию. Однако договор, направленный на укрепление «династической солидарности», очень скоро превратился в клочок бумаги из-за все более расходившихся между собой интересов трех империй. После опубликования секретного прежде австро-германского соглашения, явно направленного против России, даже формальное сохранение «Союза трех императоров» стало невозможным. Убеждая русского посланника в необходимости такого союза, германский канцлер говорил: «Поверьте мне, не в ваших интересах сеять раздор между Германией и Австрией. Вы слишком часто недооцениваете, как важно находиться на шахматной доске Европы втроем… Всю политику можно свести к формуле: попытайся держаться втроем, пока сомнительным равновесием распоряжаются пять великих держав (три вышеназванных плюс Англия и Франция. – Б. С.). Вот настоящая гарантия против коалиций». «Железный канцлер» считал, что в Европе Германия уже достигла своих естественных границ и ее дальнейшее территориальное расширение не только бессмысленно, но и опасно. В 1887 году ему удалось заключить с Россией так называемый «договор перестраховки», по которому обе стороны обязались придерживаться благожелательного нейтралитета, если на партнера будет совершено неспровоцированное нападение. Однако он остался фактически только на бумаге, поскольку вступал в противоречие как с франко-русским, так и с австро-германским союзами. А уже в 1890 году Вильгельм 11 отказался продлевать этот договор, нерасчетливо ликвидировав даже столь слабую подпорку русско-германской дружбы, возведенную «железным канцлером» в последней попытке предотвратить раскол Европы на две враждебные коалиции.

В 1882 году Бисмарку удалось привлечь к австро-германскому союзу Италию. Три страны заключили оборонительный Тройственный союз против Франции. Однако дружба с Италией оказалась короткой. Итало-французские противоречия из-за Туниса, непосредственно спровоцировавшие Рим на сближение с Берлином и Веной, были в конце концов преодолены, а основные территориальные претензии Италии были совсем не к Франции, а к Австро-Венгрии, поскольку в австрийских владениях проживало значительное число этнических итальянцев. Поэтому в ходе Первой мировой войны Италия так и не выполнила своих обязательств по Тройственному союзу, резонно отметив, что германское нападение на Францию отнюдь не подпадает под пункты союзного договора. Наоборот, в 1915 году итальянцы без всякого повода напали на Австро-Венгрию, которая даже перед этим выразила готовность уступить неверному союзнику Трентино, а через год объявили войну и Германии.

Под конец жизни Бисмарк уже не сомневался, что Россия превратилась во врага Германии, в том числе благодаря неуклюжей политики Вильгельма II и его окружения. Но еще в сентябре 1879 года канцлер писал королю Баварии: «Если император Александр, не желая войны с Турцией, все же вел ее под влиянием панславистов, то, учитывая усиление внимания этой партии, можно опасаться, что панславистам удастся получить подпись императора для дальнейших военных предприятий на Западе… Я не могу отделаться от мысли, что в будущем и, быть может, даже в близком будущем, миру угрожает Россия и притом только Россия. Сведения, которые, по нашим донесениям, Россия за последнее время собирала, чтобы выяснить, найдет ли она, в случае если начнет войну, поддержку во Франции и в Италии, дали, конечно, отрицательный результат. Италия признана была бессильной, а Франция заявила, что в настоящее время не хочет войны и в союзе с одной Россией не чувствует себя достаточно сильной для наступательной войны против Германии». В действительности главной угрозой миру в начале XX века стала именно Германская империя, чего «железный канцлер», отдадим ему должное, всеми силами пытался избежать.

Бисмарк прекрасно понимал, что судьба Австро-Венгрии тесно связана с судьбой Германской империи. Особенно уповало на Берлин политическое руководство венгерской части Дунайской монархии. В 1884 году Бисмарк говорил князю Бернгарду Бюлову: «Здесь, между Дунаем и Карпатами, сидят венгры. Для нас это то же самое, как если бы там были немцы, потому что их судьба тесно связана с нашей. Они держатся и падают вместе с нами. Это существенно отличает их от славян и румын. Венгрия является для нас самым важным фактором на всех Балканах, которые, как известно, начинаются сразу же за венской Ландштрассе». Однако германо-венгерское сближение объективно еще больше ограничивало возможности Берлина в рамках австро-германского союза. Венгрия, для которой балканские проблемы были вопросом жизни и смерти государства короны Святого Стефана, решительно выступала против поощряемой Сербией пропаганды югославянского единства, склонна была опираться на германскую помощь в предотвращении сербского ирредентизма. Берлину никак нельзя было устоять под совместным нажимом Вены и Будапешта в пользу его участия в балканских делах Габсбургской монархии.

После обнародования австро-германского договора дружба Германии и России превратилась в призрак. Но Бисмарк по-прежнему верил, что «непосредственная угроза миру между Германией и Россией едва ли возможна иным путем, чем путем искусственного подстрекательства или в результате честолюбия русских или немецких военных вроде Скобелева, которые желают войны, чтобы отличиться прежде, чем слишком состарятся». Имелось в виду возможное воздействие военных групп влияния на своих императоров в пользу будущей войны. Однако жестокая ирония судьбы сказалась в том, что именно германская военная группировка получила самое мощное политическое влияние и спровоцировала мировой пожар.

Между тем в Германии среди значительной части элиты сохранялся скептический взгляд на ценность Австро-Венгрии как союзника, и на то были свои резоны. Так, 16 августа 1891 года прусский посланник в Ольденбурге граф Антон Монте писал князю Бернгарду Бюлову о внутреннем положении Дунайской монархии, точно предсказав ее печальный конец: «Двуединство (Австрии и Венгрии. – Б. С.) при ближайшем рассмотрении представляет собой самое жалкое произведение, которое когда-либо было создано легкомысленными дилетантами. Как долго еще армия сможет оставаться воплощением государственного единства?.. Мадьяры мадьяризируют только немцев и евреев, т. е. как раз те элементы, которым они в интересах государства не должны были бы запрещать пользоваться немецким языком; в то же время они совершенно беспомощны перед румынами, хорватами и словаками. Если мадьяры достигнут своей цели, т. е. личной унии (имеется в виду ограничение связи двух частей Австро-Венгерской империи личной унией и упразднением общеимперских институтов. – Б. С.), то распад Австрии неизбежен. Но вместе с тем территория Венгрии сократится наполовину. Я сомневаюсь, что после этого мы будем еще достаточно сильными для того, чтобы без прямого присоединения этого католического чурбана поддержать в оставшейся Австрии влияние, необходимое для нашего самосохранения, и обеспечить себе в будущем достаточно сильное влияние в Венгрии, Хорватии и Трансильвании. Если же мы останемся между двумя жерновами – Францией и Россией, мы погибли. Уже сейчас количественное соотношение сил весьма неблагоприятно. На Италию и так рассчитывать не приходится, а одна французская армия численно превосходит нашу… А сколько мы должны были бы оставить на восточной границе, хотя бы для того, чтобы оказать австрийской армии моральную поддержку!.. У нас есть два явных смертельных врага, а у Австрии только один… Если Германия будет разрушена, европейская цивилизация погибнет. До Одера будет простираться объединенное славянское государство, перед лицом которого остатки Германии и Франции потеряют всякое значение». Германский дипломат очень точно предсказал геополитическую ситуацию, сложившуюся после Второй мировой войны. Только в действительности крах Германской империи привел не к гибели, а к консолидации европейской цивилизации, к преодолению вековой германофранцузской вражды и созданию Евросоюза.

Не настраивало германских политиков на оптимистический лад и то, что австрийская армия с 1859 года не выигрывала ни одной военной кампании. В случае европейской войны не было оснований верить в то, что она сможет один на один противостоять Российской империи и сковать все силы русской армии, пока Германия будет разбираться с Францией. Становилось ясно, что часть германских войск придется выделить против России, ослабив Западный фронт. Это уменьшало шансы на успех блицкрига и повышало вероятность вступления в войну Англии. В случае же затяжной войны внутренняя нестойкость Австро-Венгрии становилась ахиллесовой пятой германской коалиции. В Антанте же подобным слабым звеном была Российская империя. Однако на стороне последней были огромные людские ресурсы и обширная территория, что не позволяло сокрушить ее в ходе всего одной военной кампании. Поэтому чисто теоретически союз с Россией для Германии был бы предпочтительней, избавив ее от Восточного фронта, который Австро-Венгрия, даже окажись она в Антанте, вряд ли бы рискнула создать. Но германская солидарность и растущая близость Петербурга и Парижа толкали Берлин в объятия Вены.