Яков Бутович
Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России. Том 2

© Соколов А.А., публикатор, 2019

© Гусляров Е.Н., предисловие, 2019

© Бородулин С.А., примечания, 2019

От издателей

Второй том «Архива сельца Прилепы» Я.И. Бутовича выходит в свет спустя четыре года после публикации первого тома. Поэтому мы считаем необходимым напомнить читателю о некоторых особенностях нашего издания.

По замыслу автора, книга должна была включать восемьдесят два очерка о лучших рысистых заводах страны, которые Яков Иванович посещал лично. Однако работа не была завершена. В 1927 году Я.И. Бутовича арестовали, и, освободившись, он уже не вернулся к «Архиву…». Поэтому в настоящем издании представлено лишь тридцать пять заводских очерков. Заданная автором последовательность повествования соблюдена, но значительный объем рукописи заставил нас разбить текст на три тома, каждый из которых проиллюстрирован большим числом архивных фотографий: портретами коннозаводчиков, знаменитых лошадей, видами мест, о которых идет речь.

В первом томе, изданном в 2015 году, рассказывается о собственном заводе автора – Прилепском, и, значит, основным его сюжетом было применение в зоотехнической практике излюбленной селекционной формулы Я.И. Бутовича: Полкан 3-й плюс Лебедь 4-й. Эти крови лежали и в основе прилепских рысаков Ловчего и Улова, на которых уже в советское время «всё бежало», по меткому замечанию профессора Г.А. Рождественской.

Эта невесомая формула была главным и вовсе не секретным оружием талантливого русского коннозаводчика. Различные коннозаводские издания Москвы и Петербурга часто публиковали работы начинающего тогда «охотника рысистого дела», где он отстаивал свои взгляды. В конце XIX века выработанная им формула, как родник, пробила себе дорогу в коннозаводской практике и стала коренником в тройке с Бычками и Петушками. Однако очевидна она была далеко не для всех. У многих русских коннозаводчиков имелись собственные обоснованные предпочтения и свои, по выражению А.С. Пушкина, «предрассудки любимой мысли», главным из которых оказалось метизаторство орловца с американским рысаком.

Во втором томе «Архива…» Полканы и Лебеди – пожалуй, основной сюжет всей книги – напомнят о себе в рассказе о заводе Ф.А. Терещенко.

Необходимо также обратить внимание читателя на очерк о заводе А.В. Якунина, помещенный в настоящем томе. Основой якунинского завода стали кобылы В.П. Охотникова (то есть кобылы В.И. Шишкина, или, иначе говоря, «графские лошади»). Они оказали огромное влияние на создание Вармиков и Лесков, которые вместе с Корешками были самыми востребованными рысаками в первые годы советского коннозаводства. Поскольку отдельного очерка о заводе В.П. Охотникова не существует, ведь Охотников передал своих лошадей в Хреновской государственный завод, когда Бутович был еще ребенком, а очерк о Хреновском заводе автор написать не успел, фотоснимками охотниковских лошадей мы проиллюстрировали рассказ о заводе А.В. Якунина. К этому же очерку подверстаны фотографии нисходящих поколений Вармиков и Лесков (описаний заводов А.А. и В.А. Щёкиных и Н.И. Родзевича, работавших с этими линиями, в рукописи нет).

В третьем, пока не изданном, томе содержатся очерки о Дубровском заводе великого князя Дмитрия Константиновича, о заводах И.Г. Афанасьева (а значит, о Крепыше), герцога Г.М. Лейхтенбергского, Д.А. Расторгуева и других. Иначе говоря, рассказы о Бычках, Петушках и Полканах. Надеемся, что и последний том «Архива сельца Прилепы» скоро дойдет до читателя.

В заключение хочется сказать, что, кроме этой работы и уже увидевших свет «Воспоминаний коннозаводчика», существует по крайней мере три до сих пор не изданные рукописи Я.И. Бутовича, сопоставимые по объему с «Архивом…», – монографии об Удалом, о Крутом 2-м и Добродее. Хочется верить, что придет время и для их публикации.

Русская лошадь

«Я не раз повторял, что замена лошади двигателем внутреннего сгорания стала одной из самых печальных вех в развитии человечества!» Прочитав эту фразу в мемуарах Уинстона Черчилля, я вздрогнул. Ведь я и сам всегда так думал, но, чтобы сказать подобное, нужны решительность и мужество. Черчилль вовсе не был противником прогресса, он лишь утверждал: вечное не может противоречить настоящему. А если противоречие возникает, значит, в мире что-то неладно.

Можно привести цифры, доказывающие, сколько теряет народное хозяйство от небрежного отношения к труженице-лошади. Такие цифры существуют, и они значительны. Но дело не только в цифрах.

Любовь и уважение к лошади, этому замечательному животному, входили когда-то в кодекс человеческого благородства. Сегодня нам остаются искренняя печаль и сожаление. Грусть вызвана не только тем, что в жизни не остается места прекраснейшей из привязанностей, печально, что уходит одна из лучших черт нашей духовной сути…

Виктор Астафьев писал: «…сколько бы машин ни перевидел, сколько бы чудес ни изведал, вот эта древняя картинка: лошадь среди спящего села, недвижные леса вокруг, мокро поникшие на лугах цветы бледной купавы, потаенной череды, мохнатого и ядовитого гравилатника, кусты, травы, доцветающие рябины, отбелевшие черемухи, отяжеленные мокром, – все это древнее, вечное для меня и во мне нетленно.

И первый раз по-настоящему жалко сделалось тех, кто уже не просто не увидит, но даже знать не будет о том, что такое спящий деревенский мир, спящие среди села смирные, терпеливые, самые добрые к человеку животные, простившие ему всё, даже живодерни, и не утратившие доверия к этому земному покою».

Сегодня в мире существует около 300 пород лошадей. Примерно столько же, сколько народов, больших и малых. В России признаны существующими 17 лошадиных пород. Но фактически существующими специалисты считают лишь те породы, с которыми возможна планомерная селекционная работа, которые имеют племенное ядро в количестве, достаточном для воспроизведения и совершенствования.

Разумеется, ни в коем случае нельзя утверждать достоинства одной породы в ущерб другой. Каждая достаточно выстрадала и отстояла свое право на существование и нашу безусловную привязанность. И все же только орловский рысак, которому исполнилось, слава богу, 230 лет, имеет полное право называться символом нашего Отечества, живым свидетельством дарований и созидательного инстинкта нации.

Конечно, главным признаком культуры любого народа остаются слово и мысль. Но нелишне вспомнить: само понятие культуры изначально было связано с культурой пашни. К сожалению, пока лишь среди профессиональных конников утвердилась истина, что орловский рысак имеет для национального самосознания ту же цену, что и, к примеру, живопись Андрея Рублёва или русские народные сказки.

Орловская лошадь изначально называлась русской. Она была призвана обновить облик России. Для размашистого шага в истории стране была необходима сильная и быстрая лошадь, которая одинаково годилась и для кавалерии, и как тяговая живая энергия артиллерии и обоза. Без скорой и надежной связи деловая и культурная жизнь, торговля и наука в огромной державе текли вяло. Рысак дал молодое движение застоявшейся крови российского государственного организма.

Уже к середине XIX века Россию невозможно было представить без орловского рысака. В дело активно включилась провинция. Впервые ревнители орловской лошади объединились в Общество охотников конского бега в тамбовской Лебедяни в 1826 году, за восемь лет до открытия Московского ипподрома. А в 1832-м, благодаря усилиям рязанских помещиков братьев А.М. и Н.М. Кормилицыных, в той же Лебедяни состоялись первые в мире правильно организованные официальные спортивные бега для рысистых пород. Правда, в то время подобная порода существовала одна – орловская. Но факт остаётся фактом. И фактом замечательным, утверждающим приоритет нашей страны в истории мирового конного спорта.

Не было в России уезда, где не мечтали бы приобщиться к славе орловского рысака, не стремились получить своего рекордиста по резвости и красоте. В результате к 1907 году на обширном пространстве Российской империи насчитывалось 5962 частных конных завода. Наследственный учет орловской крови был в то время поставлен в исключительной строгости и дотошности – названия всех этих заводов зафиксированы в государственных племенных книгах, на английский манер называемых студбуками. Успешнее всего дело было поставлено в заводах В.П. Воейкова, В.П. Охотникова, Н.И. Тулинова, И.Д. Ознобишина, Н.П. Малютина, Я.И. Бутовича. Это были выдающиеся охотники, ходячие энциклопедии орловских родословий, яркие личности. Можно утверждать, что вместе с орловской породой лошадей появилась и новая человеческая порода. Насколько значительным было это явление русской жизни, можно понять, прочитав книгу воспоминаний Якова Бутовича «Мои Полканы и Лебеди». Обширные мемуары выдающегося коннозаводчика спасены и опубликованы пермскими энтузиастами конного дела. Сама история издания этой книги стоит отдельного разговора…

Сегодня мы с великим трудом можем себе представить всё значение орловского рысака для промышленной, культурной, хозяйственной и повседневной жизни страны. Благодаря крови орловцев произошло мощностное перевооружение народного хозяйства. Лошадь – живая энергетическая единица – облагораживалась и обретала новые возможности. Едва ли не каждая деревенская савраска за несколько десятилетий оборотилась наполовину орловцем. Получив своего рода мотор иного класса, крестьянское хозяйство резко повысило производительность. Именно тогда Россия превратилась в главную зерновую державу мира и в неограниченном количестве экспортировала хлеб в Европу и Америку.

Государственное и частное коннозаводство страны успешно выполнило стратегическую задачу – обновило и в корне улучшило лошадь в крестьянском дворе. Кровь орловского рысака творила удивительные вещи. Орловец был создан для скорой и комфортной езды. Такой комфорт давала только рысь, галоп на русских дорогах способен был вытрясти душу. Но вот кровь классной ездовой лошади прилили к местной где-то в воронежских краях и получили тяжеловоза-битюга – этакий живой мини-трактор. Мощный тягач, пригодный для плуга или для портовых работ, положил в Одессе начало промыслу и сословию биндюжников – возчиков тяжелых грузов.

…Граф Орлов создавал свою лошадь для серьезного дела. Рысистый спорт родился попутно, но мировая слава орловцев пошла именно от него.

Орловский рысак произвел фурор в Европе. Париж первым ввел моду на русскую лошадь. Вывоз за границу русских рысаков особенно усилился с 1867 года, после того как орловец Бедуин проявил величайшую резвость на международном состязании в Париже: он одолел версту за 1 минуту 32 секунды. Самая резвая из американских кобыл Флора Темпль прошла то же расстояние на целых четыре секунды хуже. Были, оказывается, времена, когда мы били американского рысака по всем статьям!

После блестящих побед орловца на международных состязаниях 1879 года русскую лошадь начали лихорадочно скупать европейские коннозаводчики. Тут и подстерегла нашего рысака первая опасность. Упоенные успехом, соблазненные высокой ценой, предложенной иностранцами, русские заводчики сбывали за границу первоклассных лошадей и тем ослабляли собственное дело. Большое количество орловцев появилось во Франции, Австро-Венгрии, Голландии, Дании, Швейцарии, Италии. Именно орловские рысаки прославили своим потомством европейское конное дело. Не последнюю роль сыграли они при создании французской рысистой породы, стремительно ворвавшейся сегодня на ипподромы мира. В первый том племенной книги Франции внесено 20 жеребцов и 43 кобылы орловской породы.

Небольшое количество орловцев поступило и на заводы Америки. Среди них были лошади высочайшего класса, такие как рекордист Кочет и победитель Императорского приза Ментик. Американский историк коннозаводства и конного спорта доктор Хорн, отдавая должное русской лошади, пишет: «…победоносное шествие орловского рысака почти через всю Европу и сам орловский рысак часто были прямой причиной возникновения ипподромных испытаний и, в тесной связи с этим, рысистого коннозаводства». Так что историческое первенство орловской породы бесспорно даже в глазах ее противников.

Побивая европейских лошадей на их родине, орловский рысак затмевал их также совершенством форм, идеальными очертаниями. Великолепным доказательством этого стала единственная в своем роде победа жеребца Ветра-Буйного на Всемирной выставке в Париже в 1900 году: на смотре лучших упряжных лошадей мировых пород интернациональное жюри присудило ему золотую медаль и звание всемирного чемпиона.

Недосягаемым орловский рысак считался и благодаря тем удивительным возможностям, которые были в нем заложены.

В 1836 году высшее достижение породы выразилось в рекорде 5.45. Его установил известный в истории орловского коннозаводства Бычок на дистанции в 3200 метров (три версты). Результат казался феноменальным. Но не прошло и двух десятилетий, как жеребец Чародей установил новый рекорд – 5.30. Еще через 15 лет знаменитый Потешный показал свой выдающийся результат – 5.00. Этот рекорд держался четверть века, пока его не улучшил Лель (4.46), рысак, который сочетал резвость с лучшими по тому времени в породе формами. В 1910 году приходит время «лошади столетия» Крепыша (4.25,7). Через 26 лет его рекорд побьет выдающийся советский рысак Улов (4.20,6).

Таким образом, за сотню лет рекордное время орловского рысака улучшилось на 1 минуту 24,2 секунды. Подобного ускорения не знает ни одна спортивная порода в мире. Эта заставляет думать, что настоящее время орловца ещё впереди. Возможно, мы просто не умеем взять от него тот максимум, на который он способен. Недаром известный историк конного дела Василий Коптев утверждал: «Рысак орловский таков, каков он есть, являлся примером не только гениального скрещивания пород, но и своеобразного воспитания, выездки, наездки и употребления его в работу, – и дальнейшее его видоизменение и развитие зависит также от человека».

Орловец необычайно чувствителен, «отдатлив», как говорят конники, на добро и ласку. С этим связаны необычайные повороты некоторых спортивных карьер.

Однажды к простому заводскому наезднику Ивану Драницыну с известного ипподрома поступил разбитый и заезженный конек Успех. Драницын стал этого конька выхаживать. Так прикипел к нему душой, что в особо голодные для деревни пятидесятые годы прошлого века тайком от семьи приносил Успеху куриные яйца, чтобы восполнить его тело и стати. Привязанность оказалась взаимной. И вскоре неизвестный деревенский житель, заводской конюх, на сельском ипподроме побил два десятилетия стоявший всесоюзный рекорд европейского рекордиста Улова. Думается, это и есть лучший пример лошадиной благодарности человеку.

Лошадь может быть настоящим партнером и другом своего воспитателя. Об этом свидетельствует триумф Игоря Самодуровского, который на орловце по кличке Сатурн-91, рожденном в Завиваловском конном заводе, стал в 2000 году победителем зимнего чемпионата России не где-нибудь, а в конкуре. Никто и подумать не мог, что подобное возможно. К этому виду состязаний совершенно не приспособлены ни характер, ни конституция рысака. Невероятная победа открыла еще одну грань великолепного создания, подтвердила неисчерпанность и неисчерпаемость возможностей породы.

В начале нового тысячелетия мы стали свидетелями взлета спортивной карьеры орловского рысака Балагура, родившегося в Чесменском конезаводе и выступающего под управлением Александры Кареловой в выездке – по программе школы высшей верховой езды. Тоже дело неслыханное…

Орловский рысак, побеждая лошадей узкоспециализированных пород, выращенных и воспитанных в Европе, вновь доказывает свое превосходство как универсальная лошадь. В этом русскому феномену нет подобия. О том, что орловец имеет громадный резерв возможностей, свидетельствует и тот факт, что практически все абсолютные рекорды на основные дистанции установлены орловскими рысаками, которые не имеют ни капли крови других пород.

Современный рекорд орловского рысака на дистанции 1600 метров – 1.57,2. Он установлен жеребцом Ковбоем Пермского конного завода. Это лучшая резвость для орловских рысаков России, показанная в призовой езде. Держится рекорд более 29 лет для орловцев, и более 20 лет результат Ковбоя был недостижим для всех рысистых пород СНГ.

Рекорд жеребца Алтайского конного завода Иппика на дистанции 2400 метров – 3.02,5 держался 15 лет, с 1986 года, и являлся лучшим результатом для рысаков всех пород, существующих в России. Лишь в 2001 году американский рысак Рангоут, рожденный в Краснодарском крае, сумел превзойти достижение «сибиряка» на четверть секунды.

Обладает орловская порода и другими качествами, не менее ценными, чем резвость: выносливостью, силой, необыкновенной плодовитостью, долголетием, большой способностью к акклиматизации. Все это когда-то позволило облагородить массовое коневодство страны. Запас прочности и класса у русской лошади огромен. Орловский рысак не нуждается в улучшении путем скрещивания с какой-либо другой породой. Почти все попытки усовершенствовать его посредством крови заморских лошадей оказывались бесплодными.

Но наш рысак таков, каковы мы. Любая беспечность, бестолковщина, неумение угадать последствия принятого решения немедленно отражаются на его состоянии, унижают заложенный в породе смысл. Состояние русского орловского племени точно отражает состояние самого народа. А история и впрямь развивается по спирали. В том числе история наших бед. Несчастья орловского рысака и людей, которые посвятили ему жизнь, усугублены ныне равнодушием государства, для которого драгоценное наследие стало обузой. Растерянность и неуверенность поразила учреждения, созданные когда-то, чтобы хранить это живое богатство. Как быть уверенным в своем деле, если ты не веришь, что кому-то нужен? Тем удивительнее кажутся подвиги во имя спасения того, что не имеет цены. Остаются в России подвижники, которые неимоверными усилиями отодвигают последние времена.

…Историю русской лошади изменили корысть, ставочный азарт, первое поветрие вестернизации, занозившей русское сознание. Есть в этом какая-то в высшей степени обидная несообразность. Ведь ставки можно делать и на тараканов, и на глупейший шарик рулетки. Орловский рысак – создание иного порядка. Он завещан нам среди других непреходящих ценностей, созданных разумом и усилиями многих поколений. Ни промотать, ни потерять эти ценности у нас нет права. Национальное достояние не подлежит пересмотру.

Евгений Гусляров, член Союза писателей России

Текст публикуется в сокращении по материалам фотоальбома Е.Н. Гуслярова «Русская лошадь».

Завод Г.Н. Бутовича

В Богодуховском уезде Харьковской губернии, в селе Николка, был в свое время рысистый завод Г.Н. Бутовича. С его владельцем я познакомился в Полтаве, когда был еще в кадетском корпусе. Корпусной сад и плац, где упражнялись и гуляли кадеты, почти примыкал к беговому ипподрому, и я после обеда с особого разрешения начальства ходил на ипподром и наблюдал за проездками рысаков. Фигурка кадетика, интересующегося лошадьми, обратила на себя внимание секретаря местного бегового общества К.П. Черневского. Узнав мою фамилию и выяснив, что я сын коннозаводчика, он представил меня вице-президенту общества Г.Н. Бутовичу. Мы были в отдаленном родстве, так как род Бутовичей имел несколько разветвлений, а происходил от одного корня.

Секретарь общества Константин Петрович Черневский был небольшого роста, сухой, очень подвижный, сангвиник по темпераменту. Страстный любитель лошади и знаток генеалогии орловского рысака. Я стал бывать у него и целыми вечерами слушал его рассказы о прежних лошадях. Черневский стал моим первым учителем по генеалогии и поразил меня своей огромной памятью. Он сыпал именами беспрестанно, прекрасно знал породу и в заводских книгах ориентировался свободно. Впоследствии я узнал, что полтавские коннозаводчики называли его «ходячим студбуком», ценили и нередко с ним советовались. В вопросах генеалогии он был авторитетом для всех, и разве один Сухотин не уступал ему в знании генеалогии и мог поспорить с ним. Перед Сухотиным и его лошадьми Черневский искренне преклонялся, а породу Бычка ставил превыше всего. Он часто повторял мне, что если в лошади течет хоть капля драгоценной крови Бычка, то лошадь и сильна, и резва, и устойчива в передаче своих способностей. В 1890-х годах Черневский выступал иногда в коннозаводских журналах. Его статья, напечатанная в 1894 году, наделала немало шуму, ибо он предложил тогда, чтобы правительство обязало коннозаводчиков, собственников знаменитых производителей, отправлять своих рысаков в общественную случку. Разумеется, на него посыпался град упреков. Черневский владел пером довольно посредственно, и статьи его теперь не представляют большого интереса. Человек он был неуравновешенный, очень увлекающийся, взбалмошный, но добрый и мягкий. Кроме лошадей, решительно ничем не интересовался, и обыватели в Полтаве считали его чудаком. Он был небогат и, исполняя работу секретаря в беговом обществе, состоял еще управляющим конным заводом Г.Н. Бутовича и выступал там вдохновителем всех коннозаводских начинаний. Люди, подобные Черневскому, искренне и бескорыстно преданные делу, в свое время принесли немалую пользу рысистому коннозаводству страны, так как они в своем уголке будили коннозаводскую мысль, всячески пропагандируя значение генеалогии, и не одна интересная рысистая лошадь попала в завод по совету таких фанатиков, как Черневский.

Константин Петрович, конечно, превосходно знал рысистые заводы Полтавской губернии и выше всех остальных ставил завод старейшего полтавского коннозаводчика М.Я. Сухотина. Само собою разумеется, что к заводу Г.Н. Бутовича он тоже питал самые нежные чувства, ибо этот завод стал заводом призового направления благодаря его собственной деятельности. Черневский, у которого я бывал, не мог не видеть, что Грудницкий имеет на меня очень большое влияние, и это его крайне тревожило. Когда, приехав из завода Иловайского, я восторженно отозвался о чистокровных лошадях, Черневский пришел в негодование и прямо заявил, что все скакуны не стоят выеденного яйца, что Иловайский и Грудницкий меня совращают и мечтают превратить в скакового охотника, но я не должен поддаваться искушению, а должен твердо держаться своей рысистой веры. «Не забывайте, что все Бутовичи были всегда рысачниками, и вы тоже должны идти по их стопам. А чтобы вам показать, что рысаки не хуже чистокровных лошадей, я повезу вас в за вод к Григорию Николаевичу Бутовичу и покажу вам настоящих рысаков».

После этого разговора прошло всего несколько дней, и вдруг я был вызван в приемную. Прихожу туда и вижу Григория Николаевича Бутовича и Константина Петровича Черневского. Бутович привез мне всевозможных деревенских лакомств и сказал, что он только что был у директора корпуса и генерал Потоцкий разрешил мне в субботу поехать в отпуск в деревню на два дня. «Я уезжаю сегодня, а в субботу за вами заедет Константин Петрович, – сказал Г.Н. Бутович, – и вместе с ним прошу вас приехать ко мне в деревню, где я вам покажу свой рысистый завод». Поблагодарив за любезное приглашение, я с радостью дал согласие на эту поездку.

Григорий Николаевич Бутович был типичный помещик. Довольно высокого роста, плотный, медлительный в движениях, с крупными, расплывчатыми чертами лица, густыми рыжими волосами и большой бородой лопатой. Говорил медленно, спокойно, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой. Сейчас же было видно, что человек привык к власти. Уверенность в движениях и жестах, манера себя держать и говорить – все указывало на то, что он человек богатый и привык, что все его слушают с вниманием и должным уважением. Впоследствии, короче узнав Григория Николаевича, я понял, что он не отличался большим или особенно проницательным умом, однако был неглупый человек и очень хороший хозяин. Будучи чрезвычайно добр, он легко подпадал под чужое влияние. Эта черта характера погубила его, привела к разорению. Лошадей он очень любил, у него был не только рысистый завод, но и своя призовая конюшня. В молодости он сам ездил и в деревне любил наезжать рысаков и править лошадьми. Не чужд он был также и общественной деятельности. На юге в спортивном мире Г.Н. Бутович занимал видное положение – являлся старшим членом Харьковского бегового общества и вице-президентом Полтавского. Это был очаровательный человек, мягкий, воспитанный и ко всем благожелательный. Его очень уважали и ценили, и он пользовался определенным влиянием в кругах харьковского дворянства.

Опишу свою поездку в завод Г.Н. Бутовича, но сразу оговорюсь, что мои сведения об этом заводе крайне отрывочны, а мнение о лошадях чересчур общее, поскольку я посетил этот завод, когда был в шестом классе корпуса, то есть совсем юнцом.

Завод Г.Н. Бутовича был старинный: он существовал свыше ста лет. Первые сведения о нем мы находим в издании 1839 года «Статистические сведения о коннозаводстве». Там указано, что завод производит верховых лошадей и основан в давние времена. Последующие упоминания встречаются в справочнике, изданном коннозаводским ведомством в 1854 году, а затем в изданиях 1870-х годов, где сообщается, что завод перешел на производство упряжных лошадей рысистого сорта. Это произошло уже при отце Г.Н. Бутовича. Производителями в заводе тогда были Волчок (Несогласный – Волчиха), р. 1868 г., завода Коробковых, и Епископ (Идеал – Барсиха), р. 1869 г., завода Беляковых; позднее – Сокол (Седой – Славная), р. 1874 г., завода С.М. Шибаева. Славная была матерью знаменитого Кряжа. Матки были тогда почти все из заводов харьковских коннозаводчиков Гендрикова, Шидловского и Наковалина.

Получив от отца завод, Г.Н. Бутович некоторое время вел его в прежнем направлении. Производителем у него тогда был Клад 2-й (Дараган от Клада – Голубушка), р. 1878 г. Однако в 1895 году Г.Н. Бутович коренным образом переформировал завод, придав ему под влиянием К.П. Черневского призовое направление. Основой послужил известный завод полтавского коннозаводчика П.К. Башкирцева, отца знаменитой Марии Башкирцевой, купленный Г.Н. Бутовичем в полном составе. К группе башкирцевских маток были куплены производители: известный Мужик 2-й (Мужик 1-й – Совершенная), р. 1877 г., завода Роговых, и Табор 2-й (Талисман – Чудная), р. 1888 г., завода В.И. Кублицкого, известный призовой рысак своего времени. Позднее у М.Я. Сухотина был куплен рыжий жеребец Смерч (Петух – Томная). Он бегал в цветах Бутовича, а затем поступил в завод. К группе башкирцевских кобыл были добавлены матки заводов Сухотина (Игла), Варшавского (Весна, Завирюха) и Кублицкого (Темза). В заводе было тогда не более двенадцати-пятнадцати маток. После реформы своего завода Г.Н. Бутович больше не покупал кобыл чужих заводов и довольствовался тем материалом, который имелся в его распоряжении. Материал этот был очень интересного качества, из завода Бутовича вышло немало резвых лошадей, которые прославили его на юге России.

Итак, в субботу Черневский заехал за мной и мы отправились в имение Г.Н. Бутовича Николку. Оно располагалось недалеко от станции Кочубеевка Харьково-Николаевской железной дороги, часах в двух езды от Полтавы. Когда мы приехали на станцию, уже стемнело, в имении мы застали хозяев за вечерним чаем. Дом в Николке был хороший, старинный и богато обставленный. Везде царил большой порядок, камины горели в кабинете и столовой, а мягкий свет ламп под большими абажурами создавал впечатление особого уюта и тепла. За столом, кроме хозяина, сидела его жена Мария Цезаревна, очень милая и красивая дама. Трое детей, две девочки и мальчик, мило, но просто одетые, находились тут же со своей гувернанткой. Посторонних не было. Лакей в черном фраке, мягко ступая, бесшумно двигался вокруг стола и разносил чай. Мы с Черневским присоединились к обществу хозяев, и оживленная беседа о лошадях началась. Черневский был хорошим рассказчиком и довольно остроумным человеком. Его слушали внимательно и с видимым удовольствием. По отношению к нему хозяев и детей было видно, что это свой человек в доме. После чая направились в гостиную и провели в ней время вплоть до ужина. Вечером Григорий Николаевич показал мне свою коннозаводскую библиотеку, которая была очень хороша и полна. В ней имелись все старинные коннозаводские издания, и на многих стояли инициалы отца или деда хозяина. Книги были в хороших переплетах, по закладкам в некоторых было видно, что они не только являются украшением библиотеки, их читают. Знакомство с этой библиотекой доставило мне большое удовольствие; я сравнивал ее со своей и с грустью думал, что едва ли мне скоро удастся собрать такую библиотеку: у меня в то время было не более двадцати-тридцати коннозаводских книг. Поздно вечером разошлись спать. На утро была назначена выводка в заводе, а после раннего обеда мы с Черневским должны были ехать к четырехчасовому пассажирскому поезду.

Когда на следующее утро мы с хозяевами и Черневским вышли на крыльцо, было пасмурно, моросил дождь и все было окутано сырым туманом. Быстрым взглядом я окинул открывшуюся перед моими глазами картину. Сейчас же за домом начинался столетний парк. Перед домом был большой двор с газонами, справа от него – все службы, а впереди – здание конного завода, старинное по типу, но, видимо, недавно отремонтированное. Построек было много, все было под железом, содержалось в превосходном порядке, и на всем лежала печать довольства и благосостояния. Завод, где нас уже ждали, был подметен, вымыт и блестел. Видно, что хозяин хотел показать свой завод в полном порядке и к выводке приготовились.

Первым вывели вороного Мужика 2-го, густую, капитальную лошадь. «Это мой любимец, – сказал Григорий Николаевич. – Таких рысаков я люблю: не побежит его приплод, так в городе дадут деньги». Черневский засуетился, забегал вокруг лошади и возмущенно заявил: «Как же от него может не бежать приплод, когда он уже бежит!» И тотчас начал говорить о замечательной породе Мужика 2-го, его отце Мужике 1-м и т. д. «Это кругом роговская лошадь». Мужика 2-го довольно долго держали на выводке, и Григорий Николаевич с видимым удовольствием смотрел на него.

«А теперь я вам покажу любимца моей жены», – сказал Г.Н. Бутович. Вывели белого жеребца. Я пришел в искренний восторг от его форм. Это был совершенный араб, сухой, кровный и с поразительно красивой головой. Кожа у него была тончайшая, так что из-под нее явственно выступала сетка кровеносных сосудов. Даже в этот пасмурный день жеребец блестел, отливал серебром и как бы рисовался на выводке. Черневский с гордостью объявил, что это известный по своим бегам в Москве Табор 2-й завода Кублицкого, сын Талисмана и знаменитой по своему приплоду Чудной. Затем, как из рога изобилия, посыпались имена и рекорды: он перечислял лучших предков Табора 2-го. «Не правда ли, он лучше Мужика?» – тихо спросила меня Мария Цезаревна. «Да, он мне больше нравится», – ответил я. Григорий Николаевич вмешался в наш разговор и, улыбнувшись, сказал: «Жена его так любит, что я ей подарил Табора. Если он выдержит подготовку и не рассыпется, то этим летом будет бежать в Полтаве уже от имени моей жены». Черневский тем временем не унимался и продолжал восторгаться породой и формами Табора 2-го: «Посмотрите, Яков Иванович, какая у него голова. Голова – это визитная карточка лошади! Не правда ли, у него замечательная визитная карточка?» Я улыбнулся этому сравнению, но должен был признать, что «визитная карточка» жеребца действительно хороша. Взяв меня под руку, Григорий Николаевич подвел меня к жеребцу и сказал: «Взгляните на его единственный недостаток: жеребец узкий и тесный в коленях. Во всем остальном это замечательная лошадь».

После заводских жеребцов была показана призовая конюшня. Первым вывели рыжего Смерча завода Сухотина. Лошадь мне не понравилась, но я смолчал. После капитального Мужика 2-го и блестящего красавца Табора 2-го Смерч казался мелковат и растянут. Однако в нем чувствовалась порода, были хорошие линии, богатая кость и своеобразный тип Бычков, на который тогда же обратили мое внимание. Насколько в Таборе 2-м чувствовалось арабское влияние, настолько в Смерче – английское. Это метко заметил Черневский, и я это хорошо запомнил тогда и затем часто вспоминал, наблюдая других лошадей той же породы. Черневский был фанатичным поклонником Бычка и охотниковских лошадей. Поэтому он прямо неистовствовал, рассказывая о породе Смерча, в особенности о его резвости. Черневский уверял, что Смерч будет выдающейся лошадью и обязательно выиграет Императорский приз. Этому предсказанию не суждено было сбыться, но Смерч все же недурно бежал на провинциальных ипподромах, а в заводе Г.Н. Бутовича дал классных по резвости лошадей.

В призовой конюшне Г.Н. Бутовича было шесть-семь лошадей. Из них, кроме Смерча, я запомнил серую кобылу Этну, которой тогда исполнилось два года. Она была дочерью Мужика 2-го и в его типе, то есть крупна, костиста и дельна. Она очень нравилась Г.Н. Бутовичу, Черневский же находил, что она не в призовом типе. Однако он ошибся, так как впоследствии Этна с хорошим успехом бежала в Москве у Гирни.

Заводские матки были в блестящем порядке, но мне не понравились. Хотя я тогда и был еще очень юным, однако видел уже три завода – отца, нашего соседа Аркаса и Дубровский великого князя Дмитрия Константиновича. Матки Г.Н. Бутовича были хуже по себе в сравнении не только с дубровскими матками, но и с кобылами моего отца и теми, что я видел у Аркаса. Три кобылы завода Варшавских были сыры и просты; кобылы Башкирцева, то есть основная группа, составлявшая завод, очень пестры и неровны; остальных я просто не помню. Хотя я тогда о своем впечатлении умолчал, но Черневский его угадал и пояснил мне, что однородности в матках быть не может, так как здесь собраны представительницы разных линий. Тогда я с этим не согласился, но теперь считаю это верным, в особенности потому, что завод Г.Н. Бутовича был собран всего за несколько лет до моего приезда.

Заводское дело у Г.Н. Бутовича велось по охоте: лошадей кормили, тренировали и хорошо воспитывали, был недурной наездник. В заводе был большой порядок, и не только хозяин, но и его жена любили лошадей. Этот завод в качестве призового существовал недолго, но из него все-таки вышло немало хороших лошадей, например Смерч 2.16, Строгий 2.16, Этна 2.22, Риск 4.50, Бойкая, Зной 5.7, Комета 2.23, Эвкалипт 2.27.1.

Когда мы с Черневским возвращались в Полтаву, мы все время говорили о лошадях. Но вот показались вдали огни города, все ярче и ярче стали они светить, и поезд медленно подошел к перрону, положив конец нашей интересной беседе.

С Г.Н. Бутовичем и К.П. Черневским я встречался еще несколько раз, но в милую, уютную и гостеприимную Николку попасть больше не довелось.

Прошло два года. Я был тогда в Николаевском кавалерийском училище, кончал курс и вскоре должен был выйти в полк. Неожиданно я получил в Дудергофе, где мы стояли тогда лагерем, большой пакет. Я вскрыл его и увидел опись завода Г.Н. Бутовича, изданную в Полтаве, с родословными таблицами лошадей, входивших в состав завода, с небольшим, но интересным послесловием. В нем неизвестный автор, дав краткую характеристику лучших линий в орловском коннозаводстве, переходил затем к характеристике по кровям всего наличного материала завода Г.Н. Бутовича и в популярной форме излагал довольно интересные сведения. Нетрудно было догадаться, что автором этого труда был Черневский.

На этом я мог бы закончить свои воспоминания о заводе Г.Н. Бутовича, но для тех, кто интересуется судьбами рысистого коннозаводства, добавлю, что этот завод был ликвидирован лет через восемь-десять после того, как я его посетил, из-за катастрофы, постигшей его владельца. Я уже упоминал о том, что Г.Н. Бутович был чрезвычайно доверчивый человек. Черневский, которому он слепо верил, невольно стал его злым гением и погубил всю эту патриархальную семью. Григорий Николаевич был очень богатый человек и имел не только превосходное незаложенное имение, но и свободные деньги. Ни в какие аферы он не пускался, винокуренных и других заводов не строил и жил на свои, правда большие, доходы от имения и капитала. Те, кто знал юг России того времени, конечно, прекрасно помнят, что тучи разных комиссионеров разъезжали по поместьям и предлагали хозяевам всевозможные, подчас самые соблазнительные в смысле быстрого обогащения дела. Г.Н. Бутович не шел на эти приманки, и тогда один хитрый и недобросовестный еврей нашел путь к его доверию и кошельку. Он стал действовать через Черневского, а тот влиял на Григория Николаевича. Дело заключалось в следующем: якобы можно было купить за миллион рублей угольные копи, которые стоили несколько миллионов, затем их быстро перепродать и нажить чуть ли не миллион. Черневский уговорил Бутовича пойти на риск. Николка была заложена, и копи куплены. Однако продать их не удалось, и миллион рублей был потерян. Григорию Николаевичу следовало бросить этот миллион, но он стал вкладывать в дело дополнительные деньги и вскоре совершенно разорился. Все пошло с молотка, и Николка, где столько поколений его предков мирно жили, работали и вели хозяйство, перешла в другие руки. Для Г.Н. Бутовича это была ужасная трагедия, он не выдержал разорения и скоропостижно скончался. Семья осталась буквально без всяких средств, и Мария Цезаревна с детьми перебралась в Полтаву. Там она зарабатывала средства к жизни, давая уроки французского и английского языков.

Прошло много лет, вспыхнула война. Судьба опять забросила меня в Полтаву, но на сей раз не юным кадетиком, а офицером и членом полтавской ремонтной комиссии. Воспоминания молодости охватили меня, а когда я проходил мимо дома, где когда-то жил Черневский, то вспомнил наши беседы, милую Николку, а также трагическую судьбу ее прежних хозяев. Меня невыразимо потянуло к этой семье, и, узнав адрес жены Г.Н. Бутовича, я поехал к ней. Она жила на окраине города, в скромном, но уютном домике, перед которым росли старые тополя, наверное в долгие зимние вечера шумевшие точно так же, как и в Николке. Мария Цезаревна постарела, но выглядела бодро и хорошо; она с удивительным достоинством держала себя и с большим мужеством приняла и перенесла постигший ее семью удар. Дочери уже окончили институт и давали, как и мать, уроки; сын блестяще учился в Полтавском кадетском корпусе на стипендию харьковского дворянства и обещал стать образованным и дельным офицером. Зная, что никакая материальная помощь не будет принята, я думал о том, как помочь этой достойной женщине. В разговоре выяснилось, что уцелела вся коннозаводская библиотека Григория Николаевича, и я ее купил, заплатив довольно значительные деньги. Как часто теперь, взяв в руки какой-нибудь томик, ранее принадлежавший Г.Н. Бутовичу или его отцу, я вспоминаю эту семью и думаю, где, когда и при каких обстоятельствах эта же книжка станет собственностью другого человека. Когда библиотека Г.Н. Бутовича прибыла в Прилепы, я с ней подробно ознакомился и был приятно поражен, увидев, что вместе с книгами в ней оказался архив Полтавского бегового общества, а также серия фотографий лошадей, бежавших на ипподроме в Полтаве. Среди них – иконография таких интересных заводов, как заводы Сухотина и Остроградского, и это немаловажно для истории нашего коннозаводства.

Завод Н.Н. Аркаса

Первый рысистый завод, с которым я познакомился, был завод нашего соседа Н.Н. Аркаса. До того я не был ни на одном заводе, кроме завода моего отца, а потому осмотр завода Аркаса доставил мне большое удовольствие и принес известную пользу. Завод находился в пятнадцати верстах от Касперовки, в селе Христофоровка Херсонской губернии, где было имение Аркаса, недалеко от станции Доброе Херсонско-Николаевской железной дороги, в сорока верстах от города Николаева. Аркас был очень богатый человек, и его имение считалось вторым после Касперовки в нашем уезде. Там было не менее десяти тысяч десятин земли, хороший дом, великолепные конюшни, манеж, много жилых построек, сады, искусственные пруды, образцовое хозяйство. Все было поставлено хорошо и велось на широкую ногу. Как и большинство имений Херсонской губернии, это не было старым дворянским гнездом, какие мы привыкли видеть в Центральной России и Малороссии. Это было сравнительно новое, недавно насиженное гнездо, так как Новороссийский край относительно недавно был заселен и класс землевладельцев в этом крае был молодой, не так давно образовавшийся. Поэтому в доме не было предметов старины и различных семейных реликвий, на всем лежал отпечаток современности. Тем не менее все было прекрасно устроено.

Отец Аркаса был известным адмиралом и, если не ошибаюсь, строителем Николаевского порта. Предок их был выходцем из-за границы – скорее всего, из Франции, а возможно, из Греции. Возвышение и богатство этой семьи в Новороссийском крае началась недавно, со времен адмирала Аркаса, прослужившего в Николаеве почти всю жизнь. Именно он создал большое состояние, после чего семья стала известна на юге, особенно в Херсонской губернии. Кроме Христофоровки, у них было большое имение между Николаевом и Одессой, а также превосходный дом в Николаеве, служивший адмиралу резиденцией. Этот дом и Христофоровка достались старшему сыну адмирала Н.Н. Аркасу, а другое имение перешло ко второму его сыну – К.Н. Аркасу. Тот скончался в сравнительно ранних годах, и его сын, В.К. Аркас, переехал в Харьковскую губернию и имел там рысистый завод.

Н.Н. Аркас был большим любителем лошадей. В молодости он служил во флоте, однако очень недолго, вскоре вышел в отставку и всецело отдался хозяйству и конному заводу. Он всегда носил морскую форму и занимал какое-то нештатное место в Николаевском порту. Это был человек небольшого роста, красивый, изящный, хорошо воспитанный и очень приятный. У него был орлиный нос, черные, впадающие в синеву волосы и небольшие усики. Взгляд его был тверд и спокоен. Гордый и несколько надменный, Аркас, по-видимому, кичился своим положением и состоянием. Он был в приятельских отношениях с моим отцом и из всех соседей бывал запросто только у нас. Имея недурной рысистый завод, он ездил всегда только на кровных арабах в очень скромном, даже несколько потрепанном экипаже, и в этом было своего рода щегольство. В дни именин моего отца или матери, когда в Касперовку съезжался буквально весь уезд и помещики щеголяли друг перед другом великолепными выездами, Аркас неизменно приезжал в своем фаэтончике, скромном, но зато запряженном парой великолепных арабских жеребцов. Этих жеребцов вывели из Турции, за них очень дорого заплатили, и они были очень красивы. О них много говорили, ими восторгались. Один из жеребцов был белой масти, а другой – рыжий. Я очень любил этих арабов. Подумайте только, как они действовали на мое воображение – выводные арабы! Я никогда не упускал часа приезда Аркаса к нам и, встречая его на крыльце, любовался его арабами, а потом в его фаэтончике ехал на конюшню.

Аркас как коннозаводчик был довольно интересной личностью. Он, несомненно, очень любил лошадей, но знатоком лошади не стал. На свой завод он истратил очень большие деньги, но не получил тех результатов, на которые вправе был рассчитывать. В своей коннозаводской деятельности он всегда был близок к цели, но никогда у цели. Это был тип коннозаводчика созерцательного, который прошел мимо коннозаводской истины, так и не увидев ее. Увлекшись рысистыми лошадьми, он по тем временам блестяще, не жалея денег, поставил дело. Он хотел вывести призовых лошадей, но не вывел ни одной, которая могла бы выиграть на ипподроме хотя бы сотню рублей. Более счастлив он оказался в разведении верховых лошадей, так как здесь хотя бы имел удовольствие видеть, как его лошади были премированы на выставках, пусть и провинциальных.

Прежде чем начать свою коннозаводскую деятельность, Аркас, как он мне сам рассказывал, объехал много заводов верховых и рысистых лошадей, потом приступил к покупкам и организации своего завода. Аркас побывал в Хреновом, в Подах, у князя Кугушева, у графа Гендрикова, у братьев Борисовских; посетил знаменитый верховой завод князя Сангушко и группу государственных Беловодских заводов, познакомился с лучшими верховыми заводами Херсонской губернии. Рассказывая мне о своих поездках по заводам, Аркас заметил, что лучшие рысистые лошади были не в Подах и не в Хреновом, а у князя Кугушева. Потому Аркас и купил себе в завод кугушевского жеребца Подарка и группу кугушевских кобыл. Такой отзыв в то время показался мне более чем странным, и я, начиненный статьями Коптева о Мекке и Медине русского коннозаводства – Хреновом и Подах, отнесся к этому отзыву критически. Впоследствии, когда я увидал последних кугушевских лошадей и познакомился с их породой, взгляд Аркаса меня уже не удивлял.

Что представлял собой кугушевский завод? Производителем там был сын Полкана 5-го, хреновской Павлин 1-й, которого администрация Хренового тщетно пыталась выкупить у князя Кугушева, а матки были кузнецовские, то есть А.Б. Казакова. Завод таких исключительных кровей попал в Херсонскую губернию по чистой случайности, но от этого лошади не перестали быть казаковскими, и Аркас, по-видимому, был совершенно прав, давая высокую оценку кугушевским лошадям.

Аркас следил за спортивной литературой и был в курсе всего, что делалось в коннозаводской России. В то время такое сознательное отношение к делу было редкостью; приходится признаться, что немногие коннозаводчики читали коннозаводские журналы и интересовались тем, что делалось за воротами их заводов. Достаточно упомянуть, что самый распространенный «Журнал коннозаводства и охоты» выходил тиражом четыреста экземпляров – и это на всю необъятную Россию! А если принять во внимание, что около сотни подписчиков этого журнала были официальные учреждения, подведомственные Государственному коннозаводству, то читателей журнала было всего триста человек! Отсюда столь рутинное ведение дела и такая отсталость во взглядах многих коннозаводчиков. Это было в 1880-х годах, именно этот период жизни орловской породы я характеризовал как самый отсталый.

Аркас выписывал журналы, собирал коннозаводскую библиотеку и даже сам выступил на страницах «Коннозаводства и коневодства» с большим письмом по поводу желания редакции этого журнала иметь отзывы о наездниках, которые окончили хреновскую школу. В этом обстоятельном и интересном письме Аркас, давая сведения о наезднике Якове Драчунове, затем перешел к вопросу о самой школе и ее значении. Тут же он сообщил, что осенью предполагает послать на бега в Полтаву, а потом в Москву двух своих лошадей с Драчуновым. Это было в 1888 году. Добавлю, что эта посылка окончилась полной неудачей. 14 июля 1888 года жеребец Аркаса Помпадур выступил в Полтаве в четырехверстном призе, и наездник, видя, что он не попадает во флаг, сделал проскачку. Впереди его в тихие секунды пришли две заурядные лошади г-на Кодинца. Аркас больше никогда не посылал своих лошадей на бега, для его самолюбия это был тяжелый удар. Когда в 1890 году Ф.Н. Измайлов напечатал в «Журнале коннозаводства» свое письмо «По поводу составления капитала с целью исследования свойств русского рысака в Америке» и призвал к пожертвованиям, Аркас откликнулся на это благое дело и, как видно из отчета, послал свою лепту – десять рублей. Пожертвование для миллионера небольшое, но оно все же показывает, что Аркас следил за коннозаводской жизнью страны, способен был откликнуться на разные начинания, а по тем временам и это было немало.

Верховой и рысистый заводы Аркаса были основаны почти одновременно: верховой – в 1881 году, рысистый – в 1882-м. О верховом заводе, который состоял из арабского и англо-арабского отделений, я говорить не буду, а перейду прямо к рысистому.

Опись этого завода напечатана в «Заводской книге русских рысаков» (том VII). Однако это далеко не полная опись; в моих руках имеется позднейшая и более подробная, когда-то составленная для меня конторой Христофоровской экономии.

Родоначальниками завода Аркаса были кугушевские жеребцы: Подарок (Поспешный – Могучая), белый жеребец, р. 1877 г., и Барич (Барсик – Пышная), вороной жеребец, р. 1875 г. Скажу несколько слов о них. Подарок был превосходной по себе лошадью, он окончил свои дни в заводе моего отца. В заводе Аркаса Подарок дал много ценных лошадей. Барич был суше Подарка, но мельче и оказался неважным производителем. Позднее в этот завод поступили еще Варвар завода Вышеславцевых – сын знаменитого дурасовского Волокиты, Торопливый завода графа Гендрикова и Туман завода Борисовских. Варвар был громадной шестивершковой лошадью, типичным тамбовским рысаком упряжного типа. Торопливый был элегантен и блесток, но недолго пробыл в заводе. Туман оказался во всех отношениях замечательной лошадью, но, так как о нем много писал Карузо, я расскажу лишь историю его покупки Аркасом. Туман имел одно яйцо и не давал жеребят, вследствие чего перебывал во многих заводах и отовсюду был выбракован. Пройдя через тысячу рук, он наконец попал на конюшню полковника Рока-Фукса, который торговал лошадьми. Продать бесплодного жеребца в завод без риска получить его назад или нажить судебный процесс было невозможно, и хитрый Рока-Фукс придумал следующий фортель. Когда Аркас приехал покупать жеребца, полковник сказался больным и не вышел и Тумана показывала его жена. Естественно, в ее присутствии Аркас не мог как следует осмотреть жеребца или спросить, годен ли он в завод. Аркас купил эту замечательную лошадь за 3500 рублей, а когда выяснилось, что Туман бесплоден, Рока-Фукс сделал удивленное лицо и сказал Аркасу: «Помилуйте, кто же не знает, что знаменитый Туман бесплоден. Только из-за этого его и продал Коробьин! Я был уверен, что вы его покупаете для езды, так как жена мне сказала, что вы ничего не спрашивали о нем как жеребце». Так и потерял Аркас 3500 рублей.

Из сыновей Подарка два жеребца, рожденные в 1882 году, пришли в брюхе с завода князя Кугушева, и оба получили заводское назначение. Помпадур оказался замечательной во всех отношениях лошадью, и я его хорошо помню. Это был серый в яблоках пятивершковый жеребец, широкий, правильный, сухой и дельный, краса и гордость завода Аркаса, один из лучших рысистых жеребцов на юге России. У него была поразительно красивая лебединая шея, маленькая голова, и блесток он был неимоверно. Он был также очень хорош на ходу, и у Аркаса в торжественные дни съезда гостей его всегда показывали на бегу. Пример Помпадура подтверждает слова фон Эттингена, что инбридинг на правильного и красивого жеребца или кобылу с целью получить выдающуюся по себе лошадь – весьма действенное средство. У Помпадура имелся такой инбридинг на одну из красивейших кобыл своего времени. Вот как он выражался:

По словам Аркаса (а ему об этом говорил князь Кугушев), Поспешный был необыкновенно хорош по себе. Он был заводским жеребцом в заводе Кугушева, где состояла маткой Душегрейка, замечательная по себе кобыла. За Душегрейку Кугушев заплатил дороже, чем за какую-либо другую из имевшихся у него в заводе кобыл. Поспешный своими высокими качествами был обязан своей матери Душегрейке, а когда имя этой кобылы повторилось у Помпадура, то получилась выдающаяся по себе лошадь. Поспешный родился в заводе Куракина.

Здесь кстати припомнить курьезный эпизод, который произошел с его племянником, тоже Куракиным, имевшим завод и имение в Александрийском уезде Херсонской губернии. Херсонский коннозаводчик граф Стенбок-Фермор рассказывал мне, что он исполнял обязанности уездного предводителя александрийского дворянства в тот год, когда покойный император Александр III посетил Херсонскую губернию. Местное дворянство было об этом заранее оповещено, и Куракин, отставной гусар времен Александра II, всегда носивший военный мундир, помчался в Петербург и заказал себе у первого военного портного Норденштрема полную парадную форму своего полка. Куракин был очень милый, но недалекий человек. Наступил день приезда государя императора и представления ему дворянства. Подойдя к Куракину и увидев, что тот в мундире, который всегда носил Александр II, государь поздоровался с Куракиным и заметил: «Мундир моего отца». Он имел, конечно, в виду, что это форма тех времен и что такой же мундир носил его отец. Куракин на это поспешил ответить: «Никак нет, ваше величество, мундир Норденштрема!» Этот ответ еще долго передавался из уст в уста и сделал на некоторое время «знаменитым» его автора.

Маточный состав завода Аркаса состоял из группы кугушевских кобыл, двух маток, выменянных им у моего отца, – Блонды и Ненаглядной, одной позняковской кобылы, одной подовской и одной кобылы завода Хоминского. Большой интерес представляла кугушевская группа. Это были сухие, чрезвычайно породные, блесткие и удивительно красивые кобылы, с лентистыми шеями, маленькими головами, чудными спинами, но не всегда безупречными ногами. У некоторых кобыл отмечалась беднокостность. В то время все херсонские коннозаводчики ставили борисовское гнездо моего отца много выше кобыл Аркаса, но это было неверно, кобылы Аркаса были лучше по себе. Я уже тогда это видел, мне аркасовские кобылы больше нравились, но я еще не понимал, почему не разделяю общего мнения. Теперь это для меня совершенно ясно. Преклонение перед кобылами отца основывалось, так сказать, на «фирме»: они были завода Борисовских, а тогда завод этот был в зените всероссийской славы. Кобылы Кугушева были «фирмы» менее известной, а потому их меньше ценили. Такое преклонение перед «фирмой» принесло в свое время немалый вред рысистой породе, а происходило оно оттого, что настоящих знатоков лошади, а тем более генеалогии орловского рысака, всегда было мало. А в действительности что могло быть выше по породе этих аркасовских кобыл? Они были куплены у князя Кугушева, который их приобрел у Д.Д. Кузнецова, купившего завод А.Б. Казакова! К сожалению, кобылы эти непроизводительно погибли для призового коннозаводства страны.

Теперь приведу данные исторического характера о самом князе Кугушеве и его столь замечательном заводе.

З.Г. Кугушев окончил Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, был выпущен корнетом в лейб-гвардии кирасирский полк, где дослужился до чина штабс-ротмистра. Он вышел в отставку и поселился в своем херсонском имении Шаровке, недалеко от города Александрии. Это имение впоследствии купил Ф.Л. Бобошко, одно время увлекавшийся текинскими лошадьми и стремившийся на них обскакать чистокровных. На этой затее он потерял немало денег и потерпел, конечно, полную неудачу. По словам Аркаса, а также смотрителя рысистого завода моего отца Шпарковского, который ранее служил у Кугушева, князь был очень нервный человек. В полку он упал с лошади так неудачно, что ему вынуждены были сделать серьезную операцию, после которой он навсегда остался угрюмым и раздражительным человеком. Жил он в деревне чрезвычайно замкнуто, решительно никого не принимал, был гордый и недоступный. Долгое время он жил с простой женщиной, на которой впоследствии женился, что еще более способствовало оторванности от общества. Лошадей князь любил страстно, ими и для них только и жил. Шпарковский говорил мне, что Кугушев не менее двух раз в день бывал на конюшне и очень строго взыскивал за малейший беспорядок. Его никто не любил и все боялись как огня. В заводе порядок был образцовый, лошадей кормили очень хорошо. При заводе всегда было два наездника, и хотя князь не интересовался бегами и лошадей своих ни разу на бега не посылал, но ездка рысаков производилась регулярно – ей князь, по-видимому, придавал большое значение. Любимой кобылой князя была Душегрейка, а любимым жеребцом – Павлин 1-й. Шпарковский говорил также, что Павлин был необыкновенно хорош по себе и принадлежал к отнюдь не легким лошадям.

Уже после революции я случайно узнал еще одну подробность о князе Кугушеве. Доктор Белкин увидел у меня в Прилепах один портрет, ранее принадлежавший князю, и сообщил мне, что князь сам прекрасно рисовал акварельными красками. Рисовал он только лошадей, и в Шаровке существовал большой альбом акварелей с изображениями производителей и всех маток завода. Альбом этот, вероятно, погиб. Кугушев хотел иметь портреты своих лучших лошадей и даже специально приглашал к себе в завод художника А.Д. Чиркина. Один из портретов кисти Чиркина купил для меня в Елисаветграде мой брат Владимир. У князя Кугушева был верный и точный глаз, любовь к искусству и ко всему прекрасному, а потому я думаю, что и в лошадях он искал красоту и гармонию форм.

Время основания завода князя Кугушева в точности неизвестно. Сопоставляя данные разных заводских книг, можно предположить, что завод этот был основан в середине 1860-х годов. Завод никогда не велся с размахом: раз остановившись на определенных кровях и лошадях, Кугушев остался им верен до конца своей коннозаводской деятельности. Выбор заводского материала был сделан со знанием и вкусом, и князь остался им вполне доволен. Основным производителем завода являлся хреновской Павлин 1-й от Полкана 5-го и Покатой. Павлин 1-й создал завод Кугушева, а впоследствии на крови этого жеребца возник целый ряд заводов на юге России, главным образом в Херсонской губернии. Я имею в виду заводы Аркаса, Эрдели, Мартоса и многих других. Вторым производителем в заводе был хреновской Барсик от Быстролёта и Ненаглядной, купленный у Д.Д. Кузнецова. Позднее в завод поступил куракинский Поспешный, отец Подарка и дед Помпадура, а затем дети всех этих трех заводских жеребцов.

Значение Павлина 1-го в свое время было настолько велико, что я нахожу нужным привести здесь выдержку из статьи С.Г. Карузо об этом жеребце: «Павлин 1-й был прямо замечательной лошадью – по формам и резвости; он обладал большой энергией и замечательными движениями, так что мог быть достойным представителем линии Полкана 5-го. Но к несчастью, коннозаводское ведомство не оценило его так, как он того заслуживал, а дало ему назначение производить в Беловодских заводах полукровное потомство. Из Беловодских заводов Павлин 1-й поступил в 1859 году в Херсонскую земскую конюшню, оттуда в 1863-м – в Елисаветградскую конюшню и наконец в 1866 году был продан князю З.Г. Кугушеву, благодаря тем хорошим связям, которые имел князь в коннозаводском мире. Поздно вспомнил Р.Е. Гринвальд про Павлина 1-го, и когда линия Полкана 5-го в Хреновом угасла, то он обратился к князю Кугушеву с предложением продать Павлина обратно в казну, несмотря на старость жеребца (Павлин 1-й отличался редкой долговечностью, которая, впрочем, довольно часто встречается в линии Полкана 5-го). Но Кугушев назначил за Павлина столь высокую цену, что Гринвальд вынужден был отказаться от этой покупки. Покрывая преимущественно маток бывшего завода А.Б. Казакова, Павлин 1-й дал в заводе князя З.Г. Кугушева серию детей, о которых и теперь еще многие, видевшие их, отзываются с большим восторгом».

Только в одном я не могу согласиться с характеристикой Павлина 1-го, данной Карузо. Он пишет, что коннозаводское ведомство не оценило жеребца и отправило его в Беловодские заводы производить полукровных лошадей, а я считаю, что, поступив так, коннозаводское ведомство именно оценило Павлина 1-го по заслугам, и вот почему. Общеизвестно, что Гринвальд, как кавалерист николаевских времен, любил полукровных лошадей больше, чем чистокровных и рысистых, а потому особенно лелеял Беловодские заводы и усиленно занимался ими. Туда в свое время назначались лучшие лошади, и если Гринвальд послал туда Павлина 1-го, то это показывает, как высоко он его ценил. Разумеется, Павлина не следовало выпускать из Хреновского завода, в этом была ошибка Гринвальда. После всех приведенных данных о Павлине 1-м ясно, почему он сыграл такую роль в заводе Кугушева и вообще на юге России.

Чрезвычайный интерес представляли и заводские матки князя З.Г. Кугушева. Их можно разделить на три группы: казаковские, куракинские и кобылы разных заводов. В казаковской группе было одиннадцать кобыл, купленных у Д.Д. Кузнецова, как мне кажется, после выжеребки 1865 года. Купив Павлина 1-го в 1866 году, а за год до этого приобретя казаковских кобыл, Кугушев показал в заводских книгах приплод только с 1869 года. Поэтому годом основания завода следовало бы считать 1868-й. Но опись Д.Д. Кузнецова указывает более точные сведения, и следует считать, что князь основал свой завод осенью 1865 года.

Казаковская группа кобыл и ее продолжение – кобылы Кузнецова были самыми интересными по породе и формам. Достаточно сказать, что к Кугушеву поступили дочери Ворона – сына Полкана 6-го, Усана – сына Усана 4-го, Непобедимого-Кролика – внука Полкана 6-го, Ловкого – сына Ловкого-Молодца, Любезного и самого Полкана 6-го!

Во вторую группу вошли куракинские кобылы во главе со знаменитой по своему приплоду красавицей Душегрейкой, которая родилась в заводе В.Я. Тулинова и приходилась родной внучкой его знаменитому Горностаю. Остальные куракинские кобылы были не особенно высокого происхождения и во всем уступали кобылам первой группы.

В третью группу вошло всего лишь две-три кобылы, купленные случайно.

Если завод Д.Д. Кузнецова был продолжением завода А.Б. Казакова, то и завод Кугушева был прямым продолжением того же казаковского завода. Благодаря счастливой случайности Новороссия обогатилась лучшими элементами орловской рысистой породы, но, увы, этот молодой и цветущий край не сумел оценить драгоценного приобретения, и дивные кугушевские лошади в какие-нибудь тридцать лет растворились в море полукровности… Заводу Казакова после его продажи Кузнецову трагически не везло: многие лошади этого завода ушли на юг, еще больше попало на Дон в верховые табуны, часть лошадей была уведена в далекую Сибирь. Сейчас, вероятно, и следа не осталось от всех этих знаменитых кровей. Богатый юг сумел заплатить деньги за первоклассных лошадей, но не сумел оценить их. Там была слишком молодая, слишком самоуверенная и недостаточно культурная среда, и она не сохранила драгоценное наследие графа Орлова. Рысистое дело на юге было дело новое, а потому там не нашлось тогда ни фанатиков, ни любителей, ни ценителей лошадей.

Не надо быть генеалогом, чтобы понять, на каком принципе была построена заводская работа князя Кугушева. Достаточно беглого взгляда на состав его завода, чтобы понять: Павлин 1-й, сын Полкана 5-го, и большинство маток в этом заводе имели близко кровь великого жеребца породы – Полкана 6-го, сына Полкана 5-го. На принципе тесного инбридинга были созданы кугушевские лошади, а так как этот инбридинг был проведен на выдающуюся лошадь породы, то результаты получились соответствующие. Кугушевские лошади были так хороши по себе, что о них еще долго-долго после их исчезновения вспоминали старые охотники.

Кроме Подарка, Помпадура и группы кугушевских кобыл в заводе Аркаса, я еще однажды чисто случайно встретил кугушевского жеребца, который тогда был уже стариком. Проезжая по Елисаветградскому уезду, я увидел возле одного имения белого жеребца редчайшей красоты. Его вел под уздцы конюх, и видно было по всему, что эту лошадь холят и берегут. Жеребец произвел на меня сильнейшее впечатление, и я спросил конюха, что это за лошадь. Конюх назвал мне имя, которое я сейчас забыл. Желая узнать породу жеребца, я зашел в контору. Жеребец оказался лошадью завода князя Кугушева, а имение принадлежало товарищу городского головы Одессы г-ну Протопопову. Владелец имения был в Одессе, и тогда я поинтересовался у конторщика, не продадут ли мне эту лошадь. «Что вы, – последовал ответ, – наш барин в нем души не чает, от него у нас замечательные полукровные и рабочие лошади». И много было на юге таких никому не ведомых, но замечательных кугушевских лошадей, которые, подобно их отцу или деду Павлину 1-му, производили полукровных лошадей высоких достоинств. Теперь, увы, все это сметено и уничтожено революцией. Когда люди очнутся, то придут в ужас от того, что натворили, но Полкана 6-го не создадут и потомков Полкана 5-го не воскресят!

Вернусь к заводу Н.Н. Аркаса. Его владелец не жалел денег на содержание завода, лошади у него недурно воспитывались, хорошо кормились, вовремя заезжались и даже несли тренировку. При заводе всегда был наездник. Завод производил хороших по себе рысистых лошадей, которые продавались по хорошей цене. В спортивной литературе 1890-х годов, преимущественно в журнале «Коннозаводство и коневодство», можно найти корреспонденции из Елисаветграда с описанием знаменитой в то время Георгиевской ярмарки. В этих корреспонденциях нередко с большой похвалой говорилось о лошадях этого завода. Ничего выдающегося по резвости и ничего призового Аркас не создал, но я думаю, что в этом меньше всего были виноваты его лошади. Да, Аркас был коннозаводчик, который мог много сделать, но он прошел мимо коннозаводской истины, не заметив ее.

Завод П.А. Значко-Яворского

Скажу несколько слов о заводе П.А. Значко-Яворского, главным образом для того, чтобы показать, как не следует вести завод, а равно и заводить его, если не предполагаешь серьезно им заниматься. Значко-Яворский принадлежал к очень богатой семье херсонских дворян, в свое время игравшей значительную роль в этой губернии. Семья была не чужда и коннозаводскому делу: некогда один из Значко-Яворских имел выдающийся завод верховых лошадей, один из лучших на юге России. В мое время представители этой семьи уже обеднели, не играли в губернии прежней роли и были помещиками средней руки. Их богатство, их влияние – все это было в прошлом.

Пётр Аполлонович Значко-Яворский в молодости служил во флоте, а выйдя в отставку, поселился в своем имении при деревне Крутоярке Елисаветградского уезда Херсонской губернии и всецело посвятил себя сельскому хозяйству. Вернее сказать, всецело посвятил себя праздной, а потому довольно скучной жизни в деревне. Хозяйство у него шло кое-как, но недурное имение позволяло все же прилично жить и ни в чем не нуждаться. Значко-Яворский был чрезвычайно добрый, простой и недалекий человек. Небольшого роста, коренастый, некрасивый, он к тому же как-то странно передвигался: можно было подумать, что на суше он чувствует себя хуже, чем на море, и он действительно утверждал, что море – его стихия и только на корабле он твердо стоит на ногах. Нечего и говорить, что он постоянно носил морскую форму. Впрочем, почти все херсонские дворяне носили либо форменные фуражки тех полков, где служили в молодости, либо даже мундиры. И вот этому добродушному и недалекому человеку пришла в голову мысль завести рысистый завод. Лошадей он любил, как, впрочем, и всякий деревенский житель, но решительно ничего в них не понимал. Почему ему вдруг пришла мысль завести конный завод? Думаю, дело было так.

Значко-Яворский осенью сидел у себя в деревне. Погода стояла отвратительная, на дворе была непроходимая грязь, и он, конечно, слоняясь по дому, невероятно скучал. В это время казачок доложил ему, что из Ели саветграда или Бобринца приехал комиссионер. Это было развлечение, и Значко-Яворский очень обрадовался. Комиссионер хорошо выбрал момент – знал, что именно в такую пору будет принят любезно, его выслушают, а может, удастся сделать какое-нибудь дело и заработать хороший куртаж. Выложив сначала все елисаветградские или бобринецкие новости, рассказав, что такой-то помещик столько-то на прошлой неделе проиграл в карты, а такой-то устроил там-то дебош, сообщив цены на хлеб и на скот, комиссионер затем вкрадчиво предложил хозяину выгодное дело: «Пётр Аполлонович, отчего бы вам не купить рысистый конный завод? Вы такой знаменитый знаток лошади, у вас остается столько кормов, а тут всё будут подбирать кони, а потом вы будете их хорошо продавать и класть денежки в карман. А кто лучше вас умеет продать и надуть нашего брата?» Значко-Яворский самодовольно улыбается. «У Бутовича есть завод, у Якунина есть завод, у Аркаса есть завод, граф Стенбок берет призы. Чем вы хуже их? Почему бы и вам не иметь завод и не брать призы?» – «Денег нет», – отвечает Значко-Яворский. А сам думает, почему бы действительно не завести завод, и тогда в скучные осенние дни появилось бы дело: ходить на конюшню, гонять жеребят, делать выводки. А затем уже мерещится ему Одесса, беговой ипподром, призы, кутежи в Гранд-отеле и в «Шато-де-Флёр», а может, и Москва с ее оживлением, шумом и знаменитыми бегами… Значко-Яворский задумывается, а комиссионер, который читает в его душе, как в открытой книге, видит, что клюнуло, и продолжает уговаривать: «Деньги что, пустяки, денег не нужно: дадите вексель – и лошади будут ваши. Ваш вексель – те же деньги, все равно что чек на государственный банк!» – «Сколько просят за завод и кто продает?» – спрашивает Значко-Яворский. «Продается завод княгини Абамелек, – отвечает комиссионер. – Девять кобылиц за четыре с половиной тысячи. Это прямо даром. Целый завод! А княгиня купила этих кобыл за десять тысяч. Поиграла, ей надоело, и теперь управляющему велено завод продать. Вы же сами знаете, у этих больших людей всегда капризы и фантазии». Значко-Яворский решает купить завод: деньги небольшие, он знает, что княгиня Абамелек купила этих кобыл у Воейковой и заплатила за них дорого, цена подходящая, а главное, будет занятие и он перестанет скучать.

Полагаю, что нарисованная здесь картина верна и подобный диалог между помещиком и комиссионером действительно имел место. Словом, однажды, неожиданно для всех, Значко-Яворский купил у княгини Абамелек ее рысистый завод и стал коннозаводчиком.

Перейду теперь к фактической стороне дела. Так же неожиданно лет за пять до этого завела завод княгиня Абамелек. Для нее в заводе М.В. Воейковой было куплено десять или двенадцать кобыл, и новый завод начал существовать. Однако затея эта быстро надоела княгине, и завод был назначен в продажу. Его купил Значко-Яворский. На первых порах молодой коннозаводчик рьяно взялся за дело. Он сейчас же отправился в Елисаветград и, не приняв еще кобыл и даже не видев их, стал искать производителя. Он приехал ко мне на Конский Хутор посоветоваться, какую лошадь купить ему в производители завода, причем у него было очень «скромное» требование: он хотел приобрести знаменитую лошадь, и не дороже чем за 1000 рублей! Посмеявшись, я сказал ему, что это невозможно, и посоветовал купить серого Гранита завода Емельяновых, лошадь недурную и давшую бежавший приплод в заводе графа Стенбок-Фермора. Гранит продавался в Елисаветграде очень дешево и был куплен Значко-Яворским за 350 рублей. К сожалению, Гранит вскоре пал и Значко-Яворский остался без жеребца. Купленные случайно кобылы оказались недурны: как-никак они происходили из завода М.В. Воейковой и были голицынских кровей. Если бы Значко-Яворский после Гранита купил хорошего жеребца, знал бы лошадь и серьезно занимался делом, он отвел бы от этих кобыл неплохих упряжных лошадей и впоследствии мог бы иметь вполне порядочный маточный состав. Но беда была в том, что Значко-Яворский в лошадях ничего не понимал, а потому купленный им после Гранита жеребец решительно никуда не годился. Это был вороной Рокот (Дудак – Рогнеда), р. 1893 г., завода княгини М.М. Голицыной. Значко-Яворский купил его в Петербурге у знаменитого присяжного поверенного Коробчевского и с гордостью показал мне аттестат. Я должен был его разочаровать. «Что вы наделали, Пётр Аполлонович, – сказал я, – ведь Рокот вам совершенно не подходит! У вас воейковские кобылы, а Рокот того же завода». Затем я растолковал Значко-Яворскому, что М.М. Голицына – мать М.В. Воейковой, что Рокот и кобылы Воейковой происходят из Лопандинского завода. Значко-Яворский очень огорчился, но я его утешил словами о том, что он может крыть Рокотом купленную у меня кобылу Быль и пять-шесть других маток своего завода: Ветряную-Мельницу завода графа Рибопьера, Гильдянку завода Синицына, Нерпу завода Остроградского и других. Узнав от меня, что Рокот не полубрат воейковских кобыл, а только в родстве с ними, Значко-Яворский решил крыть и их. Я смолчал, ибо толковать этому коннозаводчику, что делать инбридинг на голицынских лошадей не следует, было совершенно бесполезно. Уже в то время я несколько раз указывал в печати, что голицынские лошади, обладая несомненной резвостью, не имеют легких, изящных, воздушных ходов. Когда смотришь на бег голицынской лошади, так и кажется, что она везет воз в пятьдесят пудов – настолько тяжел ее ход. Словом, по моему мнению, голицынским лошадям не хватало таланта. При инбридингах же получалось закрепление этих ходов. Я не стал толковать об этом Значко-Яворскому, потому что ясно понимал: он все равно ничего у себя в заводе не отведет.

Действительно, Значко-Яворский поиграл в лошадки несколько лет, затем завод сам собою сошел на нет, превратившись в скопище дешевых упряжных лошадей. Вел свой завод Значко-Яворский безобразно: плохо кормил, не работал молодняк, много кобыл холостело, дохло, а молодежь, которая доживала до четырехлетнего возраста, продавалась на ярмарке даже не в Елисаветграде, а в Бобринце в среднем по 150–175 рублей за голову.

Зачем я описал этот завод? Я сделал это с определенной целью: показать, в каких условиях иногда находились лошади орловской рысистой породы. Ведь завод Значко-Яворского был далеко не исключением. В то время в России было, к сожалению, немало заводов, которые возникали так же. Лошади орловской породы сплошь и рядом ставились в невозможные условия существования, и это, конечно, принесло величайший вред породе в целом. Говорите после этого, что орловский рысак малоконстантен и прочее, как это делают метизаторы. Все они сознательно закрывают глаза на подобные факты из прошлого породы. Чего только не пережила в России орловская порода! То лошадей плохо кормили, то их совсем не работали, а когда начали работать, то применяли варварские приемы тренировки; то вели заводы так, как вел свой завод Значко-Яворский, то покупали производителей с таким же знанием и пониманием дела, как этот коннозаводчик. Словом, за весьма редким исключением орловская порода за все время своего существования пребывала в отвратительных условиях. И несмотря на это, она не выродилась, продолжает существовать и давать таких лошадей, как Крепыш, Эльборус и другие!

Орловский рысак талантливее американского. Движения у него изящнее и разнообразнее, сердца больше, формы лучше. Воспитайте, господа метизаторы, несколько поколений орловского рысака так, как воспитывают своего рысака американцы, и вы тогда увидите, на что способен орловский рысак!

Завод наследников Д.С. Щербинского

Поездку на завод наследников Д.С. Щербинского я предпринял, чтобы увидеть, а если представится возможным, то и купить знаменитую по своим бегам на юге России белую кобылу Разлуку завода А.А. Терещенко. Разлука (Бережливый – Людмилла), родная сестра известного производителя Пегаса, родилась в 1888 году и была на три года моложе брата. Щербинский купил ее у Терещенко, когда кобыле было четыре года. Она тогда блестяще бежала в Одессе и показала выдающуюся резвость 2.26. Кобыл подобной резвости в то время можно было пересчитать по пальцам. Закончив призовую карьеру, Разлука поступила в завод своего владельца, который вскоре после этого умер. В те годы я уже следил за деятельностью интересовавших меня кобыл и был удивлен, что дети Разлуки не появляются на ипподроме. Я решил съездить на завод наследников Щербинского, узнать, в чем дело, осмотреть Разлуку и постараться ее купить. Я был юнкером кавалерийского училища и, воспользовавшись осенним отпуском, собрался в путь. То, что я увидел в этом заводе, привело меня в ужас и преисполнило скорбью за орловского рысака. Я был еще совсем молодым человеком, а потому особенно близко принял к сердцу трагическую судьбу таких знаменитых лошадей и сожалел о них.

Щербинского я не знал. О нем мне сообщил его бывший управляющий, почтенный старик, живший в имении на покое. Д.С. Щербинский был одним из членов-учредителей Новороссийского общества поощрения рысистого коннозаводства и большим любителем лошади. Ему принадлежал унаследованный от отца завод полукровных лошадей упряжного сорта, где начиная с 1870-х годов рысистая кровь преобладала. Этот завод пользовался известностью на юге, производил главным образом крупных вороных лошадей, и его постоянными покупателями были немцы-колонисты, которых так много в Новороссийском крае. В 1890 или 1892 году Щербинский, не оставляя прежнего дела, купил много интересных лошадей выдающегося происхождения, завел призовую конюшню и создал второй завод, уже чистопородный, с явной целью производить призовых лошадей. Что сталось с этим вторым заводом, я скажу ниже.

Д.С. Щербинский был сыном генерал-лейтенанта С.Ф. Щербинского, бывшего начальника 20-го округа военных поселений южной России и начальника штаба резервной кавалерии. Он родился в 1835 году в городе Вознесенске, где, как известно, во времена Николая I была сосредоточена резервная кавалерия. Первоначальное образование Д.С. Щербинский получил в Одессе, в Ришельевском лицее, после которого был зачислен в Михайловское артиллерийское училище. После блестящего окончания курса в училище он был выпущен в гвардейскую конную артиллерию, где прослужил восемь лет, а затем, из-за слабого здоровья, вышел в отставку и навсегда поселился в своем имении Николаевке Ананьевского уезда Херсонской губернии. Обладая очень большими средствами, Д.С. Щербинский жил широко, но был образцовым хозяином и увеличил свое состояние. Сельское хозяйство было его стихией, и он не довольствовался ведением одной Николаевки, но арендовал еще знаменитую Кантакузовку под Вознесенском, одно из самых больших имений в губернии. Щербинский имел большой вес в губернии и в течение многих лет занимал выборные и почетные должности в земстве. Это был мягкий и гуманный человек, а потому его очень любили местные крестьяне, для которых он сделал немало. Летом он постоянно жил в Николаевке, а зимой – в Одессе, где у него был собственный дом. В Швейцарии ему принадлежала вилла, но он редко ездил за границу. Умер Щербинский в 1897 году в родной Николаевке, где и был похоронен.

Как человек разумный и дельный, к тому же располагавший большими средствами, он не жалел денег на покупку первоклассного материала для конного завода. В то время на юге завод Терещенко был лучшим, и Щербинский решил купить лошадей именно там. В 1892 году он приобрел у Терещенко пять рысаков: Разлуку, Ратмира, Червонского-Огонька, Славную и Милую. Заговорив об этой покупке, я должен исправить неточность, допущенную в четвертом номере «Журнала коннозаводства» за 1896 год. В этом издании в имени Червонского-Огонька вместо дефиса между двумя словами поставлена запятая, в итоге из одной лошади – Червонского-Огонька – сделано две: Червонский и Огонёк. Но это к слову. В 1892 году Щербинский купил в Дубровском заводе восемь заводских маток: Бездну, Буйную 2-ю, Довольную, Догоняиху, Похвальную, Работницу, Рабыню и Тревожную. У Ф.А. Свечина им были куплены две кобылы – Пилка и Победа, дочери коробьинского Красика. Двух кобыл он приобрел у княгини М.М. Голицыной – Бирюзу и Измену. Таким образом, всего было приобретено семнадцать заводских маток. Щербинский шел верной дорогой, ибо сразу же купил целую группу кобыл, притом в лучших заводах России. О том, что представлял тогда собой терещенковский завод, известно. Завод М.М. Голицыной еще не пережил своей славы, и лошади этого завода ценились на вес золота. Свечин имел в своем заводском составе выставочных кобыл и придавал особое значение экстерьеру. К такому исключительному по своей ценности заводскому материалу Щербинский купил в качестве производителей Ратмира завода Терещенко, Ваньку-Каина М.М. Голицыной и голицынского же Золотистого у Суручана, а также тулиновского Боевого и Правильного, сына Правнука, то есть представителя бычковских линий. Собрав завод, Щербинский пригласил наездника, молодых кобыл взял в тренировку, чтобы после окончания призовой карьеры пустить их в завод. Из всей этой группы лучше других побежали кобылы завода Терещенко, а Разлука стала резвейшей на юге России. Вот как удачно собрал свой завод Д.С. Щербинский.

Казалось бы, завод, основанный на таком материале, должен процветать и стать известным в России, но случилось иное: завод этот не только ничего не произвел, но в короткий срок погиб от недосмотра, бескормицы вследствие воровства кормов и прочих беспорядков. Вот как это случилось. Д.С. Щербинский не успел увидеть результаты своего подбора, так как, купив лошадей в 1892 году, скончался в 1897-м. В это время некоторые кобылы, в том числе Разлука, только что поступили в завод. Наследником Щербинского стал его племянник, в то время еще несовершеннолетний. Опекуном его был назначен брат покойного Н.С. Щербинский, который не любил лошадей, не любил хозяйство и безвыездно жил в городе. При нем в какие-нибудь семь-восемь лет завод погиб. Лучших лошадей раскупили колонисты, много маток пало. Старик-управляющий по секрету сообщил мне, что Н.С. Щербинский умышленно погубил завод, боясь, что его сын, будущий наследник Николаевки, увлечется лошадьми и затем разорится на этой дорогой охоте. Я имел уже случай указать, что таково было мнение многих помещиков-южан, а потому Н.С. Щербинский не составлял исключения. Кроме того, он хорошо знал своего сына – пустого, легкомысленного и увлекающегося человека, которого надо было крепко держать в руках. Впрочем, предусмотрительность старика Щербинского не спасла его сына: тот прокутил все свое громадное состояние.

Собравшись в Николаевку, я был уверен, что найду завод в полном порядке. От ближайшей железнодорожной станции до Николаевки было только шестьдесят верст! Приехав на станцию, я узнал, что нельзя нанять ни экипажа, ни шарабана, ни брички, и пришлось ехать, вернее, трястись в простом крестьянском фургоне на паре довольно жалких лошадей. Кто не ездил в таких фургонах, не представляет себе, что это за пытка! Однако охота пуще неволи. Я приехал увидеть Разлуку, а потому, если бы даже пришлось идти пешком, не отказался бы от цели своего путешествия.

Носильщик уложил мой небольшой багаж, и мы тронулись в путь. К счастью, дороги в Херсонской губернии ровные, как стол, идеальные, иначе бы я не выдержал этого кошмарного пути. Поначалу все шло хорошо: лошади бежали сносно, я не чувствовал боли ни в боках, ни в спине и мирно беседовал со своим возницей. Вскоре, впрочем, говорить с ним стало не о чем, и я задумался. Думал я, конечно, о лошадях и заводе Терещенко, о Бережливом, к которому с детства питал безграничную любовь. Меня живо интересовало, что представляла собой Разлука, какова она по формам, в типе ли Бережливого, можно ли будет ее купить.

Прошло часа полтора. «Надо покормить, – неожиданно обратился ко мне возница. – Двадцать верст уже проехали, а то пристанут». И он выразительно показал кнутом на своих лошадей. «Ну что ж, покормим», – согласился я. Возница взял немного в сторону от дороги, распряг лошадей, спутал их и пустил пастись. Сам залез под фургон и сейчас же захрапел. Прошел час, возница мой все спал. Тогда я его разбудил, и он не спеша запряг своих коней. Мы двинулись дальше. Осеннее солнце начало так пригревать, что я снял гимнастерку. Лошади довольно медленно, но ровно тащились вперед, и мы делали верст семь-восемь в час. «Этак только к ночи доберемся», – подумал я и спросил об этом возницу. «Доедем, барин, – ответил он мне, – не впервой. На третьем перегоне лошади пойдут лучше». Оставалось поверить этому предсказанию, и я успокоился. В фургоне сидеть стало неудобно: ноги мои затекли, в боку кололо, спина болела. Было явно, что езда в непривычном экипаже дает себя знать. Кое-как я еще крепился, но когда, сделав вторые двадцать верст, мы остановились, чтобы покормить лошадей, я оказался не в состоянии сам вылезти из фургона: голова трещала, в ушах звенело, все суставы болели, а спину я буквально не мог разогнуть. Третий перегон мы ехали лучше, но для меня он стал самым тяжелым и мучительным: я и ложился в фургоне, и садился боком, но ничего не помогало, и я серьезно думал, что лягу здесь, прямо в степи, пластом на голую землю и так останусь лежать до утра. Словно угадав мои мысли, возница начал меня подбадривать, говоря, что осталось недалеко, рукой подать. Как всегда на юге, быстро начало темнеть, но лошади побежали веселее, видимо хорошо зная дорогу и надеясь на отдых. Я почти потерял сознание. Лошади бежали быстро, и вскоре показались многочисленные огоньки, но выяснилось, что это только местечко, а помещичья усадьба впереди. Собрав последние силы, я кое-как приободрился и стал смотреть по сторонам. Наконец мы въехали в усадьбу. Судя по количеству огней, это была настоящая богатая экономия. На радостях я перекрестился.

«Куда вас везти? В дом управителя или в контору?» – спросил возница. «В контору», – ответил я, и мы подъехали к довольно большому зданию, которое было освещено. Там я застал за проверкой счетов управляющего и познакомился с ним. Устроили меня в конторе, в свободной комнате для приезжающих, и, поужинав, я заснул как убитый. На другое утро, напившись чаю, я поспешил к управляющему. Он мне объяснил, что рысистый завод их был постепенно распродан соседям-колонистам, что сейчас остались всего три старые кобылы да два рысистых производителя, которые кроют рабочих кобыл в экономии. «А кому продана Разлука?» – спросил я. «Разлука не продана и не продается. Это была любимая лошадь покойного хозяина, и Николай Степанович сделал распоряжение ее не продавать, а оставить на пенсии». Это сообщение меня очень порадовало, и я просил показать мне Разлуку. Оказалось, что она и остальные матки-старухи ходили в табуне с рабочими лошадьми. Узнав, что табун ходит недалеко от имения, я взял проводника и отправился туда. Разлуку нетрудно было узнать среди этих рабочих лошадей. Но в каком жалком виде была эта знаменитая кобыла! Вся в репьях, хромая, грязная и худая! «Отчего она хромает?» – обратился я к табунщику. «Налетела на борону и порезала ногу», – последовал ответ.

Разлука была крупная, дельная и очень породная кобыла белой масти. Очень хороша по себе и в типе детей Бережливого, то есть элегантна и блестка. Очень костиста, но несколько сыровата. У нее было исключительное происхождение: ее мать Людмилла – правнучка знаменитой Похвальной, дочери воейковского Лебедя и Самки, матери ознобишинского Кролика. И такую знаменитую кобылу держали в ужасном виде, а ее дети воспитывались как полукровные лошади! На примере Разлуки можно судить о том, сколько знаменитых лошадей непроизводительно погибло на Руси.

Убедившись, что управляющий не имеет права продать Разлуку, я перед отъездом отправился побродить по усадьбе и пришел к дому. Хозяйственные постройки находились в полном порядке, но дом, где уже давно никто не жил, оказался запущен. Это было большое и красивое здание из камня-известняка, с балконом и двумя террасами. Окна в нем были заколочены. Постояв на террасе и полюбовавшись красивым видом, я углубился в сад. Там были золотые липы и клены, высокие, уже желтеющие тополя, сизые яблони и другие фруктовые деревья. Парк так зарос, что с трудом можно было распознать дорожки; везде валялись сучья, и было видно, что человеческая нога ступает здесь очень редко. Я шел по саду, и разноцветные листья в тишине осеннего дня медленно сыпались с дерев. По воздуху носилась паутина, ее длинные белые нити цеплялись за траву и кусты. Буйная молодая поросль заглушила открытые поляны и линии аллей, и парк скорее напоминал полузаглохший лес. «Да, – думал я, – прошло каких-нибудь пять-шесть лет со дня смерти Щербинского, а как здесь все запустело…»

Из Николаевки я прямо поехал в Одессу, где безвыездно жил Н.С. Щербинский. Он принял меня чрезвычайно любезно, но наотрез отказался продать Разлуку, говоря, что его брат очень ее любил. Когда же я рассказал ему, в каком ужасном состоянии находится эта кобыла, он пришел в негодование и сейчас же послал управляющему телеграмму с распоряжением окружить Разлуку всяческими попечениями. Ко всем моим просьбам продать кобылу и объяснениям, что она гибнет для коннозаводства страны, он остался глух. Вот как и при каких обстоятельствах погибла Разлука, одна из интереснейших кобыл нашего коннозаводства.

Завод С.Г. Карузо

Я познакомился с Сергеем Григорьевичем Карузо в доме А.С. Путилова в Петербурге. Это было зимой 1901 года. Я очень скоро сошелся с Карузо, а затем искренне его полюбил и подружился с ним. Это был человек редкой души, исключительного благородства, глубокий знаток генеалогии и всего, что касалось орловской рысистой породы. Все его работы, в сущности говоря, были блестящей проповедью: спасайте орловского рысака, пока еще не поздно! Не могу припомнить другого автора, который бы так интересно писал об орловском рысаке и генеалогии породы. Он был поистине первый в этой области и остался таковым теперь. Я близко и хорошо знал Карузо, и это обязывает меня по возможности подробно рассказать о нем.

С.Г. Карузо

Он родился в семье херсонского помещика Григория Егоровича Карузо, очень богатого человека, но потерявшего все свое состояние на неудачном ведении хозяйства, на лошадях и разных затеях. Г.Е. Карузо был очень добрый, гуманный и образованный человек, которого обирали все кому не лень. Потеряв состояние, он, к счастью, удержал ценз, то есть сто пятьдесят десятин земли, и это ему, дворянину, давало право на выборные должности по земству и дворянству. Он был избран председателем Тираспольской уездной земской управы и в этой должности прослужил много лет, вплоть до самой революции. Семья его состояла из жены и троих детей. Старшим сыном был Сергей Григорьевич; за ним следовала дочь Мария, очень милая и талантливая барышня, недурно рисовавшая; младшим в семье был Александр, впоследствии служивший в одном из кавалерийских полков на юге России. Г.Е. Карузо жил в Тирасполе, а его семья – безвыездно в деревне. Жена занималась воспитанием детей, жили более чем скромно и нередко нуждались. Детство Сергея Карузо прошло в деревне Егоровке, которую он любил всем своим благородным и таким пламенным сердцем. Мать и отец Сергея рассказывали мне, что он с детства любил лошадей до самозабвения и ничем другим не интересовался. Уже в десять лет он начал читать Коптева, а вскоре после этого взялся за заводские книги и стал изучать генеалогию орловского рысака. Просиживая в классной комнате за уроками, он, вместо того чтобы решать арифметические задачи или спрягать глаголы, по памяти писал происхождение какой-нибудь знаменитой лошади, неуклонно возводя родословную к белому арабскому жеребцу Сметанке, выведенному из Аравии графом А.Г. Орловым-Чесменским в 1775 году. Уже в то время Сергей Карузо обнаружил феноменальную память и все свои ученические тетрадки исписывал подобными родословными. Мать его была в отчаянии от этих упражнений, но ничего не могла сделать с сыном. Ни угрозы, ни наказания, ни слезы не помогали. Несчастная женщина, пережив разорение мужа и зная, что в этом деле лошадь сыграла не последнюю роль, с ужасом думала о судьбе, которая ждет ее маленького Серёжу. В долгие зимние ночи, когда дети уже спали, она нередко горько плакала, думая о том, что сын не хочет учиться, что средств у них никаких нет, что любовь к лошади не доведет его до добра и окончательно погубит. Мальчик спал безмятежным сном, но порой ему грезились лошади, и тогда он во сне бессвязно лепетал имена Самки, Победы и других. Бедная мать серьезно опасалась за рассудок сына, но и понимала, что бороться со страстью Сергея будет нелегко и что из этой борьбы он выйдет победителем. Если бы ей тогда было позволено заглянуть в книгу судеб, то она перестала бы горевать. Но будущее от нас сокрыто…

Пришло время отдать Серёжу в гимназию. Его отвезли в Одессу, и там он поступил в Ришельевскую гимназию, сразу в третий класс. В Одессе Сергей жил в чужой семье, тосковал, учился очень плохо, и отец по требованию директора вынужден был взять его из пятого класса. На уроках Сергей занимался тем же, чем и дома: делал выписки из сочинений Коптева, описывал происхождение разных рысаков. После смерти Карузо ко мне поступила часть его архива, и, разбирая этот архив, я нашел там знакомые мне по рассказам его матери тетрадки. Это были тонкие, в обычной синей обложке тетрадки из магазина Ив. Маха в Одессе…

Тяжелая сцена разыгралась в Егоровке, когда отец привез сына: мать бросилась к мальчику, повисла у него на шее и разрыдалась. С трудом привели ее в себя, и Сергей Григорьевич никогда не забывал той минуты: ни одного упрека, ни одного слова порицания, ничего, кроме скорби, он в глазах матери не увидел.

Жизнь в Егоровке опять потекла прежним порядком, но сын, не желая огорчать мать, стеснялся при ней читать коннозаводские книги и начал скучать и тосковать. Однако какая же мать не простит своему сыну даже худших увлечений?! Сергею Григорьевичу мать сама принесла книгу Коптева, и для него настало счастливое время: он целые дни проводил в библиотеке отца и читал запоем все, что касалось лошадей. У старшего Карузо была недурная библиотека по коннозаводству, и столь благоприятное стечение обстоятельств позволило Сергею Григорьевичу глубоко изучить литературу по этому вопросу. Вскоре он перенес все коннозаводские книги к себе в комнату и всецело ушел в вопросы генеалогии. На семейном совете было решено оставить его в покое и дать ему возможность заниматься любимым делом. «Пусть работает, – благоразумно сказал отец. – Это его призвание, и, быть может, здесь его ждет известность». Слова эти оказались пророческими.

В шестнадцатилетнем возрасте Карузо написал свою первую статью, и она была напечатана в журнале ««Коннозаводство и коневодство» в 1893 году. Эта статья была озаглавлена «Усан 4-й» и написана под большим влиянием Коптева. В том же году Карузо написал еще две-три статьи, которые обратили на себя всеобщее внимание. Как мне говорил потом Измайлов, не он один, а многие охотники думали, что это пишет опытный пожилой человек, и никому не могло прийти в голову, что перед ними сочинение юноши. После публикации первых статей в семье Карузо царила большая радость, а мать Сергея Григорьевича значительно успокоилась относительно судьбы своего сына.

В том же 1893 году Григорий Егорович свез старшего сына в Дубровский конный завод великого князя Дмитрия Константиновича, где С.Г. Карузо познакомился с управляющим этого завода Ф.Н. Измайловым. В Дубровке все были поражены исключительной памятью Карузо и его знанием генеалогии. Это был какой-то феномен, и все на него так и смотрели. Измайлов, надо отдать ему справедливость, оценил Карузо, заинтересовался им и принял горячее участие в судьбе молодого человека. В то время Измайлов, как правая рука великого князя и человек, пользовавшийся полным его доверием и расположением, был в коннозаводских кругах всесилен и мог многое сделать. Разговорившись с Григорием Егоровичем и узнав, что у семьи нет средств, Измайлов обнадежил его тем, что примет самое горячее участие в судьбе его сына, просил, чтобы тот продолжал работать и специализироваться, и обещал, что, когда Сергей Григорьевич достигнет совершеннолетия, он легко определит его на службу по коннозаводскому ведомству. А пока Измайлов пригласил молодого Карузо запросто бывать у него, приезжать в Дубровку, когда ему заблагорассудится, и тут работать практически над изучением рысака. Чтобы помочь молодому человеку, Измайлов уступил ему кобылу Балалайку за 50 или 100 рублей. Отец и сын, обласканные, обнадеженные и счастливые, уехали домой, где их возвращения ждали с понятным нетерпением. Когда мать узнала обо всем этом, она перекрестилась, обняла сына и горячо пожелала ему успеха на новом поприще. Судьба Карузо была предрешена, и его родители могли спокойно смотреть в будущее, которое теперь рисовалось им в самых радужных красках.

В 1894 году Карузо выполнил свою первую работу для Дубровского завода, и об этом стало известно в коннозаводских кругах. Факт привлечения к серьезной работе столь молодого человека обратил на себя внимание, и даже в общей прессе появились об этом заметки. Так, в журнале «Неделя» (№ 4, 1894) появилось следующее сообщение: «…сын известного знатока лошадей и коннозаводчика… 17-летний С.Г. Карузо приглашен августейшим коннозаводчиком великим князем Дмитрием Константиновичем в Дубровский конный завод его высочества, Полтавской губернии, для составления генеалогических (для лошадей) таблиц. Надо обладать недюжинными иппологическими познаниями, чтобы заслужить внимание такого знатока и любителя, как августейший коннозаводчик».

В течение нескольких лет Карузо ежегодно ездил в Дубровку, жил там по месяцу и больше, был представлен великому князю и стал в Дубровке своим человеком. В 1894 году по поручению великого князя он приводил в порядок архив и составил родословные таблицы жеребцов и кобыл завода. За эту работу ему заплатили 200 рублей, и это были первые деньги, им заработанные. Вместе с тем Карузо продолжал печатать в журналах свои статьи, и теперь уже все знали, что автор их совсем молодой человек. Статьи Карузо были оценены всеми любителями орловского рысака, и он приобрел большое литературное имя. Даже в своих ранних работах он был очень непосредственен и интересен: приводил множество сведений о прежних рысаках, показал исключительное значение генеалогии, выказал удивительную память, без которой не может обойтись ни один генеалог. Измайлов гордился Карузо, всячески его поддерживал, ободрял и имел на него самое благотворное влияние.

Так прошло несколько лет. Наступил памятный в летописях рысистого коннозаводства 1900 год, когда великий князь Дмитрий Константинович, главноуправляющий Государственным коннозаводством, созвал особое совещание по вопросу о чистопородности орловского рысака, а также о метизации. Вся коннозаводская Россия всполошилась и с напряженным вниманием следила за ходом этого совещания. Старейшие и знаменитейшие рысистые коннозаводчики страны – Молоствов, Стахович, князь Вяземский, Телегин – приняли в нем участие. Карузо, как знаток генеалогии и автор замечательных статей, был также приглашен и прибыл на это совещание в Петербург вместе с Измайловым. Ему предстояло в первом же заседании прочесть «Записку об орловском рысаке», которая была, по близости ее автора к главноуправляющему, если не официальной, то во всяком случае официозной декларацией. Когда Петербург узнал об этом, вся родовитая коннозаводская знать переполошилась: какой-то никому не ведомый южанин г-н Карузо, не имеющий даже завода, будет поучать нас, старых знаменитых коннозаводчиков и столпов страны?! На великого князя было оказано давление, вмешался даже государь император (по проискам графа Воронцова-Дашкова). Великий князь вынужден был пригласить на совещание и других авторов, также писавших статьи по вопросам генеалогии. Этим хотели ослабить значение Карузо, нанести ему обиду поднятым вокруг его имени шумом, провести в особое совещание ряд лиц для поддержки определенных взглядов. Несмотря на все произошедшее, Карузо слушали с большим вниманием, записка его произвела должное впечатление, а принятые резолюции имели несомненное значение для будущего орловской лошади. Именно на особом совещании впервые было произнесено слово «ограничения», и после этого ограничения были введены в Московском беговом обществе. Надо отдать справедливость Карузо: успех не вскружил ему голову. Если раньше он пользовался известностью, то теперь пришла слава, притом настоящая слава! Многие коннозаводчики желали с ним познакомиться, почтенные старцы, ветераны Молоствов и Стахович первыми нанесли ему визиты, он был принят княгиней М.М. Голицыной. Его спрашивали, с ним советовались, его признали авторитетом и знатоком в вопросах генеалогии и истории рысистой породы. Положение Карузо окончательно упрочилось, его имя стало известно всей коннозаводской России.

Метизаторы во главе с Телегиным и Коноплиным возненавидели Карузо. Они справедливо видели в нем идейного борца за орловского рысака, человека неподкупного и искренне убежденного, которому было суждено сыграть исключительную роль в деле пробуждения интереса к орловскому рысаку в самых широких кругах коннозаводского сообщества. Поэтому метизаторы начали травить Карузо, всячески старались его дискредитировать. Коноплин, подтрунивая над ним, уверял всех и каждого, что Измайлов выкопал этого молодого человека где-то в румынском оркестре, что он ничего в лошадях не понимает, что это психопат и проч. Однако грязь не пристала к чистому имени Карузо, хотя и причинила ему немало огорчений.

С 1900 года начинается громадная переписка Карузо с охотниками России. Ему пишут со всех концов страны, спрашивают его советов, присылают копии аттестатов; по его указанию некоторые коннозаводчики покупают или продают производителей; он руководит А.Н. Воейковым в его коннозаводской работе в Лопандинском заводе, Измайлов также совещается с ним при подборе маток в Дубровском заводе. А дома в нем души не чают и боготворят…

Следующим этапом карьеры было назначение Карузо редактором «Заводской книги русских рысаков». Когда Измайлов увидел, что Карузо из юноши превратился в мужчину, приобрел опыт, углубил свои знания, он сделал доклад великому князю о желательности назначения Карузо редактором заводских книг. Как раз в то время умер Храповицкий, и Юрлов, выпускавший его работы, естественно, должен был отказаться от редакторства. Была предложена кандидатура Б.П. Мертваго, но как редактор тот оказался несостоятельным, и в 1901 году редактором стал Карузо. Двадцатый том «Заводской книги русских рысаков» вышел еще под двойной редакцией – Мертваго и Карузо, но с двадцать первого тома все дело перешло в руки Карузо. Ему было тогда двадцать четыре года. Так как редактор заводских книг числился по ведомству Государственного коннозаводства, то есть состоял на государственной службе, то по правилам он должен был иметь как минимум среднее образование. Измайлов знал, что у Карузо нет аттестата зрелости, и этот предусмотрительный человек, еще до особого совещания, настоял на том, чтобы Карузо сдал необходимый экзамен. Вывел всех из затруднения Сенаторский, взявшийся в полгода подготовить Карузо, и тот получил аттестат зрелости в Прилукской гимназии. Таким образом, все препятствия к назначению Карузо были своевременно устранены и в 1901 году состоялось назначение его редактором к общему удовольствию всех истинных ценителей и любителей генеалогии нашего рысака.

Карузо был блестящим редактором и вполне оправдал возлагавшиеся на него надежды. К своим обязанностям он относился очень ревностно, все выпущенные им тома заводских книг составлены превосходно, в них нет тех пропусков, а главное, ошибок, которых так много в других изданиях. Карузо мы обязаны разъяснением истинного происхождения целого ряда выдающихся рысаков, генеалогия которых в прежних книгах была изложена неудовлетворительно.

Вернемся теперь несколько назад, приблизительно к 1893–1898 годам. В это время по настоянию С.Г. Карузо возник рысистый завод Г.Е. Карузо. В 1893 году Карузо-сын посетил завод Н.И. Родзевича и купил там двух кобыл – Желанную-Потешную и Крошку. В том же году в Дубровке были куплены две матки – Балалайка и Дымчатая, а кроме того, две кобылы у М.М. Голицыной – Вздорная и Светлана. Еще через три года в Дубровском заводе вновь были приобретены две кобылы – Беседа и Палица. В 1897-м куплена в Тульской губернии у Меншикова Звезда; в 1998-м в том же заводе куплено пять маток – Атака, Виргиния, Желанная, Мечта и Разлука, а у Воейковой – кобыла Млада. Всего было куплено пятнадцать маток, но некоторые матки выбыли из завода до поступления новых кобыл, так что фактически завод имел в постоянном составе семь-восемь кобыл. Собственного производителя при заводе не было, и кобыл крыли поступившим в 1894 году из Хреновской конюшни белым жеребцом Рантиэ (Задорный – Добрячка) и поступившим в 1895 году из той же конюшни белым Заветом (Задорный – Слава). Оба жеребца родились в заводе графа И.И. Воронцова-Дашкова. Все перечисленные лошади были чистопородными орловскими рысаками, да иначе и быть не могло, раз завод собирал такой фанатик чистоты крови, как С.Г. Карузо.

Почему С.Г. Карузо, делая свои первые покупки заводских маток, остановился на лошадях завода Г.Д. Янькова? Почему он так высоко ценил кровь этих лошадей, что остался им верен в течение всей своей коннозаводской деятельности? Ответ находим в переписке Карузо с Яньковым. Вот строки из этой переписки:

«…Осенью 1897 года я купил у насл. А.А. Меншикова двух великолепных кобыл Вашего завода – Звезду (с сосуном кобылка) и Защиту. Дочь Звезды (упомянутый сосунок) называется Полярная-Звезда. Полярная-Звезда и Защита у меня в заводе не находились, так как я немедленно перепродал их (за те же самые деньги, за которые купил) Дмитрию Константиновичу. Звезду я оставил себе, но, к несчастью, она дала мне только одного жеребенка (пришедшего в брюхе из завода Меншикова). ‹…› В 1899 и 1900 годах Звезда осталась холостою, и в августе я продал ее М.В. Воейковой; в 1901 году Звезда также была холоста, и М.В. Воейкова пожертвовала ее в Хреновской завод. В Хреновом Звезда не дала ни одного жеребенка и пала в августе 1903 года. Так непроизводительно погибла эта дивная кобыла. О Звезде я пишу статью. Росту Звезда имела без подков полных четыре с половиной вершка, а Защита – не более четырех вершков. Звезда – дочь Вероника и Андромахи, Защита – дочь Грозного и Аравы.

Осенью 1908 года мне удалось купить также в заводе Меншикова великолепную дочь Защиты – гнедую Мечту. Мечта – дочь Сокола-Ясного (зав. св. кн. В.Д. Голицына), сына Тумана и Чудной. Мне кажется, что Мечта не вышла в породу яньковских лошадей, она сильно напоминает свою знаменитую бабку – голицынскую Чудную. По детям Мечта замечательно хороша, ее дочь вороная Мимоза бежала в Москве с успехом.

В марте прошлого года я купил еще одну кобылу, заслуживающую большого внимания, – вороную Храбрую, р. 1895 г., зав. Ознобишина, от Колдуна и Вашей-Грёзы. Сейчас Храбрая жереба от серого Недотрога – производителя в заводе Я.И. Бутовича».

В другом письме Карузо писал: «Вы спрашиваете, что именно побудило меня обратить внимание на лошадей Вашего завода? Отвечаю вполне откровенно. Вера в породу, оригинальность замысла и гениальная комбинация кровей. Да разве можно не обратить внимания на Потешную, Андромаху, Рынду?!. Я мечтаю отвести от яньковских лошадей таких рысаков, которые побивали бы американцев».

И в следующем письме читаем: «Если безжалостная судьба не помешает, то я отведу-таки от яньковских лошадей рекордистов, я докажу, что в крови лошадей Г.Д. Янькова скрывается баснословная быстрота».

Семья Карузо не имела никаких средств, а потому, чтобы содержать завод, они вынуждены были отказывать себе во всем. Понятно, что завод велся очень скромно, кормили лошадей скудно, наездника не было, а потому и результатов не было получено никаких. Вскоре выяснилось, что лучшую кобылу Желанную-Потешную надо продать, дабы на вырученные деньги содержать несколько лет остальных лошадей. Желанную-Потешную купил великий князь для своего Дубровского завода, и там она дала замечательный приплод. Устройство завода при тех скудных средствах, которыми располагали Карузо, было большой ошибкой, но не будем за это строго судить Сергея Григорьевича: он был страстным любителем лошади и хотел сам творить, создавать лошадей и быть коннозаводчиком. Однако ему пришлось убедиться в невозможности дальнейшего ведения завода, и тогда завод был почти целиком распродан. Это была трагедия для С.Г. Карузо, но ему пришлось смириться, и он перенес этот удар судьбы. Жить без лошадей он не мог, а потому все же оставил себе трех кобыл – Мечту, Потешную 3-ю и Брунгильду. От этих кобыл он отвел маленький завод, который принадлежал ему почти до самой смерти. Это был уже его завод, а не отца, и лошади, в нем рожденные, внесены в заводские книги как лошади С.Г. Карузо. Подробно о коннозаводской деятельности Карузо я скажу ниже и дам описание лошадей его завода, которых я хорошо знал. А пока продолжу рассказ о его жизни.

Положение его было упрочено: он состоял на государственной службе, получал определенное жалованье и по 500 рублей за каждый отредактированный им том «Заводской книги русских рысаков». Карузо мог продолжать свои работы, не думая о завтрашнем дне. Жизнь Сергея Григорьевича мало-помалу вошла в определенную колею и текла довольно мирно и однообразно. Летом он обыкновенно жил безвыездно в Егоровке, посещал Дубровский завод и оттуда заезжал ко мне на Конский Хутор, а зиму проводил в Одессе у своей тетушки, где имел скромную комнату в богатом доме княгини Лобановой-Ростовской. Этот дом когда-то принадлежал одесскому миллионеру Ралли, на дочери которого был женат князь Лобанов-Ростовский. Лобановы жили всегда в Петербурге или за границей, и большой особняк в Одессе стоял пустой. Тетушка Карузо была в дальнем родстве с княгиней и заведовала этим домом. Там я провел много счастливых часов в беседах с С.Г. Карузо. Раз или два в год Карузо ездил в Петербург по делам службы и на заседания комиссии по изданию заводских книг для разрешения всевозможных спорных вопросов по генеалогии, и тогда он останавливался у Путилова, в маленькой квартире на Знаменской улице.

С Путиловым Карузо был очень дружен, и эти отношения сохранились на всю жизнь. Кроме Путилова, у Карузо было еще несколько друзей. Прежде всего следует упомянуть Ф.Н. Измайлова, которому Карузо был обязан своей карьерой. Измайлов его искренне любил, уважал за честность и неподкупность и ценил как выдающегося знатока породы. Карузо отвечал ему тем же. Их отношения омрачились лишь в последние годы: они разошлись во взглядах на ведение Дубровского завода, главным образом на значение Бычка. Это расхождение имело глубоко принципиальный характер, и в нем не было ничего личного. Внешне отношения остались прежними, хотя в них и чувствовался уже известный холодок.

Дружба Карузо с известным в свое время коннозаводчиком Г.Д. Яньковым возникла на почве преклонения Карузо перед составом завода и коннозаводской деятельностью Янькова. Личное знакомство почтенного старца Янькова с юным Карузо только укрепило эти узы. Они вели обширную переписку, ныне этот архив находится у меня. В переписке отражено, как сердечно относился Карузо к Янькову и какое, порой преувеличенное, мнение он имел о значении яньковского завода. Но ближе всех Карузо был все же к К.К. Кнопу. Единственный раз в жизни мне пришлось наблюдать совершенно бескорыстную дружбу двух людей – именно такими были отношения Кнопа и Карузо. Было что-то трогательное и особенно задушевное в этих отношениях как с той, так и с другой стороны, дружба эта была идеалом прочности, сердечности и красоты.

Отношения Карузо со мной долгое время были дружескими и сердечными. К сожалению, наша дружба из-за пустого и плохо понятого положения одно время омрачилась, дело даже дошло до открытого разрыва. Карузо прислал ко мне в завод свою двухлетнюю Кассандру, дочь моего Недотрога и яньковской Храброй. Через год кобыла была ему возвращена с письмом, в котором говорилось, что у Кассандры нет резвости и, так как по себе она нехороша, ее следует продать. Карузо возмутился видом кобылы, счел, что она в полном беспорядке, что я погубил эту лошадь. Он был кругом не прав: Кассандра была тупая и дрянная кобыленка, но, ослепленный ее происхождением от своей любимицы Храброй, Карузо ждал от нее чудес резвости и думал, что я чуть ли не предумышленно погубил «великую лошадь». Я был, конечно, глубоко обижен этим, и наши отношения прекратились после обмена довольно резкими письмами. Размолвка продолжалась несколько лет, и только в 1910 году нас примирил Кноп во время Всероссийской конской выставки в Москве. Карузо отдал Кассандру в одну из призовых конюшен Москвы, там с нею провозились полгода и затем вернули ему кобылу как совершенно непригодную для бега.

Время шло, энтузиазм юности охладевал, но Карузо по-прежнему твердо стоял на своих позициях и не сдавался. Это были годы особенно тяжелые для нашей рысистой породы: тогда метизация орловского рысака с американским достигла своей кульминационной точки, успехи метисов были очень велики, Крепыш еще не появился и в стане орловцев царили растерянность и уныние. И вот в это время нет-нет да появлялась статья или заметка Карузо, как всегда блестяще написанная, где он с непоколебимой верой в орловского рысака нападал на метизацию, призывал орловцев сплотить свои ряды и невольно заражал всех своим энтузиазмом. Положение самого Карузо в это время было довольно шаткое: великий князь ушел с поста главно управляющего Государственным коннозаводством и на его место был назначен генерал Зданович. Зданович приятельствовал с Коноплиным, заискивал перед Шубинским, депутатом Государственной думы, и всецело находился под влиянием метизаторов. Неудивительно, что он критически относился к Карузо и был бы рад отстранить его от дел, но не решался. Чиновники канцелярии, зная это, стали придираться к Карузо, забрасывали его бумагами, причиняли неприятности, всячески выслуживаясь перед начальством. Чтобы насолить Карузо, его больно ударили по карману – сократили плату за разные, как теперь принято говорить, сверхурочные работы. Те самые чиновники, которые прежде буквально пресмыкались перед Карузо и жадно ловили каждое его слово или улыбку, теперь лягали поверженного кумира!

Карузо принимал все это близко к сердцу, волновался, обижался, но молчал. При его более чем скромном бюджете особенно тяжело было сокращение платы, но пришлось перенести и это, не подавая виду, как ему тяжело. Он предпочел продать своих последних лошадей, и каждый истинный охотник поймет, какая это была для него трагедия, но не стал просить прежней оплаты своих работ и унижаться перед коннозаводской камарильей генерала Здановича. С грустью в голосе и с болью в сердце он жаловался мне на эти притеснения и выражал опасение, что его совсем уволят и он опять, как в ранней молодости, останется безо всяких средств. Я успокаивал его и говорил, что сделать это ни генерал Зданович, ни какой другой управляющий не посмеет, ведь у нас в России есть общественное мнение, есть как-никак тесная семья орловских коннозаводчиков и за Карузо будет кому заступиться. Я оказался совершенно прав, и до конца своих дней Карузо оставался редактором заводских книг и состоял на службе по коннозаводскому ведомству.

Карузо был человеком замкнутым, на первый взгляд угрюмым и сосредоточенным. Это происходило только от его исключительной застенчивости. В действительности он был добрейшей и чистейшей души человек, который на своем веку не обидел и мухи. Он был невероятно честен, порядочен и щепетилен. Во времена его славы да и потом некоторые почитатели (а у него их было немало) предлагали ему деньги, но он неизменно отказывался. Я хорошо знаю, как изощрялся его лучший друг К.К. Кноп, чтобы под каким-нибудь предлогом заставить Карузо принять хоть небольшую сумму, но Карузо был к таким предложениям глух. Никогда и ни от кого не принял подачки.

У него был пытливый ум, и куда бы Сергей Григорьевич ни ездил, он всюду старался собирать исторические сведения об орловском рысаке. Он жадно ловил эти сведения, использовал их в своих трудах, посвященных той или другой знаменитой орловской лошади. Должен заметить, что не всегда Карузо был объективен, иногда он старался не замечать каких-нибудь неприятных моментов, касающихся его любимых лошадей, и тогда он топил истину в море утешительных и красивых слов.

У него, несомненно, был сильный характер и железная воля, во всяком случае когда это касалось интересов орловского рысака. По натуре он был отнюдь не скуп, скорее щедр и расточителен, но, увы, судьба отпустила на его долю весьма ограниченное число материальных благ. Зато она щедро наградила его талантом, который граничил с гениальностью. Карузо обладал феноменальной памятью и буквально наизусть мог написать родословные многих лучших лошадей. Как собеседник он был исключительно интересен, и говорить с ним было истинным наслаждением. Во время таких бесед, высказываясь о знаменитых лошадях прошлого, он нередко впадал в пафос и возвышал голос. Я в таких случаях со смехом просил его «не рычать», ибо от этого прежние рысаки не станут лучше. Он умел говорить с большим подъемом и очень интересно, но, как человек застенчивый, в большом обществе терялся и держал себя скромно. Карузо знали хорошо только те, к кому он привык и кого считал своими друзьями, только среди них он действительно становился самим собою.

У него была очень привлекательная внешность. Роста он был выше среднего, худоват, движения были медленны и размеренны, тембр голоса чистый и приятный. Глаза очень красивые и выразительные, задумчивые, полные грусти и доброты. У него был благородный, открытый лоб, красиво очерченный рот, правильный нос, все черты лица крупные. Жгучий брюнет, он носил прическу с пробором и маленькие усы. Он был, несомненно, красив и очень нравился женщинам.

У этого замечательного человека, как, впрочем, и у всех нас, смертных, были свои недостатки. Он был помешан на аристократизме. Считал, что род его – итальянского происхождения и получил известность с 1026 года, что в жизни этого рода было четыре периода: неаполитанский, сицилийский, венецианский и русский. По материнской линии он возводил свой род к царю Соломону! Карузо утверждал, что имеет право на графский титул, и хлопотал о признании за ним графского достоинства. Его враги над этим немало трунили, но Карузо был искренне уверен в своей правоте и не обращал никакого внимания на эти разговоры. Он, несомненно, скорбел о том, что родился бедным человеком и потому не мог расправить крылья на коннозаводском поприще. В оценках своих любимых лошадей он иногда переходил все границы и считал, что все и вся виноваты в том, что эти лошади не могли показать свой истинный класс. Впрочем, думаю, он искренно был убежден в их удивительных качествах, а все невзгоды, из которых главной было отсутствие у них резвости, приписывал злому року.

Жизнь С.Г. Карузо далась нелегко. Ему пришлось много пережить, бороться с нуждой, отказаться от мысли иметь конный завод, видеть крушение своих идеалов в собственном заводе, где он мечтал вывести рекордистов. Личная его жизнь также не дала ему радостей и утешения. Вот почему всем тем, кто иногда так страстно критиковал покойного ныне Карузо, я могу сказать: легко критиковать чужую жизнь, но тяжело и трудно эту жизнь прожить.

Я два или три раза был в заводе С.Г. Карузо и теперь опишу одну из своих поездок. Именьице Егоровка, чудом уцелевшее после разорения старшего Карузо, было в нескольких верстах от станции Перекрёстово Юго-Западной железной дороги, в шести или семи часах езды от Одессы. Карузо несколько раз бывал у меня в заводе, я часто с ним виделся в Одессе, и во время одной из бесед понял, что Сергей Григорьевич обижен тем, что я до сих пор не был у него в заводе. При первом же удобном случае я отправился к нему. Приехав на небольшую станцию, где курьерские поезда не останавливались, я сразу же увидел в сторонке высланный за мною экипаж. Когда поезд отошел, на перроне, кроме сторожей, начальника станции и меня, никого не оказалось. Экипаж был более чем скромный, упряжь тоже, а пара лошадей довольно убогая и неказистая на вид. Это произвело на меня тяжелое впечатление, напомнив о том, в каких стесненных обстоятельствах живет почтенная семья. На козлах восседал с довольно нахальным видом плотный, коренастый мужчина с брюшком, в картузе, рубашке навыпуск, поверх которой был надет пиджак, в высоких сапогах гармошкой. Это был странный наряд для кучера, и я спросил, давно ли он служит у Карузо. В ответ он отрекомендовался: «Я смотритель завода Борис Миронович Шилкин».

Я невольно улыбнулся, припомнив, что Карузо мне неоднократно о нем говорил и характеризовал его как большого плута. Полагаю, что этого Шилкина знала вся читающая коннозаводские журналы Россия, так как Карузо постоянно печатал объявления о продаже той или другой лошади и эти объявления неизменно заканчивались просьбою обращаться к смотрителю завода Борис Мироновичу Шилкину. Можно было подумать, что Шилкин – большой человек, и многие простаки-провинциалы были в этом уверены.

По дороге Шилкин рассказал мне, что он, собственно говоря, всё для Карузо: и смотритель завода, и управляющий имением, и доверенное лицо. Тон у него был очень самоуверенный, сразу же было видно, что распущен он невероятно, в чем я скоро убедился в Егоровке.

Показалось имение. Оно было расположено на бугре и имело скромный, чтобы не сказать жалкий, вид. Это было не имение, даже не зажиточный хутор, а несколько небольших, обветшалых построек. Сейчас же было видно, что хозяйство не ведется, что здесь одна усадьба, а вся земля сдается в аренду. Так и оказалось в действительности. Небольшой, крытый железом дом был окружен с трех сторон садиком, где преобладала тощая акация. Поодаль от дома находилось несколько служб и две-три постройки. Еще дальше конюшня. Манежа, конечно, не было. Все постройки были глинобитные и крыты соломой. В общем, убожество. На крыльце дома меня уже ждал молодой хозяин. Мы с ним, как старые друзья, облобызались, и я впервые переступил порог его дома.

Здесь впечатление было более благоприятное. Комнаты небольшие, но уютно и со вкусом обставленные. По стенам висели старые гравюры и ли тографии лошадей, на столах лежали газеты, книги и журналы, преимущественно французские. На двух небольших столиках было разложено рукоделье, в вазах стояли букеты полевых цветов, с большим вкусом подобранные. На всем лежал отпечаток какой-то чистоты. Вы инстинктивно чувствовали, что попали в дом высокопорядочных людей.

Я был искренно рад видеть Сергея Григорьевича, он также находился в приподнятом настроении. Я без конца расспрашивал его обо всех коннозаводских новостях, так как, ведя большую переписку, Сергей Григорьевич всегда был в курсе того, что делалось в спортивных и коннозаводских кругах. С отцом Карузо мы встретились как старые знакомые. Старик приехал из Тирасполя на несколько дней и выразил удовольствие, что застал меня. Это был очень милый, необыкновенно добрый и неглупый человек. Глядя на отца и сына, я думал о том, как мало они похожи. Через несколько минут я был представлен мадам Карузо. Мать Сергея Григорьевича была почтенная старушка, по-видимому боготворившая своего сына, потому что, едва мы уединились в гостиной, она сейчас же начала говорить о нем и благодарить меня за мои дружеские чувства к нему, уверять, как любит меня ее дорогой Серёжа и как он часто меня вспоминает.

Семья Карузо вела в деревне простой и размеренный образ жизни: старушка мать с дочерью беспрестанно хлопотали по хозяйству, Сергей Григорьевич целыми днями занимался у себя в кабинете или же направлялся в конюшню, где неизменный Борис Миронович развлекал его, сообщая разные небылицы о лошадях. Я думаю, что утомленный работой ум Карузо находил в этом отдохновение, а Борис Миронович и не подозревал, что он, помимо трех основных должностей, еще имеет четвертую – развлекать «маститого редактора студбука», как в шутку именовал себя Карузо.

Осмотр завода был назначен на другое утро. Вечером был призван Борис Миронович, и Сергей Григорьевич лично сделал распоряжение о выводке, строжайше приказав, чтобы лошади были в блестящем виде. Шилкин был, видимо, не в духе и что-то пробурчал в ответ. Карузо его отпустил гневным жестом и, едва за ним закрылась дверь, проворчал: «Проклятый социал-демократ!» Это было так неожиданно, что я от всей души расхохотался и попросил объяснения этого прозвища. Карузо ответил, что он действительно называет Шилкина социал-демократом, потому что все эти господа не что иное, как социал-демократы: «Вы увидите, что они натворят, как только получат свободы и доберутся до власти». Я был далек от мысли вступать в политические споры, тем более что политикой никогда не интересовался, но все же заметил, что Шилкин весьма мало похож на социал-демократа, по виду он типичный плут, пройдоха, а по типу – настоящий кабатчик.

Почти всю ночь, как всегда при моих свиданиях с Карузо, мы проговорили о лошадях. Я выкурил при этом несколько сигар, Карузо – бесчисленное количество папирос.

Настало утро. На завод отправились решительно все, даже мадам Карузо, не говоря уже о сестре Сергея Григорьевича Марии, которая тоже очень любила лошадей. В то время в заводе Карузо не было производителя и он рассылал своих заводских маток под жеребцов в Дубровку и Хреновое. Так продолжалось в течение последних семи-восьми лет его коннозаводской деятельности. Маток было четыре или пять. Очень редко они все бывали в сборе, так как постоянно то одна, то другая задерживалась в том заводе, где была на случке. Мне повезло застать их всех в Егоровке. По поводу того, что кобылы Карузо постоянно кочевали из завода в завод, я добродушно острил, что это «завод на рельсах». Карузо в ответ приводил в пример Англию, где якобы делалось то же самое, в чем я сильно сомневался, но делал вид, что верю и одобряю такое ведение заводов английскими лордами.

Любимой кобылой Карузо была Мечта, потом следовали Брунгильда и Потешная 3-я. Балалайку Карузо только терпел, а Арфистку не любил, но держал из-за высокой породы. Это и были те кобылы, которых Карузо оставил для своего завода, только Арфистка была прикуплена в Дубровке позднее. Надо заметить, что, когда Карузо продал мне Балалайку и расстался с Арфисткой, на их место были зачислены кобылы из молодых.

Мечта (Сокол-Ясный – Защита), гнедая кобыла, р. 1894 г., завода А.А. Меншикова. Не бежала. Была куплена в возрасте четырех лет у Меншикова. Оказалась у Карузо одной из лучших по приплоду кобыл, так как дала резвую Мимозу. По себе Мечта оказалась единственной недурной кобылой во всем заводе. Она была гнедой масти и довольно рослая, длинная и низкая на ногах, утробистая и костистая, достаточно сухая. У нее были широкие окорока, правильный постав ног, превосходная спина. Она не была в типе голицынских кобыл, скорее, вышла в яньковских. У Карузо от нее и Подарка родилась очень резвая вороная Мимоза, которая с хорошим успехом бежала в Одессе и показала резвость 2.24. Мечта давала недурных по себе лошадей, а ее дочь получилась замечательно хороша по себе и служила в строю под седлом у брата Сергея Григорьевича.

Потешная 3-я была также гнедой масти и родилась в заводе Карузо в 1894 году от Кирпича и знаменитой Желанной-Потешной (пришла в брюхе матери с завода Родзевича). Потешная 3-я стала первой призовой лошадью, вышедшей из завода Карузо. Класса у нее не было, и она подвизалась только на провинциальных ипподромах. Поступив в завод, Потешная 3-я не дала ничего хорошего. Из статей Карузо известно, как высоко он ценил Желанную-Потешную. Стоит ли удивляться, что когда он вынужден был ее продать в Дубровский завод, то оставил себе ее дочь Потешную 3-ю. Надо отдать справедливость Карузо, он во всех отношениях ставил дочь ниже матери и всегда возмущался происхождением Кирпича, отца Потешной 3-й. Это причиняло ему немалые огорчения, и он говорил, что напрасно изменил своим принципам, пустив Потешную 3-ю в завод. Но тут же оправдывался: «Но ведь она дочь Желанной-Потешной и представительница крови великого кожинского Потешного! Как же можно было не оставить ее в заводе?» Желая подразнить «маститого генеалога», я возвращался к происхождению Кирпича и разбирал его породу. Кирпич был сыном кобылы Атласной, мать которой Азиатка была дочерью никому не ведомого Булата и кобылы вовсе не известного происхождения. «Да, это поистине азиатское происхождение», – трунил я и очень огорчал этим Карузо.

Брунгильда (Завет – Балалайка), серая кобыла, р. 1897 г., завода Карузо. Это была небольшая кобыла, сухая, породная и правильная. Однако ни в одном первоклассном заводе ей, конечно, не нашлось бы места. У Карузо она дала недурных жеребят, а ее сын Брен, несомненно, имел класс и был резвейшей лошадью, родившейся в этом заводе. Он выиграл Большой трехлетний приз в Одессе и сделал тогда версту в 1.36. Брен был сыном моего Недотрога, и случка Брунгильды с этим жеребцом была сделана по моему настоянию. Карузо считал, что Недотрог недостаточно аристократического происхождения, а потому не ценил его и не хотел случать с ним Брунгильду, заявляя, что это мезальянс! Однако результатом этого «мезальянса» явилась лучшая лошадь, рожденная в его заводе.

Арфистка – гнедая кобыла Дубровского завода, дочь Арапника. Она была груба, проста, сыра и имела свиной глаз. Карузо сам возмущался ее экстерьером, но она была внучкой знаменитой Бедуинки, и этого оказалось достаточно, чтобы он держал ее в заводе. Не стоит и говорить, что ничего, кроме уродов, она не дала.

Я знал и других кобыл, которым Карузо давал заводское назначение, но это были кобылы такого рода, что на них положительно незачем останавливаться.

После заводских маток были показаны молодые лошади – шесть-семь жеребят разного возраста. Воспитаны они были скверно, выглядели худыми, как, впрочем, и все остальные лошади завода, ездились мало и произвели на меня грустное впечатление. Я, конечно, не стал расстраивать хозяина и, ограничившись общими фразами, уклонился от точной оценки этих лошадей. Сам же Карузо был очень высокого мнения о своих молодых лошадях и от каждой из них ждал чудес резвости. Мечты, которым никогда не суждено было осуществиться!

Вести завод так, как вел его Карузо, было, конечно, решительно невозможно. Как этого не видел Сергей Григорьевич, я до сих пор понять не могу. Думаю, однако, что он многое сознавал, но молчал, так как из-за отсутствия средств ничего изменить не мог, а расстаться с лошадьми не решался. Завод ежегодно давал солидный убыток, и на покрытие этого убытка уходило все жалованье Сергея Григорьевича, а сам он жил скромнее скромного на свой литературный заработок. Молодежь, за исключением тех кобылок, которых Карузо в будущем предназначал в завод, он из года в год продавал в Одессу некоему Романюку, которого я знал по одесским бегам. Романюк был лихачом в Одессе, потом стал мелким барышником и наконец призовым охотником. У него всегда была конюшня из трех-четырех калек, на которых он сам и ездил. Само собой разумеется, он брал у Карузо лошадей за грош.

Позволю себе сделать некоторые выводы общего характера. В своей коннозаводской деятельности Карузо считался только с происхождением рысака, экстерьеру он придавал лишь относительное значение и говорил, что все формы бегут и скачут. Это тем более удивительно, что в своих статьях он всегда подчеркивал значение экстерьера для орловского рысака. Не обращал он также внимания на характер, пылкость и личные качества рысака и рассчитывал вывести чуть ли не рекордистов от такой кобылы, как Арфистка, которая сама не могла сделать четверть версты вровную! Словом, он признавал только генеалогический принцип в чистом его виде, забывая, что он хорош только тогда, когда входит в заводскую работу как составная часть. Взятый же в чистом виде, этот принцип пагубен. Это коренная ошибка коннозаводской деятельности С.Г. Карузо, усугубленная недостаточностью средств. Пусть молодые охотники убедятся в том, что односторонне понятая задача в таком живом деле, как разведение лошадей, неминуемо приведет их к плачевным результатам.

Впрочем, имя Карузо сейчас важно и дорого нам не как имя бывшего коннозаводчика. Важнее, что он был замечательным писателем и выдающимся генеалогом. В этом он почти не имеет себе равных и, благодаря своим работам, заслужил общую признательность.

Карузо в своих произведениях был романтиком. Словно сама природа предназначила этого восторженного и чистого юношу встать на защиту орловского рысака, что он и выполнил с таким талантом и присущим ему одному красноречием. Это был неисправимый идеалист, и как трудно представить историю русской культуры без Веневитинова и Станкевича, так невозможно представить историю русского коннозаводства без Карузо. Между этими тремя именами – Веневитинов, Станкевич и Карузо – существует какое-то трогательное сродство. Короткая жизнь всех троих, как оборвавшаяся мелодия, прозвучала и оставила впечатление не только тихой грусти, но и чего-то недосказанного; ранняя смерть предохранила их от всякого налета земной пошлости, и образы эти, красивые и одухотворенные, будут долго жить в памяти потомства. Нечего и говорить, что такие люди дороги нам больше всего общим обаянием своей нравственной личности.

Возвышенный подход к теме, красота, с которой писал Карузо об орловском рысаке, оказали весьма существенное влияние на охотников того времени и вызвали немало подражаний. Монографиям Карузо, посвященным знаменитым рысакам, суждено было сыграть большую роль в формировании целой школы: именно из них почерпнули свое первое вдохновение и пишущий эти строки, и В.О. Витт, и К.К. Кноп, и другие писатели того же толка. Читая строки Карузо, вы неизменно приходите к пониманию, что перед вами правда, часто облеченная в красивую романтическую форму, но всегда правда, а потому все написанное им запечатлевается в уме и памяти навсегда. Автор, весь во власти своих образов, переживает невзгоды, выпавшие на долю орловского рысака, призывает вас бороться за лучшее будущее этой породы, и вы с трепетом следуете за ним и готовы откликнуться на его призыв.

Следует сказать, что Карузо родился вовремя. Его появление на коннозаводском поприще должно было принести и принесло наиболее обильные плоды. Он жил именно тогда, когда должен был жить, чтобы сыграть в вопросе пробуждения интереса к орловскому рысаку ту исключительную роль, которую он в действительности сыграл. Тем ужаснее, тем тяжелее, тем трагичнее эта преждевременная смерть.

Карузо покончил жизнь самоубийством 17 февраля 1912 года в Одессе. Я не стану касаться причин этой трагедии, лишь выражу скорбь по поводу этой преждевременной кончины.

Завод А.В. Якунина

Александр Васильевич Якунин был одним из старейших заводчиков рысистых лошадей в Херсонской губернии. Я имею в виду рысистые заводы на чистопородной основе, ибо в Херсонской губернии рысистые жеребцы как производители в полукровных заводах использовались с 1850-х го дов. Уже тогда Щербинский, отец Д.С. Щербинского, Н.К. Гербель, брат генерала Д.К. Гербеля, члена совета Государственного коннозаводства, де Лакур, князь Аргутинский-Долгоруков, Гроссул-Толстой и другие имели в своих полукровных заводах рысистых жеребцов, преимущественно из Хреновского завода. Первым по времени возникновения рысистым заводом в этой губернии стал завод князя З.Г. Кугушева. Он был основан на первоклассном рысистом материале и велся правильно и хорошо. Затем возникли заводы Мартоса и Якунина. Первый был основан на кугушевском материале, а второй – на охотниковском. Еще позднее появились заводы Аркаса, также на кугушевском материале, и моего отца, исключительно из лошадей завода Борисовских. Все эти рысистые заводы были старейшими в Херсонской губернии, пользовались наибольшей известностью, в основном на их племенном материале возникли потом почти все остальные заводы губернии.

Завод А.В. Якунина с первых же лет своего существования взял курс на производство призового рысака и остался верен избранному направлению до конца. Из этого завода вышло немало резвых лошадей со знаменитыми Бедуином и Петушком во главе.

А.В. Якунин принадлежал к старинному дворянскому роду. Его отец в давние времена переселился в Херсонскую губернию, где по просьбе известного богача и вельможи князя Воронцова принял управление его обширными новороссийскими поместьями, которые по количеству десятин земли равнялись любому немецкому княжеству. Якунин-отец был в приятельских отношениях с князем Воронцовым и сам являлся богатым человеком. Первоначально он не предполагал на всю жизнь остаться в Новороссии, но затем привык, полюбил этот изобильный край и навсегда обосновался там. Он купил несколько превосходных больших имений. У него было трое сыновей, все они стали лошадниками и получили известность в спортивных кругах. Старший сын, Николай Васильевич, был известным ездоком-охотником и с большим успехом подвизался на ипподромах. Лучшей его лошадью был Бедуин, на котором он выиграл много призов. Старый холостяк, он всей душой был предан лошадиному делу. Н.В. Якунин, так же как и его брат, имел рысистый завод, но поскольку он был очень расчетлив, чтобы не сказать скуп, то его завод велся неудовлетворительно и был составлен из бракованных лошадей завода А.В. Якунина и разных полукровных кобыл. Из завода Николая Васильевича не вышло ничего хорошего, и завод этот не имел никакой репутации.

Александр Васильевич Якунин стал знаменитым коннозаводчиком, но о нем и его заводе я поведу речь ниже. Наконец, младший из братьев, Владимир Васильевич, красавец, донжуан и одесский лев, был не только сам богат, но и женат на очень богатой женщине и на своем веку прокутил в Одессе и проиграл в Монте-Карло громадное состояние. Это был игрок по натуре. Однако с годами он остепенился и сделал карьеру: стал одним из основателей Новороссийского общества поощрения коннозаводства, затем вице-президентом общества, служил в земстве, был предводителем дворянства в своем уезде, пожалован в камергеры и впоследствии назначен саратовским губернатором. Якунины имели большое влияние в губернии, а в Одессе, где жили зимой, принадлежали к сливкам местного общества.

А.В. Якунин с Петушком

А.В. Якунин, которому я был представлен еще гимназистиком третьего класса, часто бывал у нас, когда моя мать жила в Одессе, и был в превосходных отношениях с моим отцом. Когда я делал свои первые шаги на коннозаводском поприще, он не прочь был оказать мне поддержку. Якунин ввел меня в Новороссийское общество поощрения коннозаводства, и благодаря его влиянию я был единогласно избран в действительные члены. Он всегда интересовался моей коннозаводской деятельностью и говорил, что желает мне всяческого успеха и счастья. Я знал Якунина близко, а потому, казалось бы, нарисовать его портрет для меня не составит особого труда. К сожалению, это далеко не так. Якунин был таким непосредственным, живым и темпераментным человеком, что воссоздать его образ очень нелегко. Он был небольшого роста, очень красив. В молодости он был блондином. Глаза у него были очень живые, черты лица тонкие, аристократические, руки маленькие. Сложён он был превосходно, ходил быстро, говорил ярко и страстно. Это был человек огромного темперамента, очень горячий и вспыльчивый. Барин до мозга костей, он не лишен был некоторой доли упрямства, даже самодурства. Вместе с тем ему были свойственны великодушие, благородство и исключительная доброта. По натуре Якунин был человеком рискованным и твердым в своем слове. Пользовался большой любовью в спортивных кругах и глубоким уважением всех, кто имел удовольствие знать его. Нечего и говорить, что лошадь он любил до самозабвения и был настоящим охотником и коннозаводчиком. Знал он лошадей превосходно, глаз имел верный, сам замечательно ездил и на своем Петушке показал чудеса. Однако его темперамент привел к гибели многих резвейших рысаков: он умел показать лошадь как никто, но после этого немало замечательных молодых лошадей его завода уже больше никогда не видели ипподрома. В этом было его несчастье, вернее, несчастье его завода, но он так любил езду, что не мог от нее отказаться. Лучшим примером того, как он любил лошадей, может служить следующая печальная история. В заводе Якунина появился сап. Почти все лошади были заражены, и их пришлось перестрелять. Якунин не упал духом, организовал второй завод, переехал с ним в другое имение и продолжал его вести. И там у него было неблагополучно насчет сапа, но он не сдавался, боролся – и выдержал. До конца своих дней он вел конный завод и умер коннозаводчиком. Мало охотников на его месте выдержали бы это страшное испытание.

Братья Якунины, Николай и Александр, жили вместе. Николай Васильевич был холостяк, а Александр Васильевич женат и имел двух детей, сына и дочь. Трудно себе представить более различные характеры, более несходные темпераменты. Александр Васильевич был горяч, взбалмошен, любил кутнуть, жил широко; Николай Васильевич скуп, угрюм, сосредоточен, ни у кого не бывал и обладал большим терпением и выдержкой. Братья были привязаны друг к другу, но из-за несходства характеров всю жизнь ссорились. Их ссоры всегда кончались примирением, но со стороны было забавно смотреть на эти перепалки, и когда ссора начиналась, то присутствующие добродушно подмигивали друг другу, зная, что она ничем серьезным не кончится. Ссоры возникали из-за всяких пустяков, но чаще всего из-за лошадей. Николай Васильевич обвинял брата, что он не так ведет завод, не так работает лошадей, а брат поначалу оправдывался, потом начинал горячиться. Николай Васильевич критически относился к тому, как брат ведет дела, говорил, что он проживает много денег, мотает, плохо ведет хозяйство и в конце концов разорится и пустит по миру семью. Александр Васильевич упрекал брата в скаредности, смеялся над ним, трунил над его заводом и говорил, что он из скупости даже не женился. Особенно забавны бывали эти ссоры на бегу. Наступает утро, оба брата обязательно направляются на беговой ипподром наблюдать за работой своих рысаков, а иногда и ездить. Александр Васильевич с неизменным черным зонтиком в руках на случай непогоды, хотя всем известно, что дождь в Одессе так же редок, как хорошая погода в Петербурге, и Николай Васильевич с черной тростью в руках выходят из квартиры и поджидают конку (остановка конки была почти против их дома). Усевшись рядышком, оба брата едут через весь город до вокзала. Одесские конки, запряженные парой хорошо подобранных лошадей, ходили быстро, вагоны были удобные, и этот способ передвижения являлся самым дешевым. Это была уступка Александра Васильевича брату, ибо тот ни за что не поехал бы на бега на извозчике – из-за дороговизны. Кондукторы хорошо знали братьев и, не спрашивая, выдавали им билеты до конечной станции. На вокзале Якунины направлялись к заставе. И вот уже пыхтит маленький паровик с десятком вагонов, ходивший на Фонтаны – красивое и самое любимое дачное место одесситов на берегу Чёрного моря. Третья остановка – бега. Якунины идут к ипподрому. Сначала они заходят к себе на конюшню, осматривают рысаков, справляются об их здоровье, затем решают вопрос, кого и сколько ездить. Здесь же в конюшне неизменно разыгрывается первая ссора: оба брата никак не могут прийти к соглашению, как сегодня работать Петушка или Вара, и, повздорив, расходятся. Александр Васильевич начинает работать лошадей, а Николай Васильевич с беззаботным видом идет на ипподром, но при этом внимательно наблюдает за работой и прикидывает рысаков. Но вот работа окончена, и Александр Васильевич слезает с американки. Тут начинается форменная перепалка. Николай Васильевич обвиняет брата, что он сумасшедший, только и делает, что прикидывает, а тот оправдывается. Оба петушатся, а собравшиеся охотники добродушно потешаются. Якунины наконец успокаиваются и начинают обсуждать шансы своих и чужих рысаков. Тогда молодые охотники подходят к ним, просят их проехать и проверить лошадь, спрашивают совета. Якунины очень отзывчивы: советуют, ездят, наставляют молодежь. Николай Васильевич более снисходителен, а его брат очень строг в оценках лошадей, но всегда справедлив. Когда кто-нибудь из них чувствовал себя нехорошо и не мог работать лошадей, то его заменял наездник Баранов, служивший у А.В. Якунина. Баранов был истинный мученик, ибо оба брата сводили с ума советами, указаниями и наставлениями, а потом критикой его езды.

Я однажды присутствовал в заводе Якунина при весьма интересной сцене, которая, по-видимому, повторялась там часто. Дело было в мае. Вместе с А.В. Якуниным я пошел на ипподром. Николай Васильевич ездил двухлеток. «Вот восьмушка от этого столба до этого, – показал рукой Якунин на два столба по прямой. – Тут я прикидываю двухлеток». Это означало, что Якунин прикидывал своих двухлеток на одну восьмую версты. Выехал Николай Васильевич и аховски проехал восьмушку. «С ума сошел!» – обратился ко мне Александр Васильевич, показывая часы. Резвость была действительно выдающаяся. Так продолжалось довольно долго, и Петушки не бежали, а прямо летели. А.В. Якунин был в восторге, но все же приговаривал: «Чересчур гонит, не умеет работать лошадей, перепортит молодежь. Надо будет запретить ему езду». Наконец выехал Петушок 3-й, копия отца и по себе, и по ходу. Александр Васильевич, который рассказывал мне чудеса о его резвости, начал волноваться, как пройдет его любимец. Схватив меня за рукав, он воскликнул: «Смотрите, смотрите, третий выехал! Третий выехал!» Спросив его, что это значит, я получил объяснение, что так он сокращенно называет Петушка 3-го. «Третий» прошел феноменально резво для своего возраста. Когда Николай Васильевич подъехал к нам на середину круга, Александр Васильевич набросился на брата, крича: «Ты с ума сошел?! Ты знаешь, как ты проехал?! Если перевести на полторы версты, ты проехал 2.10! Погубишь мне лошадь!» Николай Васильевич пробурчал в ответ, что он всегда ездит с часами, и поехал в конюшню. А.В. Якунин торжествовал, любовно глядя на удалявшегося «третьего», затем неожиданно заявил: «Я проеду на нем второй гит, и вы увидите, что я проеду резвее!» – «Зачем, Александр Васильевич, не нужно», – стал я его уговаривать. Но он стоял на своем, и мы пошли к конюшне. Обратившись к Баранову, он сказал, что сделает второй гит, и приказал его выводить хорошенько. Тут набросился на брата Николай Васильевич, обвиняя его в том, что он сумасшедший, что на двухлетке, да еще в мае, после такой резвости нельзя ехать второй гит, и закончил тем, что объявил: «Это тебе обидно стало, что я так резво проехал!» Никакие уговоры не помогли, и братья поменялись ролями. Александр Васильевич сел на Петушка 3-го, а Николай Васильевич пошел со мной на круг. А.В. Якунин ездил уверенно, красиво и лихо и был необыкновенно картинен на езде. Это была полная противоположность брату: Николай Васильевич ехал спокойно, чисто по-американски, а Александр Васильевич гикал, посылал и сам готов был вылететь из американки, при этом его бородка развевалась, а корпус был откинут назад. Он размял Петушка и так проехал осьмушку, что чертям стало тошно! Нечего и говорить, что, когда ехал Николай Васильевич, у жеребенка еще оставался запас, но Александр Васильевич взял у него действительно всё.

За обедом братья препирались, были недовольны друг другом, и Николай Васильевич предсказывал, что Петушок завтра будет хромать. «Типун тебе на язык!» – крикнул Александр Васильевич, сорвался с места и побежал на конюшню. Там все было благополучно.

Когда Александр Васильевич ушел, я спросил Николая Васильевича, как может отразиться эта езда на Петушке 3-м. «Все равно он его погубит, – угрюмо ответил Николай Васильевич, – как погубил прикидками многих детей старого Петушка». – «Да, это большое несчастие для завода, – согласился я. – Удивительно, как этого не понимает Александр Васильевич. Ведь об этом все говорят и даже трунят над этими прикидками». – «Он это прекрасно понимает, – ответил мне Николай Васильевич, – но ничего не может сделать со своим темпераментом. Уж больно у него много сердца у самого…»

А.В. Якунин и в самом деле погубил немало резвейших лошадей, родившихся у него в заводе, и в этом, между прочим, кроется одна из причин, почему якунинский Петушок не дал в этом заводе ни одной первоклассной лошади.

Материал, который лег в основание якунинского завода, был настолько хорош, что, несмотря на все невзгоды, неудачи и катастрофы, которые пришлось пережить этому заводу, он себя оправдал. Из завода А.В. Якунина вышел ряд резвых лошадей, две из них, я имею в виду Бедуина и Петушка, обладали настоящим всероссийским классом. Строгий, Вар, Милый, Воевода и другие в свое время были видными рысаками не только на юге России, но и в Москве.

А.В. Якунин основал свой завод в 1876 году. Осенью этого года он купил десять кобыл в заводе В.П. Охотникова. Якунин сам рассказал мне о том, как он начинал свой завод. Приведу здесь его рассказ.

«Осенью 1876 года, – начал Якунин, – я взял 15 000 рублей и поехал в Россию за лошадьми. Урожай в этот год был замечательный, я продал на 40 000 рублей гирки (род пшеницы). Денег было много, дела шли хорошо. Я решил завести завод, о чем давно мечтал. У моего отца имелся большой завод упряжных лошадей, но по разделу он достался старшему брату, а мне хотелось завести такой завод, равного которому у нас на юге ни у кого бы не было. В то время я уже хорошо разбирался в лошадях, так как с детства их наблюдал в заводе отца, с ранней юности начал сам ездить, а потому меня нельзя было считать новичком в этом деле. Впрочем, о породе я имел самое смутное представление и генеалогии совершенно не знал. Решил я ехать в Хреновое и осмотреть там завод, а если представится возможность, то и купить лучших лошадей. Когда я приехал в Хреновской завод, который произвел на меня грандиозное впечатление, то узнал, что не только лучших, но никаких лошадей я купить не смогу. Все, что было назначено в продажу, уже продали. Я был очень этим расстроен, но решил подробно осмотреть завод. В Хреновом я познакомился со штутмейстером Пономарёвым, поселился у него на квартире и прожил там десять дней. Хреновские кобылы меня прямо с ума свели, а вот жеребцы мне понравились меньше. Пономарёв стал моим учителем относительно значения того или другого завода, у него по вечерам собирались местные охотники и вели бесконечные беседы о старом времени и лошадях. Здесь я узнал много интересного, но все эти разговоры окончательно вскружили мне голову, и я уже не знал, кого слушать и куда ехать за лошадьми. Одни советовали взять подовских лошадей, другие – тулиновских, старший наездник советовал купить кобыл «с призов» или у Воронцова-Дашкова. Во время этих коннозаводских бесед часто упоминалось имя Охотникова. В тот год жеребец Гордый завода Охотникова выиграл Императорский приз, и об этом много толковали. Часто упоминалось еще имя Верного, тоже охотниковской лошади. От Пономарёва я узнал, что Охотников купил половину завода Шишкина, что у него страшно резвые лошади высокой породы, что это один из наших знаменитейших коннозаводчиков. “Вот где нужно купить кобыл”, – подумал я и сказал об этом Пономарёву. “Не одоб ряю, – спокойно ответил мне Пономарёв. – У Охотникова лошадь мелкая, жидкая, без фасону и иногда при опущенной спине”. Затем он мне пояснил, что хотя эти лошади знаменитой породы и очень резвы, но молодому коннозаводчику надо иметь в виду прежде всего формы. В пример он привел своих хреновских кобыл: “Вот это матки. Что ни кобыла, то дом! А уж о правильности и красоте и говорить нечего”. Целую ночь после этого я не спал, раздумывал. Меня увлекало то, что охотниковская лошадь – призовая. И наутро я решил ехать в завод Охотникова и купить там кобыл. Распрощавшись с Пономарёвым, щедро с ним расплатившись, я собрался в путь. Провожая меня, Пономарёв сказал: “Вижу, что вы человек богатый, щедрый, лошадь люби те и понимаете, а потому из вас выйдет знаменитый коннозаводчик. Если уж купите у Охотникова кобыл, приезжайте обратно в Хреновое. Я отпрошусь у генерала и поеду с вами по заводам, помогу вам купить жеребца. Душой не покривлю, а за труды не оставите меня”. Я с радостью принял это предложение и поехал к Охотникову.

В.П. Охотников

Волшебник 5.26 (Чародей – Слава), р. 1859 г., зав. кн. Б.А. Черкасского[1]

Там я остановился у управляющего, но Василий Павлович Охотников, узнав, что приехал помещик и дворянин, прислал лакея просить меня перейти к нему в дом. Я очень удачно попал к нему, так как через три дня после моего приезда Охотников уезжал на зиму в Москву.

Имение Охотникова произвело на меня грандиозное впечатление. Вековой парк, такой, о каких не имеют понятия у нас в Херсонской губернии, раскинулся на сорок десятин. Этот парк из сосен, лип, вязов, берез и елей был удивительно красив. В нем был пруд, уходивший в глубь чащи красивыми извивами, много беседок и причудливых аллей. Дом Охотникова, не особенно большой, но с традиционными колоннами, стоял среди парка. Неподалеку находилась замечательная по архитектуре церковь, окрашенная в розовый и белый цвета, а еще дальше на фоне лип и кленов белели здания конюшен. Не менее красивый вид открывался и со стороны деревни, расположенной по обеим сторонам нижнего пруда.

Чародей (Досадный зав. И.Н. Рогова – Заветная, она же Чародейка, Хреновского зав.), р. 1849 г., зав. А.А. Болдарева[2]

Н.Е. Сверчков. «Непобедимый 2-й»[3]

Предположительно Сокол (Строгий – Воздушная), р. 1881 г., зав. В.П. Охотникова[4]

Атласный (Соболь 2-й – Богатырша), р. 1872 г., вор. жер.[5]

Добрыня 2-й (Добрыня – Дельфина), производитель в зав. СВ. Живаго[6]

Проказница зав. В.П. Охотникова, мать знаменитого жеребца Верного

Добрая (Добрый 1-й – Суровая), р. 1863 г., зав. В.П. Охотникова

Непобедимая (Бычок – Щука), р. 1843 г., кар. коб. зав. В.П. Охотникова

С трепетом переступил я порог охотниковского дома. Хозяин принял меня в кабинете. Он курил старомодную трубку с длиннейшим чубуком. Расспросив меня подробно о цели моего приезда и узнав, что я хочу завести завод, он одобрил мое желание и спросил в деликатной форме, располагаю ли я для этого достаточными средствами. “Без средств завести завод невозможно, – заметил Охотников. – Помимо знания лошади и любви к делу нужны деньги. Дело это приятное, но дорогое”. Я сказал, что в средствах не стеснен, и просил Охотникова продать мне хороших кобыл и разрешить подробно осмотреть его завод. “Я сам покажу вам завтра лошадей на выводке, – пообещал Охотников, – а покамест познакомлю вас с историей завода”. Охотников встал и подвел меня к портрету какого-то господина с крупными чертами лица. “Это Шишкин, у которого я купил завод. Первый знаток лошади и великий мастер своего дела”, – сказал Охотников. Кабинет сверху донизу был увешан портретами рысаков, и Охотников, подводя меня то к одному, то к другому портрету, сообщал, какая лошадь на нем изображена. Тут были все родоначальники охотниковского завода. После обеда, вечером, Охотников рассказал мне много интересного о Шишкине, Тулинове, прежних лошадях и о своем заводе. Тут-то я понял, что поступил правильно, приехав в завод Охотникова, и что лучшего материла по породе я нигде не найду.

На другой день выводка состоялась довольно поздно, так как Охотников никогда рано не вставал. Конюшни были менее грандиозны, чем в Хреновом, но превосходно содержались. Чистота и порядок были образцовые. Производители мне понравились менее маток, но среди них один, белый Ветерок, оказался замечательной лошадью, и я просил мне его продать. Охотников сказал, что этот жеребец не продается».

Здесь я прервал рассказ Якунина и просил рассказать, каков по себе был Ветерок. Якунин сообщил, что Ветерок был невелик, но необыкновенно хорош: стоял на превосходных ногах, был сух и квадратен, то есть не был длинной лошадью. Он отличался необыкновенной шириной, имел превосходную спину, и все его части были очень дельны. Шея не была лебединой, скорее прямой, но не тяжелой. Ветерок был очень породен и совершенно белой масти. Увидев, что я особенно интересуюсь Ветерком, Якунин рассказал мне, что он видел его на езде. Когда он вторично стал просить Охотникова уступить ему эту лошадь и предложил за него 5000 рублей, Охотников сказал буквально следующее: «Я велю показать вам Ветерка на езде, и тогда вы сами поймете, почему эту лошадь нельзя продать не только за пять тысяч, но и ни за какие деньги!»

Ветерок (Кролик – Главная), р. 1868 г., зав. В.П. Охотникова

Ветерок был показан Якунину на другой день на бегу рано утром. Охотников при этом не присутствовал. Якунин с восторгом вспоминал езду Ветерка и сказал мне, что только его Петушок был не менее хорош. Петушок был кумиром Якунина, и такая оценка езды Ветерка в его устах значила многое. Управляющий заводом, присутствовавший во время езды Ветерка, сказал Якунину: «Это лучшая наша лошадь, а его мать находилась у нас долго в езде. Ветерок ее единственный жеребенок, она, дав его, к сожалению, пала».

Ветер-Буйный (Ветерок – Вихрястая), р. 1887 г., Хреновского зав., золотой медалист Парижской выставки 1900 г.

Волшебник 5.05 (Ветерок – Вихрястая), р. 1889 г., Хреновского зав., брат Ветра-Буйного

Ввиду того исключительного значения, которое имеет в рысистой породе Ветерок, я позволю себе сделать небольшой комментарий к рассказу Якунина. Прежде всего, нельзя не выразить радости, что Охотников не продал Ветерка Якунину, ибо случись это, мы не имели бы в настоящее время многих знаменитых лошадей, составляющих украшение рысистой породы. Достаточно сказать, что Вармик и Момент – внуки Ветерка. В заводе Якунина Ветерок, несомненно, погиб бы, как погибло в этом заводе немало замечательных лошадей.

Вармик (Варвар-Железный – Волна от Ветерка зав. В.П. Охотникова), р. 1894 г., зав. Н.И. Родзевича

Барин-Молодой 2.14(Вармик – Милушка), р. 1903 г.

Я считаю, что формы Ветерка Якунин охарактеризовал верно, особенно метко подмечено его квадратное сложение. Когда я описывал формы Барина-Молодого, то обратил внимание на квадратное сложение и ширину этого жеребца, и теперь мы знаем, от кого позаимствовали Барин-Молодой и Вармик эти отличительные черты экстерьера. Неменьший интерес представляет сообщение Якунина о том, что мать Ветерка долгое время находилась в езде, это до известной степени заменило ей тренировку. Я рассказал об этом С.Г. Карузо, он чрезвычайно заинтересовался и при первой возможности проверил этот факт. Когда в его руки поступила последняя опись завода В.П. Охотникова, он нашел в ней сведения о том, что Главная, мать Ветерка, родившаяся в 1859 году, находилась в езде до 1867 года, когда была случена с Кроликом.

Н.Е. Сверчков «Кролик». Картина 1864 г.[7]

От этой случки в следующем году родился Ветерок, после чего Главная пала. Таким образом, Ветерок был действительно единственным приплодом Главной. Если предположить, что Главная поступила в езду в четырехлетнем возрасте, то, стало быть, она несла работу четыре года; если же она поступила в езду пяти лет, то работала три года. Надо полагать, что эта работа оказала на Главную самое благотворное влияние. Здесь я невольно припоминаю слова нашего незабвенного ветерана-коннозаводчика В.П. Воейкова, чьи мемуары я читал в отрывках – к сожалению, они никогда не были напечатаны. Давая наставления своим сыновьям о том, как надлежит вести заводское дело, Воейков писал, что заметил: те рысистые кобылы, которые ходили у него под охотой и потом поступили в завод, давали резвых жеребят. Отсюда он сделал вывод, что кобыл, поступающих в завод, необходимо работать. На примере охотниковского Ветерка это положение подтвердилось. Теперь все это для нас азбука, но в те времена слова Воейкова звучали откровением.

Шемснур 2.15 (Вармик – Леда), р. 1903 г., рыж. в сед. жер. зав. Н.И. Родзевича

Тоня Р. 4.38,4 (Вармик – Межа), р. 1901 г., гн. коб. зав. Н.И. Родзевича

Эсперанс 2.24 (Вармик – Милушка), р. 1906 г., гн. коб., сестра Барина-Молодого

Вий 2.16,1 (Вармик – Таковская), р. 1909 г., вор. жер.

Ветерок 2.16,7 (Вий – Утрата), р. 1915 г., кар. жер.

Реум 2.13,7 (Барин-Молодой – Проталинка), р. 1913 г., гн. жер.

Керамика от Реума, р. 1930 г., мать Квадрата

Турчаночка 2.16 (Барин-Молодой – Турочка), р. 1918 г., у В.В. Костенской (возможно, на фото с лошадью)

Вожак 2.15,5 (Лесок – Вольная-Ласточка, дочь Ветерка), р. 1899 г.

Ледок 2.11,7; 4.43 (Вожак – Леди), р. 1909 г., гн. жер.

Шквал (Ветерок зав. В.П. Охотникова – Лучина), р. 1886 г., сер. жер. зав. гр. И.И. Воронцова-Дашкова

Ментик 4.53,6 (Лесок – Ментичка), р. 1897 г., зав. Щёкиных[8]

Меценат 2.14,3 (Ментик – Краля), р. 1914 г., вор. жер.[9]

Ментичка 2.28,4 (Ментик – Мощная), р. 1914 г., мать рекордистки Муравушки 2.10

Барчук (Барин-Молодой – Молния), р. 1912 г. Фото 1926 г.

Муравушка 2.10,6 (Барчук – Ментичка), р. 1925 г., вор. коб.

Вернемся к рассказу Якунина об охотниковском заводе.

«После заводских жеребцов были показаны заводские матки. Они произвели на меня очень большое впечатление. Здесь я увидел, что Пономарёв не прав: состав кобыл был такой, какого я не видел потом в других заводах. Правда, все кобылы были некрупны, около трех вершков, но замечательно глубоки, сухи, низки на ногах, правильны и очень породны. Я весь был под впечатлением от этих кобыл и мечтал уже купить чуть ли не лучших из них. Все они были в превосходном порядке. Молодежь мне понравилась меньше: попадались лошади чересчур мелкие, у некоторых спины были слабоваты, у других – тяжелые головы; кроме того, они были худы и, видимо, мало работались. В заводе все внимание было сосредоточено на заводских жеребцах и матках, а молодежь оказалась как бы в загоне. Среди молодежи мне очень понравились вороная кобылка трех лет и одна годовичка, и я их купил. Одной из них была Бархатка, бабка моего Петушка».

Я спросил Якунина, правда ли, что в заводе Охотникова лошади плохо кормились. Он опять повторил, что молодежь была в забросе и кормилась плохо, но заводской состав был в блестящем порядке. Уже тогда можно было заметить, что Охотников охладел к лошадям. Якунин мог судить об этом по тому, что почти все кобылы, которых он отобрал, были ему сейчас же проданы.

Весь следующий день, по словам Якунина, ушел на выбор кобыл. С разрешения Охотникова он направился в завод, пересмотрел всех маток по отделам, потом еще раз на выводке, выбрал одиннадцать кобыл и направился в дом. И тут судьба Якунина как коннозаводчика была решена. Охотников взял список, медленно его прочел, вычеркнул три имени и назначил цену за восемь кобыл в 8000 рублей. Якунин с радостью взял из рук Охотникова записку в контору с распоряжением принять деньги и выдать аттестаты. С его же согласия кобылы на два месяца были оставлены в заводе. Так была совершена эта историческая для Якунина покупка, и он стал коннозаводчиком.

После того как Охотников уехал в Москву, Якунин купил у Перепёлкина еще двух кобыл охотниковских кровей и стал собственником десяти маток. Вот их список: Бархатка (Соболь 2-й – Ходистая), вороная кобыла, р. 1873 г.; Богатырка (Богатырь 2-й – Смелая), вороная кобыла, р. 1868 г.; Грозная (Вельможа – Рында), вороная кобыла, р. 1871 г.; Готовая (Вельможа – Ретивая), вороная кобыла, р. 1875 г.; Жемчужная (Бобрик 2-й – Орлица), серая кобыла, р. 1856 г.; Смелая (Горностай – Вьюга 2-я), караковая кобыла, р. 1863 г.; Суровая (Задорный – Сурьёзная), серая кобыла, р. 1858 г.; Усадница (Верный – Беглянка 2-я), серая кобыла, р. 1861 г.; Флейщица (Бедуин – Флейщица 2-я), серая кобыла, р. 1870 г.; Скромная (Скромный 2-й – Горностайка), серая кобыла, р. 1869 г.

Интересно посмотреть, что представляли собой все эти кобылы, ведь они были взяты из заводского состава, то есть из того материала, которым пользовался сам В.П. Охотников. Якунин говорил мне, что он выбрал лучших по экстерьеру кобыл, так как после слов Охотникова о кровях его завода не сомневался больше в том, что все охотниковские матки высочайшей породы и происходят от шишкинских лошадей.

Бархатка была от Ходистой, которая дала призовую Гильдянку и известного Завета, отца резвой Тайны. Сама Ходистая, дочь одной из лучших шишкинских кобыл Домашней, приходилась полусестрой Главной – матери Ветерка. Якунин говорил мне, что из всей молодежи она больше всего ему понравилась. Бархатка дала у Якунина Горку – мать Петушка. Отдадим должное Якунину: он проявил большое чутье, купив Бархатку самостоятельно, без подсказки.

Богатырка и ее мать Смелая, самые крупные кобылы во всей партии, были выставочного экстерьера.

Грозная была дочерью Рынды, что от Соболя 2-го, а мать Рынды Уборная дала Охотникову Строгого – замечательного производителя. Грозная получилась очень хороша по себе и была награждена медалью на выставке в Москве в 1875 году.

Готовая оказалась так хороша, что Якунин купил ее годовичком. Она была дочерью Ретивой, что от Соболя 2-го и Фортуны, матери заводского жеребца Бедуина. В прямой женской линии Готовая происходила от знаменитой шишкинской Вострухи, дочери Доброго 3-го, которая дала Шишкину Атласного 3-го (Павлова), Миловидного (Колюбакиной), Бобрика (Охотникова) и Точёного (Тулинова). Готовая принадлежала по породе к лучшим рысистым лошадям и вполне подтвердила высокое происхождение своей заводской деятельностью.

Жемчужная была дочерью Бобрика 2-го и внучкой Кролика. Ее мать – знаменитая Орлица, что от Бриллиантки, дочери старого шишкинского Горностая. Бриллиантка – дочь Богатой от Полкана 3-го и мать голицынской Мятелицы. Жемчужная, по словам Якунина, была лучшей из всех охотниковских кобыл, им купленных. Это меня нисколько не удивляет, так как ее мать Орлица в свое время на Всероссийской конской выставке в Москве получила высокую награду.

Суровая была очень хороша, но имела, по словам Якунина, тяжелую голову. В его заводе она дала белого Удалого – замечательную лошадь, получившую заводское назначение у Охотникова. В прямой женской линии Суровая происходила от знаменитой Карнаушки, матери Задорной, от которой родился Горюн, так прославивший завод Дубовицкого. От дочери Суровой Доброй родилась Волшебница, мать призового Алмаза.

Усадница – дочь Беглянки 2-й. В заводе А.В. Якунина она оставила хороший приплод.

Флейщица была замечательной кобылой. От ее сына, серого жеребца Безымянки, который пришел к Якунину в брюхе матери, впоследствии родилась мать знаменитого Бедуина.

Я могу решительно утверждать, что немногие коннозаводчики начинали свою работу с таким выдающимся материалом. Самые смелые мечты А.В. Якунина осуществились, ибо он купил кобыл в одном из лучших заводов России. Нечего и говорить, что все лучшие лошади, вышедшие впоследствии из завода Якунина, происходили от охотниковских кобыл.

Якунин так продолжил свой рассказ:

«Мне предстояло теперь подобрать жеребцов-производителей. Я хотел купить двух жеребцов, но купил четырех. Вспомнив слова Пономарёва, я от Охотникова вернулся в Хреновое, и вместе с Пономарёвым мы посетили заводы В.Я. Тулинова и князя Орлова, но там подходящих жеребцов не оказалось: ставочные четырехлетние жеребцы были уже уведены с этих заводов, а из производителей никто не продавался. Подовские лошади мне не понравились, после охотниковских они показались мне простыми и сырыми. Тулиновские лошади были лучше, элегантнее и суше, но я в душе ставил своих охотниковских кобыл выше. Пономарёв восхищался подовскими кобылами, хотя и говорил, что им далеко до “наших”, то есть хреновских.

От Тулинова мы поехали в Воронеж, но и там не нашли ничего подходящего. Решено было отправиться в Тамбов, а если и там ничего не попадется, то ехать прямо в Москву, где можно купить жеребцов с призовых конюшен. В Тамбове пересмотрели у барышников всех лошадей, и по совету Пономарёва я купил двух жеребцов. Обе лошади были капитальные, густые, крупные и замечательно красивые. Это были идеальные, по словам Пономарёва, производители. Один – вороной Мудрец завода Битко, а другой – серый Ласковый завода Голубцовой. Мне Мудрец нравился больше, чем Ласковый. Пономарёв говорил, что лошади, собственно, одного завода, так как к Битко перешел весь завод Голубцовой, и что порода самая знаменитая, поскольку лошади кругом от болдаревских, а генерал Болдарев был великий знаток и завод свой развел от хреновских лошадей. Купив жеребцов, вечером я пошел в коннозаводской клуб. Там я познакомился с несколькими коннозаводчиками. Узнав, зачем я приехал в Тамбов, они начали давать мне советы. Мою покупку не особенно одобрили, говорили, что лошади хотя и хороши, но порода не призовая, а в завод теперь, когда за резвых лошадей платят тысячи, надо брать только производителей призовых пород. В это время в клуб вошел А.И. Загряжский, и меня с ним познакомили. Это был знаменитый тамбовский коннозаводчик, как мне сказали. Загряжский, узнав, что я купил охотниковских кобыл, одобрил мой выбор и спросил: “Наверное, вы думаете разводить призовых?” Я ответил утвердительно. “Тогда берите жеребца породы Бычка, без этого не обойдетесь”, – безапелляционно заметил он и направился в другую комнату играть в карты. Немного позднее я опять с ним разговорился и по его совету купил у Дёмина Ловкого и Уборного. Оба жеребца были завода Загряжского, дети голохвастовского Бычка. Еще накануне в клубе, указав на полного господина, Загряжский сказал мне: “Это купец Афанасьев, у него знаменитый завод, получает бешеные деньги за лошадей. А почему? Потому что все матки – голохвастовского завода и Бычковой породы. Оттого у него всё и бежит”. Пономарёв покупку жеребцов завода Загряжского не одобрил, про Уборного сказал, что это дерьмо, а Ловкий хотя и очень хорош, да спины мало. Лично мне Ловкий очень нравился. Погрузив жеребцов, мы с Пономарёвым расстались, и я уехал домой».

Я просил Якунина подробно обрисовать мне жеребцов-производителей, что он и сделал. Мудреца Александр Васильевич характеризовал как идеальную городскую лошадь, крупную, статную и очень дельную. Он давал превосходных по себе детей, но не резвых. Ласковый был суше и породнее, он тоже довольно долго оставался в заводе, и от него было несколько превосходных кобыл. Уборный завода Загряжского, сын Бычка, был жидок и имел плохую спину. Якунин сознавал, что сделал ошибку, купив его. Ловкий от Бычка и Лёгкой был, по словам Якунина, очень хорош по себе, необыкновенно эффектен, золотисто-рыжей масти, очень отметистый, сухой и, как Якунин выразился, кровный. Якунин его очень ценил, давал ему много маток и считал одним из лучших жеребцов в заводе. Ловкий был резов: уже стариком, когда Якунин ездил на нем по хозяйству в беговых дрожках, шел без секунд. Я просил Якунина показать мне аттестат жеребца. Какова же была моя радость, когда я увидел, что этот аттестат разъясняет темные пятна в происхождении Ловкого. Дело в том, что опись завода Загряжского никогда не была напечатана, а потому происхождение этой лошади в описи завода Якунина было с пропуском. Ловкий был сыном кобылы Лёгкой, что от Ловкого завода Д.Д. Голохвастова, а мать этого Ловкого не была известна. Аттестат разъяснил мне, что матерью голохвастовского Ловкого была серая Горка, дочь Барса и великой Рынды Голохвастова! Нечего и говорить, что я торжествовал, сделав такое открытие. Я получил от Якунина этот аттестат и передал его Карузо. Карузо написал заметку «Ловкий Д.Д. Голохвастова» и напечатал ее в «Журнале коннозаводства». Якунин был очень обрадован, но одновременно смущен тем, что, имея в руках подлинный аттестат Ловкого, в свое время не представил его в Государственное коннозаводство. Я приписываю Ловкому большое значение в создании Петушка и считаю его одним из самых достойных представителей рода Бычков.

Мне остается добавить, что по зимнему пути Якунин привел купленных маток в свое херсонское имение. Оно находилось в Ананьевском уезде, при селе Каменный Мост. Весною 1877 года началась постройка зданий конного завода. По словам Якунина, денег он не жалел, выстроил хороший манеж, большие конюшни и разбил полутораверстный ипподром. Словом, завод начал жить нормальной жизнью и Якунин вплотную занялся им, не забывая, впрочем, и своего обширного хозяйства.

Когда производители завода Ловкий, Ласковый и Мудрец постарели, А.В. Якунин купил вороного жеребца Ширяя (Дружок – Шороха), р. 1877 г., завода Борисовских, и Огонька (Атласный – Гусарка) завода князя В.Д. Голицына. Огонёк бежал и считался резвой лошадью. Кроме того, заводское назначение получили из приплодных молодых серый Безымянка (Безымянка 2-й – Флейщица), р. 1877 г., и серый Грозный (Волшебник – Грозная), р. 1877 г. В 1884 году Безымянка и Грозный пали от сапа.

Якунин так характеризовал вновь купленных жеребцов. Ширяй был типичной борисовской лошадью, крупной, дельной, густой и фризистой. Он был очень хорош по себе и давал превосходных детей. Его дети недурно бежали, а его дочь Задорная, родившаяся у Суручана, стала известной призовой кобылой и, поступив в Лотарёвский завод, дала там замечательный приплод. Огонёк был груб, имел тяжелую голову и спущенный зад. Якунин его купил как призового жеребца, ибо в то время голицынские лошади замечательно бежали и этот завод находился на вершине своей славы. Из собственных жеребцов очень хорош был Грозный, сын Волшебника. Это был настоящий араб, и Якунин очень жалел о его преждевременной гибели.

Последним Якунин купил в конце 1880-х годов Летуна. Летун стал первым в той серии призовых лошадей, которых дала Телегину Прелестница, ибо вслед за ним появились Петух, Бычок, Табор и Куница. Все выиграли, а Бычок оказался лошадью первого класса. Летун, по словам Якунина, был довольно представительным, крупным и дельным жеребцом, стоял на прекрасных ногах, но все же ему далеко было до Ловкого или Грозного.

О приобретении Летуна Якунин рассказал мне интересную историю. В свое время Летуна на конюшне Богданова купил граф Воронцов-Дашков, тогда главноуправляющий Государственным коннозаводством, и назначил его в Хреновскую заводскую конюшню. Якунин обратил внимание на Летуна по совету В.Н. Телегина, который был высокого мнения об этой лошади. Якунин просил графа Воронцова-Дашкова уступить ему этого жеребца. Граф согласился, и Летун пришел в Максимовку. Через несколько лет граф пожелал вернуть его, но, несмотря на самые соблазнительные предложения, Якунин наотрез отказался продать Летуна. В 1890 году возникло Одесское беговое общество. Якунин пустил Летуна на бега, и жеребец бежал блестяще, показав рекорд 5.9, хотя ему было уже пятнадцать лет и он был изломан.

Весьма характерно для коннозаводской деятельности Якунина, что он не покупал кобыл из разных рук, а приобрел у Охотникова гнездо маток и впоследствии только один раз пополнил свой завод, купив в 1888 году в Хреновом шесть кобыл: Вещунью, Горемычную, Улыбку, Ура, Узницу и Ухватку. Покупка оказалась очень удачной, и эти кобылы, особенно Вещунья, дали хороших лошадей. Таким образом, маточный состав завода Якунина состоял из охотниковских и хреновских кобыл.

Теперь скажу несколько слов о том, каких результатов достиг Якунин за первые пятнадцать лет своей заводской деятельности. Как он сам об этом говорил, все его стремление было направлено к тому, чтобы создать гнездо выдающихся заводских маток в полсотни голов – в таком большом масштабе он предполагал вести свой завод. Якунину это вполне удалось, он развел замечательных лошадей. Все, кто в те годы видели его завод, были в восторге от якунинских лошадей. Именно тогда завод Якунина приобрел большую известность на юге России.

В 1884 году в заводе впервые появился сап. В то время с ним было почти невозможно бороться. По этой причине Якунин не смог послать своих лошадей на бега в Москву. В 1886 и 1889 годах последовали новые вспышки сапа. Погибло тринадцать маток и почти вся молодежь. Нечего и говорить, что Якунин пережил кошмарные дни, о которых даже через двадцать лет не мог говорить спокойно. Так все его труды за первые пятнадцать лет коннозаводской деятельности пошли прахом, уцелело лишь незначительное число лошадей. Тогда Якунин принял героическое решение – продать свое знаменитое имение Каменный Мост, а остатки завода перевести в другое имение. Каменный Мост купил некто Ремих, немец-колонист, ставший к тому времени миллионером. Этот Ремих через много лет купил у меня Смельчака. Когда Ремих был в Прилепах, мы с ним разговорились о сапе в заводе Якунина и он рассказал, что вынужден был, купив Каменный Мост, сжечь все конюшни и построить их на новом месте, после чего случаев заболевания сапом не было.

Второй период жизни якунинского завода охватывает 1892–1906 годы. Завод теперь был в селе Максимовка (Якунино) Одесского уезда. Вся работа шла в направлении воссоздания завода. Однако того материала, каким располагал Якунин ранее, у него уже не имелось. Тем не менее лошади Якунина начали нести правильную работу, появлялись на ипподроме и дали этому коннозаводчику крупное имя и положение среди других коннозаводчиков России.

В течение второго периода своей созидательной работы Якунин не купил уже ни одного производителя. Он работал только со своим материалом, желая по возможности вернуться к прежним кровям. Тогда получили заводское назначение Вар, родной брат Петушка, Вероник, сын Вещуньи, Сорока, сын Вельможи, Урал от Ура, Милый от Гнедой, Ширяй-Молодой, Строгий, Бедуин и Петушок. Все эти жеребцы дали не только хороший, но и призовой приплод и несколько выровняли общий состав заводских маток. Завод разросся, и работа дала определенные и положительные результаты.

1907–1917 годы – последний этап работы А.В. Якунина как коннозаводчика. Это десятилетие можно охарактеризовать как период упадка завода, ибо тогда Якунин уже охладел к лошадям. В 1906 или 1907 году его сын А.А. Якунин покончил жизнь самоубийством, и это стало для него глубоким потрясением. Александр Васильевич как-то сразу осунулся и постарел. Он тогда часто повторял: «К чему вести завод? Все равно его некому оставить…» Любил он по-прежнему только своего Петушка, и когда его пристроил, продав мне эту лошадь в 1912 году, то на свой завод почти уже не обращал внимания. В 1917 году завод окончательно погиб из-за революционных событий.

Завод Якунина существовал сорок лет. За это время было создано немало превосходных лошадей, резвейшими из которых оказались Бедуин 4.47,3; Лебедь 2.24,1; Ухват 2.27; Нерон 2.28; Артист 2.23,1; Варвар 5.15; Вар 5.13,1; Вероник 5.29,1; Петушок 2.17,1; Строгий 2.23,1; Воевода 2.23; Вероятный 2.39; Петушок 1-й 2.23; Петушок 2-й 2.25; Петушок 3-й 2.30 и Опал 2.20,3. Всего завод А.В. Якунина выпустил девятнадцать призовых лошадей, и они выиграли на российских ипподромах свыше 110 000 рублей Два сына Ловкого, родившиеся в заводе Якунина, с большим успехом бежали в 1880-х годах в Вене.

Описывая свой завод, я говорил уже о Петушке, но касался тогда жизни этой замечательной лошади только в моем заводе. Теперь надлежит рассказать о юности и зрелых годах Петушка, который был одним из лучших орловских рысаков своего времени.

Петушок родился в 1893 году. Ему едва минуло два месяца, когда пала его мать. С первых же дней жизни Петушок обратил на себя внимание Якунина и стал его любимцем. Шустрый, рослый, хорошо упитанный, он был необыкновенно эффектен благодаря своей чисто золотой рубашке, молочно-светлой гриве и такому же хвостику. Жеребенок был так хорош, что Якунин тогда же предсказал: это будет знаменитость, и назвал его Петушком в честь голохвастовского Петушка. Жеребенка выпаивали коровьим молоком, поэтому он плохо рос. Якунин считал, что Петушок развился хуже своих сверстников, и только этим объяснял его небольшой рост.

Мать Петушка Горка родилась в заводе Якунина в 1881 году, она была вторым приплодом Бархатки. Горка оказалась исключительной во всех отношениях кобылой. Якунин рассказывал мне, что она была золотисто-рыжей масти, очень отметиста и необыкновенно хороша по себе. Она была очень резва, и ее в числе других девяти лошадей хотели отправить на бега в Москву. Из-за сапа эта отправка не состоялась. Ремих, который хорошо знал завод Якунина, говорил о Горке с восхищением. Я придаю особенное значение отзыву Ремиха, потому что он был выдающимся животноводом. У него было едва ли не лучшее симментальское стадо на юге России, он покупал коров в Швейцарии по 1000–1200 рублей за голову. Это был большой знаток животных и очень правдивый человек, так что на его отзыв можно смело положиться. Отец Петушка Летун был одним из первых рысаков, купленных Богдановым в 1880-х годах для своей призовой конюшни. Затем он был продан Государственному коннозаводству, где его и купил Якунин. У него Летун бежал с хорошим успехом.

Петушок рос на утешение Якунину и стал общим любимцем в заводе. Двухлетком он показывал уже большую резвость. По словам Якунина, у него было необыкновенное сердце и превосходный характер: на первой же четверти он готов был лечь костьми, лишь бы показать всю свою резвость. Но двух лет Петушок захромал: Якунин насадил ему легкий брок-даун. Старые одесские спортсмены говорили мне, что Петушок впервые появился в их городе трех лет. Он блестяще выиграл те призы, на которые был записан, но уже тогда хромал. Таким образом, Петушок показал свою выдающуюся резвость, будучи изломанным. Якунин вечно возился с ногой Петушка, и я однажды, придя на конюшню, увидел следующую сцену. Дверь в денник Петушка была широко отворена. Якунин на корточках сидел возле Петушка и собственноручно зубной щеткой втирал ему йод в больное сухожилие. Конюх почтительно стоял рядом и держал пузырек с йодом. На Петушке не было недоуздка, но он стоял совершенно спокойно и смотрел ласковым глазом на Якунина. И тот с гордостью сказал мне: «Ума палата!»

С трех лет Петушок начал победоносное шествие по ипподромам Одессы, Москвы и Петербурга. Это была хотя и кратковременная, но славная карьера, а для Якунина – самое счастливое время жизни. Его любимец, его творение, его кумир не только бил великокняжеских, воронцовских, малютинских и других знаменитых рысаков, но и приводил в восторг своим ходом и типом москвичей и холодных петербуржцев! Имя Якунина было у всех на устах. Петушком восхищались, Якунину предлагали за него десятки тысяч, он сам был вне себя от счастья и на радостях поил и угощал в «Яре» московских охотников и всех поклонников Петушка. Так как последних было очень много, то призов, выигранных Петушком, на угощение не хватило и не один десяток тысяч пудов пшеницы был продан по телеграмме Якунина, а деньги пошли на прославление подвигов Петушка. Рекорды Петушка 2.17 и 4.43. Это такая резвость, которая сама за себя говорит.

Петушок был не только феноменально резов, но удивительно хорош на ходу и исключительно красив. Впервые я увидал Петушка осенью 1905 го да, когда жил в Одессе, так как был прикомандирован к штабу 8-го армейского корпуса, с которым ушел потом на Русско-японскую войну. Якунин привел Петушка в Одессу, чтобы иметь удовольствие любоваться им ежедневно. Петушка привели днем, а вечером об этом знали уже все одесситы. Марченко в кондитерской Робина, где он имел обыкновение со своей дамой сердца есть мороженое, поспешил рассказать мне эту новость и добавил, что он ездил вечером своих рысаков и видел Петушка: «Он в удивительном порядке и выглядит превосходно!»

Утром я поехал на ипподром. Там царило оживление, и, как перед выходом премьера, атмосфера была насыщена ожиданием. Все думали, что Петушок появится на проездке и Якунин даст ему работу-моцион. Ожидания эти не оправдались. Оказалось, что Петушка работать не будут. Об этом сообщил сам Якунин, обратившись ко мне: «Зачем приехали? Вместо того чтобы готовиться в штабе к походу, вы приехали Петушка посмотреть? Не покажу вам Петушка!» Однако по всему было видно, что старик в духе, а значит, Петушок чувствует себя прекрасно. Поэтому я был уверен, что увижу его через несколько минут. Так и случилось. Якунин взял меня за руку и, не пригласив больше никого, повел на конюшню. Когда появился Петушок, я остолбенел от восторга: ничего подобного по красоте, блеску и эффектности я в жизни своей не видел и не предполагал, что когда-либо увижу! Якунин заметил, какое впечатление произвел на меня Петушок, и этого было довольно, чтобы он полюбил меня как сына, скажу больше – как человека, который понял его творение. С тех пор я стал близок и дорог Якунину.

Петушок был подкупающей и пленительной красоты. А ведь я видел Мимолётного, Хладнокровного, Ловчего, Леля, Смельчака и других аполлонов лошадиного рода! Он буквально горел на солнце, рубашка жеребца переливалась волной золотистых тонов, его белые отметины были особенно эффектны на этом ярком фоне, а лысина, своеобразно расширявшаяся книзу, захватывала обе губы, образуя треугольник, обращенный книзу. Глаз у Петушка даже не горел, а как-то особенно сверкал. Шею он держал гордо, приятно изогнув, спину вытягивал, а хвост, волнистый, рассыпавшийся на многие пряди, отделял и держал фонтаном. Петушок определенно сознавал, что он прекрасен, и словно рисовался перед зрителями.

Той же осенью я еще не раз видел Петушка. И что бы ни говорили другие, но не было в мое время в России более блесткой лошади!

Петушок 2.17,2 (Летун – Горка), р. 1893 г., зав. А.В. Якунина[10]

Хладнокровный (Бережливый – Кокетка), р. 1883 г., зав. А.Н. Чеховского. Держит лошадь, вероятно, С. Гирня

Ловчий 2.21⁶/₈ (Лель – Лебёдка), р. 1892 г., зав. Н.П. Малютина

Лель 2.16; 4.26 (Удалой – Ларочка), р. 1885 г., гн. жер. зав. Н.П. Малютина

Думая о Петушке теперь, я полагаю, что гармония форм уже тогда привлекала мой глаз, привыкший ценить произведения искусства. Ни одна фотография, ни один портрет не дают истинного представления о действительной красоте этой лошади. Лучшим фотографическим снимком Петушка я считаю любительский снимок К.К. Мамонтова, сделанный в Одессе в 1898 году. Эту фотографию напечатали в журнале «Коннозаводство и коневодство» в 1902 году. Была еще статуэтка Петушка, вылепленная из воска М.А. Козловской и затем раскрашенная. К сожалению, эту статуэтку разбили внуки А.В. Якунина.

Смельчак 4.49,4 (Летучий – Смелая), р. 1893 г., зав. Н.П. Малютина, дед Воина

Я обратил на Петушка внимание С.Г. Карузо, с которым тогда часто встречался в Одессе. Карузо пришел в восторг от этого жеребца и написал о нем в Дубровку Ф.Н. Измайлову. Измайлов ответил, что он давно знает Петушка, очень его ценит, но случать с ним кобылу считает излишним, так как у них в заводе есть та же кровь. Яньков, Недоброво и Кноп были заинтересованы Петушком. Словом, у Петушка образовался «круг друзей», который я шутя сравнивал с известным кружком «друзей Румянцевского музея», который тогда возник и имел целью привлечь внимание самых широких слоев населения к этому знаменитому музею. Под влиянием наших выступлений в прессе Якунин стал получать письма с вопросами о цене Петушка или просьбами случить с ним кобылу.

Великий князь Дмитрий Константинович, который в свое время торговал Петушка для Хренового, вновь заинтересовался жеребцом и прислал Измайлова в Одессу осмотреть Петушка и, если возможно, купить его для Дубровского завода. Прибыв в Одессу, Измайлов сообщил мне о цели своего приезда. Мы сейчас же послали за Карузо, но его, к сожалению, не оказалось дома: он на несколько дней уехал к себе в деревню. За завтраком в гостинице «Лондонская» состоялось наше совещание. Якунин был человек капризный, так что надо было действовать осторожно и не дать ему понять, зачем приехал Измайлов. В то время часть дубровских лошадей была в Одессе от имени Таранова-Белозёрова, и мы решили сказать, что Измайлов приехал с целью их осмотра. На другой день мы отправились на ипподром, осмотрели дубровских лошадей, причем на эту выводку Измайлов пригласил всех местных охотников, в числе которых были и братья Якунины. После выводки все стали просить А.В. Якунина показать Петушка, и он охотно согласился. Измайлов превосходно владел собой, и, когда вывели Петушка, ни один мускул у него не дрогнул. Я стоял рядом с ним, и он, взглянув на Петушка, тихо мне сказал: «Наш!» Потом пояснил: Петушок – типичный представитель линии Бычка. Нечего и говорить, что Якунин не продал Петушка. Измайлов уехал домой ни с чем. Якунин был очень польщен, что Петушка торговали в знаменитый Дубровский завод. Вскоре после этого он отправил жеребца домой в Максимовку. Посторонних кобыл под Петушка он не принял. Так безрезультатно окончились старания «друзей Петушка» устроить его производителем в какой-нибудь первоклассный завод.

Заводская карьера Петушка в заводе Якунина оказалась неудачной. Она началась рано, когда Петушку было пять лет и он еще бегал. Это было благоприятным фактором, ибо в то время знаменитые призовые жеребцы поступали в заводы в качестве производителей чуть ли не в десять лет. В течение всей заводской карьеры Якунин давал Петушку очень мало кобыл и объяснял это тем, что бережет своего любимца. У меня сохранились списки приплода Петушка за первые восемь лет его заводской деятельности. Всего за это время Петушок дал двадцать девять жеребят. А ведь это были лучшие годы Петушка, когда он действительно находился в полном порядке. Есть несколько причин, почему Петушок не дал ничего первоклассного в заводе Якунина. Прежде всего, подбор к нему был очень труден. В то время у Якунина в заводе находилось много дочерей Летуна, а Петушок был его сыном; очень сильна была кровь Ловкого, а Петушок был его внуком. Лучших кобыл ему нельзя было назначить. Петушок, по-видимому, был из числа тех потомков Бычка, которые хорошо переносили инбридинг на его кровь. К сожалению, Якунин этих выводов в свое время не сделал. Далее. Петушок был необыкновенно отдатлив, таковы же были и все его дети. Якунин погубил много своих резвых лошадей именно в раннем возрасте, и детей Петушка постигла та же участь. Достаточно сказать, что Петушок 3-й, которого в возрасте двух лет я видел сам, имел феноменальную резвость, но был вскоре поломан. Словом, Якунин поставил своего кумира Петушка в невозможные условия заводской работы и тем его погубил.

Расскажу теперь о своей поездке в завод Якунина. Якунин давно приглашал меня к себе, и вот, условившись с ним, я приехал в Одессу, чтобы оттуда вместе с Якуниным отправиться в Максимовку. Это имение было в пятидесяти пяти верстах от города. В Максимовку Якунин всегда ездил на своих лошадях. Прибыв к нему на квартиру, я застал у подъезда четверку разномастных рысистых кобыл, запряженных в поместительную коляску. Якунин меня уже ждал и тотчас начал собираться в дорогу. Сборы продолжались недолго: взяв из ящика письменного стола большой потрепанный бумажник, туго набитый деньгами, Якунин положил револьвер в карман и был готов в путь-дорогу. Мы вышли на крыльцо. «Трогай, Игнат», – велел Якунин, и большой экипаж загромыхал по одесской граненой мостовой. Нам предстояло пересечь почти весь город. Мы сидели молча и смотрели по сторонам. Город только начинал просыпаться, но в предместье жизнь уже била ключом. Экипаж наш то и дело останавливался, пропуская фуры, груженные сеном, и возы спешивших на базар крестьян. Быстро промелькнула Пересыпь, и экипаж поехал по превосходной, ровной, как стол, дороге. Вокруг была одна выжженная степь. Характер здешних селений своеобразен, они напоминают молдавские и болгарские деревни. Растительность скудная и чахлая, деревья попадаются очень редко, зато почти везде виноградники и бахчи. Долгое время слева от нас тянулась синяя полоса воды – то был знаменитый Куяльницкий лиман, но потом и он исчез, и до самой Максимовки мы ехали по степной унылой местности. В этой части Одесского уезда имения были очень редки: помещики, соблазнившись близостью города, переехали туда. Так что по пути попадались только села, немецкие колонии и хутора.

Лошади у Якунина, привычные к дороге, шли хорошо, и мы проделали весь путь, что называется, в одну упряжку. Разумеется, мы все время беседовали о лошадях. Якунин рассказывал о своей жизни в Москве, о тамошних охотниках, беговом обществе с его интригами, страстями и бегами знаменитых рысаков. Все это было мне очень интересно, так как я сам вскоре собирался переехать в Москву, центр коннозаводского дела России. Мало-помалу мы приближались к цели нашего путешествия. Солнце уже стояло высоко, жара была нестерпимая, пыль не давала дышать. Лошади заметно приморились, и мы решили их попоить, а сами закусить. Вскоре лошади вновь крупной рысью понесли нашу коляску по ровной дороге. Сзади что-то застучало. Слышно было, как кто-то едет в фургоне, но едет очень резво. Игнат повернулся и посмотрел назад. «Что там такое?» – спросил Якунин. «Та то Шарт едет на наших кобылах, мабуть до нас, в Максимовку». Через несколько минут нас обогнал, обдав целым облаком пыли, толстый немец, сидевший со своим работником в новом зеленом фургоне. Он управлял парой рыжих лошадей. Якунин только и успел высунуться из экипажа и крикнуть: «Петушки?!» – «Петушки», – послышался ответ немца, и фургон был уже далеко впереди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Волшебник – производитель в зав. В.П. Охотникова, отец кобыл Вихрястой, Весёлой, Вольницы.

Вернуться

2

Чародей – отец Ворожея, дед Говора, прадед Корешка. Я.И. Бутович, ссылаясь на А.А. Стаховича и В.И. Коптева, писал в воспоминаниях о Чародее: «Столь же похож на мать, сколько на своего деда Непобедимого 2-го, в котором… воскресла породность белого арабского Сметанки!» См.: Бутович Я.И. Мои Полканы и Лебеди. Пермь, 2003. С. 180.

Вернуться

3

На картине – Непобедимый 2-й (Чистяк 3-й – Кривая), р. 1833 г.

Вернуться

4

Сокол зав. В.П. Охотникова был вороной или гнедой масти. Его отец Строгий предположительно р. 1864 г. от Соболя 2-го. См.: Витт В.О. Орловская рысистая порода в историческом развитии ее линий // История коннозаводства. М., 2003. С. 486, 554.

Вернуться

5

Атласный рожден в зав. В.П. Охотникова. Отец Соболя 2-го – Соболь 1-й.

Вернуться

6

Отец Добрыни 2-го – Добрыня р. 1879 г. зав. В.П. Охотникова от Добрыни, отца Гранита гр. К.К. Толя. См.: Витт В.О. Указ. соч. С. 425.

Вернуться

7

На картине – Кролик (Безымянка – Икунья), р. 1832 г., вороной жеребец зав. В.И. Шишкина, дед Кролика р. 1860 г. и кобылы Главной. То есть в родословной родителей Ветерка (Кролик – Главная), р. 1868 г., зав. В.П. Охотникова, Кролик р. 1832 г. присутствует в третьем поколении и со стороны матери, и со стороны отца (Кролик III–III).

Вернуться

8

Мать Ментика Ментичка – дочь Весёлой (от Волшебника, производителя зав. В.П. Охотникова) и Ментика р. 1873 г. (от Петела) зав. гр. И.И. Воронцова-Дашкова.

Вернуться

9

Я.И. Бутович пишет о Меценате: «Один из лучших орловских рысаков последнего десятилетия… [имеет] немалое сходство с Соболем 1-м». Бутович Я.И. Лошади моей души. Пермь, 2008. С. 465.

Вернуться

10

Отец Петушка – Летун от Могучего р. 1871 г. зав. В.Н. Телегина и Прелестницы. То есть Летун – родной брат телегинского Бычка. Мать Петушка – Горка от рыжего Ловкого зав. А.И. Загряжского (из линии Петушка Д.П. Голохвастова) и Бархатки зав. В.П. Охотникова.

Вернуться