Анна Гончарова, Анна Мазова
Петербургский Прожектор № 1

Основание Петербурга и Петербург в XVIII веке.

I

Местность при впадении Невы в Финский залив, где ныне расположен Петербург издавна была заселена, и в борьбе между Швецией и Россией несколько раз переходила то в руки шведов, то снова возвращалась к России. До XIV века берега Невы принадлежали к Новгородской земле. В 1300 году они были завоеваны шведами, которые основали на них крепость Ландскрону (венец страны). Но уже в следующем году русские, под предводительством Александра Невского, отняли завоеванное обратно и разрушили Ландскрону, а в 1328 году на ее месте основали город Орешек. Вокруг Орешка образовалось много селений, по писцовым книгам 1550 года их числилось 37. По Столбовскому миру (1517 г.). Орешек вместе с другими городами, лежащими по побережью Балтийского моря, снова отошел к Швеции. На месте Орешка шведы основали крепость Ниеншанц, откуда завязались торговые сношения с Западом.

Для русской торговли выход к Балтийскому морю имел большое значение. Главной целью Великой северной войны было укрепление за Россией гаваней на Балтийском море.

В 1702 году Петр завоевал шведскую крепость Нотебург на верховьях Невы у Ладожского озера, переименовав ее в Шлиссельбург. 1 мая 1703 года сдалась крепость Ниеншанц, а 6 мая на берегу Невы торжественно была заложена крепость, а с ней и новый «Санктпитербурх».

В следующем году на острове Котлине, для защиты входа на Неву со стороны моря, заложена крепость Кронштадт (первоначально называвшаяся Кроншлот). С этого же года началась усиленная постройка нового города Санктпитербурха. Первыми строителями его были пленные шведы, первым материалом – остатки разрушенной крепости Ниеншанц. В 1705 году к работе привлекаются еще «ссыльные и дезертиры». Но к 1709 году и этого оказывается недостаточно и сооружение города решено обратить в государственную повинность. Повелено собрать из всех губерний – 40 тысячи человек крепостных крестьян, которые обязаны были взять с собой хлеб на дорогу и инструменты. Вознаграждение им полагалось по полтине в месяц. Начальство над ними, – говорилось в указе, – поручается «добрым отставным дворянам». Последствия такого начальства не замедлили обнаружиться: рабочие месяцами не получали не только денег, но и хлеба и питались сырой капустой и репой. От тяжелых условий и сырого климата вымирали тысячами. Не было никаких приспособлений для работ; так чтобы засыпать топкую почву, сухую землю издалека переносили просто в полах; копать нередко приходилось стоя в воде. Особенно много жизней положила постройка Петропавловской крепости… Создалась легенда, что новая столица построена на костях человеческих.

Неохотно шел народ заселять новый город. Петру I понадобилось употребить много принудительных мер, чтобы заставить селиться и строиться в Петербурге. Указ 1717 года гласил: «недорослей всех городов жителей и фамилии и знати и низших чинов, которые для наук в школах и в службу ни к каким делам не определены, выслать в Санктпитербурх на житье бессрочно». В 1717 г. принудительный труд по постройке заменен был свободным, но в народе недовольство росло и из уст в уста передавалось пророчество царевны Марии Алексеевны (сестры царя): «Петербургу быть пусту!» Но недовольство не страшило Петра; рядом мер ему удалось добиться, что к концу его царствования в Петербурге насчитывалось 70 тысяч человек жителей; 15 тысяч крестьян, высланных Петром в Петербург, послужили ядром к образованию Петербургского мещанства. Не малое число жителей города составляли иностранцы, образовавшие отдельную Немецкую слободу.

Петр I любил Петербург, называл его «Парадизом» и Северной Голландией и хозяйничал в нем, как помещик в своем имении. Его опека простиралась на все. Характерным примером такой опеки может служить его приказ об устройстве по концам улиц рогаток и шлагбаумов с караулами, которые после 11-ти часов обязаны были всех задерживать и пропускать только идущих с фонарями. Разумеется, не могло быть речи ни о каком городском самоуправлении. С 1717 г. учреждена была должность полицмейстера и поручена иностранцу Девьеру. Но все-таки вся жизнь города подчинена была царскими указами. Издан был ряд правил об обязанностях жителей, о содержании в чистоте улиц и т. п.

Дворцовый мост в Санкт-Петербурге в 19 веке, литография по рисунку И. Шарлеманя

К концу царствования Петра I внешний вид Петербурга прибрел некоторую законченность. Все носило отпечаток воли царя, виден был тот «умысел», с которым он строился. Ничто не напоминало древнерусского города с узкими улицами, кремлем и круглыми куполами церквей. Идеалом Петра I было создать город по голландскому образцу: «управить все, как в Голландии водится», писал он в своих указах. Возможно, что это объясняется желанием, чтобы его Парадиз ничем не напоминал ему мрачных картин Московской жизни. И действительно, ландшафт Петербурга напоминал северные голландские города. Прямая линия улиц и аллей («строиться линейно, чтобы никакое строение за линию или из линии не строилось, но чтобы улицы и переулки равны были и изредки», говорилось в одном приказе), маленькие кирпичные и мазанковые, построенные по одному образцу домики, острые, как будто лютеранские колокольни церквей. Кое-где рядом с лачужками большие здания невиданной на Руси архитектуры.

В собственных постройках – домах и дворцах Петра I господствовал здравый смысл. Разделились дома для работы и для «потехи» – скромные и маленькие первые, нарядные и просторные – вторые. Церкви своей архитектурой – острыми колокольнями – напоминали лютеранские кирки, а ветряные мельницы у взморья довершали голландский ландшафт.

Первоначально стал заселяться Березовый остров, нынешняя Петербургская сторона. На нем в 1703 году воздвигнута была церковь во имя Троицы, древнейшая церковь Петербурга, полуразрушенная недавним пожаром. В 1704 г. приступили к постройке Петропавловской крепости у Березового острова. Первоначальный вид ее был такой: вместо каменных стен, она окружена была земляным валом, собор был деревянный – выкрашенный в желтую краску, с острой колокольней. Тут же на Петербургской стороне выстроен был и первый «дворец» Петра I, сохранившийся до сих пор – маленький «домик Петра Великого» (ныне в нем часовня Спасителя). С 1708 года начинается быстрое заселение правой стороны Невы, где Петр I предполагал сделать главные постройки и сосредоточить центр городской жизни. На ней построено было Адмиралтейство, от которого она и получила название «Адмиралтейской».

Васильевский или Лисий остров предположено было сделать торговой частью города, прорыв на нем каналы наподобие Амстердамских. Но мысль эта не была осуществлена, а прорубленные на острове просеки – Большая, Средняя и Малая – послужили к образованию проспектов. За Васильевским островом расположена была Галерная Гавань для гребных судов.

На Адмиралтейской стороне на месте Сената находился Канцелярский дворец, а на некотором расстоянии от него расположены были слободы, самые название которых говорят о том, кто составлял их население. Например: Морская, Конюшенная, Офицерская, Немецкая, Литейная и т. д. На этой же стороне были прорублены и расчищены три большие дороги или как их тогда называли першпективы: Большая (нынешний Невский) представляла из себя красивую аллею, вымощенную камнем, с рощами по бокам, ведущую к Александро-Невскому монастырю. Вторая першпектива – Литейная, называвшаяся так от находившегося на ней литейного двора, и Екатерингофская, проложенная к Екатерингофу – дворцу Екатерины I. На месте деревни Смольны, жители которой гнали смолу, Петр I устроил Смольный двор и свою знаменитую Кунсткамеру (музей редкостей).

Заботясь об украшении города, Петр I выписывал из-за границы архитекторов. Первым появился в России итальянец Трезини. По его проектам построены были в Петербурге Александро-Невский и Петропавловский соборы (впоследствии значительно измененные) и сохранившийся до сих пор почти без изменения Летний дворец Петра Великого (в Летнем саду), дворец Меньшикова (нынешний первый кадетский корпус) и здание «12-ти коллегий» (здание Петербургского Университета). Стиль, занесенный Трезини в Петербург, появился в России впервые, но на Западе он был очень распространен и известен под именем «барокко». Строившие в этом стиле архитекторы задавались целью не придать линиям легкости и чистоту, а сочетать части в общую гармоничную картину. Другой архитектор, француз Леблон, был более оригинальный, но его постройки не сохранились. Замечателен разбитый по его плану Летний сад, занимавший первоначально громадную площадь (нынешний Летний сад, Марсово поле, площадь Михайловского дворца). Петр I очень любил этот сад, который в переписке с царицей именовал «огородом»; он не жалел денег на украшение его редкими растениями и статуями. Рассказывают, что Петр I при устройстве его говорил: «буду иметь сад, лучше, чем в Версале у французского короля». Летом Петр I с семьей (резиденций Петербург становится с 1710 года), жил в Летнем дворце у Фонтанки, зимой в Зимнем дворце, на Неве у Зимней канавки.

На Фонтанке между Соляным двором и Летним дворцом находилась Партикулярная верфь, куда на праздники Петра I съезжались гости на гондолах и шлюпках (верейках) и откуда Петр I, желавший приучить жителей к воде, раздавал лодки. Возможно, что тем же желанием приучить плавать, объясняется и то, что Петр I почти не строил мостов. Первым мостом через Фонтанку был построенный в 1716 г. Аничковский (от Аничковской слободы), игравший впоследствии роль пограничного пункта – где от выезжавших и въезжавших требовались паспорта. Единственным мостом через Неву был плавучий мост от Исаакиевской церкви к дворцу Меньшикова.

Шарлемань. Литография. Аничков мост и дворец Белосельских-Белозерских, 1850-е годы

Петр I очень радовался возникавшей из Петербурга торговле с Западом и существует рассказ, что из Подзорного дворца, построенного на Лоцманском острове, он любил глядеть на приближающиеся корабли.

Заботился Петр I и о развитии Петербургской торговли и промышленности. По окраинам города были устроены фабрики: Шпалерная, Милютинские (1718 г.) – ленточные и позументные, за Калинкиным мостом – Прядильный двор и Мануфактурный двор, а по берегам Невы – кирпичные заводы. Из-за границы было выписано много мастеров-ремесленников, которые селились в немецкой слободе и от которых русские должны были учиться мастерству. Торговля сосредоточена была в рядах – в новом гостином дворе, построенном на Троицкой площади. Тут находилась и первая и единственная книжная лавка, открытая по приказанию Петра I. Сохранилось предание только о двух кабаках, одном на той же Троицкой площади, и другом известным под именем «Петрова кружала» – около Адмиралтейства. Но из этого нельзя вывести, чтобы в Петербурге в Петровское время мало пьянствовали: на петровских празднествах оно было даже принудительным.

Уличная жизнь в Петровское время не могла быть оживлена: экипажей и лошадей было очень мало, улиц почти нигде не мостили и скудно освещали фонарями, устроенными Петром на казенные деньги. По вечерам опускались шлагбаумы и жизнь замирала совсем. Жители и сами опасались выходить, опасаясь волков, которые забегали в город, и разбойников, живших в лесах за Фонтанкой и не боявшихся грабить на самой Большой – Невской першпективе. Мрачный характер придавали городу и колья с головами казненных, стоявшие на площадях. Но для тогдашних людей это было приличным зрелищем и на тех же площадях устраивались гулянья, танцы и балаганы.

Сохранились сведения о первом Петербургском театре – «комедийном амбаре», расположенном у Литейного двора. Он предназначался для более состоятельной публики и в нем разыгрывались иностранные переводные пьесы, иностранными актерами. Придворные празднества обставлялись особой торжественностью и о сборе на них (обязательном) возвещалось пушечными выстрелами. С общим видом города гармонировали и новые немецкие кафтаны, и пышные костюмы придворных дам, одевавшихся на «французский манер».

В царствование Петра I 6 ноября 1715 года произошло и первое страшное наводнение в Петербурге. Низкую топкую местность еще до постройки периодически заливало водой, так что прежние жители даже не возводили прочных жилищ. Петр I надеялся избежать этого, прорыв целую систему каналов. 6 ноября залиты были улицы и снесены многие дома, по улицам ездили на лодках, сам Петр I всюду разъезжал, спасал и помогал; суеверные люди ждали, что городу пришел конец, но уже к следующему дню вода стала понижаться и скоро восстановилась прежняя жизнь.

II

Реакция против принудительных мер Петра Великого не замедлила обнаружиться вскоре после его смерти. Началось бегство из Петербурга и запустение города. Особенно заметно было это при Петре II, который сам почти все свое недолгое царствование провел в Москве. Но уже в царствование Анны Иоанновны принимаются принудительные меры к предотвращению полного запустения города. Недовольство народа запрещениями выезда выразилось в ряде поджогов, уничтоживших значительную часть города. Для борьбы с поджогами была произведена в 1737 году перепись жителей по участкам города. Для наблюдения за благоустройством организована была комиссия под председательством Миниха, которая «учинила верный план города». По указу Елизаветы Петровны 1741 года в Петербурге водворялись «непомнящие родства и называющее себя поляками». Эти принудительные меры в царствование Екатерины II заменились поощрительными, что весьма содействовало росту города. Так что в ее царствование число населения возросло до 200 тысяч, а площадь под городом до 37 квадратных верст. Во все царствование Екатерины II действовала комиссия, принявшая ряд мер для городского благоустройства.

Петербург был фоном, на котором разыгрывались исторические события императорского периода: сложные дворцовые перевороты, придворные интриги. Каждая эпоха имеет свой стиль в архитектуре, в обстановке, стиль тесно связанный со всем духом эпохи. Для XVIII-го века характерно именно громадное значение придворного духа. По сохранившимся зданиям и предметам возможно воссоздать картину жизни той или другой эпохи, вкусов и привычек императриц и окружавших их вельмож.

Гораздо труднее дать общую картину внешнего вида города в XVIII веке. От «Северной Голландии» Петра I до Петербурга времен Пушкина слишком большой шаг: город менялся, рос, но нечто своеобразное, отличное от всех русских городов – оставалось. Темное царствование Анны Иоанновны не оставило почти ничего ценного в жизни города.

Изменение Петровского Петербурга началось с царствования Елизаветы Петровны. Появилась новая изысканная и пышная французская архитектура, принесенная в Россию гениальным итальянцем Бартоломео Растрелли. Самые церкви строил он так, чтобы вид их настраивал молящегося на радостные размышления. По его проектам построен был ряд зданий, составляющих до сих пор украшение города: Зимний дворец, Аничковский дворец, дома Строгонова и Воронцова, Смольный и Никольский соборы и т. д.

Архитектура эта гармонировала с характером царствования Елизаветы Петровны. При дворе господствовало французское влияние, которое сказывалось в нравах, одежде, манерах. Роскошные празднества вельмож поражали современников и в действительности представляли разительный контраст с тем, что творилось в маленьких однообразных домиках, на пустынных и грязных петербургских улицах. И еще более гордой выступала пышная красота дворцов и соборов.

В до-Екатерининскую эпоху немощеные, плохо освещенные улицы представляли нередко немалую опасность не только для пешего, но и для конного. Низкие домики по бокам их не всегда составляли даже прямую линию. «Большая першпектива», именовавшаяся со времени Анны Иоанновны «Невскою», считалась лучшей улицей столицы. По указу Елизаветы она должна была застраиваться каменными домами, но эти каменные дома, обыкновенно с палисадником у фасада, далеко не составляли сплошного ряда и большие промежутки занимали унылые заборы.

Если пересмотреть указы Елизаветы об устройстве и благочинии города, то они поражают своим «домашним» характером. Тут есть указ о снятии вывесок, безобразный вид которых портил улицы; тут и указ о том, чтобы мимо дворца Государыни не проносить покойников, а кучерам возле дворца бичами не хлопать, есть указ и о том «чтобы мужчинам с женщинами в однех банях не париться…» и т. т. Словом, та же, что и при Петре I, регламентация городской жизни, но более домашняя, помещичья. Любопытно и наблюдение за порядком в городе. Полицию составляли вначале драгунские отряды, которые впоследствии были заменены простыми дворовыми людьми, доставлять которых обязаны были помещики. Последние пользовались этим, чтобы сбывать плохих работников – пьяниц, воров…

Но вот наступило «мудрое» царствование Екатерины II. При дворе продолжала царить роскошь, вельможи продолжали тратить громадные суммы, но в области городского управления, в отдельных распоряжениях, наконец, в самых постройках, безалаберность, прихоть и затейливость предыдущего царствования заменились благоразумными и последовательными мерами – официального характера. Отразила новый дух и архитектура – верное зеркало эпохи, выдвинулись новые архитекторы и на Петербургских улицах и площадях появились строгие и стройные здания. О времени Екатерины II говорят нам такие постройки, как Публичная библиотека, Академия художеств, Таврический дворец и Эрмитаж.

Михайловская площадь (Площадь искусств) и Михайловский дворец в Санкт-Петербурге в 19 веке, литография по рисунку И. Шарлеманя

Во все время царствования Екатерины II действовала «комиссия застроения», приложившая немало усилий к тому, чтобы придать Петербургу европейский вид. Издавались распоряжения о постройке каменных домов, так как деревянные дома представляли большую опасность в пожарном отношении. Для красоты города предполагалось даже застроить площади одними только фасадами, с тем, чтобы собственники земли могли за этими стенами сооружать любые постройки, но проект этот не был осуществлен. Берега Невы были одеты (в пределах города) в сплошную гранитную набережную и на Неве стали строиться красивые каменные особняки. Переустроена была и полиция. Весь город был разделен на 10 частей, во главе каждой стоял пристав. Часть делилась на кварталы, заведывание которыми возложено было на квартального надзирателя и квартального поручика. Последний избирался гражданами из своей среды на три года. Городское самоуправление окончательно было устроено «жалованной грамотой городам» 1785 г. Построено оно было на начале всесословных выборов.

Органами городского управления была сделана Городская дума, которая разделялась на общую и шестигласную. Первая соответствовала нашей городской думе, вторая нашей городской управе. В состав общей думы входил городской голова и гласные от «настоящих городских обывателей». Настоящими городскими обывателями считались не только купцы, собиравшиеся по гильдиям, но и ремесленники, входившие в состав цехов. Общее начальство над думой было предоставлено петербургскому генерал-губернатору.

Приняты были меры к устройству больниц и выстроена была первая больница для бедных – Обуховская; построены были богадельни; на содержание арестантов, которые до того кормились милостыней, стали опускать по 2 коп. в день из казенных денег. Все эти меры благоприятствовали развитию и улучшению города, вид которого поражал современников. Вот как описывает один писатель Екатерининского времени современный ему Петербург: «В нем все так прекрасно, что отнюдь бы из оного не вышел. Он напоминает бессмертное имя своего Основателя, может славиться и взятым в его благолепии и выгодах попечении великия Екатерины II, которая его украсила достойными сего Основателя и своего имени зданиями. Он не таков, как Рим, который представляет все лучшие свои зданья в поврежденном виде или искаженном от времени и переделанном виде, но напротив того вмещает в себе в целости своей толикие же храмы, дворцы и другая здания, которые могут равняться со всем тем, что есть прекраснейшего в свете».

Совершенно обособленно стоит на границе двух столетий мрачное царствование Павла I. Под действием его случайных, часто внезапных указов замерла общественная жизнь. Самое уличное движение утихло и разнообразили его только проходившие на постоянные маневры и парады войска. Стремлением Императора было переделать город на военный лад, создать любимое им «однообразие во всем». И вот на улицах появились однообразные, желтые казенные здания, придавшие городу казарменный отпечаток. Издан был внезапно указ о том, чтобы засадить Невский деревьями (существовавший во времена Петра I бульвар давно исчез).

И вот среди зимы стали вырубать на улице ямы в замерзшей земле, разводить в них костры, чтобы оттаяло и сажать тонкие липки. Через тридцать дней исполнено было приказание Императора. Единственным, но замечательным зданием, говорящими нам о времени Павла I – можно считать Михайловский – ныне Инженерный замок. Построенный в стиле итальянского возрождения с 5-ю подъемными мостами и подземными ходами, он напоминает то странное романтическое время, когда возможны были указы о запрещении носить круглые шляпы или лакированные туфли, где по прихоти придворной фаворитки все украшалось в красный цвет, балет получал приказ присутствовать на маневрах, а придворные дамы на улице при встрече с царем вылезать на уличную грязь и совершать установленные поклоны. Точно предчувствуя свою близкую гибель, Павел I спешил поселиться в новом дворце. Рассказывают, что двор въехал в совершенно сырое здание, так что на первом празднике – в залах стоял густой туман. В одной из комнат этого дворца 11 марта 1801 года Павел I погиб жертвой придворного заговора.

Михайловский замок в Санкт-Петербурге в 19 веке, литография по рисунку И. Шарлеманя

Быт и нравы петербургских жителей, характер уличной жизни не поддаются такому разделению на эпохи отдельных царствований, как стиль архитектуры, меры по городскому благоустройству и заселению города. Жизнь старого Петербурга имела много сходного с жизнью какого-нибудь современного глухого провинциального городка, но наряду с этим имела свои характерные черты, обусловленные тогдашним временем и столичным положением города.

Уличная жизнь в старину во многом отличалась от нынешней: не было большого оживления, большой постоянной толпы, волны экипажей. Езда богатых людей отличалась большой пышностью и изысканностью. Елизаветинские вельможи щеголяли наперерыв друг перед другом богатством своих выездов, старались заслужить внимание императрицы, любившей роскошь. В большой моде были тяжелые возки и золоченые кареты. Запрягалась в них шестерка лошадей с 2-мя форейторами «на унос». Обязанностью первого, сидевшего верхом на передней лошади, было вынести при разъездах карету раньше других. С диким криком: «поди!» неслись экипажи по ухабистым улицам Петербурга.

Екатерина II, желая упорядочить езду по улицам, издала оригинальный указ, дозволявший только лицам 4-х высших классов ездить шестериком цугом, а с 8-го класса на четверках. Довольно рано появляются в Петербурге извозчики; летом на дрожках, выкрашенных в обязательную со времени Екатерины II желтую краску, зимой на санках. Как форма установлена была для них зимой четырехугольная шапка с желтым верхом, летом шляпа с желтыми лентами и желтым кушаком. На спине болталась бляха с номером и названием части. К концу ХVIII века распространенным видом извозчичьего экипажа была так называемая «гитара», на которой седоку приходилось сидеть верхом, держась за пояс возницы. Ездить на извозчиках не считалось унизительными в старом Петербурге. Езживали и вельможи, причем плата была очень низкая. От Александро-Невского монастыря до Адмиралтейства можно было доехать за два алтына, т. е. за 6 копеек.

О быстроте и легкости современного передвижения не было и помину: выезд богатого дворянина на другой конец города в гости был целым событием: собирались нередко целым караваном с челядью, шутами, карликами. При выезде из города проезжали заставы. Шлагбаумы, появившиеся со времен Павла I, заменяли рогатки на поломанном колесе. Квартальный (из старых солдат), подымая рогатку, спрашивал, кто едет, при чем ездоку представлялась возможность назвать себя как угодно. Не пестрели улицы Петербурга окнами магазинов, разнообразными вывесками; торговля сосредоточена была в рядах Гостиного двора, а некоторые виды ее в руках уличных разносчиков. Эти разносчики сновали повсюду, выкрикивая название своего товара. Особенно распространены были сбитенщики, продавцы излюбленного народного напитка – сбитня – горячей смеси меда или патоки с водой. Пить сбитень выбегала на площадь даже публика из театров во время антрактов. Много было пирожников, продавцов блинов, сусла, лубочных картинок, гребешков…

Гостиный двор первоначально помещался на Троицкой площади, затем на Тучковой набережной, но впоследствии главная торговля сосредоточивается на углу Невского и Садовой. На топкой грязной площади, около деревянного строения Гостиного двора, разбиты были шалаши и лари, стояли, возы с дровами и сеном. Общая картина напоминала беспорядочный базар. Только в 1785 году выстроено было нынешнее каменное здание Гостиного двора, и торговля распределена была по линиям: например, суконной, зеркальной и т. д. Нынешняя перинная звалась бабьим рядом и в ней до 40-х годов XIX века торговали одни женщины. Гостиный двор жил своей обособленной жизнью. В каждой лавке сидел сам хозяин – человек солидный, знающий «обхождение», выражавшийся замысловатыми речами, пересыпанными поговорками. Приказчики – «молодцы» зазывали покупателя в дверях звонкими голосами. В полдень запирали лавки и шли обедать, после чего предавались послеобеденному сну. В эти часы замирала вся трудовая жизнь в старом Петербурге. Случалось, что рабочие спали тут же на улице. Кроме купцов и покупателей, по Гостиному двору бродило немало всяких лиц. Тут можно было встретить юродивых нищенок, фонарщиков, собиравших на похороны умершего родственника и т. д.

Оживленную Петербургскую толпу можно было наблюдать в праздничные дни на различных городских и загородных гуляньях. В старину люди жили проще и милей, больше было садов, и каждый выбирал себе развлечение по вкусу: любившие кутнуть отправлялись на тройках за город в известный «Красный кабачок», «желтенькое» или Екатерингоф. Купечество с провизией и самоварами устраивало пикники на островах, где молодежь каталась на яликах по Неве. Даже некоторые частные сады предоставлены были для посещения публики. Так на Петергофской дороге существовал сад Нарышкина, надпись на котором гласила: «Приглашаем всех городских жителей воспользоваться свежим воздухом и прогулками в саду для рассыпанья мыслей и соблюдения здоровья». В Летнем саду раз в год устраивались смотрины невест. Невесты, разряженные и нарумяненные (обязательная мода старого времени!) расхаживали по аллеям, а за деревьями шмыгали свахи.

При первых Императрицах была мода на карликов и заморских зверей. В дар от Персидского шаха получено было целое стадо слонов, для которых был устроен слоновый двор в 1744 году. Слонов этих для забавы жителей иногда по улицам водили на показ.

Жестокость нравов рисует то, что обычными развлечениями были зрелища кулачных боев и телесных наказаний, и казней, производившихся публично. Кулачные бои происходили на гуляньях, но особенно жестоки бывали Великим постом на Неве, когда рабочие Фарфорового завода выходили на охтян.

Местом, где производились телесные наказания, была существующая теперь Конная площадь. Преступников везли на нее через весь город на позорной колеснице с доской на груди, под звук частного барабанного боя. За колесницей следовал палач, который по пути выпрашивал у купцов «на чарку водки», и жители Петербурга созерцали отвратительные картины клейменья и наказания плетьми так же спокойно, как грубые балаганные зрелища или красоты садов под звуки роговых оркестров.

У людей высшего круга в конце XVIII века появились развлечения потоньше: клубы и театр. Самым первым клубом или, как их тогда называли «клобом», был Английский, основанный в 1770 г., где объединение началось с благотворительности, а свелось к развлечению и карточной игре. Английский клоб пользовался репутацией аристократического.

Публика попроще, купцы и чиновники, собирались в «Бюргер-клоб», более известном под именем «Шустер-клоб». Поразившими жителей событиями в истории Петербурга были ужасные пожары и наводнения. Главными причинами наводнений были, с одной стороны, ветры, с другой, низкое положение города. При Петре I проектировалось прорытие каналов, но мысль эта не осуществилась. Первый канал «Екатерининский» был прорыт в царствование Екатерины II. Но эта мера не предотвратила почти периодически повторявшегося затопления города. Самым ужасным было наводнение 10-го сентября 1777 года. Наводнению предшествовало три бурных дня. Когда поднялась вода, почти по всем улицам ездили на лодках. Вода причинила страшные бедствия – множество домов было смыто, погибли сотни людей. Наводнение это подробно было описано Екатериной II, в одном письме. Приказав выбить окно, она из окон Зимнего дворца наблюдала над происходившим.

Пожары были особенно опустошительны, начиная с середины XVIII века, когда город застроился и дома стали строить тесно один возле другого. Так в мае 1771 г. сгорели все дома на 10, 12, 23 линии Васильевского острова; в 1774 году между Адмиралтейством и Мойкой выгорело свыше 140 домов. Как противопожарная мера – были введены ночные сторожа, на месте деревянных часто приказывали строить дома каменные. Но меры эти далеко не могли предотвратить несчастий и в начале XIX века, благодаря отсутствию пожарной площади – продолжали выгорать иногда целые кварталы.

Е. П.

Сборник «Петербург и его жизнь» 1914 год

Николаевский дворец в Санкт-Петербурге в 19 веке, литография по рисунку И. Шарлеманя

По всем

Авсеенко Василий Григорьевич

Из письма заезжего провинциала

Пишу тебе, душа моя Гуськов, на второй же день по приезде в Петербург. Надобности в этом никакой нет, но хочется поделиться впечатлениями, как говорил поэт Пушкин.

Петербург, я тебе скажу, чудесный город, только совсем не такой, каким я воображал его. Начать с того, что все тут очень просто. Выходишь из вагона и видишь голую закоптелую стену. Вошел в вокзал – опять голые стены, и тоже как будто прокоптелые. А я думал, что тут иначе и ступить нельзя, как по коврам, и что на каждом шагу взор услаждается чем-либо грандиозным или художественным.

Повез меня извозчик по Невскому, и надо сказать – плюгавый какой-то извозчик: у нас в Ростове они гораздо лучше. Но и Невский тоже, надо признаться, разочаровал меня: улица широкая, дома преогромные, но все их украшение состоит из громадных вывесок. Ехать же очень трудно, потому что то правая сторона загорожена, то левая; это оттого, что теперь починяют мостовую. Два новые дома обратили на себя мое внимание: стоят почти рядом, оба из одного и того же белого камня, и в одном один банк, а в другом – другой. Полагаю, что и все остальные банки выстроятся точно так же, и тогда будет очень удобно узнавать их среди других домов. А трактиры все имеют вывески зеленого цвета.

Ты понимаешь, что почистившись и переодевшись я тотчас вспомнил именно о трактирах, так как мне есть хотелось. И чтобы скорее изучить эту часть, я позавтракал кряду в двух. Это очень возможно, потому что порции подают маленькие. Машины играют и скатерти довольно чистые, но великолепия, о котором мы оба мечтали, никакого нет. Со мною рядом очень видный генерал сидел, и ему подали точно такое же соломенное стуло, как и мне. А насчет Доминика это все враки, будто там можно поесть пирожков и улизнуть не заплативши: я для проверки попробовал так сделать, но меня тотчас остановил лакей в синей куртке с зеленым передником и довольно строго вернул к буфету. Буфетчик же, давая сдачу, так пристально на меня смотрел, точно глазами фотографию снимал.

Обедать, душа моя, поехал я за город, и для этого взял громадное шестиместное ландо. Представь себе, что такой экипаж здесь стоит гораздо дешевле двухместной коляски и даже пролетки. Правда, ландо это громыхало и скрипело и лошади никак не налаживались в ногу, потому что правая вдвое была выше левой; но в смысле поместительности нельзя желать лучшего.

За обедом играли румыны, только не знаю, те ли самые, что были у нас в Ростове, или другие. Гулял по саду и заглядывал в беседки, где кутят с дамами. Очень нарядные дамы, в громадных шляпах. На двух я положительно засмотрелся, но ко мне подошел какой-то очень сердитый мужчина и попросил отойти.

При выходе долго не мог дождаться своего ландо, потому что здесь заведен странный обычай – отсылать порожние экипажи на какой-то дальний остров, может быть даже необитаемый.

Из ресторана поехал прямо на «стрелку», так как был час самого фешенебельного гулянья. Друг мой, помнишь ли ты наши мечтания об этой «стрелке», об этом «пуанте»? Как разыгрывалось наше воображение, какие чудеса роскоши, великолепия, элегантности представлялись нам! И поверишь ли, я ничего этого не нашел. Мимо моего ландо плелись извозчики, шныряли какие-то таратайки, где сидели господа с картузами на головах, и раскачивались такие же ландо. Впрочем, я человек заезжий и судить не могу. Может быть, эти господа в таратайках очень знатные люди и носят картузы и голенища только чтоб намекнуть на свой образ мыслей; но мне они показались мелкими торговцами или лошадиными барышниками. Элегантных же экипажей было не более десятка, и в одном из них я узнал тех самых дам, которыми любовался в ресторане. Но я заподозрил как будто они были… ты понимаешь? – чересчур веселы.

Я обратился к моему кучеру с вопросом, всегда ли «стрелка» имеет такой скромный вид, и он пояснил мне, что настоящая публика бывает здесь только в мае, а теперь собирается самая пустая «шармаша» – «из провинции, значит, вот вроде как вы». Невзирая на неуместность последнего замечания, я понял в моем вознице глубокого знатока петербургской жизни и потому предложил ему составить программу моего вечера, с тем чтобы проехаться, как говорится, «по всем» и всюду поспеть к самому надлежащему часу. Возница отнесся к вопросу с живейшим участием и сейчас же набросал план действий. Перво-наперво, пояснил он, надо в Зоологический сад, потому там публика ранняя. «А оттелева гони в «Аквариум» (Популярный в Петербурге конца XIX в. театр-сад. Прим. редакции), там тебе что угодно: либо к немцам поспеешь, либо к французинкам. А напосля того беспременно на Крестовский, к самому развалу».

– Да верно ли так выйдет? – спросил я.

– Не сумлевайтесь, в самую точку: с графами да с князьями езжал. Само собою, на чаек прибавите.

– А в «Аркадию» разве не поедем?

– Можно и в «Аркадию» потрафить. Намеднись я с князем Сундуковым ездил, так опосля всего еще на тони (Место, оборудованное для рыбного лова.) потрафили. Красненькую мне на чаек выложил.

Каковы аппетиты? А армяк на нем с чужого плеча полинялый, и сам сидит на козлах, словно на облучке телеги.

На следующее время стану избегать кучеров, которые ездят с князем Сундуковым.

Тем не менее, он свое дело сделал: мы действительно потрафили всюду, в самую точку. За один вечер я, можно сказать, изучил все злачные места в Петербурге.

Признаюсь, мне даже трудно разобраться в впечатлениях. Я немножко ослабел, и в голове как-то все встряхнулось. Может быть, это оттого, что в Зоологическом саду много пил пива. Но там нельзя не пить его много. Представь себе, что дамы, сидя за столиками, сами приглашают выпить с ними. И притом пиво словно разлито в воздухе: дышишь и чувствуешь, как в тебя входит какой-то раздражающий пивной эфир. Черт его знает, откуда он берется: ведь в пиве, кажется, эфира-то нет совсем?

Ах, душа моя Гуськов, но как хорошо! Да, только в Петербурге и умеют приятно жить.

Впрочем, опять все оказалось не так, как мы с тобою предполагали. Великолепия, представь себе, никакого: все в высшей степени просто, до чрезвычайности просто. Начать с обмундирования прислуги: ты не поверил бы, что находишься в роскошной Северной Пальмире. В одном саду прислуга одета в такие странные, на манер арестантских, куртки, что я сначала подумал: уж не попал ли я ненароком в какую-нибудь колонию несовершеннолетних преступников? В других садах меня поразило, что все служащие, кроме официантов, одеты в толстые казакины и сапоги с голенищами. Но я, разумеется, сообразил, что это делается отнюдь не из скаредности, а с целью придать учреждению приятный народный колорит. Как хочешь, а тут есть известная пикантность: в дверях театра тебя встречает капельдинер пошехонского вида, а на сцене распевает и приплясывает француженка, только что сегодня приехавшая прямым поездом из Парижа. Но что правда, то правда: этнографическая верность в обмундировании прислуги хромает. Таких казакинов народ совсем не носит; и затем я полагаю, что добрая пара лаптей придала бы много колориту.

Но как мне разобраться во всем, что я видел? У меня все так перепуталось в голове, что я легко могу переврать. Кажется, что где-то я видел один театр каменный и один железный. Да, да, железный, строенный на металлическом заводе. Но, может быть, это мне почудилось? Зато достоверно могу поручиться, что я побывал по крайней мере в десяти буфетах. Не удивляйся, тут на это смотрят серьезно, и в каждом саду есть по несколько буфетов. Разнообразие, в высшей степени достойное подражания. Торчать перед одной и той же буфетной выставкой – скучно, да и внимание все обратят. А тут ты делаешь так: подходишь к одному буфету и выпиваешь две рюмки водки; потом, погуляв в саду, заглядываешь в другой и спрашиваешь две рюмки коньяку; затем, повернув в сторонку, с невинным видом входишь в третий буфет, где тебе дают несколько кружек пива, холодного, пенистого, прямо из бочки; наконец, ты присаживаешься к столику и спрашиваешь бутылку дрей-мадеры. Таким образом никто за тобой не наблюдает, а между тем ты утешен.

Собственно говоря, впрочем, все эти уголки называются садами и театрами. Но театров так же много, как и буфетов, и потому легко смешать одни с другими. А что касается садов, то у нас в Ростове лучше. Здесь две березки с чертополохом посредине и петунией вокруг считаются садом. И притом тьма кромешная. Фонарей, если я не перепутал, полагается столько, сколько буфетов; отсюда ясно их прямое путеводительное назначение. Вообще свет распространен неравномерно: он усиливается в буфетах и около буфетов и постепенно слабеет по мере удаления от распивочных центров. От этого происходит тоска, которая, в свою очередь, тянет к буфету. Я потом все это отлично сообразил, но сначала недоумевал и даже обратился к официанту с вопросом, почему сады в Петербурге погружены в такую тьму. Официант ответил мне с находчивостью, делающей честь их сословию:

– Помилуйте, нам пущать много свету никак невозможно: публика обижаться будет. Публика здешняя любит, чтобы темно было. Засвети побольше, так и ходить не будут.

– Да отчего же?

– Стесняться будут.

Откровенно говоря, я ничего не понял, но, не желая показаться провинциалом, лукаво подмигнул и принял плутоватый вид.

Чувствую, друг мой Гуськов, что ты ждешь от меня самого главного – отчета о театральных представлениях. Но, повторяю, боюсь перепутать. Ты пойми: я прокатился по всем садам, а в каждом саду по несколько театров. Театр спереди, театр сзади, театр сбоку; один закрытый, другой открытый; в одном кончают, во втором продолжают, в третьем начинают. Разнообразие такое, что можно с ума сойти. Настоящее вавилонское столпотворение: французы, немцы, англичане, русские, румыны, цыгане. Французы канканируют, немцы играют «Прекрасную Елену»… Кажется, я сбился; а впрочем, очень возможно, что немцы давали именно «Прекрасную Елену»… Но, представь себе, я нигде не видел Рауля Гюнсбурга. Вот тебе лучшее доказательство, в каком беспорядке я находился.

Действительно, к концу вечера у меня все перепуталось в голове.

Мне казалось, будто какая-то немка поет по-немецки арию герцогини Герольштейнской, какая-то француженка стоит вверх ногами, какие-то жидочки расхаживают в боярских костюмах и поют по-русски, а знаменитая Отеро улыбается мне со сцены… Однако я устал писать. И к тому же, зачем напрасно дразнить тебя? Вот приезжай сюда на будущий год вместе со мною, тогда сам все увидишь и всем насладишься. Я же буду твоим верным и опытным путеводителем. А пока прими дружеское рукопожатие любящего тебя Пети Воробейникова.

1900 год

Иллюстрация из книги Аверченко А. Т. «О хороших, в сущности, людях», 1914 год

Еропкин Петр Михайлович

П. М. Еропкин, потомок Рюриковичей, происходил из того рода, который давно потерял свое княжеское достоинство.

Один из Рюриковичей, носивший титул князя, прозывался Еропкой; от этого Еропки произошли Еропкины, в десятом колене которых был П. М. Еропкин. Год рождения его достоверно неизвестен, но можно полагать, что он родился раньше 1700 года двумя или тремя годами. Основанием такому предположению служит следующее обстоятельство. В 1715 году, дворянин Еропкин был представлен государю и получил назначение в морскую академию, а через два года назначен был к отправке в Италию для развития архитектурных познаний. На этом смотре представлявшиеся лица из дворян имели не менее 17-ти лет: стало быть, не зная достоверно года рождения Еропкина, можно заключить, что он родился, во всяком случае, раньше 1700 года.

В биографии Зимцова я имел случай упомянуть, что Еропкину приходилось с ним три раза чередоваться и два раза заседать в одной и той же комиссии, труды которой лежали исключительно на них двоих. Комиссия эта занималась составлением первых общих планов Петербурга, а также урегулированием и приведением в целое отдельных, разбросанных до того, в слободах зданий. Это было в последние годы царствования Анны.

Грачев Г. И. Иллюстрация из сборника «Русские деятели в портретах, изданных редакцией исторического журнала «Русская старина». Третье собрание. Санкт-Петербург, 1889 год

П. М. Еропкин архитектор, руководитель Комиссии о Санкт-Петербургском строении, составившей первый генеральный план Санкт-Петербурга; разработал проекты планировки и застройки центральных районов, закрепив три главных лучевых проспекта, и наметил пути дальнейшего развития города

Имя Еропкина впервые мы встречаем в документах об отправлении его за границу, в 1717 году. Известно, что Петр Великий, во второе свое путешествие, в пансионеры к отправлению за границу исключительно выбрал художников: их было шесть человек. Старший из них Иван Никитин с братом своим Романом, уже прославившимся паркетной живописью, Тимофей Усов и Петр Еропкин отправились в Италию; двое же – живописец Матвеев и каменных дел мастер Баймаков – поехали в Голландию. Вместе с ними еще два архитектора, Коробов и Устинов, поступили на службу в морское ведомство. Коробов дожил до Екатерины II. Устинов умер при Елизавете. Эти пансионеры, да еще один гравер из подьячих, заявивший, уже в возрасте 30ти лет, желание учиться гравированию, прожив в Голландии и в Париже, воротились, научившись всему понемножку. Никитин и Матвеев до кончины своей исполняли обязанности своей профессии, и все остальные упомянутые архитекторы были заняты с первых же лет по возвращении из заграницы. Все эти молодые люди были препровождены под особое покровительство великого герцога Тосканского, который выбирал сам им наставников, прося их заботиться об их развитии и докладывать каждые три месяца об их успехах. В актах флорентийских сохранились известия об этих пансионерах: им предсказывали большие успехи и о многих из них высказывалось сожаление, что они должны возвратиться в Россию. Если к кому можно применить это сожаление, то, конечно, к братьям Никитиным, которые были сосланы при Анне в Сибирь, и к Еропкину, который сложил голову совершенно безвинно.

Нужно заметить, что до отправки Еропкина за границу, любознательность заставила его изучать языки, а в бытность свою за границей он составил библиотеку, сведения о которой сохранились по поводу привлечения его к суду, когда вместе с прочим имуществом была конфисковала его библиотека, которая поступила целиком в Публичную библиотеку: она состояла из французских, латинских и итальянских сочинений.

Первый генеральный план Санкт-Петербурга 1705 года

По деятельности комиссии, занимавшейся составлением регулярного плана Петербурга по составлению инструкции для построек, сделавшейся основным законом для строителей, мы вправе думать, что Еропкин был человек весьма развитой и прекрасно знал свою часть.

В 1724 г., обогащенный знаниями, явился в Москву, вместе с товарищем своим Усовым, П. М. Еропкин, в то время, когда там находился Петр Великий, задумавший короновать свою супругу. В Москве находилось тогда четыре архитектора, которым Петр велел, прежде всего, проэкзаменовать вновь прибывших; о двоих из приехавших отзыв был такой, что в теории они очень сильны, относительно же практических познаний экзаменаторы выразили сомнение. Наглядевшись на иностранцев, являвшихся в русскую службу, и зная, что теоретики не всегда бывают находчивы на практике, сомнение их, может быть, имело основание. Государь, желая испытать знание их, приказал составить проект дворца в любимом месте его подвигов, где он проводил много времени. Проекты составлены были очень скоро Усовым и Еропкиным и даже ими собственноручно были выполнены модели этих проектов. Модель Еропкина понравилась Петру I, и он тотчас уполномочил его производить работы, которые были остановлены со смертью Петра. При воцарении Екатерины, хотя и удалось вывести кирпичные стены, но окончание не последовало. Проект этот значительно был изменен при Анне.

Неокончание этого сооружения для Усова и Еропкина нисколько не было препятствием к улучшению их положения, потому что с вызовом в Петербург по Высочайшему повелению их произвели из гезелей от архитектурии в архитекторы и назначили по 550 рублей – высший размер оклада, который тогда назначался. Им поручили производить постройки в Екатерингофе, где они провели около трех лет. При воцарении Петра II, Еропкин удостоился блистательного повышения, какого едва ли кто мог ожидать. Высочайшим указом от 1727 года его произвели в полковники – в высший ранг, который получил только Трезини.

При Петре II, Еропкин возвышением своим обязан был одному из своих родственников, достигшему в это время чина генерал-поручика, а также приходившимся ему сродни всемощным любимцем Петра – Долгоруким. Даже после падения Долгоруких, мы видим Еропкина постоянно действующим и производящим работы и наконец, назначенным в комиссию по регулированию Петербурга. После постройки дворца в первые годы Анны, мы из трудов Еропкина ничего не знаем, но можем сказать, что ему поручали несколько раз ревизовать административную часть и, вообще, сооружения в столице и назначали его главным архитектором при главной полиции; по крайней мере, в течение пяти лет он выполнял эту должность. В это время ему предстояло много дела, потому что обязательные для дворян-помещиков сооружения, оставленные Екатериной, с удалением двора в Москву, при Анне снова начались; явился новый указ о приведение начатых построек в такое состояние, чтобы можно было жить в них.

Зная Еропкина по деятельности его комиссии, можно заключить, что те узаконения, которые появились в 1735 г., принадлежат исключительно его уму и находчивости. Между ними есть важные постановления; одно из них, существенно необходимое при тогдашнем низменном положении Петербурга, вводится с 1734 г., именно – установление нормы возвышения набережных и введение мощения этих набережных, с проведением ниже полотна дороги сточных каналов, закрытых герметически и, вообще, принятие мер к осушению местности. Другое постановление, которое явилось по его почину, – это введение более прочной деревянной одежды для набережной невских берегов. При Петре невская деревянная набережная делалась наравне с амстердамской; с 1730 г. в набережной произошло некоторое изменение: откос был несколько отсечен, но зато больше были забиты сваи в берега, на них навален булыжник, залитый известью, а поверх всего насыпан песок и произведено мощение. Эта мостовая просуществовала без особенных прорывов около 30-ти лет, на нее не повлияло даже страшное наводнение.

В 1735 г., из полиции Еропкин был назначен для продолжения сооружения Невского монастыря, вследствие удаления в отставку строившего его архитектора.

В Невском монастыре Еропкину предстояло сооружение очень высокого собора с большим куполом и с двумя колокольнями по западному фасаду. Высота главного купола доходила до 30 саженей, а колокольни были еще выше. Выведенное из кирпича еще при Анне, это сооружение стояло несколько лет без штукатурки и без надлежащей покрышки; наконец, в 1739 г., главный купол дал трещину. По этому поводу были созваны на совещание тогдашние строители, которые положили разобрать все сооружение собора; выполнение этого постановления, однако, замедлилось и осуществилось уже при Екатерине II, когда по возвращении из заграницы академика Старова, здание было исполнено в существующем виде по его проекту.

Исполняя разнообразные, по своей специальности, поручения, Еропкин участвовал в комиссии мер и весов и в том же году был назначен в комиссию по регулированию Петербурга.

В этой комиссии он был занят составлением разных циркулярных правил, которые все вошли в строительный устав; вместе с тем ему принадлежало составление генерального плана Петербурга. На долю Еропкина досталась самая важная часть плана, Адмиралтейская часть города, т. е. все пространство по течению Большой Невы, которое было застроено совершенно неправильно, видимо без всякого плана, если не считать стремление провести два или три проспекта (нынешний Большой проспект и др.).

По идее Еропкина была проложена Гороховая улица и названа так потому, что было пробита сквозь Горохова дом.

Выработанные Еропкиным в комиссии правила определяли: крепость фундамента, высоту этажей, толщину стен и кирпичных столбов, покрытие дерном и черепицей. Железо тогда входило уже в употребление, но применялось только в самых лучших постройках.

Затем им составлены правила относительно ширины улиц, мощения их, устройства деревянных мостовых, заменявших тротуары, потому что по сторонам улиц, немного отступя, были сточные канавы; им были определены нормы главных каналов и деревянная одежда их; составлены правила для очистки дымовых труб и учреждения в столице цеха трубочистов, для отвоза нечистот из столицы; им же установлена такса для построек обязательных, т. е. вычислена стоимость домов; вычислена была также стоимость домов, строимых двумя владельцами. Таких домов было много, и этот способ построек был в большом употреблении, так, что еще до половины XVIII века мы встречаем довольно часто иски владельцев, заявлявших претензию по случаю продажи другой половины его товарищем.

Если бы не процесс Волынского, то грозное царствование Анны, быть может, прошло бы для Еропкина спокойно; но, к несчастью его, он по чину, по образованию, по связям и по происхождению своему был аристократ и русский, находился в дружеских отношениях с Долгорукими и другими вельможами, и потому опала этих последних должна была отразиться и на нем.

Сблизившись с тогдашним кабинет-министром Волынским Еропкин разделил с ним его трагическую участь. Когда, преследуемый Бироном, Волынский был арестован, по обвинению в тяжком преступлении, люди близкие к нему подверглись также гонению. В числе их находились Хрущев и Еропкин. Через десять дней после ареста их перевели в крепость и 28-ого апреля подвергли пытке. Участь его была решена, когда Волынский во время пытки показал, что, не скрываясь от Еропкина, он жаловался ему на настоящее правительство и читал ему в переводе на русский язык запрещенные статьи. Обвиненные в государственной измене, они были приговорены к позорной смерти. Волынский к четвертованию, а Хрущев и Еропкин – к обезглавлению. Предварительно казни, им всем были отрезаны языки. Казнь была выполнена 27 июля 1740 г. на Сытном рынке, и кровавые трупы этих несчастных похоронены на Сампсониевском кладбище.

На могиле их Екатерина II велела поставить один общий памятник.

Еропкину во время казни было около 40 лет, здоровье его было еще очень прочно, талантливость – несомненна, знания, по времени, были обширные, какими никто не обладал не только из русских архитекторов, но и из иностранных.

П. Петров

Журнал «Зодчий», №5, май 1878 год

Путеводитель по Императорской Публичной Библиотеке

В самом средоточии нашей северной столицы, при повороте из Большой Садовой на одну из красивейших улиц в мире – Невский проспект – возвышается колоссальное здание, сооруженное в стиле новейшей римской архитектуры, простое и величавое, как большая часть петербургских зданий. От колоннады на закругленном его углу идут два фасада: один на Большую Садовую, а другой на проспект; за тем третий и лучший на Александровскую площадь. Вблизи – собственный дворец Государя (Аничкин дом); спереди – зелень сквера и павильоны Царского арсенала; направо – Александринский театр, с его висящей почти в воздухе колесницею; налево – место торговой и промышленной деятельности всей России – Гостиный двор.

Это здание, перед которым невольно останавливается каждый: иностранец – с любопытством, русский – с благодарностью и благоговением, есть Императорская Публичная Библиотека. Между тем, как вокруг кипит внешняя жизнь многолюдного города со всею ее подвижностью, здесь собраны плоды умственной жизни всего человечества и множатся те пособия, которыми зреет благотворная наука.

Во второй четверти XVIII-го столетия, два брата из знаменитого польского рода графов Залуских, Андрей Станислав Костка, епископ Краковский, великий канцлер королевства и князь северийский, и Иосиф Андрей Юнош Табаш, великий коронный референдарий, позже епископ киевский, положили основать в Варшаве, соединенными силами, публичную библиотеку. Старший, Андрей, назначил для сего доставшиеся ему по наследству собрания книг, и сверх того два родовые имения и четыре дома в Варшаве; а младший, Иосиф, не определяя ничего положительного, обрек этому делу все свои огромные доходы, которые, с первой еще молодости, обращал всегда на приобретение книг.

В 1747-м году библиотека их была торжественно открыта, в присутствии Короля и знатнейших сановников польских, для общего употребления. Но в Андрее Залуском действовало, кажется, более преходящее увлечение, нежели та постоянная страсть, которая наполняла все существование и была исключительною целью в жизни Иосифа. Последний уехал за границу и, во время долговременного его отсутствия, прежняя мысль потеряла для старшего брата свою привлекательность, так, что в 1758-м году, умирая, он все свое имущество – в том числе и определенное прежде на библиотеку – завещал уже не ей, а законным своим наследниками.

Дом Даниловича в Варшаве, вмещавший в себе библиотеку Залуских. Иллюстрация из путеводителя по Императорской Публичной Библиотеке, 1852 год

В сем качестве и Иосиф Залуский получил один из упомянутых выше четырех домов; но другой, несравненно великолепнейший – некогда собственность предка Залуских по женской линии, Даниловича – именно тот, где должна была помещаться библиотека, выпал, вместе с находившимися в нем, не вошедшими еще в ту библиотеку книгами Андрея, на долю других наследников. Тогда благородный Иосиф, приняв доставшийся ему дом со всеми возможными уступками в пользу своих сонаследников, торжественно объявил, что берет его не для себя, а для той общественной библиотеки, которой устроение в Варшаве задумано и исполнено было много лет тому назад, им вместе с покойным его братом.

Такая непреклонная щедрость вызвала на подвиг и других участников наследства: они добровольно уступили, под публичную библиотеку, дом Даниловича и все книги покойного Андрея. Иосиф торжествовал. Хотя после его брата оказалось, против ожидания, не более 2500 томов, но в прежней библиотеке было их уже до 200 тысяч, и Иосиф поспешил переместить все это значительное собрание в дом Даниловича.

Слава нового книгохранилища, перед тем еще, так распространилась, что папа Бенедикт XIV, буллою 1752 года, определил отлучение от церкви тому, кто отважился бы нанести вред этому собранию, или посягнул оное разрознить. Но между тем положение самого учредителя становилось очень затруднительным. С одной стороны, библиотека оставалась только при двух домах и при собственных его, Иосифа, средствах, весьма запутавшихся от его любви к книгам и недостаточных для содержания самых домов и штата библиотекарей, а тем более для поддержания и постоянного увеличения публичного заведения. С другой стороны, Залуского смущала мысль, чтобы после его смерти библиотека, вместе с ее домами, не перешла опять в собственность его родственников, и перестав через то быть достоянием общественным, не подверглась совершенному разорению. Наконец, не могли не тревожить его и долги, в которые вовлекла его неодолимая библиомания и уплата которых превышала его средства. Эти обстоятельства побудили Иосифа Залуского искать, для сохранения и дальнейшего преуспеяния, учрежденного им книгохранилища, такое установление, которое могло бы располагать большим избытком нежели частное лицо, и было бы долговечнее, нежели жизнь одного человека.

Эти условия соединял в себе, в то время, сильный, богатый и честолюбивый орден Иезуитов. Залуский надеялся, что если библиотека перейдет в их руки, то от них никто уже ее не вырвет. Но, предоставляя библиотеку заведованию Иезуитов, он, чтобы не допустить вывоза ее в другие страны и не ограничить ее употребления одним немногочисленным кругом членов ордена, управление ею вверил не ордену вообще, а высшему варшавскому коллегиуму, чем, так сказать, приковал ее к месту, и в виде обязательного условия передачи предписал, чтобы во все будние дни библиотека была открыта безвозмездно каждому желающему и чтобы четверо из ученейших членов иезуитского коллегиума неотлучно находились при ней, для службы публике.

На сих основаниях Залуский, завещав в 1761 году свою библиотеку польскому народу, определил ей оставаться, на вечные времена (sempiterno jure), в заведовании и управлении упомянутого коллегиума. Судьбе, однако, не было угодно допустить совершения такого вечного завета. Папская булла 1773 г. сразила орден Иезуитов в Польше, завещатель пережил чаемых своих наследников, и библиотека осталась опять на его руках, без всякого ограждения ее целости в будущем.

Спустя год после того, умер сам Залуский, и тотчас с его смертью возникли на библиотеку разные притязания. Некоторые монастыри стали домогаться возвращения книг и рукописей, которые были у них взяты покойным пастырем, а родственники – уплаты сделанных у них, для обогащения библиотеки, займов. Требования их, независимо от посторонних исков, восходивших до 3.000.000 злотых, простирались тоже почти до полумиллиона. Польское правительство успокоило монастыри раздачею им находившихся в библиотеке дублетов, но не так легко было кончить дело с родными покойного. Притязания их продолжались целые шесть лет и только в 1780 году, когда сейм придумал выразить всему роду Залуских, от имени польской нации, торжественную хвалу и благодарность за принесенные ими отечеству пожертвования, Залуские, выслушав эту признательность, отказались от своих требований.

Между тем высшее заведывание библиотекою, обратившеюся уже в собственность нации, было вверено эдукационной комиссии, которая состояла из первенствующих тогда в Польше лиц; непосредственным же начальником или префектом библиотеки был оставлен прежний библиотекарь Залуских, известный в истории литературы каноник Иван Яноцкий, а после его смерти, в 1786 году, назначен экс-Иезуит Козминский. Но внутренние смуты, которые продолжали раздирать умиравшее уже два века польское королевство, и отсутствие всякого постоянства и единства в правительственных распоряжениях, не могли не отозваться и в этом деле: библиотека, почти без всяких денежных способов и без надлежащего охранения, предоставлялась и действию стихий, против чего не было принимаемо никаких мер, и частным хищничествам, в которых, вопреки булле главы римско-католической церкви, участвовали даже польские магнаты; с другой же стороны недостаток ремонтных средств побуждал иногда самих библиотекарей прибегать к непонятному теперь истреблению вверенных им сокровищ: так, например, когда в книгах завелось огромное количество насекомых, то, чтобы остановить дальнейшее их распространение, целые ряды томов, подвергшихся порче, были частью сожжены, частью зарыты в землю.

Наконец, в 1793 году, сейм назначил попечителем библиотеки, в честь основателя ее, одного из членов рода Залуских, но с тем вместе определил, остававшийся еще небольшой капитал библиотеки обратить, в числе прочих сумм эдукационной комиссии, на другие государственные нужды. Это посягательство на собственность библиотеки было отвращено только влиянием русского правительства. Два известные польские астронома, Почобут и Снядецкий, встревоженные таким распоряжением, решились умолять русского в Варшаве посланника Сиверса заступиться, во имя просвещения, за библиотеку. Сиверс уважил их просьбу: он принял библиотеку Залуских в свое покровительство и с тех пор, но, к сожалению, уже слишком поздно, никто в Польше не смел более посягать на это книгохранилище и его средства.

В 1794 году окончилось самобытное существование Польши. Жертва собственного неустройства, Варшава, по естественному, историческому ходу вещей, пала и была присоединена к прусским владениям; но ее библиотеку (вместе с метриками короною и великого княжества литовского) удержало за собою русское правительство, как трофей войны, и в 1795 году все книги были перевезены в С.-Петербург. Сим положены первые начатки Императорской Публичной Библиотеки.

В С.-Петербурге, привезенные из Варшавы книги поступили в ведение Императорского кабинета и были сложены, временно, в находившемся близ Аничкова дворца доме, с повелением управлявшему кабинетом, действительному тайному советнику Василию Степановичу Попову, принять меры к приведению их в порядок, для учреждения открытого книгохранилища. (На том месте, где теперь проезд между сквером и Александринским театром. Этот дом, по устроении для Библиотеки особого здания, в 1801 году был отдан титулярному советнику Казаци, для итальянской оперы, и после был известен петербургской публике под именем малого театра.)

Овальная зала бельэтажа Императорской Публичной Библиотеки. Иллюстрация из путеводителя по Императорской Публичной Библиотеке, 1852 год

Попов возложил это дело на нескольких из образованнейших чиновников его ведомства, под начальством, сперва статского советника Киршбаума, а потом надворного советника Михаила Ивановича Антоновского, окончившего образование в московском университете, человека неутомимого и, по тому времени, весьма ученого. Пока это временное библиографическое общество, которого чины назывались членами варшавской, а позже Императорской Библиотеки, разбирало и описывало привезенные книги, Императрица Екатерина II повелела придворному архитектору Соколову составить план здания для их хранения на том самом месте, где теперь находится Публичная Библиотека. Первоначально, сооружение это было задумано в огромных размерах, и не для одной собственно Библиотеки, но для совокупления в нем пособий по всем отраслям человеческих знаний, в теории и практике. На вершине здания должна была возвышаться астрономическая обсерватория, для которой Императрица предназначила привезенный тогда из Англии знаменитый гершелевский телескоп; внутри полагались залы для кабинетов древностей и инструментов физических и астрономических. Сверх того, было намерение связать это здание с Аничковым дворцом, посредством великолепного зимнего сада и портиков, украшенных статуями, водометами и снарядами для гимнастических упражнений, так, чтобы рядом с умственной пищей, каждый мог находить себе, под той же крышей, отдых, развлечение и место для прогулки. Существующие еще теперь, на прилегающем к Библиотеке театральном дворе, остатки колонн, долженствовавших поддерживать стеклянную крышу зимнего сада, доказывают, что приступлено было уже и к самим работам.

Кончина Императрицы положила предел этому начинанию, но не изменила плана создать публичную библиотеку. Первая мысль и первое повеление Императора Павла свидетельствовали даже о плане еще обширнейшем, именно о желании Его соединить в одно общественное книгохранилище все библиотеки Императорские; находившуюся тогда в Гатчине корфовскую, купленные покойною Императрицей у Вольтера и Дидерота, и наконец привезенную из Варшавы. (Она принадлежала барону Иоганну Алберту Корфу, бывшему президентом академии наук при Императрице Анне Иоанновне и умершему в 1766 г., посланником нашим при копенгагенском дворе. Эта библиотека в 1764 г. была куплена Императрицей Екатериною для тогдашнего Наследника Престола (Павла), а после кончины Цесаревича Константина Павловича досталась генералу Александрову, которым важная ее часть принесена в дар гельсингфорскому Александровскому университету.)

Но эта мысль не осуществилась: корфовская библиотека была пожалована Цесаревичу Константину Павловичу; вольтеровская и дидеротская оставлены в Императорском Эрмитаже, а на составление публичной библиотеки определена одна варшавская, которую Император Павел вверил высшему начальству известного ученого и литератора, бывшего, до эмиграции, французским посланником при оттоманской порте, графа Шуазель-Гуфье. Он недолго, однако, оставался в этой должности.

В 1800 году было образовано особое управление Императорских библиотек и в главу его поставлен, со званием Главного Директора, знаменитый ревнитель наук и художеств, Граф Александр Сергеевич Строганов, а заведывание, под ним, библиотекою Залуских поручено помощнику прежнего его начальника, другому французскому эмигранту, кавалеру д’Огар. Самую библиотеку полагалось сперва поместить в одном из домов академии наук, на Васильевском острове, и даже влить совершенно в состав библиотеки академической – мысль, которую сильно поддерживал тогдашний президент академии барон Николаи и исполнению коей не противился и граф Шуазель, находя здание, начатое для библиотеки по плану Соколова, сырым и неудобным.

Назначение графа Строганова дало делу другой оборот. Библиотеку велено оставить в прежнем, отдельном составе и поместить в упомянутом особом здании, которое достроить для сего по-другому, уменьшенному в размерах плану. Оно, вследствие того, было окончено в 1801 году, по проекту архитектора Луиза Руско и под главным наблюдением обер-гофмейстера графа Тизенгаузена, и составляет ту часть нынешнего здания, которая выходит на Невский проспект, образуя закругленный угол на Большую Садовую. (Окончательная отстройка этого здания, принявшего, впрочем, нынешний вид только при последующих переделках, и стоившего уже прежде, по проекту Соколова, около 100.000 руб. асс. обошлась в 42.000, кроме шкафов, на которые издержано с лишком 12.000 руб. Переноска книг совершена была в полтора месяца.).

По сдаче нового здания графу Строганову и по перенесении в оное библиотеки Залуских, ей присвоено было, в том же 1801 году, и обширное, прилежащее место, с домом на Большую Садовую, выстроенным первоначально для садовников зимнего сада. Но в 1807 году часть этого места, где находились небольшие деревянные лавки, между помянутым домом и зданием Библиотеки, Император Александр пожаловал генерал-лейтенанту Кологривову и теперь оно занимается большим домом генерал-лейтенанта Балабина, находящимся таким образом между строениями Библиотеки.