Гордей Егоров
Проект «Тревожные Небеса»

Глава 1

Двух ударов лопатой ему хватило. Ещё бы. Я от души размахнулся. Сползая с жутким протяжным воплем по крылу моего видавшего вида поло, он толкает ведро. Паразит чёртов! Весь бензин, который он успел у меня слить, вытекает из ведра, парит, ударяя в голову, и быстро впитывается в сухую почву. Надо бы добить, кончено, гниду, но слишком мало времени. Время. Именно оно сейчас самое, самое ценное. Именно его он пытался у меня украсть. Только увидев этого гада возле своей машины, я понял, что он давно меня поджидал. Хреновы мародёры! Он, похоже, хотел переждать атаку тут, в каком-нибудь подвале под каменной дачей. Урод! Хрен он теперь переждёт, даст бог очнётся через час. Через час уже будет поздно…

Я тыкаю ключ в зажигание – руки плохо слушаются… проклятье! Попадаю с третьего раза, поворачиваю замок… Вот гавнюк! Сволочь! Почти всю горючку слил! Добраться бы до города…

Через час… Через час тут уже может ничего не быть! Я дрожащими руками выхватываю телефон – таймер, закреплённый на экране отсчитывает миллисекунды… до закрытия всех гермоворот ворот остаётся тридцать восемь минут.

Дался мне этот дробовик! Я бросаю сумки на заднее сиденье, оттаскиваю тело подальше от машины. На крыле остаются кровавые разводы. Тело отплёвывается кровью и что-то мычит. Я вспоминаю, как этот урод, приторно улыбаясь, говорил мне: «Доброе утро, сосед! Как твоя принцесса?» Какими мерзко-притворными были люди ещё два месяца назад… Какими настоящими они стали сейчас – за 36 минут до… Осталось всего тридцать шесть минут! Я бросаю соседа к его забору – думал занести в дом, но… нет. До гермоворот за которыми жена, дочь и родители я уже не доберусь, точно… Туда двадцать восемь минут ходу… И не факт, что ещё открыты все мосты… одна ошибка и я остался на поверхности. А кто остался на поверхности, тот труп с вероятностью 101%. Уж я то знаю, что говорю. Хлопаю дверью. По газу. Развернулся в три движения и вперёд… Ходу. Время. Давай…

Шлагбаум открыт, прямо возле него тело таджика-охранника. Пулевое ранение… Нужно быть осторожнее… не успел подумать – оглушительный выстрел, инстинктивно пригибаюсь… Правое заднее стекло вдребезги. Нога сама давит на газ со всей дури. Дико взвывает полуторалитровый мотор. Машина прыгает на гравии, сзади слышны крики, всё что было в салоне, летит чёрти как, я вжимаю голову в плечи и только когда скрываюсь за поворотом осознаю, что всё это время орал что есть мочи. Впереди ещё полчаса. Сердце колотиться с той же скоростью, что миллисекунды на экране телефона. Не останавливаясь, поднимаю его из под сидения – экран разбит. Дьявол. Спасибо, что живой. Ощупываю голову, шею, правое плечо – вроде весь цел. Но дыхание никак не восстанавливается…

Ближайшие гермоворота на Крюкова. Туда минут пятнадцать с пробками. Сейчас пробок быть не может… хотя, чёрт его знает со всеми этими… Рискнуть? Заехать в магазин?

Мысли, как выстрелы вдогонку, атакуют моё сознание. Я привык по жизни просчитывать всë шаг за шагом. И вот я несусь по пустой трассе на 70 километров быстрее чем положено и представляю, как я вхожу в магазин, а мародёры сразу начинают дербанить тачку. Я бы и сам так сделал на их месте. Без тачки ты труп. Пешком до Крюкова без шансов за двадцать минут. Брать с собой? Не доверяю я людям, которых предупреждали за два месяца о том, что будет биологическая атака и спастись можно только за гермоворотами. Да что там предупреждали… Если человек не тупой, то мог бы понять к чему идёт года за три. Очевидно же всё.

Я на всей скорости вхожу в поворот – решение, которое приходит мне в голову, как всегда не обычное и кардинальное. Я не трогая тормоза хватаю с заднего сиденья сумку с оружием, кидаю на переднее, расстёгиваю. Потом правой рукой хватаюсь за руль, а левой со всех сил натягиваю ремень безопасности и направляю машину прямо в каркасное здание автозаправки… На ходу представляю, где в ней стальные столбы поддерживающие крышу, а где всего лишь обшивка и утепление… Я зажмуриваю глаза… Удар… Пыль… Подушка безопасности…

– Всем на пол, сволочи! – на всякий случай ору я, – Кто дёрнется порешу тут же! – я вожу пистолетом вокруг, но, кажется, людей нет, только осколки стекла, опрокинутые стеллажи… тем лучше!

Я хватаю ещë одну сумку из своих запасов и бегу за прилавок.. о чёрт… Там в стену вжалась женщина… нет… не женщина – почти девочка, лет шестнадцать максимум… увидев меня, пищит и закрывает голову руками…

– Ты откуда здесь? – ору ей.

Она молчит. Дьявол… обещал же никого не брать… говорил же себе, что никому не доверяю…

Ладно… сначала дело. Хорош я буду, если найду семью и не смогу им помочь… а чтобы помочь, мне нужны ресурсы.

Я никогда не жаловался на башку – она у меня работает и я ей доверяю. А ещё я доверяю твёрдым валютам. Не доллару или йене – нет. Я знаю, что в действительно тяжëлые времена ценят люди. Не глядя на девчонку открываю стеллаж с сигаретами и скидываю их все без разбора в мешок. Таймер уже не в телефоне. Он вживлён в мой мозг и я без него сам знаю, что осталось семнадцать минут. Сигареты все в мешке. Бегу в подсобку. Где-то тут должны быть кофе, чай, сахар. Это всегда в цене. Но главное… где оно? Я же покупал тут, и не раз. По идее на заправках нельзя, но тут мне продавали… а вот. Два ящика водки. Хорошо. Я ставлю один на другой, потом вижу под столом ещё…

Итак…

Сумка с оружием на мне – дробовик, макарыч, травмат. Патронов хватит на день обороны Сталинграда (да, я запасливый).

Три ящика водки – всегда можно поменять на что угодно… чем тяжелее ситуация, тем охотнее люди бухают…

Чай в пакетиках – 10 коробок… высыпал все в один мешок.

Кофе цельнозерновой. Было мешков 20, но я взял 10 – мне их ещё таскать на себе.

Сигареты – все что было. Даже не считал. Их тоже всегда можно менять… в тяжёлую годину такие привычки как курение только усугубляются.

Сахар – 5 килограмм пакетиками по 10 грамм.

Шоколад – все, что было на прилавке. Это дочке. Я найду их… не навсегда же мы в этих катакомбах…

Топор с прилавка. Красивый собака, но уверен, что развалится от трёх ударов… наверняка пригодится…

Фонарь с того же прилавка и все батарейки, которые были у кассы к нему. Это самая нужная вещь, если собираешься под землю… я закинул всё в машину…

И конечно девчонка… Не могу я её здесь бросить.

– Запрыгивай в машину, что трясёшься. Подброшу тебя до Крюковских гермоворот…

Мотает головой – нет, типа… Таймер в голове сообщает, что до закрытия двенадцать минут… Можно и поуговаривать?

– Быстро в машину, мелочь пузатая! – ору я, – Хочешь сдохнуть тут? Сдохнуть легко! Но подумай куриными мозгами своими, а как себя твои близкие будут чувствовать? Как я на мать твою смотреть буду? А?

Из её глаз начинают течь слёзы…

– А-а-а-э-э-э! – рыдает она и бросается к пассажирской двери…

Я захлопываю водительскую и выезжаю из разгромленного павильона. В зеркалах уже мелькает группа мародёров…

– От них убегала?

Она, пытается сдерживать рыдания, но кивая всё же морщится в жуткой гримасе и снова начинает ныть…

– Ничего, – говорю ей, – Всё наладится… мы с тобой успеваем… успеваем… До закрытия ещё семь минут. Тут рукой подать…

Глава 2

Когда ты летишь по трассе (которая обычно стоит в пробках) со скоростью сто сорок километров в час, всё кажется новым и неожиданным. Непонятно для кого работающие светофоры моргают в пустоту. Брошенные прямо у обочины машины пролетают мимо как мои серые будни в сисадминовской прошлой жизни…

– Вот хрень! – грёбаный лежачий полицейский с таким грохотом ударяет в подвеску и так подкидывают машину, что девчонка рядом со мной испуганно верещит, зажмурив глаза, а я вспоминаю все известные мне ругательства сразу.

– Чтоб вас всех… – я очень резко возвращаюсь из страны воспоминаний к реальной, мать её, дороге… Нельзя отвлекаться. Нельзя увлекаться. Нужно быть начеку. Нужно быть наготове. Девчонка испуганно попискивает на сиденье справа. Осталось не больше километра до цели и чуть более четырёх минут и…

– Чёрт… – датчик топлива показывает уже ниже ноля, – Давай, малышка, дава-а-ай!

А малышка которая ещё секунду назад как ненормальная несла нас в своём искалеченном стальном теле по пустынным улицам чихает и проваливает педаль газа…

– Нет! Дьявол! Нет! – ещё один чих… ещё… я быстро снимаю её со скорости – слава всем богам, в которых я никогда не верил, что она на механике! Смотрю на спидометр – скорость шестьдесят пять. Ещё метров четыреста по прямой прокатимся, а потом…

– Что случилось? – испуганный голосок сбоку вырывает меня из дальнейших размышлений.

– Ты говорить чтоль умеешь? – я начинаю очень наигранно ржать… Это звучит так фальшиво, что она не только не успокаивается, но наоборот начинает сильнее всхлипывать.

– Кхэ. Гм. Не знаю как тебя зовут, – я вдруг понимаю, что лучше правды в этот момент ничего не придумаю, – Но, так для информации, – мы с тобой в жопе. Бензин кончился. Один гандон слил его у меня.

Машина, медленно сбавляя скорость, катится по одной из центральных городских улиц.

– А до этих… ворот далеко ещё?

Слушаю её, а сам боковым зрением замечаю движение слева.

– Если ты хорошо бегаешь, то… вот дерьмо… – поворачиваю голову налево и вижу – несколько человеческих фигур, отделившись от тёмного жерла одной из бывших кафешек, направляются в нашу сторону. Я смотрю на спидометр – тридцать километров в час. Смотрю на фигуры – ускоряют шаг. Пятеро.

– Бегаю? – девчонка оказывается всё ещё на соседнем сидении.

– Да! Беги! – ору я ей что есть мочи, – Туда между домами! – указываю пальцем, куда ей бежать, а сам на ходу открываю дверь, – У тебя три минуты до закрытия ворот!

– А… А вы? – она снова всхлипывает.

– Беги, мать твою! Быстро! Со всех ног! Я за тобой следом! – она тоже открывает дверь, но всё ещё сомневается… Я выхватываю из дверного кармана макаров и жутко выпучивая глаза направляю прямо ей в голову, – Беги, я сказал! Пристрелю ща!

Она выпрыгивает из машины и, кажется, сразу спотыкается и падает. Я хватаю сумку с оружием и тоже вылетаю из машины сразу навстречу пяти тёмным фигурам. Все как один в чёрных куртках, джинсах и балаклавах. Вытягиваю руку со стволом перед собой и по очереди примеряю мушку каждому из них прямо между глаз.

– Стоя-я-я-ять! Стоять, гады! – а сам продолжаю идти на них. Боковым зрением вижу, как машина катится справа от меня по дороге. Пятеро немного сбавляют ход, но не останавливаются.

– Воу, отец! Не кипешуй… Мы ребята не злые, если нас не злить! – самый высокий. Очевидно, вожак. Сколько я таких повидал. Перевожу ствол прямо ему в лоб и ускоряю шаг. Он останавливается и приподнимает ладони. Я тоже сбавляю скорость. До него метров двадцать. Всё будет быстро – он включил заднюю, я сильнее психологически, значит передавлю… но!

Дьявол! Он смотрит через моё плечо. Я затылком вижу, как шестнадцатилетняя девочка неуклюже бежит, испуганно размахивая руками. В это время пять голодных шакалов передо мной злобно усмехаясь в черную ткань балаклав, смотрят ей вслед. Нет. Не бывать этому. Я останавливаюсь и спускаю курок. Его голову отбрасывает назад. Тело, пытаясь удержать равновесие пятится и машет руками. Я перевожу ствол на другого – он испуганно смотрит на размозжённый череп вожака, потом на меня, хочет бежать, но не может. Выстрел. Третий уже убегает. Стреляю в воздух и к машине. Она уже метрах в двухстах. Открываю багажник – нужно быстро перекидать всего понемногу в оду сумку. Водка, сигареты, батарейки, фонарь, шоколад… как жаль оставлять здесь всё это. Хлопаю багажником, на всякий случай закрываю машину и слышу визг. Что опять? Она бежит мне навстречу. Не к воротам в убежище, а наоборот ко мне.

– Ты куда, дура? Убежище там! – как помешанный ору я и вижу, что из переулка за ней появляются две фигуры. Это просто невозможно… направляюсь к ним навстречу и на ходу запускаю одну руку в сумку и нащупываю магазин от макарыча. Пихаю его в карман и снова в сумку за травматом – его в задний карман, закидываю сумку на плечо.

– Пригнись! На землю! – я вытягиваю ствол в сторону фигурок. Девчонка падает на землю закрывая голову руками, я перехожу на бег не опуская пистолета. Тяжëлая сумка больно бьёт по спине то ли дробовиком, то ли ещё чем-то.

Фигурки всё ближе и я вижу как они… Тоже поднимают на меня стволы. Появляется третья фигурка.

– Оружие на землю! – раздаётся голос через громкоговоритель, – Руки над головой!

– Кто это говорит? Почему я должен подчинятся? – замедляю бег, но не останавливаюсь.

– Говорит полковник Свиридов! Чтобы попасть в убежище, оружие на землю и руки над головой!

– Хорошо! – я останавливаюсь, показываю пистолет и медленно кладу его на тротуар перед собой. Потом поднимаю руки и снова начинаю двигаться в их сторону.

– Стоять! – орёт громкоговоритель, – Сумку тоже на землю! В убежище всем выдадут необходимые средства гигиены, одежду и еду!

– Товарищ полковник, эти вещи дороги мне как память! – почти без надежды на успех я использую этот детсадовский трюк.

– Нельзя! В убежище без всего! Сумку на землю! – я сбрасываю сумку и поднимаю руки:

– Хорошо… хорошо, я готов.

– Медленно ко мне!

Я иду в сторону прохода к убежищу. Два автоматчика держат меня на мушке. Секунды текут медленно как мёд из столовой ложки. До моей попутчицы остаётся шагов тридцать. Она поднимает на меня грязное заплаканное личико.

– Вставай, – говорю ей, – Сейчас укроемся в убежище и всё снова будет хорошо… – она начинает приподниматься на локтях…

– Лежа-а-а-ать! – орёт в мегафон полковник, – Лежать, говорю! Ей лежать! Ты иди сюда!

– Почему? Она со мной!

– Не обсуждается! Она не прошла проверку. Если твой анализ чистый – пройдёшь в убежище. Если нет – зачистка.

Я встаю, как вкопанный. Мне знакомо это слово. Руки держу над головой. Как на зло, открытая площадь, ни столбов, ни клумб. Впереди вижу бетонную урну. То, что нужно, думаю, и делаю шаг вперёд:

– Хорошо, – говорю, – товарищ полковник, я чист! Это точно! А почему гермоворота ещё не закрыты?

– Закрыты. Но вас определят в партию опоздавших, которых запустят через шесть часов.

– А как же атака? Биологическое оружие? – до бетонной урны десять шагов. Девчонка рыдает в грязную тротуарную плитку где-то сзади.

– Атака ожидается завтра. Сегодня ещё безопасно.

– Точно безопасно? – тяну время. Ещë три шага.

– Точно! – вздыхает в мегафон Свиридов.

– А! Чёрт! – я наигранно спотыкаюсь и падаю – всегда был плохим актёром. Автоматчики уже расслабились и, увидев мой дешёвый цирк, пялят на меня глаза как две магазинных камбалы. Я выхватываю травмат и стреляю в левого. Не понимаю: попал или нет.

– Огонь! – орет громкоговоритель.

– Вставай! Беги к машине! – ору я девчонке. И продолжаю лупить из травмата то в первого то во второго автоматчика. Они на удивление не следуют приказу и не открывают огонь, а падают на бок и откатываются назад. И тут я совершаю глупость.

Осёл.

Я встаю и тоже бегу к машине. До неё метров шестьдесят. На что я рассчитываю? Дальше всё происходит так, будто мой мозг сам спускает курок: вот сейчас будет выстрел и я слышу выстрел. Огонь обжигает мою ногу выше колена. Я спотыкаюсь и падаю как подкошенный. Перекатываюсь и смотрю назад. Даже на таком расстоянии я вижу глаз стрелка через прицел. Секунду мы смотрим друг на друга, потом я поднимаю травмат и… сразу осознаю смехотворность этого жеста. Я для него как на ладони на убойном расстоянии. Если же моя пуля и долетит до него, то даже царапины не оставит. Чёрт. Он усмехается мне прямо в лицо и опускает оружие. Я всё читаю в этом взгляде. Он оставляет меня истекать кровью. Умирать.

Я переворачиваюсь на спину и, глядя в серое небо, прощупываю рану – поток крови просто пугающий. От этого осознания мне сразу становится дурно. В глазах темнеет. Нет я так не умру… я тут не умру… никогда.

Никогда.

Глава 3

– Имя?

– Вадим.

– Фамилия?

– Мохов.

– Где кем работаете?

– Начальник отдела поддержки пользователей. В Телекоммуникационной компании.

– В какой телекоммуникационной компании?

– Называется так: ООО «Телекоммуникационная компания».

– А. Понял. Почему в машине оружие?

– Потому что имею право его перевозить.

– Что? – майор поднимает на меня взгляд в котором читается всё: и три класса образования, и криминальное прошлое, и непонимание, припудренное агрессией.

– Есть разрешение на хранение оружия. Значит имею право перевозить это оружие в своём автомобиле.

– Ты чо такой дерзкий? Права чтоль свои знаешь?

– Знаю.

– Зачем тебе столько оружия?

– На стрельбище ехал.

– Да мне насрать, куда ты там ехал? – он начинает повышать голос, – Я другое спросил. Зачем тебе столько оружия?

– У меня было три единицы оружия. Разрешено перевозить до пяти. Я ничего не нарушил.

– Разрешение есть?

– Лицензия есть. Документы на всё оружие есть.

– Разрешение есть? – он снова повышает голос и начинает вставать, нависая надо мной.

– До пяти единиц разрешение на перевозку не требуется.

– Не требуется? – он орёт мне прямо в лицо, – Это мы сейчас разберёмся!

Майор багровый и задыхающийся с грохотом отодвигает свой стул и идёт к выходу. Стальная дверь гулко хлопает. С обратной стороны гремит замок. Я остаюсь один.

Черная дверь. Тишина.

Меня зовут Вадим Мохов. Тридцать восемь лет. Рост метр девяносто три. Вес около ста двадцати килограмм. Я вообще не эталон современного мужчины – не ношу бороду, не хожу в барбершоп и спортзал, не играю в приставку. Жена говорит, что я старше своего возраста лет на сто. Мне кажется, что она приуменьшает. Откуда в машине оружие?

Я смотрю на чёрную дверь.

Зачем мне столько оружия?

Когда долго смотришь на чёрный предмет, он может изменить свой цвет…

Что значит зачем? Я болен оружием. Я влюблён в оружие. В общем, оружие моё хобби. Только в тысячу раз больше, чем хобби. Люблю ли я что-то больше чем оружие?

Да. Свою семью. Я помню, что оставил в машине шоколад для дочери, а потом…

Я опускаю глаза и смотрю на кольцо на своей руке. Силюсь вспомнить – где они сейчас? В животе просыпается тревожный червячок. Кажется им нужна помощь? Берусь за кольцо указательным и безымянным пальцами и начинаю его крутить – ощущения туманные и далёкие. Я нужен им, но почему я здесь? Тревога нарастает. Поднимаю глаза, но… черной двери нет. Нет всей стены. Вместо этого я вижу закатное небо. Окрашенные красным облака, тёмные силуэты деревьев. А из-за горизонта прямо ко мне летит вертолёт. Сейчас его ещё еле слышно, однако время не подчиняется мне и вот он всё ближе и ближе. Вместе с его гулом нарастает уже не просто тревога, но страх. Он захватывает меня всего. Я открываю рот, что бы кричать от этого страха и… делаю вдох.

С моего лица поднимается муха, я слышу её жужжание вокруг моей головы, она делает круг и снова садится мне на щёку. Я в омерзении хочу дёрнуть головой. Но не могу – шея жутко затекла. Пытаюсь поднять руку и перевернуться и тут острая боль пронзает меня от правой ноги до самого затылка.

– Чё-ё-ё-ёр-р-р-рт… – от боли у меня перехватывает дыхание.

– Тихо… тихо… – слышу рядом.

Текут секунды. В голове вскипает земля, рвутся к небу вулканы. Их лава стекает по безвольным складкам мозга в океаны под моей головой и, охлаждаясь, смиряет боль. Её острота спадает и я медленно делаю вдох…

– Тише… Я перетянула ногу… чтобы не было такой кровопотери…

– Медсестра? – я пытаюсь говорить, но сухое горло выдавливает только беззвучный шёпот.

– Училась полтора года… и бросила.

– Жгут… умеешь накладывать?

– Умею.

– Как з… звать как?

– Александра.

– Шура.

Наверное она кивает. Я этого не вижу. Несколько секунд я прислушиваюсь к темноте.

– Шура… где мы?

– В подъезде. Крюкова пять.

– Какие… интригующие подробности… Как мы сюда…

– Я привезла… вас…

– Вадим… зови меня Вадим… – несколько секунд молчу, пытаясь найти в недрах организма хоть немного слюны, чтобы смочить горло, – Есть вода?

– Нету. Но я знаю, где можно достать.

– Нет. Давай отложим это. Крюкова пять. Это где вообще?

– За супермаркетом, если после школы направо…

– Да… я понял. Как ты меня… допёрла?

– Взяла тележку для разгрузки. В супермаркете. Там мой молодой человек работал. Довезла.

– Отважная ты. Могла бросить меня.

– Вы меня не бросили.

Молчу. Стыдно сказать, что хотел бросить, но представил, как другой такой пузатый увалень вроде меня в сложной ситуации не помогает моей дочери и… Я не бросил. И вот теперь тут.

– Твой парень в этом подъезде жил? – она молчит. Слышу – всхлипывает.

– Моя бабушка тут жила.

– Бабушка? Так ты отсюда? Как тебя занесло то… туда, на заправку?

Привыкающие к темноте глаза уже видят, как её личико кривиться гримасой беззвучного плача.

– За парнем своим что-ли поехала?

Кивает.

– Пошла…

– Пешком? За несколько часов до карантина и вирусной атаки? Ты с…

Хочу спросить больная ли она? В своём ли уме? Дура ли набитая? Вовремя осекаюсь. Это мне больше ста лет – всё просчитываю, многое знаю, до фига умею… и то дырку в ноге схватил. А она девчонка.

– Одна ходила?

– С подругой, – по голосу слышно, что взяла себя в руки.

– Подруга жива?

– Не знаю… – шумный вдох. Умница. Старается. Выдох, – Наверное уже нет.

– Ясно. Ты это… молодец. Держись.

Какое-то время в звенящей тишине слушаю её сдавленные всхлипы.

– Шура. Скажи: люди – военные… или те мародёры. Они видели нас?

– Не знаю. Пока было светло, кроме военных никого не было. Я оттащила вас за машину…

– Давай на ты… тебя…

– Тебя…

– Продолжай.

– … ну а потом стемнело.

– И тогда ты всё это провернула.

– Да…

– Парня своего нашла? Не зря хоть пёрлась, жизнью рисковала?

– Нет. Не нашла.

– Не нашла. А если бы не гормоны, могла бы сейчас в убежище чай пить с бабушкой, – я все же не удержался от едких упрёков.

– Меня не взяли туда. Военные сказали, что прививки какой-то нет…

– Прививки? Не смеши меня. От чего прививка? Нет пока никакой инфекции. Но скоро будет. И тогда жопа…

Она опять начинает плакать. Серое лицо морщиться. Видно – сдерживается, чтобы совсем не разреветься.

– Вадим…

– Да, Шура.

– Я не хочу умирать…

– Никто не хочет. Ты думаешь, я лежу в этом подъезде, а не в тёплой кровати потому что мне так веселее? Думаешь те парни, что остались на площади… они так сильно хотели там на тротуарной плитке переночевать в луже крови и потому к нам вышли?

Плачет. А я уже не могу остановиться:

– Мы все живём поневоле. И умираем так же. Поневоле. Вот слышала фразу «добрая воля»? Наверняка слышала. А есть такое: «добрая неволя». Это когда вроде не по твоей воле случается жизнь… А ты принимаешь это. Говоришь: а будь по-твоему! И через время оказывается, что это всё к добру было для тебя. Сколько раз это было уже в моей жизни? Да сотни. Тысячи, наверное. Вот назвал это «добрая неволя». Что молчишь? Добрая неволя с нами приключилась.

Слушаю. Серое лицо напротив меня больше не кривится.

– Не мы выбирали, случится с нами то, что случилось или нет. Не мы выбирали. Но мы выбираем, что и как нам делать с тем, что приключилось. И то, что мы выберем, то и будет. Так?

Молчит. Но тишина перестаёт быть холодной. Темнота перестаёт быть злой.

– На третьем этаже моя бабушка жила. У меня ключи есть.

– Прекрасно, милая моя. Замечательно, Шура. Мне бы только вползти туда.

Почему-то я начинаю смеяться. Мне смешно.

Мне. Я не попал в убежище. Ворота закрыты уже часов шесть, а я снаружи. Нога прострелена, лекарств нет. Антидотов нет. А я хрипло ржу.

– Третий этаж…

Вижу, что она тоже улыбается.

Глава 4

Бабка у Саши что надо. Запасов еды могло бы хватить на пару лет при разумном использовании. Жаль. Мы умрём не от голода. Первым делом нахожу аптечку.

– Как звать бабулю твою?

– Аней.

– Спасибо тебе, баба Аня! От души!

Неверный свет от восковой свечи выхватывает из темноты шкафчика названия на коробках: цефтриаксон, амоксицилин, ципрофлоксацин, амоксиклав, стрептоцид, азитромицин… проверяю даты выпуска. Всё свежее. Антибиотики, анальгетики и противовирусные всех мастей и марок. Лезу дальше – шприцы и… морфин в ампулах.

– Она у тебя медик?

– Да. У нас семейное. Мама тоже.

– Уколы умеешь делать?

– Да.

Отламываю головку ампулы. Протягиваю ей.

– Это нельзя. Это дяде Серёже, соседу… у него рак…

– Саша, дяди Серёжи тут нет. Он либо мёртв, либо в убежище. Зато тут есть мы. И мы хотим жить. А чтобы выживать, нам с тобой очень нужно, чтобы я снова мог ходить.

Смотрит на меня. Молчит секунд десять.

– Так не пойдёт, – вижу, что начинает злиться. Это хорошо, – Думаешь просто в блаженство провалиться? И это поможет нам выжить?

– Предлагай. Ты тут врач, а не я.

– Ползи к дивану. И готовься терпеть.

Приносит ещё свечу. Электричество отключили, чтобы люди охотнее шли в убежище. Или чтобы сдохли быстрее. Воды тоже нет. Зато есть десять миллиграмм морфина. Нога настолько одеревенела, что укол я почти не чувствую. Каково ты, наслаждение, о котором грезят миллионы? Саша разрезает джинсы чтобы промыть рану. Не хочу туда смотреть, но не выдерживаю.

Приступ тошноты спазмом перехватывает горло.

– Терпи!

Резкий запах спирта. Снова приступ тошноты и… боль.

– А-а-ш-ш-ш-ш… – сдерживаю крик.

Смотрю на свечу. Этот танец завораживает. Дышу вместе со свечой. Я знаю, что я – не моя боль. Свеча мне поможет. Дыши со свечой.

– Навылет прошла.

Свеча тоже дышит со мной. Я смотрю на неё, а она смотрит на меня.

– Тебе повезло.

– В чём? Что меня подстрелили? Или что оперирует меня шестнадцатилетняя недоучка при свечах? – я вдруг сам слышу свой голос со стороны. Почему мне кажется это таким смешным?

Саша надувает щёки. Я слышу, как начинаю ржать.

– Не обижайся, я же пошутил!

Она берёт диванную подушку и подкладывает мне под ногу, чтобы промыть рану с другой стороны. Я снова смеюсь.

– Заткнись ты уже, – огрызается она. Я приподнимаю голову, чтобы посмотреть на ногу. Она накладывает повязку. Вижу, что руки у неё дрожат.

– Давай потуже, Шура! – она вся так дрожит, что чуть бинт не роняет, – Слушай, это же не конопля! Почему мне так весело?

Её личико снова кривится, а по щеке стекает слеза. Однако она не останавливается. Всё туже и туже оборачивает ногу.

Я снова смотрю на свечу. А она смотрит на меня. Укоризненно. С осуждением.

– А что я такого сделал?

– Ничего.

– Это ты сказала?

Поворачиваюсь к Саше. Потом к свече. Дьявол.

– Всё. Готово.

Она отклоняется назад и плюхается на попу. Потом ложиться на пол и сжимается, обхватывая колени. Маленькое тельце начинают сотрясать беззвучные рыдания. Я переворачиваюсь и прощупываю ногу. В том месте, где была рана – тугая белая повязка с красным капельным рисунком и далёкое, как раскат грома за горизонтом, послевкусие боли.

– Да ты волшебница!

Она мотает головой.

– Нет!

– Да!

– Нет! Нет-нет-нет-нет… я потому и бросила, – всхлипывает она сквозь шёпот, – Что руки не слушаются… и не могу я… и больно мне до одурения, когда я вижу как другому больно! Нет. Не могу я это…

– Но смогла! – я торжественно поднимаюсь в вертикальное положение, на всякий случай придерживаясь за диван, – Видишь!

Пламя свечи неверно колеблется, я замечаю, что глаза у Саши зажмурены. Делаю пару шагов – нога не гнётся, но боль такая тупая и далёкая, что ходить вполне можно. Беру свечу. Нужно сделать ревизию и проверить: что есть, чего нет… И подумать, что делать дальше. На душе спокойно и умиротворённо. В такой милой и уютной квартирке при свечах кажется, что нет никакого апокалипсиса, вируса, убежищ. Хочется чаю и послушать истории – как это было в детстве.

На кухне есть немного воды, много еды. Полотенца, одежда, лекарства. Моего размера правда нет, но если… Возвращаюсь в комнату спросить у Саши про соседа морфиниста, но вижу, что она спит.

Ладно.

Выхожу на лестничную площадку, дёргаю соседскую дверь – отрыто. Ступор. Первая мысль – там кто-то есть, но её тут же обгоняет вторая… Чтобы её проверить, дёргаю вторую дверь – тоже открыто. Тогда всё понятно. Похоже, людей собирали в убежище принудительно. Это вполне в их духе – пройти по всем квартирам и забрать всех, кто хочет просто умереть у себя дома.

Открываю ближнюю дверь и прохожу в прихожую. Ещё с того времени, когда был простым монтажником помню это ощущение… когда за день заходишь в десятки разных квартир. У каждой из них свой запах. Я научился по этому запаху определять, кто здесь живёт. Похоже морфинист дядя Серёжа жил тут. Запах смерти с послевкусием лекарств и слёз.

Прохожу в комнату, открываю шкаф и даже не могу притронуться к одежде. Если и подойдёт – я не смогу это носить. Не моя это жизнь. Смотрю на ногу. Повязку едва прикрывают лоскуты от штанины.

– В таком виде как-то не комфортно… Ладно.

Выхожу из квартиры и спускаюсь вниз. Идти по лесенке всё же больно. Держусь за перила и прыгаю здоровой ногой. При каждом прыжке в ноге пульсирует и ноет. Три этажа – это совсем не много. А там метров двести и машина. В ней вода, шоколад и запасная одежда.

Аккуратно открываю подъездную дверь и выглядываю. Тишина. Несколько секунд стою неподвижно и не понимаю, что именно меня так смущает. Тихо. Настолько тихо и темно, что всё это кажется нереальным. Я не видел город таким. Нет лая собак, гула полуночного стритрейсера, далёких торопливых шагов, ворчания алкашей на лавочке. Ничего. В этом городе поселилась пустота и тьма. Смотрю на небо – из-за плотных облаков показался краешек луны и пустынный мрачный двор стал ещё более ненастоящим. Я медленно прикрываю за собой дверь и делаю шаг. Шорох подошвы по бетонной плите такой громкий, что я начинаю оглядываться – не зажгутся ли сейчас окна в домах? Разве можно так шуметь в такую ночь? Делаю ещё один шаг. Окна смотрят на меня черными дырами осуждения, но молчат. Значит пусть терпят.

Я засовываю руки в карманы и решительно иду в сторону площади. Нарушенное волшебство ночи оторопело отступает. Площадь залита тёплым светом вынырнувшей луны. Вчерашних трупов уже нет. Видимо, убрали военные. Машина стоит на том же месте, уткнувшись в бордюр покорёженным бампером. Подхожу, нажимаю кнопку на брелке.

– Пик-пик! – кричит сигнализация так громко, что кажется не только весь город услышал, но и весь мир.

Открываю багажник. Нахожу ещë одну пустую сумку. Взять немного припасов и откопать где-то в глубине сменную одежду. Я всегда её с собой вожу.

– Вадим Мохов?

Удивлённо высовываюсь из багажника.

– Да! Это я… – передо мной стоит затягиваясь сигаретой человек лет сорока в военной форме.

– Полковник Свиридов. Мы немного знакомы… – он выпускает струйку дыма вбок, чтобы не попала на меня.

– Да, я помню.

– За вещами пришёл? – заглядывает в багажник. Рассматривает лоскуты штанины на перевязанном бедре, – Как нога?

– Уже лучше. Спасибо.

– Ты не обижайся за это. Ты же понимаешь…

– Что я должен понимать? Работа такая?

– Да ну-у-у-у, – он усмехается и щурясь смотрит на луну. Потом делает ещё одну затяжку, – Нет, Вадим. При чём тут работа? Тут больше чем работа. Это…

– Призвание наверное? – я тоже усмехаюсь в ответ.

– Нет. Это всё ваше шаблонное: призвание, предназначение, смысл жизни… У нас нечто серьëзнее, сильнее, крепче. Это функция.

– Функция? Что это значит?

– Это значит, Вадим, что на работу можно забить, призвание (как и любой другой зов) можно игнорировать, предназначение можно вообще никогда не узнать… – полковник снова смеётся, – Но когда ты становишься функцией… ты просто делаешь то, что должен. Да что там. Когда ты функция, тебя уже просто нет. Остаётся лишь направление, которым ты идёшь, совершая действия согласно регламента.

– Звучит грустно…

– Только для тебя. И этому тоже есть объяснение.

– Интересно послушать…

– Так послушай. Ты, Вадим, – вирус. Ты опасная клетка. Зараза. А я – лейкоцит. У меня нет других задач, кроме устранения таких как ты, а у тебя нет задач вообще. Ты просто плывёшь в пространстве, находишь организм и даже не хочешь его уничтожить… Уничтожение, заражение и смерть – это лишь плоды твоей жизнедеятельности.

– Занимательная теория.

– Это практика, Вадим. Действительность. Вот что ты знаешь о вирусе?

– О вирусах вообще или о знаменитом?

– Знаменитом… – усмехается Свиридов, – Всё иронизируешь? Это так типично для вас всех.

– У меня не было цели тебя удивить.

– А ты и не удивишь меня. Я всякого повидал. Когда только начались все эти дела с вирусами, нас всех на уши подняли. Сразу были догадки у некоторых. А я как будто знал, что это было оружие. Биологическое оружие. Тогда об этом мало говорили, но вирус развивался и становился всё опаснее… ну ты помнишь.

– Помню, конечно.

– Так вот, однажды даже наверху всем стало очевидно, что развязанная биологическая война не закончится, пока одна из держав, начавших её, не выйдет из этой заварухи абсолютным экономическим победителем.

– Я читал предвыборные листовки.

– На выборы ходил?

– Нет.

– Вот. Я же говорю – вирус. Ну да пусть. Листовки читал, значит знаешь, почему и как правительство создало проект «Тревожные Небеса».

– В общих чертах да. Непонятно, зачем такое пафосно-нелепое название…

– Нет в тебе патриотизма. Потому что опасность в небе. Опасность в воздухе. Дальше ты в курсе: убежища подземного типа с системами воздухо и водоочистки. Стерильность. Зачистка. Перенос жилья и производств в убежища. Кто не подстроиться под текущие реалии биологической войны, тот умрёт.

– Все умрут в любом случае.

– Умрут люди. Но появятся новые и останется система. Организм государства будет жить. Правда это произойдёт только если его лейкоциты победят таких как ты. Ведь в чём твоя особенность? Ты не просто хочешь жить вне правил – ты других толкаешь в бездну!

– В бездну?

– Да, Вадим… Организм тебя отторгнул. Теперь ты снаружи и умрёшь. И все кто с тобой тоже.

– Ну спасибо на добром слове, полковник.

– Всегда пожалуйста. Приходи почаще, – он бросает давно потухшую сигарету на тротуар и тщательно растирает её ногой.

Я хлопаю багажником и перекидываю сумку за плечо.

– Прощай, товарищ полковник! – разворачиваюсь и ухожу.

– Вадим, – раздаётся сзади, – Вадим!

Чёртов вояка. Ошалелый фанатик. От такого можно получить и пулю в спину. Для него система важнее чести и принципов.

– Вадим! – он кричит всё настойчивее, – Вади-и-и-и-и-им!

– Да что тебе! – я открываю глаза и вижу перед собой напуганное лицо Саши. Вокруг светло. На её лице снова слёзы.

– Там патруль… с автоматами. Они заходят во все подъезды по-очереди… Мне страшно.

Глава 5

Бедро жутко ноет. Нога опухла. Медленно сгибаю колено и сажусь на диване. Голова ватная. Саша смотрит на меня испуганно и ждёт. Думает, что у меня есть готовое решение?

– Сколько их там?

– Я не знаю. Я видела троих… кажется.

За окном раздаются крики. Опираясь на подлокотник дивана, медленно встаю. Боль в ноге тупая, тянущая. Хромая подхожу к окну и осторожно выглядываю. Пятеро солдат без опознавательных знаков. Все с оружием. Вдруг со стороны дома к ним подходит человек в трениках и байковой рубашке. Он начинает махать руками и кричать на них. Это продолжается не долго – один из солдат ударяет его прикладом по голове. Человек падает. Другой солдат достаёт из кобуры пистолет и направляет ему в голову. Я перевожу взгляд на Сашу – она смотрит прикрыв ладонями рот.

– Отвернись. Незачем тебе видеть это…

Беру её под локоть, отвожу от окна и усаживаю на диван. С улицы доносится выстрел. Саша еле слышно ноет. Я иду в спальню. Одна простынь с кровати. Открываю шкаф – там два пододеяльника и три простыни. На три этажа этого хватит, но… куда нам спрятаться внизу? Несу простыни Саше:

– Не сиди без дела. Свяжи все это друг с другом.

Она не шевелится. Ступор. Хватаю её за плечи и начинаю трясти:

– Эй! Очнись, родная! – шепчу ей прямо в лицо, – Я не хочу тут сдохнуть! И тебе не позволю! Давай просыпайся и работай, иначе жить нам не больше получаса!

Она отнимет руки от лица. Её глаза сухие. Рыдания выдают только редкие судороги.

Пытаюсь шевелиться как можно быстрее. Хватаю сумку и… выбрасываю оттуда одну бутылку водки, сигареты, часть батареек – всё это бессмысленно в той ситуации, в которую мы попали… На освободившееся место помещаю воду, гречку, макароны, консервы, антибиотики, морфин, шприцы, бинты… За окном снова раздаются выстрелы.

Выглядываю наружу – там через двор бежит молодой парень в чёрной куртке. Похоже, один из тех, что пытались напасть на нас вчера. Снова выстрел. Он падает, как подкошенный. Два солдата идут к нему. Он пытается уползти.

– Что они делают? Зачем это всё? – сзади меня внезапно оказывается Саша.

– Это зачистка. То, о чём вчера говорил нам вояка. Эти люди не подходят системе. Они неуправляемые. Не подчиняются приказам, хотят жить своей жизнью. Для системы они лишние и даже опасные. Потому они не попали в убежище, а теперь… зачистка.

Два бойца подходят к уползающему парню и начинают бить его прикладами. Я снова отворачиваю Шуру от окна:

– Займись простынями. У нас фора минут в семь, не больше. Нужно либо спустится вниз, либо попасть через балкон в соседний подъезд… который они уже прошли.

– Соседний подъезд? Это можно и без балкона, наверное… – она смотрит на меня с сомнением и, очевидно, что-то не договаривает.

– Продолжай. Время работает против нас. У твоей бабули есть потайная дверь в Нарнию? – говорю я и сам на себя злюсь. Почему именно в таких ситуациях я шучу максимально тупо?

– Нет, конечно… Наши соседи этажом выше. Там семья жила большая, они купили две квартиры на одном этаже в разных подъездах… И сделали между ними дверь. Бабушка говорила, что это запрещено… наверное поэтому она у них завешена декоративной ширмой…

– То что надо. Веди нас туда. Надеюсь, что у них открыто.

Снова подхожу к окну. Двое всё ещë бьют того парня. Трое других, похоже, уже направляются к нашему подъезду.

Вытаскиваю из сумки макарыч и убираю в правый задний карман. В левый пихаю запасную обойму. Выходим на площадку. Сашка тоже собрала чего-то в маленький розовый рюкзачок – выглядит так, словно с девчонками в кофейню собралась. Показываю ей жестами, что нужно идти предельно тихо. Однако, подниматься по лестнице с дырявой ногой тихо – тот ещё квест. Каждая ступень постреливает до макушки и недвусмысленно напоминает про морфин в сумке за плечом. Я преодолеваю один пролёт. Пот стекает по бровям, щекам и капает с подбородка. Саша стоит у открытой двери и призывно смотрит на меня. А что я? Делаю всё, что в моих силах. Ещё одна ступенька. Боль. Ещë одна… боль.

Остаётся буквально три… внизу раздаётся грохот подъездной двери

– По одному на этаж! Стрелять без предупреждения!

Мать вашу… Всю мою волю. Всё жизнелюбие. Все силы. Я вкладываю в эти три ступени. Остаётся только молиться, чтобы мою одышку и стоны не было слышно за грохотом пяти пар военных берцев по бетонным ступеням… я заталкиваю Сашу в квартиру и, схватив её за руку, веду, сам не понимая куда через коридор в комнату с паркетом и задёрнутыми шторами:

– Быстрее, давай… они уже близко…

– Стой, Вадим… куда ты меня тащишь? – она пытается освободится, – Вадим, стой… не та квартира! – она всё таки вырывает свою руку.

– Что? – оторопело смотрю на неё, – Как это не та? Ты же открыла дверь и ждала меня…

– Нет… нам нужно было в квартиру направо… а эту дверь я не открывала…

Я уже хочу рвануть обратно, но слышу как на лестничной клетке уже громыхают шаги и меня заполняет ужас… Снова смотрю на Сашу и не знаю, что делать… Балкон? Окно? Спрятаться в ванной? Все бессмысленно… Но что-то же можно сделать, я поворачиваюсь к окну, занавешенному старой шторой и… поражённо замираю – на кровати застеленной белыми простынями сидит сухой дед в семейных трусах, майке и держит на коленях дробовик.

– Здравствуй, Саша.

– Здрасти, дядь Вить.

– Думаете убежать от них?

Саша молчит. Я вообще разучился говорить. Я одурел от нелепости того, что происходит. Я почему-то начинаю смотреть по сторонам и вижу старинные резные часы, полки, заставленные книгами, массивную мебель, гипсовые статуэтки, камни…

– А я вот думаю грохнуть их. Не всех, конечно. Всех не осилю. Но парочку грохну.

– Дядь Вить, они ж убьют тебя… они Эдика из третьего убили сейчас…

– Я видел, Саш. Видел, – он так спокойно говорит, что у меня нет мыслей. Мой бег споткнулся об тишину этой комнаты, – Да вы проходите вон на балкон. Там у меня есть лестница верёвочная.

Мы продолжаем стоять в растерянности. Поворачиваюсь к Саше – вижу, что у неё дрожат губы.

– Не переживайте за меня. Хотите бежать – бегите. А я уже набегался. Набегался по аптекам, по магазинам за скидками. Хватит с меня. Эту машину не остановить. Она в любом случае перемелет мои кости в муку. Зато я могу умереть как мой отец – с оружием в руках… Смерть, достойная мужчины…

В прихожей раздаются шаги… Я, будто проснувшись, хватаю Сашу за руку и тащу к шторам. За ними балконная дверь. Поворачиваю ручку и мы оказываемся снаружи. Там действительно сложена верёвочная лестница. Проверяю крепёж и сбрасываю её вниз. Следом бросаю сумку. Четыре этажа. Ничего не случится. Смотрю на Сашу:

– Сначала ты.

– Но твоя нога…

– Потому сначала ты! Вперёд! Не обсуждается!

За нашими спинами раздаётся грохот… это карабин. Громкий стон. Ещё один выстрел… Саша с трясущимися руками перелазит через балконный борт.

– Смотри мне в глаза! Ни о чём не думай! Только мне в глаза! Только на меня!

– Да… хорошо… – её руки трясутся.

– Ногу вниз… потом руку, потом другую ногу… Смотри мне в глаза!

Слышу, как дядя Витя перезаряжает карабин… потом далёкие крики… некогда ждать. Сжимая зубы до боли в висках, перекидываю простреленную ногу через ограждение. Боль пронзает всё тело, в глазах темнеет. Руки дрожат. Раненную ногу вытягиваю вниз. Стараюсь перебирать только руками и здоровой ногой. Держись… держись… Я уже на уровне второго этажа. Сверху раздается ещё один выстрел. Смотрю вниз – Саша уже ждёт меня на земле… снова выстрелы и… дьявол. Она продолжает смотреть мне в глаза. Я поднимаю взгляд и вижу, что метрах в двухстах он неё человек в зелёной пятнистой форме спускает с поводка двух собак… Снова смотрю на Сашу. В её глазах краткая радость от того, что она спустилась сменяется непониманием, а после и страхом, который она прочла в моём взгляде…

Нет… Я убираю ногу с верёвочной ступени и, держась руками, съезжаю вниз… ладони горят от грубых верёвок, но мне уже плевать. Только падая на землю, я осознаю, что во всё горло ору:

– А-а-а-а-а-а! – Выхватываю из заднего кармана макаров и ловлю мушкой прыгающее в моём направлении животное. Курок. Выстрел. Я вижу, как пуля проходит вскользь едва цепляя пса. Визг. Он слегка сбавляет скорость, но тут же оправившись с рыком вновь бежит к нам. Я делаю выдох и опять нажимаю на курок. На этот раз пуля попадает точно в цель. Ловлю прицелом второго пса, но он уже почти возле нас… прыжок. Выстрел. Красная пасть прямо возле моего лица. Лапы ударяют в грудь. Хрип. Рычание. Я снова понимаю, что ору! Ору, как помешанный. Как сумасшедший. Закрыв глаза, не понимая, что происходит…

– Вадим! Вадим! – это снова Саша… Она стаскивает с меня мертвое животное. Я слегка приподнимаюсь. Человек, отпустивший собак идёт к нам выставив вперëд пистолет… Я тоже поднимаю ствол, но слышу выстрелы сверху. Пули ударяют в землю прямо возле моих ног. Те ребята сверху, похоже, уложили дядю Витю и лупят по нам с балкона… Но они нас не достанут…

– Прижмись к стене! Им нас не видно! – Саша прячется за меня. Я направляю ствол на того, кто спустил собак. Один выстрел и он падает в траву.

– Под балконами! Вперёд! Я прикрою! – кричу я Саше, показывая направление, потом высовываюсь из под балкона и луплю вверх туда, где кончается верёвочная лестница. Выстрел, выстрел. Боковым зрением вижу, как Саша бежит под следующую стопку балконов. Нажимаю курок. Пустой щелчок затвора…

– Чё-ё-ё-ё-ёрт… – перезарядка магазина десять секунд. Сверху снова высовывается стрелок и пускает одиночные в бегущую Сашу. Я вижу его. Я снизу отлично вижу как пульсирует вена на его вытянутой шее. Я делаю один выстрел. Его тело бессильно повисает на балконной преграде.

Если я всё правильно рассчитал, то остался один. И если он не наверху, то… нет… Не-е-е-ет!

– Саша! Стой! Немедленно на землю! – она разворачивается и недоуменно смотрит на меня, – На землю, быстро! Ложись!

Она медленно накрывает ладонями затылок и глядя мне в глаза опускается на жухлую траву. В этот момент за ней показывается из-за угла пятый пятнистый человек и сразу нажимает курок. Грохочет очередь. Я ловлю его туловище в перекрестие и нажимаю курок. Ещё раз. Ещё. Ещё. Ещё… Я вижу, что одна пуля пришлась ему в грудь, вторая в шею, третья тоже в грудь, но я не могу остановиться. Я снова и снова спускаю курок. Выстрелов уже нет, только щелчки затвора. Но я всё жму и жму и продолжаю кричать:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Глава 6

– Саша! Сашка… – жутко хромая, бегу к ней. Руки дрожат. Она лежит на земле неподвижно. Подбегаю, падаю возле неё на колени и начинаю трясти за плечи, – Сашка, ну ответь… ты цела?

Она медленно убирает руки с затылка и поднимает на меня глаза. Огромные голубые глаза. Открытые так широко, будто она чему-то очень удивлена.

– Ну! Что ты молчишь? Тебя не задело?

Она медленно мотает головой. Я оглядываю её спину, ноги… крови не видно… похоже, без повреждений…

– Идти можешь? – она медленно кивает, совершено не моргая этими своими выпученными глазами.

Я не понимаю, что с ней. Наверное, шок. Наверное, страх… Наверное, такие глаза должны быть у человека, который только что был на пороге смерти.

– Поднимайся, родная… поднимайся… времени нет, очень скоро придут другие. У нас от силы минут пять… – я задерживаю дыхание и пытаюсь встать, нога пульсирует и это жутко мешает сосредоточится. Хромая бегу к углу дома. У моей последней цели пять пулевых. Нельзя до такой степени терять самообладание – патроны слишком дороги в таких обстоятельствах. Обыскиваю его. Забираю АКМ и три магазина. Иду ко второму – он где-то в траве. Нахожу собаку. Она ещё жива… поскуливает, дышит часто – не долго ей уже осталось… трава высокая – не видно где лежит тело того гада, что спустил псов… А! Вот он. Подхожу, переворачиваю. Забираю пистолет и два магазина. Возле него лежит черная папка из тёртого кожзама. Поднимаю, расстёгиваю молнию – какие-то документы. Просматриваю мельком…

– О! Карта местности…

Это уже интересно! Вытаскиваю и… не узнаю на ней город. Многие названия изменены, по контуру города очерчена красная линия… некоторые районы замазаны какой-то краской… что это может значить? Да к чёрту! Я одёргиваю сам себя – не время для топографических изысканий… Каждая минута может стоить нам жизни… Пихаю папку подмышку, уже собираюсь уходить… смотрю на убитого парня и… понимаю, что он почти моего роста. Дикая идея, но… Стягиваю с него ботинки… штаны… Хромаю к Саше. Она стоит и смотрит в стену пятиэтажки.

Я запихиваю магазины, пистолет, штаны и кожаную папку в сумку. Перекидываю автомат через плечо и… Вдруг осознаю, что совершенно не знаю, куда нам бежать.

Чёрт бы подрал этот грёбаный вирус. Этих обезумевших военных. Фанатичные фашистские власти… Куда нам прятаться от этого безумия. Саша вдруг поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза:

– Нам ведь некуда бежать? Нас везде найдут. И… убьют. За то, что мы сделали.

Я смотрю на неё открыв рот. Мне очень хочется сказать:

– Нет, родная, что ты? Ты ещё слишком молода, чтобы я позволил им так поступить! Ты будешь жить и даже найдёшь своего непутёвого парня – мудака и гада, благодаря которому ты…

нет…

Я не говорю этого. Я даже не способен это сказать. Это отнимет слишком много сил. Мне эти силы ещё понадобятся. На то чтобы попытаться сделать. Ни на слова. На действия.

– Вадим… что ты молчишь?

– Что ты хочешь услышать? Правду? Будем ныть – сдохнем раньше! Надо шевелиться…

И я просто прохожу мимо, грубо пихая её плечом.

– Давай! – бросаю я ей, – Будешь внукам рассказывать потом, как с дядькой Вадимом… э… – я вдруг понимаю, что не знаю, что дальше сказать…

Идиотизм! Вот умею я вдохновить и воодушевить! С дядькой Вадимом что? Военных расстреливала? Мародёрством занималась? Скрывалась от властей в подвалах и… скрывалась в…

ДА! Да, чёрт возьми! Как я сразу об этом не подумал? Я оборачиваюсь к ней:

– Если доберёмся до дачи моей, то там укроемся точно. У меня там запасы еды, глубокий погреб надёжный, система безопасности и вероятность, что эти найдут нас вообще неболшая… Что им там может быть нужно в таком захолустье? В общем там всяко лучше, чем тут… Давай?

Она проходит мимо меня, глядя в землю.

– Сашка! Что думаешь?

Она останавливается в трёх шагах передо мной и медленно меланхолично поворачивается:

– Да, Вадим… давай. Нам нужно спешить.

Вот ведь я олух. Тупица. Иду, хромаю, боль стреляет в голову при каждом шаге. И от этого злость только усиливается. Она ребёнок. Она раз пять чуть не умерла за эти сутки… А я… осёл. Грубый. Эгоистичный. Представил, что кто-то так вёл себя с моей дочерью и понял, что убил бы его на месте. Гнев клокочет где-то в глотке. Мы идём дворами, среди бела дня.

Могут ли рядом быть патрули или выброшенные системой агрессивные асоциалы? Да. Наверняка. Но я больше не могу прятаться – у меня нет на это сил. У нас нет на это времени. Дворами осталось пройти не много – потом свернём в бор на окраине и оттуда будет километров десять-двенадцать, не больше. Это не много… если не будет никаких препятствий и неожиданностей. Думаю о том, как избежать многоэтажек, торговых комплексов и других мест возможного скопления отщепенцев или возможного интереса военных…

– Саша… есть хочешь?

Она молча кивает.

– Кажется мы уже сутки не ели…

Сашка молчит. Можно, конечно пожевать сухую крупу или сухие макароны на ходу. Но я знаю, что на окраине перед бором есть небольшой магазинчик. Он на отшибе, вероятность нарваться, конечно существует, но… искушение велико. Вот его уже видно. Могли ли его разворовать? Вряд ли. Ближе к жилому массиву есть более крупные цели для мародёров. До магазина остаётся метров двести пятьдесят, которые нужно преодолеть на открытом пространстве и… внутри меня начинает нарастать тревога.

Мы слишком долго идём в тишине. Мы слишком легко прошли эти дворы – не могли вояки всех тут пострелять… а если и могли, то… значит они сами где-то поблизости. Да к тому же: те отморозки в зелёном просто выводили людей во двор и убивали их. Но где тогда тела? Слишком мутно всё… странно… и…

– Стой!

Я встаю как вкопанный и не шевелюсь. Саша тоже останавливается и поворачивается ко мне с вопросительным выражением на лице.

– Это не я сказал…

– Не ходите туда.

Голос звучит сзади. Я медленно поворачиваюсь и достаю пистолет. Но сзади никого нет. Я смотрю по окнам…

– Опусти пистолет, я не враг тебе. На этом пустыре вас убьют.

Я понимаю, что звук раздаëтся откуда-то сверху – поднимаю голову. Прямо над нами из окна над подъездным козырьком торчит лысая голова молодого парня в военной форме. Я моментально беру его на мушку.

– Саша! За меня быстро!

Сашка прячется за моей спиной, я уже готов нажать курок.

– Стой! Стой, ты чего? – парень поднимает руки над головой, – Я без оружия! Не стреляй!

Моя голова начинает бешено работать: кто он? Почему в форме? Военный. Почему заговорил с нами? Мог просто пристрелить. Дезертир? Военный преступник? Опасен? Чем мы ему выгодны? Очевидно, мои глаза полны недоверия…

– Да… я в их форме. Я уже три дня прячусь. Я понял, что вот так просто расстреливать людей не смогу. Лучше самому сдохнуть, чем вот это… – когда он говорит, вижу, что это совсем мальчишка. Почти школьник. По какой нелепой случайности он мог попасть в этот отряд?

– Странно звучит, пацан.. – я продолжаю держать его на мушке, – Почему туда нельзя идти? – киваю в сторону пустыря.

– Снайперы. Двое или трое контролируют периметр. Это окраина города, колючки и КПП пока нет, потому посадили снайперов.

– Снайперы? Откуда нам знать, что ты не врёшь с какой-то своей целью?

– Как тебя зовут? – я вдруг слышу рядом Сашин голос.

– Коля. А вас?

– Меня Саша, а это Вадим, – она кивает в мою сторону.

Смотрю на неё с недоумением. Поворачивается ко мне, своими внезапно повзрослевшими глазами смотрит:

– Я ему доверяю. В его взгляде вижу, что можно доверять.

– Да с чего вдруг? Саша, да он же гитлер-югент какой-то! С чего ты взяла, что он не убивал людей так же как те сегодня?

Она молча заходит в подъезд.

– Саша. Саша, стой.

– Заходите тоже, – говорит пацан, – Через час пойдёт патруль. Я слышал перестрелку, наверняка патруль будет усиленный.

Дьявол. Проклятье. Идиот. Я опускаю ствол и иду за Сашей. Пацан отпирает дверь в подвал, зажигает фонарь. Мы спускаемся. В подвале пахнет сыростью, плесенью, но проходы широкие, потолки высокие. Он пропускает нас вперёд и запирает дверь. Обратного пути нет.

За бетонными ступенями два коридора, мы поворачиваем направо. Пять шагов, десять… какой огромный подвал. Я вижу, что и направо и налево есть комнаты. Некоторые закрыты. Мы заходим в одну. Парень вешает фонарь на крючок над потолком и даёт нам по раскладной табуретке:

– Садитесь. Есть хотите?

– Конечно! – кивает Саша. Парень пару минут ковыряется в углу и вытаскивает оттуда керосинку, раскладной столик и какую-то примитивную посуду, – Ща сделаю!

– Давай помогу тебе? – говорит Саша. Я готов испепелить еë за эти слова, но она не замечает.

– Как выбраться из города? – хочу дать понять, что мы тут не задержимся.

– Пока никак, скорее всего… шансов выжить мало.

– Пока? То есть потом будет иначе?

– Я надеюсь на это. Долго тут прятаться не получится.

– Но ты прячешься? Как тебе удаётся?

– Я знаю графики и маршруты патрулей… знаю примерно как у них что устроено…

– Откуда знаешь?

– Сам в патрули ходил.

– И людей убивал?

– Нет. Когда дали приказ на поражение работать… тогда я начал планировать побег.

– Побег… значит и побег из города планировал тоже?

– Да. Но пока с этим сложно. Я не все детали карты запомнил и…

– Карты? Есть у меня карта.

Он поднимет на меня недоверчивый взгляд.

– Какая карта?

– У офицера убитого из планшета вынул, – его глаза загораются настоящим интересом.

– Покажите!

Я смотрю на Сашку – она кивает. Нехотя беру сумку, вытаскиваю из неё кожаную папку и протягиваю парню. Он берёт её и аккуратно расстёгивает молнию, открывает, начинает листать бумаги. Потом достаёт карту и разворачивает.

– Да… она.

Я подвигаю к нему табуретку:

– А что за названия странные… вроде город наш, но названия…

– Это уже не ваш город, – смотрит мне в глаза. Во взгляде упорство и непримиримость, – Этот город принадлежит военным. И назвали они его так, как удобно им. Видите – «Москва-Юг-12».

– Вижу. Чтению обучен. А что это значит-то?

– Не знаю точно. В двенадцатый район меня служить распределили. Наверное, Москву с областью склеили и на районы разбили…

– Зачем так? Есть смысл какой-то или… прихоть?

– Ну… смысл-то есть, конечно. Все дальние подмосковные районы теперь служебные функции несут. Какой за что отвечает, не знаю наверняка. Я к убежищу семь прикомандирован – в нём проживают люди, чьей задачей будет поддержка и обслуживание технопарка и полигона. В тридцать втором убежище люди управленцы, менеджеры и более элитные граждане проживают. Это всё, что мне известно.

– Полигон… технопарк… – я кручу головой, – Что это всё?

– Ну… у меня об этом есть только догадки… я думаю, что…

Он внезапно замолкает, потому что прямо над нами хлопает подъездная дверь.

– Ты же сказал час до патруля? – парень смотрит на меня расширенными глазами и слушает. Далёкие шаги по бетонным ступеням в подъезд… один, два, три… потом назад… и вдруг жуткий удар.

– Они пытаются выбить подвальную дверь… – он говорит это и не шевелится… даже не моргает…

– Гаси фонарь! – шепчу я, – Сашка, распихивай всё по углам! Нам нужно прятаться…

Сверху раздаётся ещё удар… И ещё… старая деревянная дверь начинает хрустеть.

Глава 7

Дверь хрустит так, будто следующий удар будет последним. Но за ним грохочет ещё один, и ещё… и ещё. Лысый парень сидит не шевелясь со стеклянным взглядом несколько секунд, а потом внезапно роняет голову на колени и обнимает её руками.

– Ты что? С ума сошёл? – я хватаю его за плечи и начинаю поднимать со стула, – Давай шевелись! Нам бежать нужно отсюда!

– Отсюда некуда бежать, – он говорит это так спокойно, – Я знал, что однажды этот день настанет… сам виноват. Это вы их привели.

– Ты что несёшь? Больной что ли? – наверху слышно, как из двери выломалась одна доска и её вышибают ногами… парень поднимает глаза к чёрному бетонному потолку:

– Крепкая дверь… на совесть делали… – во мне закипает злость. Я толкаю его к стене, он делает несколько неловких шагов назад, ударяется в неё спиной и чуть не падает…

– Вадим, ты что делаешь? Зачем ты так? – шепчет рядом Сашка. Я беру автомат и бросаю парню, он ловит его чисто инстинктивно:

– Умеешь пользоваться?

– Я не буду стрелять в людей, – он расслабляет пальцы и автомат падает на земляной пол подвала. Сверху уже отчётливо слышны голоса нескольких человек. Они обсуждают, можно ли пролезть в образовавшуюся в двери дыру или стоит сломать её до конца.

– Вот олух, – шепчу себе под нос, – Сашка! Быстро всё по углам раскидай… на нашей стороне внезапность.

Я хватаю автомат, пихаю парня в правый угол комнаты:

– Не хочешь стрелять, не надо. Стой там тихо.

Сашка убирает вещи к стенам, приваливает старым тряпьём которого здесь в избытке. Лампа выключена. Я встаю в левый угол прямо напротив двери. Как только в её проёме появится фигура, открою огонь. Автомат за моим плечом. Выжить в такой перестрелке вряд ли сможем… хотя…

– Саша… залезь под тряпьё… будешь лежать тихо – получишь шанс остаться живой.

– Вадим нет… я без тебя…

– Вперёд! Без вопросов! Быстро накрылась и не высовываться мне!

Она зарывается в хлам… сверху доносится грохот очередной доски, выбитой из двери и летящей по бетонным ступеням.

– Эй ты, кришнаит… – в кромешной темноте подвала не вижу парня, но чувствую, что он повернулся ко мне, – Ты там смотри… без фокусов. Я уважаю твоё нежелание убивать… уважай наше желание выжить.

– Хорошо… но я не кришнаит.

Не отвечаю ему. Осознаю, что сердце колотится так, будто я бегу от стаи собак… как в детстве… будто бегу от стаи подростков… как в юности… дыхание поверхностное, частое. Слышу шаги по лесенке:

– Тут большой подвал, товарищ командир.

– Двое направо, двое налево. Проверять все комнаты – они должны быть тут.

Вытягиваю вперёд пистолет… для надёжности сжимаю его обеими руками… дыхание никак не успокаивается. Проклятье… кажется, что моё пыхтение слышит вся округа. Серый проём, ведущий в нашу комнату, ходит перед глазами то вверх то вниз, в нём начинают бегать светлые пятна подствольных фонарей… Нам не выжить. Их слишком много. Сейчас они проверят комнаты перед нашей, потом я положу первого, кто войдёт… Затем одна граната и нам всем конец. Я идиот. А может… мозг начинает самопроизвольно просчитывать варианты: выбежать им навстречу? Грохнут меня, потом найдут и добьют ребят. Увести их в другую комнату… бесполезно… бессмысленно… Шаги то приближаются, то отдаляются… они проверяют комнаты рядом… их всего три.

– О! Огурчики солёные! Капустка квашенная! – раздаётся уже совсем рядом… солдаты в соседней комнате… перед глазами начинают плыть круги. Я чувствую жар…

– Отставить огурчики! Ты чо там, больной? – крик раздаётся так близко от нашего входа, что палец на курке начинает болеть от напряжения… кажется, мне уже проще спустить этот чёртов курок и бросится с криком к выходу, чем терпеть и ждать эти грёбаные, ужасно длинные, чудовищные миллисекунды, которые остались до того, как тёмная фигура появится в проёме двери и тогда уже всё это начнёт происходить, чёрт побери! Адреналин внутри меня так шкалит, что уже выбивает пробку и… мне кажется или я слышу вой сирены? Этот звук появляется плавно и нарастая становится всё громче и громче, потому в какой-то момент я уже не понимаю: может это я кричу во всю глотку? Может от стрельбы я оглушён и этот гул только в моей голове? Но нет… пятна подствольных фонарей убегают из нашего коридора…

Слышен топот берцев по бетонным ступеням… Они уходят? Я стою, направив ствол пистолета в серый проход, а дыхание никак не успокоится. Мне всё кажется? Руки дрожат всё больше и больше. Я пытаюсь опустить их и понимаю, что не могу. Всё тело дрожит крупной дрожью. Сирена всё воет. То громче, то тише… то громче, то тише… Я смотрю в серый проход и мне чудится, что это тянется всю мою жизнь… сирена, дрожь во всём теле, безумие… безумие и подвальный холод… Я облокачиваюсь спиной о стену и медленно сползаю на пол. Руки падают безвольными плетьми. Подбородок опускается на грудь и мою правую щеку вдруг обжигает горячая струйка… Всё моё лицо скукоживается как старый чернослив, а изо рта вместе с брызгами слюны вырывается только одно слово:

– Бо-о-о-оже…

Слёзы обжигают щёки так, словно это не вода, а серная кислота… я физически ощущаю боль, которая вытекает через моих глаза наружу. Весь мир орёт в мои уши натужной больной сиреной. Так проходит вечность.

Я открываю глаза и вижу перед собой Сашку. Она дрыхнет на куче грязного тряпья. Поворачиваю голову и слышу, как шея не фигурально скрепит. Я понимаю, что так и спал, привалившись к бетонной подвальной стене. В углу с фонарём сидит на раскладном стуле пацан и изучает карту и другие бумаги из офицерской папки. Я пытаюсь подняться… из глотки вырывается жутковатый хрип…

– Вы проснулись… – он смотрит на меня и в его взгляде я вижу сострадание.

– Давай на ты… и не надо меня жалеть! – терпеть не могу этого… ненавижу это мерзкое чувство, ненавижу эти унизительные взгляды.

– Я нет… вы что… – он осекается и сразу отводит глаза, – Я просто карту смотрю… и остальное…

– Я понял… Долго я спал? Есть что пожрать?

– Да… конечно, мы с Сашей перекусили немного… там макароны с тушёнкой.

Я беру раскладную табуретку и медленно сажусь… Нога чудовищно ноет… из моего нутра сам собой вырывается стон. Нет, чёрт… терпи, скотина… Я беру мятую алюминиевую кастрюлю и поднимаю крышку… Как же я голоден. Человек не может быть таким голодным… Когда человек так хочет есть… он скорее уже просто жаждущее пищи животное. Я не жуя закидываю в себя одну за другой ложки мерзотных переваренных дешёвых макарон… в той жизни, которой, кажется, никогда и не было, я бы такое есть не стал. А сейчас другая жизнь. Другой я.

– Слушай… – я вдруг останавливаюсь и смотрю на парня, – Тебя же Колей звать?

– Да…

– Коля. Ты извини, что… в общем… – я пожимаю плечами. Я вдруг понимаю, что это глупо. Бессмысленно.

– Всё норм, – он замолкает, очевидно, не решаясь что-то сказать.

– Говори, что ты… как не родной…

– Да… смысл? Я нашёл, как из города бежать… Но это уже так – в виде упражнения для мозгов. Типа логической задачки.

– Задачки… я понял. А почему?

– Потому что мы трупы. Как если бы эти зашли и просто расстреляли нас. Вот такие же трупы. Только не сразу.

– Понятно. А почему? Ты не думай, Коль, я не безнадёжно тупой… Просто в твоих объяснениях не хватает…

– Слов не хватает? – улыбается он.

– Например.

– Ну… Вадим, – он мнётся. Вижу, что ему не удобно звать меня на «ты», – Понимаешь… Мой отчим – не последний человек. Он типа шишка в правительстве. Не очень большая, но всё же… многое как бы знает… – Коля делает паузу, – Ненавижу его.

– Он тебя отправил служить?

– Не без этого. Матери сказал, что мне такое на благо. Скотина.

– Согласен с тобой.

– Так вот, я немного в теме…

– В теме, как спастись? Золотой миллиард? Мировая война чтобы очистить землю?

– Нет… это всё бред и теории заговоров. А вот мировая война реальна. Но не банальная война… Это уже не борьба стран, как это было в прошлом… Даже не борьба между несколькими крупными экономиками, как всего десятилетие назад. Крупные и дальновидные дядьки неожиданно поняли, за счёт чего растут сумасшедшими темпами молодые экономические титаны. Они осознали, что именно отличает Китай, Японию, Индонезию от Европы, Америки и России…

– Что же?

– Что… В Японии когда у самурая умирал сёгун, он делал себе харакири или же навсегда становился ронином – отщепенцем, носящим на себе проклятье. А вот в Европе, когда оруженосец рыцаря видел гибель хозяина в бою, то думал о том, как забрать его добро. Когда китайца выгоняли с земель – он погибал со всей своей семьёй. А когда нашего крестьянина гнали с земель – он шёл на Дон и становился Стенькой Разиным или Емелей Пугачёвым.

– Не всё так однозначно… но к чему ты клонишь?

– И американо-европейская и российская культуры очень эгоцентричны, они личностно-ориентированы… Провозглашают торжество индивидуальности и уникальность личного опыта. Ценность частного и вторичность общего. До поры именно эта культурная тенденция сумасшедшими темпами развивала наши страны во всех направлениях. Но… Возможно мы достигли пика этого витка эволюции…

– Сложно как-то всё это…

– Если проще, то для нас личность важнее системы. И личность может устроить революцию, разрушив систему. Для нашего менталитета это норма. В азиатском социокультурном коде нет личности. Есть только система, которая не на первом или втором месте. Она одна на всех местах. Именно это даёт ускорение экономике. Именно потому, что у нас этого нет, мы отстаём. Индивидуальность перестала быть движущей силой эволюции…

Он молчит несколько секунд… Я тоже жду…

– Я читал одного социолога… мутного. Он считает, что мы сильно заблуждаемся, когда говорим, что в том или ином событии виноват некий политик – президент, там, мэр или ещё кто-то. Он говорит, что в современном политико-экономическом социуме глупо и по-детски наивно приписывать промахи или достижения какой-то одной личности просто потому, что связей взаимно действующих друг на друга в информационном, энергетическом, социальном и физиологическом полях настолько много, что просто невозможно это многообразие учесть. Он сравнивает социум с мозгом, в котором нейроны имеют мириады связей друг с другом, образуя самостоятельный мыслительный механизм. Ни один нейрон в мозгу ничего сам не решает. Так же и в нашем социуме – решение происходит как реакция организма «в целом» в том виде какой он есть на текущие события вокруг или внутри. Так вот он – мутный социолог – как раз говорит, что переход на азиатскую модель «без личностного» или даже «безличностного» общества неизбежен и продиктован нейронным решением социума, как оптимальный шаг в борьбе за существование страны.

Я сижу и смотрю ему в глаза. Он начинает смущённо улыбаться…

– Несвязно всё, да?

– Да всё понятно… Только одно не ясно мне. Коль, ты скажи, почему мы трупы и бежать из города бессмысленно? Ты же про это хотел сказать?

– А… – он снова улыбается, – Чёрт… ну сирена же. Биологическая атака.

Я молча киваю и засовываю в рот ещё одну ложку с дрянными макаронами. Потом поворачиваюсь к Саше – она мирно сопит.

– Не знаешь… долго умирают от этой заразы? – киваю куда-то вверх, где с ветром уже должны разносится смертельные порции вирусов или бактерий.

– Нет…

– В таком случае, у нас всё же есть выбор, – я встаю со стула. Нога начинает резко болеть… в глазах темнеет, но я стискиваю зубы и прилагаю все усилия, чтобы устоять…

– Какой выбор? – он удивлён… а я знаю, что делать дальше:

– Как ты говоришь, мы точно умрём. Хорошо. Пусть. Но мы можем решить, где нам умереть. Я не хочу умирать в этом подвале. Я ухожу. Думаю, что Сашка тоже… проснётся – спросим. А как ты, Коля?

Он смотрит на меня серьёзно и медленно кивает.

– Да… Да, Вадим.

– Вот и славно…

Голова кружится. Нога пульсирует. Интересно, невидимая смерть уже проникла в наши лёгкие и начала свою работу?

Глава 8

– Надо идти ночью, – Коля сидит, согнувшись над картой, и рассеянно малюет на ней дорогу до нашего предполагаемого укрытия. Саша варит макаронное месиво в мятой алюминиевой кастрюльке. Я разламываю ампулу цефтриаксона и набираю прозрачную жидкость в шприц.

– Ты уверен в дозировке? – он поднимает голову как раз в тот момент, когда я делаю вдох чтобы вколоть антибиотик в своё бедро.

– Нет, – я с размаху вгоняю шприц в раненую ногу.

– Как хорошо раньше было… Интернет, мобильные телефоны… загуглил – узнал.

Саша поворачивается. Смотрит на него с осуждением. Кажется, в таких ситуациях воспоминания другой жизни – один из страшнейших грехов.

– Телефон у меня и сейчас есть… – она переводит взгляд на меня, – Только что толку… его даже зарядить негде…

– А если и зарядишь, это не поможет…

В прошлой другой жизни я работал в телекоммуникационной компании. Борьба с внешними и внутренними врагами лихорадила интернет и телефонию чуть ли не больше всех других сфер. Запрещали и закрывали постепенно всё… до тех пор, пока однажды не закрыли всю страну во внутренний интранет. А потом и его разбили по областям.

– Что было, то было… – я хлопаю Колю по плечу, – Давай ещё раз, куда и как мы там двигаем? Гугл-катры, конечно, нет, зато есть мятая бумажка со странными названиями…

– Нам нужно обойти технопарк… – вздыхает Коля, – Он, скорее всего, охраняется…

– А что в нём?

– Я не знаю. Какие-то машины. Может, автобусы с фильтрами для перемещения людей из убежищ. Или техника для обработки городов химикатами против биологической угрозы…

– Понятно… ты хочешь, чтобы мы по дороге его обходили? Уверен, что там нет патрулей?

– Не уверен. Патрули есть, скорее всего, и КПП есть…

– Тогда обойдём полем вдоль реки. Там совхоз был в советское время…

Саша раскладывает макароны. Они больше похожи на серую манную кашу, состоящую только из комочков и сдобренную прошлогодней листвой. Мне известно, что «прошлогодняя листва» была высыпана в кастрюлю из банки с надписью «свинина тушёная». Пробую на вкус – сносно.

Сборы занимают пятнадцать минут. Всё-таки всучиваю Коле автомат. Он смотрит на него, потом на меня:

– Не хочу я убивать людей…

– Возможно, это уже и не люди.

Он тяжело вздыхает и закидывает его за плечо. Что значит этот вздох? Он поможет мне огнём в трудную минуту? Я смогу на него положиться? Не знаю.

Я выглядываю из подъезда. На улице уже смеркается. Ощущение, что темнеет раньше обычного. Я вообще давно не видел такого мрачного пасмурного лета в наших краях. Машу рукой Коле и Саше. Они тоже выбираются из подвала, перешагивая обломки двери. Рукой показываю им, чтобы были пока внутри. Сам выхожу и пару минут стою, прислушиваясь. Тишина. Пугающая и звенящая. Только сейчас понимаю, что для снайперов ночь не помеха. Прогнала ли их с крыш биологическая тревога, которая на время отсрочила нашу смерть? Не знаю… Мы в той ситуации, когда… ничего доподлинно не известно. Выдыхаю и жестом зову за собой ребят. Мы идём по обычной дорожке возле сталинской трёхэтажки и… так было в детстве. Когда встаёшь в четыре утра на рыбалку. Выходишь из дома, а на улице сумерки, никого нет… Стараешься не шуметь, а двор отражает и усиливает каждый шорох.

Я заглядываю за угол дома – там дорога, за ней поле. Нам пересечь его, потом через лесополосу и мы в бывших совхозных угодьях. Десять километров можно пройти за два-три часа, даже не сильно торопясь…

Выхожу на дорогу и смотрю по сторонам… Странно – не видно ни одного автомобиля. Ещё недавно десятки машин стояли припаркованные по всем обочинам, но сейчас… их нет. Смотрю в поле и снова думаю о снайперах. Лучший способ проверить – выйти туда. Получишь пулю, значит всё плохо. Новая русская рулетка. Сумерки сгущаются быстро. Попробовать стоит.

– Коля, Саша… стойте тут. Из-за дома не высовывайтесь. Я первый пройду поле. Когда буду на той стороне, подам знак фонарём: моргну три раза.

– Если снайпер?

– Ищите другой способ. Меня не ждать. Ключ от забора справа от калитки под дощечкой. Ключ от двери справа от двери в окне.

– Вадим, нет…

– Саша, не начинай. Я пошёл. Смотрите во все свои четыре глаза.

Я разворачиваюсь и снова выхожу на дорогу. Вокруг уже совсем темно. Луны нет. Спускаюсь в кювет и снова взбираюсь на бугор. Дальше поле ровное. Трава не очень рослая, но всё же чтобы идти нужно высоко поднимать ноги. Простреленное бедро начинает болеть сильнее. Я злюсь. Идти метров двести пятьдесят всего. Из них тридцать или сорок я уже прошёл без проблем, но внутри меня начинает зреть огонёк тревоги. Он медленно растёт. Я начинаю озираться по сторонам. Тревога понимается выше, вот она сейчас переместиться в голову и вдруг… я останавливаюсь. Внезапно приходит понимание, что это не тревога. Я совершенно точно знаю, что на меня смотрит человек. Я медленно поворачиваюсь назад и сразу вижу в пятиэтажке прямо напротив меня открытое чёрное окно. Он там. Он на меня смотрит через линзы прицела и… я как-будто чувствую его ровное дыхание. Я бы так же дышал, держа в руках винтовку. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох чуть длиннее… Я понимаю, что сейчас он спустит курок.

Я понимаю…

Выд…

Я подгибаю ноги, чтобы упасть в траву.

…ох.

Я падаю набок.

Пуля с глухим свистом проходит в паре сантиметров от моего плеча.

Удар. Земля. Я тяжело дышу в траву… Сейчас я рад, что она вроде и не очень высокая… но всё же достаточно, чтобы он подумал, будто попал. Я всё ещё чувствую его, но связь теряется. Да. Он решил, что я труп. Я переворачиваюсь на спину и… думаю.

Серо-чёрное небо. Саша и Коля здесь не пройдут. Да и я не доберусь до леса. По этому полю ещё метров сто пятьдесят до него… проползти их в траве? Шанс не высок. У меня бы такой не прополз. Я чувствую, что он снова смотрит на меня. Но мне из травы не видно черной дыры окна, в котором он прячется. Значит и ему не видно моё псевдо-мёртвое тело. Это означает, что у меня есть время. Хотя… Только бы эти молодые-горячие не совершили какую-нибудь глупость…

Серо-чëрное небо. Делаю глубокий вдох. Неужели в этом воздухе уже живёт медленная смерть? Раздаётся далёкий гул двигателя… Это что-то новое. Я прислушиваюсь – гул усиливается… Я помню это ощущение. Из детства. Ты идёшь ранним утром по пустому городу и вдруг этот нарастающий гул… Очень знакомый. Очень… Этот двигатель слишком похож на мои воспоминания. Мусоровозы всегда объезжали город в четыре-пять часов утра. Ты идёшь и пытаешься не шуметь, но дизельной громаде всё равно. Она ревёт, пролетая по пустынным улицам к очередному контейнеру. Я лежу. Серо-чёрное небо. Гул всё усиливается и вот я понимаю, что оранжевый мусоровоз, похоже, уже повернул из отдалённого переулка на ту улицу, которую я не так давно переходил… Что ему тут делать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.