Соро Кет
Последний сын графа

Сидя на балюстраде

Верена:

В детстве я часто сидела на этом месте, свесив ноги между столбцов, поддерживавших перила и слушала, как Джессика орет на отца. Мне казалось, что она сумасшедшая… Ну, как так можно: любить его и кричать?

Теперь, тринадцатью годами позднее, я знала о чувствах гораздо больше. Любовь имеет много имен. Зависимость, Невзаимность, Боль… Я познакомилась с каждым.

После того, как отец осознал, что история повторяется, он не стал повторять ошибку, что совершил с Джесс. Поставленный перед выбором: я или здравый смысл, он выбрал меня.

Я торжествовала.

С Ральфом все было куда сложней.

Он то ли не понимал, что я не желаю больше с ним знаться, то ли просто не хотел принимать это к сведению. Ральф никогда не понимал слова «НЕТ». Мое нежелание быть с ним друзьями, он считал детской блажью и попытками его продавить.

Сидя на балюстраде, с которой прыгнула Джессика, я наблюдала как мой отец дает отставку своему первому личному секретарю.

– …это не наказание и не отстранение, – сказал отец Ральфу. – Это то, что она – моя дочь. Она для меня важнее.

– Я понимаю, – обронил Ральф. – Мне кажется, ей пошла бы на пользу учеба.

– А мне кажется, – вспылил он, – ей бы пошло на пользу, если бы ты отстал! Ну, сколько можно, Ральф?.. Что с тобой происходит?! Она же сказала, что не хочет с тобой дружить.

– Она просто манипулирует.

– Я так тоже думал. И все закончилось прямо здесь! – отец указал рукой на ковер, затем они оба задрали головы и опешили, увидев меня.

– Найди себе мужика, – рявкнул Ральф в запале. – Или женщину. Или диверса. Или, огурец. Герцога, если все станет совсем плохо. Неважно, кого. Лишь бы только выйти из тупика. Сил нет смотреть, как ты гудишь у стенки, как робот-пылесос и не можешь додуматься сдать назад.

– Все! – выдохнул отец. – Либо ты уйдешь, либо я позову охрану.

Ральф посмотрел, как волк.

– Я люблю тебя, понимаешь ты? – крикнул он мне. – Так как я, тебя никто на свете любить не будет! А ты все сводишь к траханью! Это все, что у тебя в голове!

И вскочив, я перегнулась через перила и завизжала:

– Засунь себе свою любовь в задницу! Поглубже, где…

Даже Фил не найдет!

Верена:

Странно было вновь оказаться здесь.

Наш пляжный домик со спуском на дикий пляж. Здесь был развеян прах Греты, здесь со мною распрощался отец, здесь мы трое были в моем вещем сне, еще до того, как я нашла в собачьем приюте Герцога.

Вот только приезд сюда был ошибкой. Старательно избегая тот дикий пляж, мы больше бродили по Променаду. От нашего домика до специального пляжа для владельцев собак.

Что именно мы надеялись воскресить? Нашу любовь? Джесс? Грету?

– Купи мне мороженое, – сказала я, когда молчание стало невыносимым. – Я сто лет не ела мороженого.

Отец с облегчением отдал мне поводок и пошел к тележке.

Герцог тоже получил шарик и, громко плямкая брылями, съел. Я осторожно, опасаясь, что меня опять затошнит, коснулась рыхлого бока шарика кончиком языка. Давно забытый вкус обжег изнутри. Я задохнулась, но не заплакала.

Джесс больше не было. Она ушла навсегда и отец стоял рядом, красивый, сильный, высокий… чужой мужчина. И мне хотелось обнять его, хотелось поцеловать его… Хотелось утопиться со стыда в море, чтоб никогда больше так его не хотеть.

– Я люблю тебя, – прошептала я.

Какая-то женщина укоризненно поджала морщинистые губы и закурила. Ей было около пятидесяти, она была в изящных кожаных сандалиях и укладкой, сделанной в хорошем салоне. Она ходила за нами уж второй день и очень укоризненно на нас пялилась.

– Наверное, думает, что я старпер, который купил невесту по каталогу, – отец с хрустом откусил кусок мороженого вместе со стаканом.

– Ты совсем не старпер.

В своих белых шортах и черной футболке, облегающей все еще красивый, молодой торс, он выглядел куда моложе своих пятидесяти и на старпера никак не тянул.

– Спорим, она тебя еще выследит и расспросит, как ты дошел до мысли такой – влюбиться в малолетнюю соску вместо того, чтобы найти себе женщину ее возраста. А лучше, сразу ее.

Он рассмеялся и вновь вонзил зубы в шарик малаги.

– И я скажу ей: мне просто повезло!

– Ты бы меня хотел, если бы я не была твоей дочерью?

На миг он так и замер – зубами в мороженном. Потом оправился и побагровел.

– Если бы ты не была моей дочерью, я бы сказал тебе: «Деточка! Примите холодный душ!» – буркнул он и втянув в рот губы, плотно сжал челюсти. – Не говори со мной о таких вещах!

– Ты первый начал.

– Но я не это имел в виду! Черт, Верена! Ты понимаешь, что от тебя уже люди пятятся? Ты словно та корова бродишь и смотришь на мужиков, которые чувствуют твой голод и разбегаются… Ты понимаешь, каково мне? Я ведь тоже мужчина. А ты – моя дочь!

Раджа объяснял мне про сепарацию, но я поняла лишь одно: мы с папочкой пропустили миг и кончим жалкими извращенцами, которые даже по меркам Штрассенбергов – больные! Я видела, как он краснеет, случайно посмотрев не туда. Я видела, как он сравнивает мои фотографии с ее фотографиями. И мне от этого было ужасно не по себе. И в то же время…

– Вообще-то, я хотела поговорить о Себастьяне.

Он посмотрел на меня.

– Про Себастьяна, я тем более слушать не хочу.

– На кой ты вообще тогда нужен? – вспылила я и, швырнув остатки мороженного собаке, вытерла дрожащие руки. – Ни поговорить с тобой о чем-то, ни рассказать. Только и делаем, что ходим по Променаду! Думаешь, я не вижу, как ты на меня пялишься, когда я выхожу из воды или мажусь кремом. Кто тут озабоченный, так это ты, Фредди! Не потому ли так взбесился из-за Себастьяна? Ревнуешь? Старый, озабоченный идиот!

Не дожидаясь, пока он отвиснет, я крепче ухватилась за поводок и пошагала прочь, волоча за собой собаку.

– Верена! – рявкнул отец. – Вернись немедленно!

Не оборачиваясь, я перешла на бег, и Герцог перешел тоже. Если бы пес не был глухой, он бы сразу заметил, что его бог уже не идет за нами, и я не справилась бы.

Герцог слушался лишь отца.

Есть собаки мужские и женские. Дог, к примеру – порода чисто мужская. Ему нужен лидер, вожак, твердая рука. Хотя… по мне, так твердая рука не помешала бы половине мосек, которые заходятся в истеричном лае, буквально лопаясь от распирающей их маленькие тела, злобы. Твердая рука с тапком.

Мне тоже не помешала бы такая рука. А лучше, член. И покрепче.

Увы, с членами у нас была напряженка. Михаэль, наш шофер и охранник, был крепко женат. Фредерик, которого я все никак не могла привыкнуть называть «папой» был мой отец, а его секретарь, сопровождавший нас в поездке, не обращал на меня совершенно никакого внимания.

Если не знать его, можно было подумать, будто бы преподобный в самом деле хранит обеты, но… он хранил лишь дистанцию. И это бесило сильней всего. Он был англичанином индийского происхождения. Черноволосый, смуглый, с густо-белыми ровными зубами. При его виде женщины говорили:

– Мой бог!

И даже бог не мог винить их в нечистых мыслях. Ведь это бог создал Раджу таким. На самом деле, его звали Хадиб Фарух, но семинарская кличка прилипла намертво. Мысленно, я звала его только так. Раджа по природе был бабником, и я имела на его счет планы, но… Ральф прочел мои мысли и с другом поговорил. Филипп, я подозревала, тоже.

– Ты потрясающе красивая женщина, – сказал мне Хадиб, – но я очень плохо переношу физическую боль.

Сказал просто так, без всяких намеков. Когда я просто вышла однажды к завтраку, а он был один в столовой. И я всего-навсего улыбнулась. И сказала: «Привет!»

Мысль, что мое желание написано у меня на лбу, просто убивала. И мысль, что это сказал мне мой собственный отец!

Я шла одна. С глухой собакой, весом в полтора моих веса, которая меня абсолютно не признавала! Точнее, не просто шла, а нарезала резкие и четкие виражи: завидев что-нибудь интересное, Герцог мощно и уверенно рассекал грудью воздух, таща меня за собой, а я беспомощно цеплялась за его ногу, чтобы хоть немного притормозить.

Когда его вел отец, он шел головой назад, словно крайний конь в русской тройке, как на картинах у Себастьяна. Когда его вела я, это Герцог решал, какую из мосек проигнорировать, а на какую рявкнуть, обдав слюной.

Это было несправедливо: ведь я спасла его. Но Герцог точно так же на все забил, едва только чуть отъелся и оклемался. Теперь его богом был мой отец. А я – всего лишь дочерью бога, которую нужно было оберегать, но слушаться – вовсе не обязательно.

Умудрившись опередить его, – чуть ли не перепрыгнув, как через «козла» на уроках спорта, – я ухватила Герцога за ошейник и повела, дразня салфеткой из-под мороженного. Именно Герцог окончательно помог мне понять, как мало для сильных и здоровых парней, значит прошлое, в котором женщина спасает их от Судьбы.

Потеряв интерес к салфетке, Герцог вдруг сделал очередной вираж, радостно гавкнул и резко сел, яростно стуча хвостом по черным мраморным плитам. Прямо перед нами стоял епископ.

– Верена, – укоризненно поморщился он и весь сжался, как будто бы в панцирь спрятался. Какого черта ты вытворяешь? Я по всему Променаду тебя ищу.

Он вырвал у меня поводок, и я с облегчением уступила.

– Ну, вот ты меня нашел, – уши пылали, как два костра возле черепа. – Давай опять делать вид, что все хорошо, хотя все так плохо.

– Не будь ты моей дочерью, я бы не просто хотел тебя, я бы сбежал с тобой, – выдал отец. – В ночи бы выкрал, сунул в багажник и увез прочь. Теперь ты счастлива? Или надо, чтоб за нами гнались и даже стреляли? Только учти, что в багажнике лежишь ты.

Я хихикнула.

– Может, мне тебя на Цезаре выкрасть? А что? дополнительный поворот. За Цезарем он погонится стопроцентно, но мы притворимся, будто дело в тебе.

– Почему ты злишься так из-за Себастьяна?

– Потому что…

Ему не придется тебя воровать

Верена:

Мы сидели на собачьем пляже, кидая Герцогу мячик и тот приносил его, вздымая лапами мелкий, как пыль, песок. Поводок тащился за ним, оставляя змеиный след. Солнце, опускавшееся в море, окрашивало мир в теплые, сиреневые тона. Перед нами застыло море. За спиной струился людской поток.

Пригнувшись, прошли Хадиб и какая-то девушка и нам пришлось притвориться, что мы не видели их. Затем, Пятидесятилетняя теточка с сигаретой, устроилась за нашей спиной. У нее были солнечные очки от «Дольче Габана» и морщинки курильщицы вокруг ярко-красных губ.

– У вас не найдется зажигалки? – спросила она так томно, что я хихикнула.

Фредерик обернулся и посмотрел на нее. Устало и раздраженно.

– Нет!

Обидевшись, женщина отсела подальше.

– У тебя есть кто-нибудь? – спросила я у отца.

В конце концов, как дочь я имела право спросить.

Отец поправил бейсболку и сморщил нос.

– Иногда, – признал он, пытаясь грубостью скрыть смущение. – В отпуске… Ничего особенного.

Я тоже сморщила нос.

– А у тебя были с кем-то долгие отношения, после Джесс?

– Верена, – оборвал он, яростным шепотом. – Я тебя умоляю!.. Прекрати обсуждать со мной мою интимную жизнь! Особенно теперь, когда Джесс погибла. Я не хочу не думать о других женщинах, ни тем более, о них говорить!

– Хорошо, – перебила я, – прости! Я хотела знать не про женщин, а про детей. У тебя есть другие дети?

– Нет, – ответил он, сняв бейсболку и протер ладонью лицо. – Других детей нет. У меня только ты одна.

Я раздраженно вздохнула: он не обнял меня!

Когда Фред только вернулся, то обнимал меня постоянно. Сидел со мной на диване, зарывался лицом мне в волосы и с улыбкой целовал меня в нос. Сейчас он вел себя, словно я больна проказой. И я подумала: озабоченная тут я, или все же он? Или, озабоченные – мы оба?

Нездоровая тяга усиливалась, как и отвращение к нему и к себе.

Загар стер лет десять с его лица и женщины постарше засматривались. Словно мимо киногерой шагал. Принц из девичьих грез, который рос вместе с ними и стал Королем. Да и молодые оглядывались. Все-таки, наши штрассенбергские мужчины очень красивые. Высокие, белокурые, широкоплечие. С дерзкими красивыми лицами и ровными белыми зубами.

Вот только он смотрел только на меня. А думал только о ней. О Джессике. С утра я застала его с красными глазами. Отец сидел над старым альбомом и рассматривал фотографии.

Какой же красивой она была… мы плакали. Оба. Вместе…

А потом я весь день ловила Тот Самый взгляд. И от этого было еще противнее и еще больней. Что с нами происходит? Мы оба спятили, когда Джессика умерла на наших глазах, просто не понимаем этого? Я хочу быть Ею – для папы, а папа дышит воспоминаниями и видит Ее во мне.

Такой, какой она была, когда они встретились. Перекрасить волосы, я буду – вылитая она. Как я всегда мечтала. Только это не радует. Это вызывает чувство вины. За то, что спала с ее мужем, за то, что покрывала ее зависимости и то, как сильно ей нужен врач.

За то, что я хотела, чтоб она умерла и мой отец мог вернуться!..

Он вновь, внимательно посмотрел на меня.

– Ты стала так похожа на свою маму…

Я истерически рассмеялась: о, да! Еще как похожа. Втрескалась в папочку, совсем как она.

– Такая же озабоченная, истеричная и насквозь больная? Бегаю за парнями, которые любили ее? Как она за тобой и Маркусом?

– Я имел в виду, внешне, – сказал отец сухо. – И она не бегала за Маркусом! Ей нужен был только я! Понятно?!

Я отвернулась, зарыла пальцы в мягкий песок. Теперь я понимала, почему она спятила, но помочь себе не могла. История повторялась, только чуть-чуть иначе: моя мать покончила с собой, а отец начинал сходить с ума, ища ее образ всюду. У Джессики все было наоборот. С собой покончил мой дедушка, а бабка сошла с ума.

– Дарлинг, – сказал Фредерик, не поднимая глаз на идущего мимо нас Хадиба. – Я устал делать вид, что тебя не вижу. Имей уже совесть и поди в другой конец Променада. Нам нельзя, мы с собакой, а ты один.

Хадиб рассмеялся и подошел. Его девушка тоже приблизилась. Тоже высокая, стройная, как и Джесс. С волосами цвета спелой пшеницы. Только вот таких сисек у нее не было.

– Это не то, что вы думаете, – сказал Раджа. – Ее зовут Света. Ей нравятся мужчины постарше!

Отец рассмеялся и встав, протянул девушке руку. Что-то сказал, и девушка удивленно ответила.

Брезгливая дамочка с дорогой укладкой, чуть не плюнула в пепельницу с досады и надела свои очки. Она таскалась за Фредом, как чайка за умирающим крабом. Какой, наверное, был облом.

– Совсем уже совесть потерял!

– Хоть бы собаку завела из приличия, – нарочито громко сказал отец.

– Хам! – оскорбилась женщина.

Отец не ответил.

– Как насчет старой курицы, Маркус? – спросил Хадиб, кивая в сторону ресторана. – Зажаренной дочерна на гриле?

– Хорошая мысль, Самир! Что скажете, Света?

Света что-то мурлыкнула на своем языке и Фредерик рассмеялся.

…Света ласково улыбалась, мой отец улыбался ей. Раджа и я сидели напротив них. Каждый в собственном телефоне.

Отец стал Маркусом, я Вивиан, Герцог Ланселотом…

После ужина и вина с личных виноградников у нас на террасе, Света окончательно поняла, как любит мужчин постарше. Но ее словарный запас слишком мал, она лучше ему покажет. Да-да, она актриса. Будущая…

Мы с Самиром остались на крыльце. Он явно не выглядел расстроенным. Скорее, наоборот.

В кармане тонких джинсовых шорт отчетливо выделялись сложенные купюры, и я была уверена, что их не было, когда он подошел к нам на пляже!

– Ты водишь ему баб? – уточнила я.

– Ты предпочла бы, чтобы я парней приводил? – миролюбиво спросил Хадиб, привалившись спиной к лестничному столбу и улыбнулся густо-белыми зубами. Выстрелил мне в лицо улыбкой.

– Я много богаче Маркуса.

– Не выйдет: мне платят сразу двое, чтобы ты никого не встретила.

– Я перебью их цену, – сказала я. – Мне даже не надо ужина и вина. И говорить, насколько я потрясающая. Просто парень. С членом.

– Увы, – Хади развел руками. – Отец преподобный Ральф обещал перебить мне коленные чашечки. А молодой граф… как же он это сказал?.. А! Он обещал, что вычеркнет меня из списка людей, которые могут брать феррари и внесет в список тех, кто может взять катафалк. Что я могу поделать? Ты роковая женщина. Когда кто-то попадает в твои сети, то попадает в них навсегда.

Ага! Потому я и бегаю взад-вперед по пляжу, пытаясь снизить общую неудовлетворенность, – подумала я.

– Оставь этот сироп для девочек, – попросила я. – Если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Я уже привыкла. Пока все мои подруги читали «Золушку», я «Русалочку» наизусть учила.

Раджа улыбнулся.

– Знаешь, в чем самая главная ошибка русалок? Пока они резвятся в волнах и скрываются от глаз посторонних, им кажется, что их хотят все. Да так и есть: все хотят, потому что Русалка – редкость. Вот только стоит ей перестать петь, как морок падает и люди хотят получить трофей. Нет у русалки счастья с обычным парнем. Либо парень утонет, пытаясь достать ее, либо она умрет на берегу…

– Русалки фригидные, – ответила я, поразмыслив и ни черта не уяснив. – А есть какие-то таблетки для понижения тонуса? Как для кошек, или собак? Джесс что-то такое подмешивали в психушке, ты должен знать.

Хади пожал плечами и опять улыбнулся.

– Практически все психотропные снижают либидо, но психотропные даже хуже, чем наркота.

– Его Епископство советовали холодный душ. Но предпочли литовочку… А она не би? Когда я училась в католическом интернате, мы с кузинами боролись с воздержанием, как могли…

– Заткнись, – рассмеялся он, затыкая уши. – Когда ты так сладко поешь, я начинаю думать о том, как можно жить без коленных чашечек.

– Я куплю тебе новые, – сказала я, опрокидываясь на спину и теплые доски напомнили палубу «Мирабеллы» и Филиппа, сиганувшего от меня за борт. – Иногда мне кажется, Дитрих спятил. Как можно любить человека и не хотеть?

– Он хочет, просто

Наверху послышались голоса. Потом шум воды.

– О чем они говорят?

– Он говорит: «Пожалуйста, будь потише, там моя дочь!», а она: «Она все равно когда-то о нас узнает!»

– И вот у таких дур есть секс…

– Потому что они не пугают парней. А ты пугаешь… И не только парней. Твоя бабушка просила меня сообщить, если я решу, что у тебя поехала крыша.

– Я и сама могла бы ей сообщить, если б она спросила. Вчера я гуляла по пляжу, в надежде, что меня изнасилуют. И три подозрительных чувака таскались за мной… ждали, пока я добью, чтобы взять бутылку. И мне постоянно хочется умереть.

– Тебе не хочется умирать, тебе хочется перестать любить тех, кто тебя не любит, – ответил он. – Просто ты не веришь, будто это возможно, пока сердце бьется… А это возможно. Просто смирись с тем, что ты не сможешь им отомстить. Или представь, как ты умерла, а они все радуются… Ну, или грустят напоказ, а сами счастливы, что проблема решилась… И как они все спокойно ставят твой прах в нишу и живут себе дальше. А ты мертва. И все они трахаются со Светой, а ты – мертва.

Это проняло меня куда больше, чем гипотеза про русалок.

– Если бы ты чаще клал женщин на диван и реже под себя лично, ты был бы уже богаче меня.

Мы не договорили: хлопнула парадная дверь и отец тяжелыми шагами пошел к крыльцу.

– Все, – сказал он, стараясь не смотреть на меня. – Можете заходить.

Терапевтический эффект кончился. Я обозлилась вновь. Только за то, что мужчины могут купить секс, а я – нет! Даже с женщиной: ведь я малолетка.

– Ой, вот спасибо!..

Насколько холодный, мне принять душ?

Когда мужчина говорит, что он хотел бы, но обещал друзьям, что не станет, – можно отреагировать так.

а – он хотел бы, но обещал

б – он врет

в – да пошел он в жопу!!!

Последнее время, я всегда выбираю «в».

Отец еще спал. Герцог заканчивал облизывать когти. Я поманила пса, взяла несколько био-пакетов, лопатку и повела его в лес.

С такой большой собакой, как Герцог, лопатка необходима. На входе, в него за раз вмещается полтеленка. На выходе масса примерно та же.

Немногочисленные гуляющие по лесу, жались в сторонку, уступая нам путь. Я была так расстроена, что забыла средство от комаров и теперь отбивалась от них лопаткой.

Герцог страдал не меньше и вскоре выволок меня из лесу на дикий пляж, где тут же навалил на песок.

– Думаешь, ты первый, кто мне такую кучу насрал? – спросила я одними губами, развернув его за морду к себе.

Герцог оглушительно гавкнул и преданно завилял хвостом. Мне пришлось отпустить его, достать из кармана биологически чистый пакет и задействовать, наконец, лопату.

Герцог наклонил голову.

Он никак не мог понять, почему его тупенькая хозяйка пытается замести следы. В его собачьем мировоззрении большие кучи, гордо наваленные на самых видных местах, выполняли очень важную функцию.

В собачьем мире такая куча кричала: зырьте и внемлите! Здесь. Живу. Я. Рослый, половозрелый, здоровый пес, с неограниченными физическими возможностями вам вломить. Не заходите на мою территорию! Держитесь подальше.

Я вырыла песок на полметра, свалила туда его коричневую метку и стала закапывать.

Герцог тявкнул. Очень нежно и ласково. Словно хотел спросить: «Что же ты, дура, делаешь?»

– Да знаю я, – я погладила большую черную голову. – Знаю. Думаешь, я не знаю, что это действует? Еще как знаю. Мне Филипп с Ральфом точно такие же кучи в душе насрали… Это отпугивает даже отца Самира.

– Отца Самира? – переспросили сзади.

Герцог гавкнул и завилял хвостом, пытаясь дать обоим по растопыренной лапе. Ральф сел, взял лапу, похлопал Герцога по плечу. Спросить, кто тут хороший мальчик. Когда Герцог видел, что ему говорят, он словно бы слышал.

– Осторожнее, у нее лопата, – сказал сам отец Самир.

– Подержи его, я пойду помою, – сказала я.

И очень быстро пошла к воде.

Вымыла лопату, вымыла руки. Проверила направление ветра, прикинула высоту волны. Посчитала чаек…

Вернуться мне все равно пришлось.

– Так и не остыла?

– А ты все не загорелся?

Он поморщился:

– Да сколько можно уже? Тебе самой не противно навязываться, как дура какая-то?

– Странно слышать это именно от тебя, – ответила я спокойно. – Отвали уже, наконец!

Ральф не отвалил.

Отец сидел на крылечке и читал газету, попивая липовый чай. Герцог тут же прибавил шаг и уткнулся башкой ему в шею, как делают львы.

– Ты мой хороший! – сказал отец и обнял его за плечи. – Здравствуйте, ребята!

– Здравствуйте, – сказал Ральф. – Вам пришла почта… Из Ватикана. Может быть что-то важное? Я решил привезти.

Епископ осмотрел его со скучающим выражением лица.

– Это все, что ты способен изобрести?

– Что вы хотите сказать?

– Я надеюсь, ты здесь по поводу почты. Не по поводу Ви.

Видеть Ральфа растерянным было непривычно. И еще непривычнее, видеть его с опущенной головой.

В глубине души я была довольна.

Раньше я представляла отца более ласковым аналогом Маркуса. Мне виделся деликатный и очень чуткий мужчина, который был своему ребенку матерью и отцом. Светский, добрый и безукоризненно вежливый.

В реале он больше напоминал Себастьяна. Он был жесткий. И мрачный, как сам Аид, которого Маркус однажды писал с него.

Отец развернул и снова сложил газету.

На развороте крупным планом алела жопа в красных колготках. Библейские места хозяйка жопы слегка прикрыла ступней.

В какое бы положение ни поставила бы вас Жизнь, наши колготки помогут вам сохранить лицо в любой ситуации! – кричала подпись под снимком.

Я покраснела и прикрыла лицо рукой. Когда уже этот снимок покинет полосы? Других проблем, что ли нет, кроме как продавать колготки?

– Я очень тобой горжусь, кстати, – сказал отец, сравнив еще раз фотографию и мою ступню. – А фотографии, на которых ты сохраняла лицо, есть?

– Кстати, этот фотограф снова звонил Филиппу. Кричал, что ты ему всем обязана и требовал благотворительных взносов, – вставил Ральф.

– Сломай ему… телефон, – посоветовала я.

– Твой любовник просит денег у твоего бывшего? – уточнил епископ, со вздохом складывая газету внутрь жопой. – С каждым часом все чудесатей.

– Он не мой любовник! – рявкнула я. – Он просто сделал несколько снимков!

– И кокаина ей полный нос набил! В благотворительных целях! Чтобы ее не вынесло с того количества спиртного, что она приняла, – наябедничал Ральф.

– Не твое сраное собачье дело, понятно?! – взвизгнула я. – Даже если эти сведения тебе прислали из Ватикана, я и мои ноздри тебя не касаются.

– Нет, касаются!

– Что с тобой происходит, Ральфи? – уже серьезно спросил отец. – Новая фамилия по мозгам ударила? Ты себя совладельцем вообразил?! Я сказал тебе еще в Гамбурге: оставь Верену в покое! Какого черта ты снова здесь?!

– Я всего лишь хочу поговорить с ней. По-человечески.

– Она этого не хочет.

Ральф закусил губы и посмотрел на него, словно епископ отбирал у него последнее. Тот ответил холодным взглядом в упор. Герцог валялся у его ног, обняв ступню обеими лапами и терся лбом об икру. Потрепав сомлевшего пса по выгнутой шее, отец поднялся и оттолкнул меня за спину, чтобы Ральф не достал.

– Я так надеялся, моя мать не права. Что это не ты отговорил Филиппа жениться. Я просто не мог поверить, что ты пошел против нас после всего, что мы для тебя сделали… Но ты пошел. Я понимаю, как у тебя хватает нахальства: мы даже познакомились только потому, что ты подвизался на ниве мелкого криминала… Но я хочу, чтобы ты тоже кое-что понял. Я не позволю тебе являться к нам, когда тебе взбредет в голову и орать здесь на мою Ви. Знай я, что там происходило между тобой и Джесси, я бы вернулся раньше и отобрал ее, – епископ понизил голос. – Если ты еще раз позволишь себе нарисоваться здесь без предупреждения, я поставлю вопрос ребром. Твой отец сейчас не в том положении, чтобы защищать тебя от своего дяди.

– Я хочу просто поговорить! – сказал Ральф чуть слышно и его глаза побелели, что в его случае всегда служило признаком гнева. – Я бы никогда не вмешался в их отношения, если бы видел, что Филипп любит ее. Но он не любит! Это всего лишь очередное соревнование и…

– Ральф, – перебил его епископ. – Мы тут не про любовь говорим. Мы говорим о женитьбе. Точнее, мы говорили… Благодаря тебе моя дочь пойдет в наложницы к мужику, который был моим другом детства. У нее никогда не будет достойного места в обществе. Она никогда не сможет занять то место в семье, что полагалось ей, как дочери Маркуса. Мой брат и я… Мы всем на свете пожертвовали, пытаясь дать моей дочери будущее. Ты же перечеркнул его… И ты еще смеешь сюда являться, будто имеешь на нее все права!

– Послушайте, – попытался Ральф, но мой отец остановил его резким жестом.

– Нет, это ты послушай! Я защищал тебя до последнего! И ты молчал, позволив мне ругаться с матерью, братом и даже собственной дочерью. Отныне, баста! Поди, отца своего спроси, насколько он влюблен в мою девочку! Я сегодня же запрошу в полиции ордер на запрет приближаться к Ви и лично, сам, пристрелю тебя на границе участка!

Отстань от нее, иначе я заявлю в полицию

Михаэль вошел в дом последним и закрыл дверь.

– Что с ним происходит? – спросил он на правах давнего товарища по детским играм.

Отец махнул рукой, закатил глаза и покачал головой.

– Никогда не делай добра, – посоветовал он.

За задним двором, через улицу, бродила с лейкой наша соседка. Та самая, Пятьдесят оттенков закрашенного седого. Она уже целый час поливала несчастные цветы на балконе. И только что в театральный бинокль не наблюдала за нашими окнами.

– О чем ты говорил? – спросил охранник. – Ну, насчет Джессики? Что там между ними происходило?

– БДСМ, – ответила я. – Бондаж, дисциплина и садо-мазо.

Отец изменился в лице, и я тотчас же переключилась, почуяв кровь.

– Да-да! Слово в слово! Он ее связывал, всяко-разно дрессировал и лупил ремнем! И ей это нравилось! Они даже жили втроем, пока Ральф с Филом не разругались! Доволен? С тобой она такое тоже практиковала?

Он коротко и несильно, но все же ударил. Я отшатнулась, держась рукой за лицо. Отец изменился в собственном. Михаэль удержал его.

– Фред, не надо!

– Ее отец тоже бил ее! – завизжала я, не помня себя от ярости. – Давай, подсади меня на ремень и порку прежде, чем покончишь с собой!

– Верена! – прикрикнул Михаэль.

Я взлетела по лестнице и захлопнула дверь.

Мне было девять, или вроде того, когда Ральф сошелся с Джессикой. Он просто не понимал намеков, а Джесс «флиртовала», прохаживаясь по самым больным местам.

И деревенщина, и приблуда, и содержанец…

Она хотела его, но гордость не позволяла хотеть безродного мальчика. Уличную крысу! Они сошлись на порке ремнем в подвале. Будучи связанной, Джесс снимала с себя ответственность за свой дурной вкус, а Ральф, с ремнем в руке ощущал себя ее господином.

Я понимала, что он и меня пытается укротить. Дисциплинировать тем же способом. Ральф был боец, чемпион и потому не мог примириться с мыслью, что может проиграть какой-то девчонке. Наши Эго уже сходились в бою, когда я голодала в Баварии, но Ральф так ничего и не понял.

Во мне текла кровь не только Штрассенбергов, но и кровь Броммеров. Кровь людей, которые даже потеряв все на свете, способны дожидаться своего часа, чтоб отомстить. Джесс это всем уже доказала. А еще до нее, Миркалла.

Оставшись одна, я бросилась на кровать и разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. За миг до того, как отец стал ломиться в дверь и орать, чтобы я не смела унижать память матери. Чтобы я не смела рассказывать о ней подобные вещи!

Тогда я рассказала ему о нем.

Что если бы он думал о моей матери, пока Джесс была жива, нам не пришлось бы вести подобные разговоры! Не будь его, она ушла бы от Маркуса и была бы счастлива с кем-нибудь другим! И я бы не родилась, чтоб страдать так, как я страдаю! И что не он, а я каждый день отмывала пьяную Джессику от блевоты и укладывала в постель, прежде чем идти в школу! И это он не имеет права что-либо о ней говорить, потому что она мертва лишь из-за него! Из-за него, и ни кого больше!

Отец ушел, как-то странно и судорожно дыша.

Я слышала, как прицокал Герцог. Со вздохом, грузно повалился на пол перед моей дверь и начал скулить. Слышала, как отец спрашивает Хадиба.

– Хади, у тебя есть ксанакс или что-нибудь?

– Только таблетки, – ответил он. – Но в принципе, если мы ее скрутим, можно будет просто зажать ей нос и…

– Ты спятил?! – рявкнул отец. – Поди, скрути Дитриха, если такой умный!..

Дальше я не слушала.

Убежала в ванну. Ксанакс, как же! Еще за секс со мной ему заплати! Лживый лицемерный ублюдок! Я до упора открыла холодную воду и, встав под душ, стояла, пока не онемели плечи. Это не помогло, но от холода зуб не попадал на зуб, и я игралась мыслью, что я умру от воспаления легких и все они пожалеют, что не хотели меня.

Совсем, как отец сожалел о Джессике.

На тумбочке лежала записка. И таблетка.

Я яростно сбросила все на пол и улеглась в кровать. Одна таблетка. Всего одна! Слишком мало, чтобы с собой покончить.

Колющий холод сменился колющим теплом. Я уже не плакала, а молча смотрела перед собой сухими красными глазами. Какого черта я тут забыла? Я выбралась из постели и натянула первый попавшийся сарафан.

Билет на поезд можно купить в любом автомате.

Я перевернула записку, нацарапала свою собственную и…

Вышла из дома через задний двор

Был тот медовый вечер, когда сами сумерки желтые. Когда воздух чист и небо чистое, как над Средиземным морем. Ветер ласково гладил невидимой ладонью поля, и молодая пшеница стелилась волнами под его руками.

Всадники появились из-за пшеницы. Обогнув поворот, возникли так неожиданно, словно по волшебству. Лошади летели во весь опор. Граф-старший сидел, как влитой, составляя с конем единое целое. Казалось, даже Цезарь чувствовал это и нес наездника с гордостью, словно хвастался им.

При виде нас с Маркусом, оба всадника разом натянули поводья. Лошади перешли на рысь и вскоре остановились. Маркус чихнул и достал платочек.

– Добрый день, Цукерпу! – сказал Себастьян. – Здоровья, Маркус!..

– И ты не сдохни! – ответил тот.

Граф рассмеялся.

– Я лишь твоими молитвами и живу…

Дальше я не особо вслушивалась. Забыв обо всем на свете, смотрела на Себастьяна. На нем были черные бриджи для верховой езды и белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Сапоги сверкали, на запястье болтался стек.

Его золотистая кожа, выгоревшие волосы. Капелька пота прочертила по шее линию, остановилась в ямочке между его ключиц. И я глубоко вдохнула, невольно подавшись к Цезарю. Так мне хотелось прикоснуться к Себастьяну и слизать эту капельку языком.

– Ви? Верена!

Голос Маркуса заставил меня очнуться.

– Что, Маркус?

– Филипп спросил, как твои дела. Дважды.

Внутри меня что-то дрогнуло и зависло. Себастьян метнул в меня короткий настороженный взгляд. Я мысленно застонала. Это была пронзительная тоска по тем временам, которых я никогда не знала. По временам, когда мужчины были мужчинами, а женщины еще нет.

– Ого! – сказал граф. – Если лошадь нервничает, нервничает наездник.

Встав «столбиком», я невидящими глазами глянула на Филиппа. Широко раздувая ноздри, его конь крутил головой, яростно пытаясь вырвать поводья из рук наездника. Густая белая пена падала на черную грудь. Хрипя, как-то боком, круто выгнув лебединую шею, конь крутанулся волчком на месте.

Граф улыбнулся мне, сверкнув зубами и подбородком указал на Филиппа. Мол, ты только посмотри!

– Что ты гарцуешь? Не хочешь маме «здрасьте» сказать? – спросил он сына.

Филипп не ответил. Был слишком занят, сражаясь с лошадью.

Герцог тоже вдруг осмелел и налег на задние лапы, стремясь приблизиться к Цезарю. После того, как я укатила из Гремица, остальные тоже вернулись. Рассказать мне, что я уже взрослая и это непозволительно: вот так вот молча вставать и уходить. И я перебила все, что могло разбиться.

Как раньше делала Джессика.

И Маркусу пришлось заменять мне отца. В частности, водить Герцога, который его особо не слушал. В данный миг он хотел к Цезарю и Себастьян, наслаждался моментом: Цез его слушался, Герцог Маркуса – нет. Еще одно очко в копилку Себастьяна. Еще одна стрела в их вечной войне.

– Здрасьте, мама, – сказал, наконец, Филипп.

– Здрасьте, папа, – буркнула я в память о его браке с Джессикой.

– Молодцы, дети, – Себастьян подъехал ко мне и наклонился, подставив щеку. Раньше он целовал меня только в губы, но… после того, как мы договорились быть вместе, вдруг перестал.

Привстав на цыпочки, я клюнула его в щеку сжатыми губами. На них остался вкус соли и пыли, и еще лосьона после бритья.

Граф выпрямился. Цезарь под ним был спокоен, как монумент. Конь Фила волновался за них обоих.

Я облизала губы.

По сердцу словно провели бритвой. Мне снова захотелось сделаться молодой селянкой, которая бежит через поле, ощущая спиной жаркий храп коня и взгляд наездника. Джинсовые шорты стали вдруг тесными, соски под тонкой маечкой напряглись…

Я задохнулась, отшатнувшись назад, словно это могло помочь отстраниться от своих мыслей.

В глазах Филиппа что-то сверкнуло. Он крепко сжал руки с зажатыми в них поводьями и поздоровался с Маркусом. Тот не откликнулся: не успел. Герцог вдруг утратил интерес к лошадям, и с силой втянув в себя воздух, попытался сунуть нос между моих ног.

Я оттолкнула его, покраснела, как помидор. Себастьян рассмеялся, Фил выругался: его конь опять тряхнул головой и яростно крутанулся на месте. Я отскочила и вовремя: конец хвоста довольно сильно хлестнул меня по плечу.

Граф рассмеялся и похлопал Цезаря по шее.

– Ты еще ездишь верхом, Верена?

– Нет, – ответила я.

– Если ты не начнешь, ты окончательно потеряешь навык, – сообщил он непререкаемым тоном.

Словно речь шла о чем-то важном, вроде умения пользоваться приборами.

– Это последние навыки, что мне реально нужны, – ответила я, жалея, что не взяла с собой пару вазочек.

Филипп не в силах надолго усмирить своего коня, рывком поставив его на дыбы и несколько долгих секунд удерживал почти вертикально. Потом ослабил поводья и лошадиные копыта глухо ударились об утоптанную землю.

Конь успокоился.

Как-то разом осел, затих. Так успокаивается женщина, получив по лицу.

– Знакомый запах, – сплюнул Филипп, – что это? Персики и алоэ?..

Я покраснела. Детство закончилось: я пахла уже не так. Герцог опять попытался ткнуться носом мне между ног. Жеребец снова стал крутиться.

– Да успокой ты его уже, – прикрикнул отец. – Что за наказание? Ни одного мужчины в семье!

Филипп спрыгнул на землю.

Тут же, не оборачиваясь, кулаком саданул в голову коня, который попытался укусить его за плечо. Тот отступил, прижав уши. Убедившись, что оборзевшая скотина не попытается вновь, Филипп подобрал поводья и шагнул ко мне. Он пах знакомо, и в то же время, иначе. К знакомым запахам примешивался запах кожаной сбруи, лошадиного пота и средства от комаров.

Облокотившись локтем на луку седла, граф рассмеялся и наклонился, что-то прошептав Маркусу. Затем обернулся к нам…

Обедать, дети!

Лошади с ослабленными подпругами остались у коновязи, возле пруда. Плакучие ивы гладили воду листьями. Ощущение, что мы все провалились в прошлое, с каждым шагом усиливалось. Я даже оглянулась, чтоб убедиться, что за мною не волочится шлейф.

Маркус и Себастьян, уже сидевшие за столом, наблюдали за ними с веранды. Официантки в традиционных для таких мест народных костюмах, радостно флиртовали с графом. Что и говорить, – он всегда умел обращаться с прислугой, – напомнил голос Мариты в голове.

Девушки заливисто хохотали над какой-то шуткой и не желали от него отходить.

Пухленькая брюнетка, вся белая и гладенькая, словно моцарелла, принесла миску с водой для Герцога. Тот вытянулся у наших ног, расставив лапы по обе стороны миски и начал шумно лакать.

– Мы уже заказали, – сказал Себастьян, рассматривая меня с таким видом, как отцы в американском кино рассматривают трофеи сыновей-чемпионов. – Фирменное блюдо тебе и веточку сельдерея для твоей девушки. Чтобы ей было чем поиграться, пока мы все поедим.

– Я не его девушка и я не ем сельдерей.

– Да? Я забыл: тебе достаточно крови.

Я снова вскинулась. Граф не дал мне ответить, заговорив с Маркусом. Филипп и я молчали. А когда ужин кончился, и Пышечка уже чуть ли не текла по нему, Себастьян сказал:

– Вот что, попоите коней и возвращайтесь верхом. Я поеду с Маркусом.

– С чего вдруг? – спросил Филипп.

– С того, что мне надоело смотреть на те крысиные рожи, что вы оба корчите. Если не сможете помириться, поубивайте друг друга. Мне все равно…

Лошади шумно отфыркиваясь, пили.

Солнце садилось, отражаясь от их сверкающих шкур. Над нашими головами кричали птицы. Всякая мошкара так и норовила залезть в глаза. Филипп задумчиво смотрел на воду и его профиль, состоящий из безукоризненно ровных линий, казался наклеенным на стремительно розовеющее закатом небо.

Дорога еще дымилась клубами пыли.

– Поехали ко мне? – вымучил Филипп.

– Побереги себя для невесты.

– Только не притворяйся, что ты не хочешь. Я все еще помню этот твой запах, да и бедный пес чуть не озверел. Прямо, как ты… в Гремице.

Я коротко вскинула глаза, но Филипп стоял против солнца. Его силуэт до боли напомнил другой. Тот, что я раньше хранила в памяти, опасаясь потерять навсегда. Высокая черная фигура; фиолетово-белые прозрачные солнечные лучи.

Еще один неправильный номер.

– Да брось ты, – повторил он. – У тебя уже крыша едет от воздержания. Поехали… Я тоже тебя хочу.

– Я хочу не тебя.

Филипп рассмеялся.

– Да, ну, конечно! Дядя Мартин, конечно, пытается наклонить отца, в угоду твоей бабуле, но он ведь тоже лишь человек. Отец велел мне утихомирить тебя, пока не соберется с силами: настолько ты не в его вкусе. Он бы официантку отбарабанил, но ты? Он говорит, в тебе подержаться не за что, кроме генофонда.

Не зная, как поступить, я ухватилась рукой за маленькую скользкую седельную луку его коня.

В другое время я в жизни не полезла бы на эту больную на всю голову лошадь, но оставаться рядом с Филиппом было невыносимо, а к Цезарю я боялась даже притронуться. Я резко сунула ногу в стремя, подтянулась и… брякнулась навзничь вместе с седлом. На влажную от вечерней росы траву. Седло осталось болтаться под животом у животного, и конь запрыгал на месте, волоча стремена.

– Ты забыла проверить, закреплена ли подпруга, – сказал Филипп сверху и придержал испуганного коня. – Тише, малыш, тише… Человеческие женщины всегда причиняют боль.

Рывком, я приподнялась на локтях. Удар о землю был сильным, но только для самолюбия. Я подскочила; взвилась.

– Да что ты знаешь о боли?!

– Гораздо больше, чем я хотел бы знать.

– Надеюсь, когда-нибудь, боль сожрет тебя, как сожрала Джесс. Ты оскорбил свой дом, когда сменил Джесс на Иден.

Он обернулся через плечо, но ничего не сказал и затянул подпругу. Конь стоял, подергиваясь всей шкурой. Филипп укоротил одно стремя потом второе, поднырнув под лебединой шеей коня. Тот снова нервничал, молодой и горячий. Цезарь был старше, спокойнее, но я бы лучше на пилу села, чем подписаться на риск, что с Цезаря упадет хоть капелька пота.

Себастьян сожрал бы меня живьем.

Филипп притянул меня к себе, отряхнул мимоходом спину и крепко поцеловал, раздвинув языком рот. Я вырвалась, хотя у меня подгибались ноги. Каким-то чудом, с первого раза запрыгнула на коня и затянула поводья.

– Ты самая подлая и мерзкая тварь из всех, что я знаю! А я ведь тоже происхожу из этой семьи! Это не я виновата, в том, что случилось с Джессикой! Виноват только ты! Это ты свел ее с ума. Это ты устроил так, чтоб она застала нас!

И молотя коня ногами, как крыльями, ничего не видя от слез, я развернула скотину к Штрассенбергу. Почуяв мою неопытность, он попытался пятиться задом, боком… Я яростно ударила его стеком, затем еще и еще!

И не выдержав, жеребец прижал уши, взвизгнул и пустился…

С места в карьер

– Когда вы уходили, Герцог был куда меньше, – Лизель вышла на верхнюю террасу и посмотрела на меня сверху вниз. – Где Маркус?

– Я заблудилась, поехала не с той стороны, – крикнула я, прикрываясь рукой от солнца. – И дальше я ни метра не проеду на этой твари. Позвони Себастьяну. Пусть пришлют фургон… Это волкодлак какой-то, а не лошадь.

Лизель кивнула и, нашарив свой телефон, обошла террасу, чтобы спуститься вниз. Я тоже спешилась. Чертова скотина в образе лошади, попыталась укусить меня за плечо, но я не осмелилась садануть ей в голову, как делал Филипп и хлестнула стеком. В дороге конь пытался начать козлить, идти боком, или задом, но я пару раз заставила его встать в свечку и потанцевав на задних ногах, он поверил в обычный способ передвижения.

– Такое чувство, ему нужен экзорцист, – сказала я.

Глаза и губы горели, но после того, как я выплакалась, мне стало легче дышать.

Конь поджал губы, как старая дева, слегка подогнул заднее копыто и издевательски пустил мутно-оранжевую струю на мощеную подъездную дорожку. Вид у него был довольный

– Сволочь! – я все-таки ему врезала и побежала за садовым шлангом.

– Они пришлют фургон, – сказала Лизель, закончив переговоры. – А где Филипп? Мне сказали…

Я усилила напор воды. Запах бил в ноздри. Лизель подошла к коню, который пытался дотянуться зубами до ее роз и крепко взяла под уздцы. Однако, вопрос повторять не стала. Я благодарно кивнула:

– В это животное словно вселился бес!

Она провела ладонью по глянцевой черной морде и тихо сказала: «Шшш!» Бес смутился и напряженно вгляделся в любовницу кардинала. Потом стряхнул ее руку и прижал уши к черепу.

– Ты знаешь, кто это?

– Нет. Какой-нибудь отпрыск Цезаря?

– Это Сахар. Тот маленький жеребчик, которого Филипп купил тебе перед ссорой, как и обещал.

На миг я застыла с открытым ртом.

Когда ты уехала, он только плачет в кобылу, которую он купил тебе, – всплыл в памяти давний разговор с бабушкой, когда я лежала в больничной койке и показательно голодала.

– Но ты сказала, что Сахар – это кобыла…

– Я просто подумала, что Сахар – производное от Цукерпуппэ. Я дружу с логикой, в отличие от Филиппа и черного жеребца назвала бы как-нибудь по-другому.

– Такое чувство, этот конь – сумасшедший, – сказала я.

Сахар стоял, прижав уши и смотрел в пространство, опустив голову словно единорог и целился рогом в невидимого противника. Противника не было. Рога тоже. Но конь на кого-то пялился и сурово ждал.

– Что происходит? – спросила я.

Ответить она не успела: задрав тщательно вычесанный хвост, Сахар пытался сосредоточиться и выжать из себя кучу.

– Не смей! – ухватив его за повод, я оттащила его подальше с дорожки, в сад, где садовник расположил компостную кучу. – Вот тут гадь, сволочь! Иначе, я тебя выкуплю и на городские катания туристов перепродам!

Взглядом Сахара можно было разрубить пополам. Я устояла. С той стороны посигналили. Приближаясь к подъездной дорожке, Сахар вновь воспрял духом и задрал хвост.

Выматерив его, я сунула приехавшему конюху повод и, захватив какое-то ржавое ведро, пошла за своим говнистым подарком, держа ведро наготове. В душе росло неприятное ощущение, что в эту лошадь вселился не какой-то там чужеродный демон, а самый, что ни на есть родной. Сахар вел себя точно так же, как я сама.

– Тоже, что ли, сидишь без секса? – спросила я, стараясь идти таким образом, чтоб не попасть под заднюю ногу Сахара.

Он не сдавался. Он не хотел идти сюда подо мной, я его заставила и сломала. Теперь он всеми силами заставлял меня раскаяться в насилии над его гордой волей. Я взяла пару яблок на кухне и когда Сахара сунули в фургон, дала ему первое. Конь удивился, поворотил морду, но я не убирала яблоко, пока он его не взял.

Фургон закрыли, Сахар презрительно дожевывал яблоко и не смотрел на меня.

– А где Филипп? – спросил конюх. – Граф говорил, что вы уехали вместе…

Где он?!

Темнело.

Граф себе места не находил.

– Господи, – бормотал он, расхаживая туда-сюда у конюшен. – Мой мальчик. Что-то случилось, уверен! Что-то случилось… Ну, как так? Почему именно он?

Марита предлагала прочесать лес с собаками, но муж сказал, что если конь не может идти, то с ним все кончено. Искать не имеет смысла.

– Сама пойми, если бы Филипп упал, он упустил бы лошадь. И Цезарь пришел бы. Он прекрасно знает дорогу домой! Если он не пришел, он не сумел встать.

Марита расплакалась, – ее по-прежнему больше волновал сын.

– Почему ты села на Сахара? – напустился Себастьян на меня. – Почему ты Цезаря не взяла?! Господи, как я мог подумать, что у тебя осталась хотя бы капля мозгов? Ты видела, что Сахар творил еще под Филиппом?! Как тебе в голову пришло сесть на полудикую лошадь?!

– Ты сам сказал, чтобы я убилась.

– Даже на это у тебя ума не хватило! – отрезал он.

Я закусила губу и чуть не расплакалась вслед за Маритой.

Что, если Филипп упал и лежит сейчас без сознания, а Цезарь просто ходит по лесу, заблудившись, как я? Лошади, на мой личный взгляд, обладали не слишком крепким мышлением. Они могли две вещи: всего на свете пугаться и по инерции от этого убегать. Цезарь был прекрасным производителем, но это не делало его интеллектуалом.

– Это ты пытался заставить собственного сына делать грязную работу вместо тебя! И если с твоим конем что-нибудь случится, виноват будешь только ты!

– Я заставил – что?

– Спать со мной, чтоб я успокоилась! Скажешь, нет?!

– Ты с ума сошла?.. Погоди, это он тебе так сказал?

Стук копыт не дал мне собраться с мыслями.

– Ты, идиот проклятый! – прошипел граф, бросаясь навстречу сыну и на глазах у всех отвесил затрещину, едва Филипп слез с коня. – Ты что, не видел, что лошадь в мыле?! – он обнял Цезаря. – Маленький мой, мой добрый хороший мальчик, почему ты не сбросил этого идиота и не пришел домой?.. Идем, идем… Папа сам тебя выходит… А ты, идиот, когда психуешь, бегай сам, ясно?! Мудак бесполезный! Почему я только не вышвырнул тебя из дому?!

Марита, едва достававшая макушкой до груди сына, втиснулась между ним и мужем.

– Что случилось, Филипп? Ты упал? Ты поранился? Мне вызвать врача?

– Нет, – это было первое, что он выжал. – Все хорошо. Честно. Я не упал… Мы просто напоролись на кабана. Ничего страшного… Цезарь ушел, но я должен был его как следует выходить прежде, чем опять на него садиться. Он просто вырулил из леса и бросился на меня. Если бы не Цезарь, я бы сейчас собирал кишки по лесу…

Себастьян слегка повернулся. Извиняться, он ясное дело, не стал. Но все равно заинтересовался.

– Цезарь обогнал кабана? – его глаза сверкнули, он повернулся к коню и поцеловал, ухватив двумя руками за морду. – Да ты у меня огонь!.. Что же ты сразу не сказал?

– А ты мне позволил?!

Филипп отбросил стек и тоже подошел к Цезарю. Наклонился над задней ногой. Осмотрел, старательно ощупал руками. Сперва одну, потом вторую. Повязка на задней ноге была украшена черной полосой. Видимо, по ней кабан скользнул мордой.

– Я вызову на всякий случай, ветеринара.

– Вызови. И договорись с ним по поводу Сахара…

– Это мой конь, – рявкнул он.

– Филипп…

– Хочешь забить его, то начни с меня!

Я бы с радостью, но меня об этом не попросили

Я сплела венок из ромашек и надела на Герцога. В своей вселенской терпимости пес был похож на Грету. Он позволял вытворять с собой кучу глупостей и ни разу даже не зарычал. Мы подошли к столу, за которым сидели взрослые и Герцог тут же положил голову на колени Маркуса и свел брови. Чтобы тот снял с него эту красоту и позволил быть просто мальчиком, не Принцессой.

– Ты меня звал?

– Присядь, – велел Себастьян, ногой отодвинув стул, и я села.

С той нашей ссоры мы с ним ни разу не разговаривали. Если, не брать в расчет беспокойство насчет коня, которое я приняла за беспокойство о сыне.

– Я звал. Прости, что я наорал на тебя на днях. Цезарь – очень ценный конь, но я все равно не имел права срываться.

К тому времени я уже знала о графе гораздо больше. К примеру, что свои деньги у него есть, просто он их не тратит на свою семью. И что конюшня – это не просто хобби. Потомки Цезаря были дороги, как сам Цезарь не в моральном, а именно в денежном плане. А покупали их не только члены семьи.

Даже забавно, как много нового выясняется, когда ты немного выходишь из накатанной колеи и начинаешь смотреть на мир шире, чем через трубочку рулона от туалетной бумаги.

– Мне все равно, – ответила я. – Твой конь, твой двор, твои правила, твой дурацкий сын.

Так поступали дуры в дамских романах, которые критиковала Лизель. Сама я думала, что хуже, чем воздержание могут быть лишь паттерны поведения героинь, поэтому взяла пару штук самых популярных и применяла. Почему нет? Пусть лучше высадит меня у помойки, чем я повторю судьбу Джессики. Когда-то и ее привели сюда в качестве невесты и посадили на голодный паек.

– Ви, – чуть поморщился Маркус.

Стоило ему закончить рисовать с меня карточную колоду, – из родственной души я снова превратилась в неприятную родственницу. И он хотел побыстрее сбыть меня с рук.

– Что «Ви»? Ты сомневаешься, что Фил – его сын?

Маркус свел брови и закатил глаза. Себастьян как-то нехорошо рассмеялся.

– Напоминаю тебе его?

– Понятия не имею, – грубо сказала я и исподлобья на него посмотрела.

Естественно, чем больше я на него давила, тем меньше ему хотелось ко мне в постель. И я давила как можно больше и чаще, чтоб он попятился и пятился так до самого Рима, – сказать дяде Мартину, что все отменяется. Но Себастьян не был таким щепетильным, как Ральф, любитель посещать психотерапевтов, которым самим потом нужен был свой психотерапевт.

Он даже из себя ни разу не вышел за это время, чем убедил окончательно: я не нравлюсь ему.

– У меня есть совместные фото! – с энтузиазмом придвинулся Себастьян. – Взгляни-ка!.. Вот мы тут только вдвоем. Без Ральфа. Ральфа ты все же довела…

Я отодвинулась. Я сама подозревала, он понимает, что пячусь я и держит меня на привязи. Не приближая и не спуская.

– Чего ты хочешь?! – я отодвинулась.

– Попрощаться зашел. Я собираюсь на недельку в Монте, – сообщил Себастьян, глядя мне в глаза. – Найдешь пару платьев?

– На твой размер? Нет.

– Верена! – вмешался Маркус.

Граф жестом остановил своего заклятого собеседника. Ему явно нравилось видеть, как я бешусь и понимаю, что не могу достать его. Он наклонился, накручивая на палец одну из прядей моих волос. Затем пощекотал щеку.

– Ах, да, забыл, что ты еще маленькая. Тебя не пустят ни в одно казино.

Его дыхание обжигало шею, и я напряглась, стараясь не дергаться. Потом все равно хихикнула. Я родилась от нарушения целибата. Куда мне было пытаться хранить его? Себастьян видел это, это все видели. И как я не дергалась, пытаясь сползти с «иглы», все в миг заканчивалось, когда появлялся кто-то, кто меня не хотел.

Стоило ему ко мне прикоснуться, я сразу вздрагивала и все мое «Отстань ты!» теряло силу и смысл.

– Пойду отведу Герцога на псарню, – сказал Маркус. – Здесь слишком жарко.

– Сиди, я как раз собиралась в дом, – я встала и взяла Герцога за ошейник.

– Верена-а? – сказал мой будущий незаконный муж, который уже ремонтировал замок в счет будущего союза. – Что происходит?

Нормальная женщина сказала бы, что ничего особенного. Но мне уже осточертело надеяться, что этот идиот склонит голову и начнет пить из этого водопоя, к которому его привели. Лизель втравила меня в игру, не объяснив, как следует правил. Себастьян сделал подачу, я ее приняла и… зависла на одном месте. Шаблон у него остался, мое терпение закончилось месяц назад.

– Что происходит? Да ничего не происходит! Ничего ровным счетом. Вообще ничего. На моем месте ты бы уже на стену лез и трахал песок на пляже. Будь мне восемнадцать, я пошла бы в первый попавшийся бар и наставила тебе столько рогов, что на башке бы не поместились!

– Верена, – прикрикнул Маркус.

– Да что, «Верена»? – взбесилась я. – То, что он граф не дает ему права надо мной издеваться! И приходить, когда ему вздумается, тоже нет.

– Ты сама согласилась, так что не ори на меня.

– Я думала, у нас будет секс!

Меня несло, и я не могла остановиться; в лучших традициях тупых женских книг, где героини бились в истерике, но… после кучи оргазмов. Я много думала над этим, во время чтения. Похоже, авторши сливали в текст свое состояние и не могли как следует осознать, что женщина с регулярными оргазмами расслаблена и довольна. Даже не с регулярными, когда ей просто нравится парень и у них случается там и сям.

У меня самой истерики стали случаться от воздержания.

– Он говорил, что хочет меня, когда предлагал стать своей любовницей. Я соглашалась на это, а не на то, что он будет издеваться надо мной, как над Маритой и ничего кроме!

– Так разорви все, – раздраженно ответил Маркус и развел руками. – Скажи своей бабушке, что у тебя все те же проблемы, что у твоей мамы. Потом попроси, чтобы Ральф рассказал тебе, где можно взять кокаин. Травку ты уже начала курить, пора развиваться.

– Это было лишь один раз!

– Ну, так зачем останавливаться? Кури еще! Пить начни! И демонстративно, посреди холла, как твоя мать! Пусть все вокруг видят, как ты несчастна!.. Я с самого начала был против, помнишь еще? Ты хоть понимаешь, каково мне? Я все это уже проходил! И я сыт по горло! – он взял за ошейник Герцога, который был спокоен, как дохлый лев. – Еще никто, никогда не соблазнил мужчину истерикой. Ты ничего не добьешься, кроме полного отвращения к себе. Мой тебе совет: не хочешь – покончи с этим. Немедленно. Ты получаешь определенные суммы в месяц. Вполне достаточно, чтобы снять скромное жилье и выйти из-под влияния моей матери. Мозгов у тебя, конечно, немного, но хватит, чтобы пойти в эскорт. Других возможностей я не вижу. Секс тебе нужен гораздо больше, чем мне и я считаю, что это – единственный способ закрыть все свои потребности. Продай себя многим, а не ему одному.

От этой отповеди у меня глаза вылезли.

– О Герцоге я позабочусь, я гарантирую. Считай, ты свободна, – добил мой псевдоотец и такой же фальшивый друг. – Могу подыскать тебе маленькую квартиру.

Что-то подобное говорил и Ральф, когда мы курили травку в развалинах. Но Филиппу, а не мне. И тогда это все казалось вполне разумным. Когда я представила в этой маленькой квартире себя, мне как-то сразу же поплохело. Воображение рисовало пьяных соседей, мультикультурное общество, напрочь лишенное культуры, и – нищету.

Да, мне платили пенсию по потере матери и кое-какие деньги из фонда. Но завещания были составлены очень четко и ясно: доступ к наследствам я могла получить только по достижении определенного возраста. На что я буду жить до тех пор, ни Джесс, ни тем более Миркаллу, не волновало. Бабуля хотела наказать дочь, а мать лишь по чистой случайности не составила завещания таким образом, чтоб вообще оставить меня без денег.

Идею с эскортом я и сама рассматривала, но вскорости отмела. Меня могли взять туда прямо сейчас, но это было бы не совсем легальное предприятие. Полагаться на доброту незнакомцев, я уже не решалась. Родные продемонстрировали, какими подлыми и двуличными могут быть. Чужих я боялась еще сильнее.

Теперь-то я понимала, почему тетя Агата всеми силами старалась держаться подальше от Штрассенбергов, но было поздно. Я радостно влетела в расставленные силки. Назад пути не было. Впереди ждала пропасть.

Теперь я понимала, почему Джесс постепенно убивала себя наркотиками и алкоголем, но радикально решилась прыгнуть лишь когда ушла красота. Все не так плохо, чтобы убить себя. Со стороны все даже прекрасно, если бегло смотреть. Ты в самом центре внимания, тебе завидуют, с тобою хотят дружить… Вот только твой муж гуляет, а твой любовник сбежал. Но все еще не так плохо… В конце концов, ты всегда можешь запереться в собственной ванной и пить, пить, пить.

– Прекрасно! – сказала я. – Раз так, я позвоню бабушке и скажу ей, что все закончено и ты готов меня поддержать! Подыщи нам двухкомнатную маленькую квартиру!

Маркус чуть побледнел, Себастьян лишь рассмеялся.

– Теперь я вижу через что ты проходил с Джесс, – сказал он и встал.

Еще одна жертва Джессики

Филипп позвонил из офиса.

Рано утром. В такое время приличные девушки как раз встают, чтобы проклясть весь мир и нарядиться к завтраку. Я по природе сова, но с детства научилась вставать, одеваться и улыбаться, не выходя из комы. Марита и я сегодня завтракаем с ее специалистом по интерьеру. Старинные замки имеют какие-то там особенности, – вроде призраков и воды в стенах, – и эта женщина архитектор-реставратор, работает над отделкой Западного крыла. Я не хотела, но кто меня теперь спрашивает? Выбор мал: или архитектор по замкам – или агент по мелкой недвижимости и поиск «квартирки по средствам».

Какая прелесть: две ненужные бабы на один замок. Марита приглашает художников, а я у себя устрою гейклуб. И радужный флаг повешу, – пусть Себастьян захлебнется своей повышенной гетеросексуальностью!

Звонок Филиппа выбил меня из мыслей.

– Ты видела фотографии, Пенелопи Вайз?

– Эээа? – когда он назвал меня Пенелопи, я подумала, он говорит о набросках Арканов Таро, которые отсканировал Маркус.

– Фотографии.

– Какие фотографии? – простонала я, пытаясь надеть колготки одной рукой. – Мы можем поговорить позже? Когда я очнусь? Твоя маман велела прийти на завтрак… А-а! – до меня дошло. – Ты говоришь о дизайне? Фотки от архитектора?

– Твои фотографии, – прорычал Филипп. – Тот красно-белый кошмар, что твой фотограф нащелкал. Тот долбокерл, который приводил тебя в клуб.

– Фотографии видела, да.

Первые вышли в дигитальной рекламе, но потом появились и в некоторых журналах. После того, как я отказалась спонсировать выставку, Ксавье их продал. А я запоздало вспомнила, как не глядя подписала все документы, права целиком и полностью отданы Ксавье. Но кто мог знать, что он в самом деле сможет продать это идиотство?

Кто мог подумать, что Филипп узнает меня? А говорят еще, он грубый и невнимательный.

– Я прямо сейчас одну из них вижу. Прямо из своего окна.

– Лица там не видно.

– Зато, там видно все остальное!

– Да, но никто не знает, что это – я.

– Я знаю! И этот идиот!.. Он требует денег на свою выставку.

– И что ты хочешь? Чтоб я денег ему дала? Да никогда в жизни. Пусть лучше моя жопа висит на улицах, чем кто-нибудь увидит снимки, где есть лицо… На твоем месте я бы позвонила в полицию.

– Так он и хочет, чтоб я позвонил в полицию! Скандал с нашим именем, это – реклама!

– Ты слишком утрируешь. Во-первых, он не может ничего доказать. Он мог любую жопу сфотографировать и всем сказать, что она моя.

– Слушай, ты!.. – с неожиданной яростью, прошипел он в трубку. – Я в полной заднице из-за тебя и твоей бабули! И если Иден узнает, что раньше я был с тобой, еще при своей жене, она разорвет помолвку. А твой придурок пишет мне и звонит, не переставая!

– Ты в жопе, – сказала я, – только потому, что ты – дерьмо, Фил. Там твое натуральное место обитания. И если ты думаешь, мне не насрать, разорвет она помолвку, или не разорвет, ты глубоко ошибаешься. Я ей сама могу позвонить.

– Ты просто сука, Верена! – рубанул он и отключился.

Я яростно посмотрела на телефон.

Этот мужик никогда не врубится. Наверное, думает, что я заранее все это запланировала. Висеть вниз башкой на всех рекламных щитах.

Как летучая мышь с голой жопой.

Хотя, нет, вру. Ведь я же была в колготках.

Колготки были причиной появления жоп на улице. И слоган гласил: «В какое бы положение не поставила вас Жизнь, наши колготки помогут вам сохранить лицо!». Я даже надеялась одно время, что феминистки поднимут бучу. По поводу чрезмерной сексуализации и недостижимых стандартов тела. Но феминистки не сочли мою задницу веским поводом. Тем более, что идеально по центру, закрыв все самое-самое, была ступня.

Я гуглю номер и набираю Ксавье.

– Привет, – говорю. – Это я, Пенелопи. По поводу твоей выставки…

Угрюмое молчание. Лишь тихое сопение на другом конце.

– Ты помнишь, сколько мне лет? – уточняю я.

– Твой отец, или кто-то там, подписал разрешение!

– Да, на снимки. Но разве он позволял тебе вести меня в бар? Разве он позволял тебе накачивать меня алкоголем и кокаином? Еще неясно, в каком состоянии я была, когда ты делал все эти снимки.

– Прошло три месяца, – без особой уверенности, напоминает он.

– Пройти-то прошло, но люди не забывают. Я могу попросить отца подать в суд. У него очень скоро выходит книга и я позировала для большинства иллюстраций. Скандал нам будет лишь на руку. Как думаешь, что станет с тобой?.. Всегда можно найти свидетелей, счета из химчисток, записи наблюдения… По-моему, их полгода хранят.

Молчание.

– Тебя, может, не накажут. Но я не уверена, что с тобой продолжат работать. Особенно после того, как я расскажу, что ты водишь несовершеннолетних девчонок по клубам, пока они не перестают что-либо соображать. А потом продаешь их парням. Таким, как Филипп фон Штрассенберг.

– Я этого не делал! Ты с ним ушла сама! По своей доброй воле!

– Х-ха! Добрая воля, да? Какое интересное название для алкогольно-наркотического микса в крови.

Я дала ему все это переварить. Потом предложила вкрадчиво:

– Что, если мы с тобой сойдемся посередине? Я не стану заявлять на тебя, если ты отправишь фотки его невесте? Не знаю, кто она и откуда… Ее зовут Иден, ее семья то ли консервные банки производит, то ли кафельные плитки. И мы бы оба оказались в выигрыше. Пусть его девушка знает, как он изменял жене. Что скажешь? Ты получишь скандал, а я – моральное удовольствие.

– Да пошла ты! – взревел он с таким злорадством, что я на миг удивилась: что я такого сделала? – Ты оказалась там, где тебе и место. На улице! И ты просто не представляешь, как я этому рад!

А я-то как рада!

После завтрака мы прошлись по Западному крылу, которому вернули романтически-готический образ. Да, архитектор была прекрасная. С исторической точки зрения, почти ничего там не изменилось и в то же время, стало выглядеть чистым, новеньким и живым. За исключением спален и кухни. Там все было отделано в современном стиле.

Мне все понравилось и Марита, оттаяв, повеселела. Похоже, светская жизнь и украшательство дома, было для нее тем же самым, чем для меня была моя собственная внешность и секс.

И все было почти прекрасно, но тут, внезапно, в новую столовую вошел Себастьян.

– Чуть не забыл… Когда этот сраный ужин, на который ты хочешь, чтоб я пришел? – спросил он, не обратив внимания на архитектора.

– Сегодня! – возмутилась его жена. – Кто опять не может? Филипп? Или же Ральф?!

– Я не могу, – улыбнулся муж. – Знаешь что? А возьми Верену. Ты всегда так мечтала иметь дочурку. Вот бери ее, и имей!

– Ты, что издеваешься? – возмутилась я, поскольку ради разнообразия, знала о каком ужине речь.

Маркус тоже был приглашен туда. Благотворительный гала-концерт и банкет для организаторов. Все деньги будут отправлены в фонд по борьбе за размножение диких устриц, или что-то подобное, но соберется сразу весь свет.

– Не хочешь светских мероприятий?

– Как я должна собраться на ужин с концептом, прямо сегодня? А парикмахер, а визажист? А платье? А украшения?! Такие события заранее назначают!

– Сделай хвостик, как неделю назад, – посоветовал этот тролль. – Я обожаю, когда ты просто собираешь волосы на затылке. Тебе ужасно идет. Да, милая?

Мы с Маритой возмущенно переглянулись.

Мужчины, правда, думают, что женщины просто хвост делают и идут на прием, слегка припудрив носик в дороге. А чтобы сделать тот хвост, мне три часа ровняли концы и заливали волосы кератином и распрямляли, чтоб они как надо легли.

– Хвостик, как неделю назад!? – повторила Марита, хватаясь за сердце.

– Да какие проблемы? – Себастьян, был полон веры в меня. – Ну, если хвост – это недостаточно благородно, сделай какие-нибудь кудряшки, как в тот обед, когда у нас была баронесса.

Я тоже взялась за сердце и с размаху села на реставрированный стул эпохи первой второй жены.

Просто кудряшки?!

Фердинанд подал нам с матерью по стакану воды и сочувственно погладил ее по плечику. Что эти глупые мужланы смыслят в стиле и красоте.

Эти просто кудряшки мне делали в четыре руки! Два сразу опытных парикмахера.

Себастьян издевался, зная, как я захочу пойти. Хотя бы ради того, чтобы показаться в обществе с двумя красивыми мужиками. Но он не знал, насколько глубоко ранит. Он, вообще, понятия о таких вещах не имел. Хотя сам возмутился бы, вели ему подготовить Цезаря к выставке; этим вечером. Просто почистить щеточкой и расчесать хвост.

– Я позвоню Селесте, – слабым голосом сказала Марита. – Это немыслимо…

– Ты уволила Селесту из-за Филиппа, – сказала я.

– О, господи! Фердинанд!.. Как зовут мою новую ассистентку?..

Графиня встала и под каким-то предлогом вызвонив горничную, поручила архитекторшу ей.

– Что вы как курицы, в самом деле? – вдохновился граф. – Выше нос Цуки, там будет Принц. Ты сможешь послать его столько раз, сколько ты захочешь. Он все равно не поверит, что ты всерьез.

– Ты так с ним носишься, словно он – единственный, – ядовито сказала Марита.

– Я не ношусь с ним. Просто упомянул. И, да, он не единственный, поняла? К сожалению, он – не единственный…

Графиня поджала губы. Раньше Себастьян замечал хотя бы Филиппа, потому что тот точно такой же грубый, несдержанный и ездил верхом. Но Филипп окончательно все испортил, отказавшись иметь наследников. Теперь любимым сыном был Ральф. Сын горничной.

– …и он в самом деле похож на Принца. Да, Фердинанд? Я в парнишках не разбираюсь.

Тот покраснел и смутился.

– Филипп нисколько не хуже его, если брать по внешности.

– А, я забыл. Ведь ты у нас играешь на скрипочке за полмиллиона.

– Мы с самого детства были друзьями!..

– Так попроси его, по вашей старинной дружбе, научить тебя обращаться с бабами, Паганини.

Марита, тем временем, уже говорила по телефону с новой «Алексой». Я взяла Ферди за руку и обняла за плечо, чтобы в буквальном смысле загородить его от отцовских шуток. После чего обернулась и выразительным взглядом дала понять, что он и сам-то не с каждой бабой смог «обратиться».

Себастьян лишь рассмеялся.

– Ты просто не тянешь на настоящую женщину, Цуки-Пуки. Ты бы поела, что ли? Со спины тебя от графини не отличить.

Я не ответила. Я была на нервах, пыталась прикинуть шансы собраться в срок. Что, если мы не успеем? Что, если все заняты? Ведь это – большой ивент. Наверняка, все парикмахеры и гримеры расписаны по часам. Их в городе не так много…

Я готова была кусать отреставрированную столешницу, а Себастьян прямо из кожи лез, чтоб меня достать. С тех пор, как Мартин и Лизель привели его «к водопою», он ненавидел меня почти так же сильно, как родную жену.

– Я слышала, – ответила я, – что от природы все мужчины латентно-гомосексуальны. Те, что признает в себе это, шутят мягко и даже весело. Типа, – сворачивай в переулочек, пошалим. А те, кто не признает, те шутят больно и грубо. И самые радикальные гомофобы, это тоже они. Геи, которые не признают свою истинную природу.

– Тебе виднее, моя хорошая, – сказал он, улыбаясь мне одними глазами. – Ты и его целовала, и с Филиппом спала… Но вот мой Ральф, мой чисто-гетеросексуальный сын, он тебя не хочет. Его любовница была с формами.

– Да-да, – сказала графиня, швырнув телефон на стол. – С формами белого кита…

Он весь в тебя и вкусы у вас похожие!

Я недооценивала Мариту.

Она нашла мне салон, нашла визажиста и даже платье. Серебряно-голубое, как у Эльзы во «Фроузен». Марита сказала, что Эльза – няшечка и мне не стоит пренебрегать этим сходством. Люди любят людей, которые вписываются в фетиш, – сказала она.

Меня саму она могла недолюбливать, но Фердинанд был светом в окошке. Те, кто любили Ферди, были ее друзья; те, что защищали его от Себастьяна, – лучшие.

Стилист с пониманием следил за летающими по экрану ее айфона картинками. Марита листала со скоростью сорок кадров в секунду.

– Нам нужно нечто подобное. Коса, макияж… Вот платье, чтобы ты понимал точнее. Сделай ее сексапильной, но как бы чуть-чуть инопланетянкой и неземной.

Стилист кивает: да, все понятно. Щас сделаем. Парикмахер летит через весь салон.

– Мадам! Госпожа графиня, какая честь!

– Нам нужно это, – повторяет стилист, пока парикмахер целует Марите руки. Он голубее, чем мое платье. Но ей отчего-то нравится. Возможно, именно потому, что секс напоминал сажание на кол, а женщина она привлекательная и внимание ей льстит.

В окна салона, кровавой луной светила моя жопа в красных колготках.

«В какое положение не поставила бы вас Жизнь…»

– Ба, что за люди! – произнес за спиной незнакомый голос.

Худая, смутно знакомая женщина стянула перчатки и не оглядываясь, сунула их личному ассистенту. Этот парнишка просто невероятно худой. И такой надменный, что даже Виктория, – ассистентка Мариты на миг потеряла свое самообладание. Они смерили друг друга взглядами, облили презрением и отвернулись; как два сиамские кота, которым лень драться.

– Ох, дорогая! – Марита раскинула руку и женщины обменялись поцелуями воздух-воздух.

Так в светском кругу приветствовали заклятых врагов. Как можно радостнее, как можно искреннее, как можно живее.

– Прекрасно выглядишь, дорогая! – прощебетала женщина. – Ты будешь на ужине? Как чудесно! Успеем вдосталь наговориться. Себастьян тоже придет?

– Нет, у него дела. Я приду с мальчиками.

– Чудесно! Буду рада снова увидеть твоих детей. Я слышала, Филипп времени не теряет. Едва жена нырнула в мраморный пол, он тут же нашел другую… А кто та молодая ватрушка, которая родит сына-миллионера для твоего мужа? Об этом все столько сплетничают… Это действительно правда?

Марита стала красной, как те колготки, что обещали помочь сохранить лицо. И если дома мы могли ругаться друг с другом, или же ненавидеть, или вообще враждовать, на публике обе мы были Штрассенберг. Урожденными, что играло большую роль. И Марита все еще, была графиней.

– Нет, это неправда, – ответила я, понятия не имея, кто эта женщина. – Вы, видимо говорите о Ральфе, его уже взрослом сыне-миллионере.

Женщина посмотрела на меня снизу вверх. Это было непросто, ибо я была выше. Но у нее как-то получилось.

– А вы, простите?..

– Я дочь жены Филиппа. И я не прощу…

Кажется, я даже слегка пустила слезу, но тут же ее сморгнула.

Женщина выглядела смущенной, но только миг.

– Ах, милая моя, – еще ласковее прощебетала она. – Простите! Такой злой язык, я порой, и сама не могу уследить за ним. Я обязательно все исправлю. Вот что… Позвоните-ка мне , скажем завтра. Дай ей свой номер, Стив. Мы с вашей мамой были очень близки и мне ужасно хочется узнать ее дочь поближе.

Стив выглядел так, словно его оскорбили, когда выуживал из кармана серебряную визитницу. Он открыл ее небрежным щелчком. Держа картонную карточку кончиками блестящих ногтей, передал мне и Марита, за секунду предугадав мой жест, взяла меня за запястье.

– Виктория, милочка, будьте так добры, – попросила она и обменялась с женщиной взглядами.

Уверена, в голове они измерили друг друга по длине родословных и выдали всем предкам эпитеты, которые никогда не осмелятся произнести вслух. Но Стив и Виктория, на своем уровне, были куда интереснее. Они не улыбались и не расшаркивались. Они прямо-таки били друг друга мыслеформами, задействуя третий глаз.

Я краем глаза посмотрела в окно.

Плакат с красной жопой клялся, что колготки в любой ситуации не оставят, не подведут.

– Странно, – сказала я. – Но я ни разу не видела вас у мамы. Где вы, говорите, вы познакомились?

– Э-э, мы встречались по делу, – заюлила она.

Убедившись в своих подозрениях, что ее родословная писалась не в старых замках, я повернулась к Виктории и жестом попросила визитку. Мне очень хотелось знать, кто это. Чтобы внести ее в список своих врагов.

Корина Кёниг.

Ее фамилия казалась знакомой. И упоминание пола, – мраморного пола, – намертво зависло в мозгу. Он тихо щелкал, переваривая детали… Где я ее видела? Где же?.. Где? И тут, перед глазами, вдруг возник список, что я составила для Филиппа. Клининговая служба! Очень известная, очень крупная, но… и биография хозяйки поднимается во весь рост. Селфмейд. Очень бойкая и очень ядовитая дамочка, – я даже видела ее ролики на Ютубе. Она вела тренинги по открытию собственного бизнеса. И прямо-таки браншировала тот факт, что начинала в отеле обычной горничной.

– Ах, вы, лживая!.. – воскликнула я, якобы в шоке и мой голос достиг самых дальних углов.

Я пока не была взрослой светской дамочкой и вполне могла позволить себе и вопль, и слезы по матери, и наивную оскорбленность в том, что мир оказался не так чист и светел, как я считала.

– Марита, она же основательница клининга «Аэрфликс»!

– И что? – толерантно ответила Марита. – Среди моих подруг есть даже наследница империи, которая производит биотуалеты.

– Мама в жизни с ней не встречалась! Ты же знаешь, она была не как ты и в жизни своей не заговорила бы с женщиной, которая не может назвать пять колен предков. И она никогда не бывала у нас.

– Не понимаю, – простодушно сказала Марита, притворившись, что в самом деле не понимает.

– А все очень просто. Она никогда у нас не бывала, в отличие от девушек, которых я приглашала к нам. Ты же знаешь, мама не выносила у нас посторонних, и я приглашала «Аэрфликс». И вот она стоит тут, притворяясь подругой мамы и говорит: «нырнула в мраморный пол». Ты понимаешь, что это значит? Ее уборщицы шпионят за нами! – я вскинула ладони ко рту. Я в жизни, наверное, не называла Джессику мамой и теперь само слово сидело в горле, словно комок волос. – Господи, Марита! Я всем в семье эту фирму советовала. В том числе, для уборки Западного крыла. Они что-то не то про Ральфа услышали и теперь эта женщина рассказывает всем бред про ребенка графа!

Марита округлила глаза. Прижала ладонь ко рту, словно ее собственный мир упал и разлетелся на части.

– Коринна! – возмутилась она.

– Что ты несешь, малолетняя истеричка?! – проснулась в Коринне горничная.

Я даже не обернулась:

– Я обожала ее канал, все ее ролики смотрела. Она подчеркивает, что ее девушки – это ее семья. Как здорово, а? Семья! Наверное, каждый вечер сплетничают за ужином, кто из клиентов куда нырнул, какой у них пол и насколько богаты дети!

– Но Виви, – не унималась Марита. – Ты не можешь обвинять ее голословно.

– Что значит, голословно? Она сказала: «мраморный пол»! Она никогда не бывала у нас. Ни разу! Ты сама знаешь, какой заносчивой была моя мать и с кем она водилась, с кем не водилась. Откуда эта женщина знает, какой у нас пол? Филипп специально заказывал его из Флоренции!

На этот раз уже фрау Кёниг стала под цвет колготок.

– Твоя мать была алкашкой и сумасшедшей, как ее мать! – выкрикнула она, уже не заботясь о том, что ее все слышат.

– И вы, наверное, бухали вместе в психушке! – съязвила я. – Иначе, где вы могли стать «близки»?!

– Отвратительно! – поведала Марита всем сразу и позвала стилиста. – Пожалуйста, проводите нас в кабинет. И я прошу, Петер, в будущем: никогда больше не записывайте нас на одно время!

– Какой позор, Марита, – куковала я. – Что я скажу семье? они ведь мне доверяли? Ее уборщицы работают почти что на всех, кто не держит горничных… Как я буду выглядеть? Ведь это я их всех рекомендовала. Какой кошмар? О, лучше мне умереть!..

– Спокойно, детка! – говорила Марита, держа меня за руку и притворялась, что не видит обращенных к нам глаз. – «Аэрфликс» была надежная и достойная фирма. Ты не могла знать. Все будет хорошо. Все знают, что ты хорошая девочка и хотела помочь.

– Мне кажется, будет лучше, если вы сейчас постараетесь успокоиться и позволите стилистам начать, – тактично вмешалась Виктория прежде, чем мы вошли в кабинет. – А я создам общий чат и всех сразу извещу.

– Вы – ангел, Виктория! – трагично сказала я, театральным жестом швырнула в ведро визитку и бросив в мусорное ведро, вошла в кабинет за Маритой.

Стилист оглушительно захлопнул за нами дверь…

Это был залп в честь первой моей победы

Маркус и отец завтракали, Лизель с кем-то говорила по телефону, встав у окна.

Ее чемоданы стояли в холле, что означало: она опять уезжает. А ведь только приехала! Не удалось даже толком поболтать. Я села на свое место, по сравнению с поисками стилиста и начатой войной, сам вечер был очень скучный.

Только Маркус оказался в своей среде и обсуждал какие-то политические течения. Марита вела светскую беседу, Ральф и Филипп обсуждали свои дела. Я тоже, конечно, с кем-то знакомилась, с кем-то говорила. Меня обучали и светским манерам, и ничего не значащей болтовне, но скука накатывала все жестче и вскоре я просто попросила подать машину.

– Доброе утро! – сказал епископ, сложив газету.

С четверти страницы бил в глаза уже знакомый слоган и яркий маревом восходила Жопа.

Что за дерьмо?!

Почему я не могла прославиться чем-нибудь достойным? Что не стыдно показывать родственникам и говорить: «Это – я!» Почему все, что выглядит Птицей Счастья, влетает в мое окно больничными «утками»?

Теперь еще и Марита решила со мной дружить, поскольку мы обе с ней согласились, что Штрассенберг – это Вегас. Необязательно выносить наши планы на всеобщий обзор. И я, пьяная от победы, не подумавши согласилась. За столом пустовало место, с табличкой «Коринна Кёниг» и Марита заговорщицки улыбалась мне…

…Совсем, как Лизель, которая вошла в столовую вслед за мной.

– Что за вид? – осведомилась она.

– Так… Сон приснился. Отвратный сон.

– Дружба с Маритой?

– А? Нет! Чуть лучше. Мне снилось, я занималась сексом с моим отцом, а ты нас застукала.

Отец, который явно слышал о снах похлеще, лишь улыбнулся. Прихожанки любят рассказывать свои сны, особенно когда священник хорош собой и не стар. А вот Маркус дернулся. Чуть кофе на себя не пролил.

– И что было дальше? Я присоединилась? – спросила Лизель, положив ладони ему на плечи и кончиком пальца обвела ухо.

– Нет.

– Это хорошо. Двоих он не потянет после инфаркта. Маркус, ты что ли покраснел?

– Можно в этом доме хотя бы позавтракать, не обсуждая секс?

– Можно, – она изящно скользнула на стул и подмигнула мне. – Мы обсуждаем не секс, а сон про него!.. Теперь, расскажи мне все, моя дорогая. Ты тоже послушай, Маркус. Поможешь растолковать!..

После завтрака Лизель велела подняться в ее салон.

Теперь она больше не улыбалась. И не пыталась притворяться, будто все хорошо.

Ковры в холле заменили, но всякий раз проходя то место, мы все ускоряли шаг. Джесс умерла, но так, что будет жить вечно. И мои дети будут пугать друг друга рассказами о сумасшедшей бабушке Штрассенберг, чей призрак бродит по Галерее, чтобы их утащить.

Мысль о детях была навязчивой. Навязанной мне извне. Но казалась личной.

– Что с Себастьяном?

– Мы поругались. Это считается?

Лизель мрачно закусила изнутри щеку.

– История повторяется, – я села и посмотрела на свою бабушку.

Я никогда не думала о ней так. Всегда считала ее подругой… Но Лизель была кем угодно, кроме подруги.

– Джесс мне рассказывала, но я не верила ей. Я верила всему, кроме правды… Теперь я вижу, что Джессика не врала. И если так, если я для тебя просто матка на ножках, я сэкономлю тебе усилия.

Она обернулась, смерив меня холодным обжигающим взглядом. Она никогда еще не смотрела на меня так.

– Вернешь мне годы, что я потратила на тебя?

– Потратила на меня?! Ты притащила сюда богатенькую девчонку, заставила ее залететь… Все только ради денег! А сейчас хочешь, чтоб мои деньги остались в этой семье. В угоду своему чокнутому любовнику. А где семья?! Он уже раз устраивал брак Себастьяна, что в итоге? Первенец покончил с собой, Филипп предпочел кастрацию, Фердинанд – гомик, а близнецы – кретины и слабаки. Рене, может что-то и смог бы, но корь поставила на нем крест. Какую семью он собирается возрождать?!

Лизель не ответила.

– Нет уже никакой семьи! – продолжала я. – И я не стану рожать детей, как Марита. Она хотя бы имела титул, а что за свою испорченную фигуру получу я? Второе место при этой хнычущей размазне?! После вчерашнего я ее больше абсолютно не уважаю! Она – слаба! И я стану точно такой же!

– Ты не испортишь фигуру, если родишь сейчас, – вкрадчиво заговорила Элизабет. – Ты видела тело Джесс, ты видела мое тело… Один ребенок, Виви, всего один! И Мартин завещает ему все деньги.

– Миркалла тоже все завещала мне. И посмотри на меня! Я просто подыхаю от счастья!

Лизель вздохнула.

– Послушай, Ви. Возможно, я ни в чем особо в жизни не преуспела, но я смогла обеспечить достойное состояние своим сыновьям. И да, я привела богатенькую девчонку. Тебе, ее дочери, никогда не придется спать с мужиками, чья привлекательность лежит в банке. Тебе никогда не придется прятать свои драгоценности в пруд… Роди ребенка и деньги Миркаллы сразу же перейдут на твой счет.

– Всего лишь!

– Тебе только кажется, будто девять месяцев – это очень долго. Но ты заметить не успеешь, как они пролетят. Себастьян не просто граф, он – красивый мужчина. И у него рождаются красивые сыновья. Когда-то ты все равно захочешь ребенка. Так почему не того, который закрепит за тобой место в клане? Ты еще встретишь мужчину, которого ты полюбишь… Но это может случиться в тридцать, а то и в сорок. И будет поздно иметь детей. Да и зачем тебе в сорок дети?

– Мне лично, дети вообще не нужны! – отрезала я. – Пусть Маркус снизойдет со своего чердака и оплодотворит какую-нибудь земную женщину! Или, Фредерика заставь! Я не хочу рожать вам с Марти игрушку, которой вы что-то будете завещать!

Лизель подошла и села на стол.

– Оглянись вокруг. В этот дом я вложила всю свою душу. Вложила в надежде, что у моих сыновей будут дети, а у детей – еще дети. Но мои сыновья пошли в своего отца. И все это однажды отойдет детям Ойгена…

– За что ты так его ненавидела? – спросила я.

Элизабет рассмеялась, откинув голову. Безумным, почти что ведьминским смехом.

– Если не считать того, что он так и сяк засирал мозги Доминику, да пытался меня завалить всякий раз, когда я случайно оказывалась поблизости? В буквальном смысле: схватить за талию и опрокинуть на пол… Хм, дай подумать. Может, за то, что он буквально удушил долгами моего мужа? Или, скажем, за то, что он меня изнасиловал-таки, когда Доминик погиб? Где-то через полгода?

Я вытаращила глаза.

– Изнасиловал?..

– Ну, это я так всем говорила, – Лизель рассмеялась и ее глаза сверкнули от ярости. – На самом деле, это все была я. Сама его соблазнила. Ойген сказал, что я пыталась отсрочить платежи по долгам и предложила расплатиться натурой, а теперь пытаюсь его подставить за то, что он согласился. О полиции не было и речи. Ведь мы же Штрассенберги. И граф, который сам был в долгу у Ойгена, спрятал глазки и велел мне признать, будто так все и было.

Она вздохнула и на миг запрокинув лицо к потолку, умолкла.

– Мне было настолько погано, что я готова была признать что угодно. Лишь бы мне позволили встать и уйти. Мне позволили. А вечером Ойген сам пришел ко мне. И объяснил новые условия по долгам Доминика… Мария побежала к графскому дому, просить о помощи, но встретила по дороге Мартина. Он не мог вернуть Ойгену деньги, зато набить ему рожу он мог. И он набил, – Элизабет рассмеялась и ее глаза потеплели. – Когда мой Марти ворвался в комнату, я размахивала ножницами и орала Ойгену: «Я убью тебя, если ты подойдешь!» А через три минуты, уже орала: «Ты его убьешь!» и пыталась оттащить Мартина, который повалил Ойгена на ковер и махал кулаками, как ветряная мельница…

Я улыбнулась сквозь слезы. Помолчав, Лизель продолжила свой рассказ.

На следующий же вечер, не достучавшись в дверь, Мартин залез в окно ее спальни, до смерти напугав Лизель и Марию, которая сидела с хозяйкой. Успокоив обеих девушек тем, что входить не будет, Мартин прям с подоконника передал Лиз конверт. Внутри были нотариально заверенные бумаги: отказ Ойгена от всяких долговых претензий к бедной вдове.

Отправив Марию к детям, Элизабет умолила пьяного Рыцаря сойти с подоконника и ни в коем случае не пытаться выйти через окно. Мол, пусть он лучше ее дискредитирует, чем убьется. Они с Марией снимут сейчас засовы и обратно за ним запрут.

Мартин заверил, что в этом уже нет необходимости. «Поверь мне, девочка! – заявил он с высоты их десятилетней разницы, которая показалась Элизабет смешной. – Если Мартин фон Штрассенберг берет кого-либо под свою защиту, засовы можно не запирать!»

Мария успокоила мальчиков, за которыми присматривала ее мама, и на цыпочках поднялась наверх. Убедиться, что у Элизабет все в порядке. У нее все было в порядке: Элизабет плакала, уткнувшись Марти в плечо, а тот обнимал ее, повторяя: «Ты в безопасности, Лиззи! Слышишь меня? Я никому не позволю пальцем к тебе притронуться. Ты в безопасности! Ну, не надо плакать! Ничего ты мне не должна!»

…Лизель еще раз глубоко вздохнула и повернулась ко мне.

– Это ты думаешь, будто я заставляю тебя рожать, чтобы угодить Мартину. На самом деле, это Мартин прогибает Себастьяна, чтобы я могла удержать наш дом.

– Граф никогда не женится, и ты это знаешь…

– Это не так уж важно. Даже лучше, для моего плана. Сам граф нам не нужен…

Лишь его сын

Ральф:

На вечер, который устраивала графиня, они пришли вместе. Как раз в тот миг, когда Марита жаловалась мужу на Ви.

– Она совершенно утратила ко мне уважение! Она не отвечает на мои приглашения! Все в семье шепчутся, что я теперь – ноль! Что главной будет эта девчонка!..

Себастьян молча слушал, молча кивал. Потом отвечал, – и каждый раз все более грубо, что главный – он и главным останется, а ее вечера – не то место, куда девчонки хотят попасть.

– Куда она хочет попасть это всем известно! – кричала Марита. – Мне ты не давал покоя с этой мерзостью!.. Почему ты не можешь заняться этим и с ней? Ты просто специально надо мной издеваешься. Только теперь через Верену!

– Зачем она тебе здесь?!

– Она обязана меня уважать! Существует этикет! Мы это обсуждали.

Осознав, что жену не переорать, граф яростно встал с дивана:

– Что ж, дорогая, твое слово – закон. Поезду и привезу ее. Только для тебя лично! – и хлопнул дверью.

Марита едва не расплакалась.

– Педофил! – прошептала она, подчиняясь какой-то логике, которую Ральф не мог объяснить.

И тут же вышла: начинали прибывать гости.

– Спорим, он не вернется? – спросил Филипп таким тоном, словно ему плевать, но голос был низкий и злой.

– А ты бы вернулся? – Ральфу совсем не хотелось успокаивать еще и его.

Все вечера, на которые он когда-то хотел попасть, оказались долгими и скучными. Ему претили люди «искусства», претило их внимание к его красоте… Особенно, желание, изучать его лицо пальцами. Его бесили их разговоры, сплетни, истерики и ханжеское вранье. О том, что люди перестали разбираться в искусстве. И каждый раз, когда ассистентка Мариты, – другая, не та, что покупала им лосось из морковки, – звонила, Ральф вспоминал Баварию. Свой собственный вопль: «Тогда почему он ни разу не пригласил меня в общество?!» и безудержный смех Верены.

«Он просто любит тебя, глупый идиот!»

– Спорим, она его сделает?

– Он не хочет.

– Не притворяйся кретином! Не хочет, потому что она сейчас прет, как танк. Но ты сам знаешь, как она это делает. Сперва истерит, а потом вся такая нежная: «Ой, а сто я такова сдевава? Ой, пвости!» И все, ты уже у нее в постели. Лежишь, такой, типа, укротил и понимаешь, что в самом деле, укротили тебя. И что это все – подсудное дело.

Ральф рассмеялся, хотя и не очень весело.

– Ей семнадцать, не беспокойся. У него разрешение от Лизель и кардинала.

– Да, заткнись ты! – вскипел Филипп и в его глазах плескалась такая ярость, что Ральф едва не дал ему в морду. По инерции, чтобы усмирить свою боль.

– Ты сам ее бросил, – напомнил он.

– Потому что ты этого хотел!

– Я этого не хотел! Это ты сперва психанул, что ты не единственный, а потом вдруг вообразил, что вы Джесс сгубили. Хотя все что было, только твоя вина. Это ты нажрался и не закрыл дверь!

Филипп махнул на него рукой и отошел на зов матери.

Ральф проводил его взглядом и закрыл дверь.

Он навсегда утратил вкус к вечерам Мариты. Он, вообще не пришел бы, если бы не отец.

Ральф никак не мог взять в толк, что Филипп совершенно не ревнует его к Себастьяну. Будь он его старшим сыном, он никого бы с ним рядом не потерпел. Филипп только пожимал плечами, словно отец утратил для него смысл.

А Ральф преклонялся перед ним. Почти так же пылко, как в детстве, когда слушал сплетни тети с товарками и только воображал тогда, что Себастьян – его отец.

Себастьян платил ему той же привязанностью. Он представлял Ральфа, начиная со слов «мой сын», он спрашивал его мнения, занимаясь финансовыми делами семьи и первому, наравне с Филиппом, показывал лучших жеребят. Родственники, которые в самом начале, в его отрочестве, едва замечали подростка, теперь присылали приглашения на семейные вечера, и дети называли его «сын графа».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.