Рамази Митаишвили
Джованна I. Пути провидения

© Митаишвили Р., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

* * *

Посвящается моей любимой жене и другу Tee Коява, без которой трудно было бы представить данную книгу не только законченной, но даже начатой, ибо высказанная мной полушутя-полусерьёзно идея этого романа была подхвачена с присущим лишь ей энтузиазмом и огнём, которыми она с избытком наделена небесами. Тея стала не только источником моего просветления, но и первым терпеливым читателем и ободряющим критиком (вернее, ценителем мудрости), поддерживая меня хвалебными эпитетами и отмечая благоприятность провидения, способного предопределить мой успех и славу. К слову, Всевышний щедро одарил её как мудростью и красотой, так и характером, который принято считать ангельским, что придало ей несомненное сходство с героиней повествования – Джованной I. Отстаёт же она лишь в одном – в количестве замужеств, хотя, как говорили древние, ещё не вечер.

Джованна I. Пути провидения

Божией милостью королева Неаполя, Иерусалима и Сицилии, герцогиня Апулии, принцесса Капуи, графиня Прованса, Форкалькье и Пьемонта, чья родословная начинается с самого Юпитера – отца Дардана, основателя Трои.

«Зовут меня Жак де Бо. Я был рождён в графстве Солето в 1320 году. Божьей волей мне не было суждено познать родительское тепло, ибо мать и отец мои умерли ещё до того, как я был в состоянии что-либо помнить. Меня взял на воспитание дядя, ещё совсем молодой в те времена, – великий сенешаль Неаполитанского королевства Раймонд де Бо. Пожалуй, я – единственный из живущих ныне рыцарей, которым довелось быть свидетелем как наибольшего величия, так и наиглубочайшей скорби в цветущем саду Неаполя, которым правили великие монархи.

Я был посвящён в рыцари моим другом и господином – доблестным Людовиком Тарентским, прославившимся многочисленными ратными подвигами, да упокой Господь всемогущий душу его. Воспитанный на примерах благородного духа рыцарства, я верой и правдой служил Великой королеве Неаполя, Иерусалима и Сицилии Джованне I и был участником всех кампаний, предпринятых во время её правления. Свидетельством моей доблести являются многочисленные шрамы, покрывающие моё тело, а также двенадцать узлов, которые по традиции нашего рыцарского ордена Узла имени Святого Духа были нашиты на мою одежду за двенадцать исключительных подвигов. Все братья мои по ордену – благородные рыцари, вместе с которыми я давал клятву верности королеве, – уже покинули этот бренный мир во славе и величии. Но только сейчас, будучи не в состоянии поднять добрый меч свой, чтобы познать всю сладость удовлетворённой мести за мою обожаемую королеву, чьё подлое убийство нанесло мне последнюю незаживающую рану, я понял, для чего провидение сохранило мою жизнь: Господь подсказал мне достойный путь, удержав от мести руку, ослабевшую от старости и ран, и заменил меч на перо, с помощью которого я и хочу поведать о событиях того времени, дабы имя мудрой королевы Неаполя вошло в историю так, как оно того и заслуживает.

Мной руководит чистота побуждений и долг чести, и я скорее вызову проклятия и даже приму смерть, пытаясь говорить правду, чем укоры своей совести, если её не выскажу. Читателю придётся лишь сетовать на то, что по какому-то неведомому пути провидения, подвластному воле небес, всё великое клонится к упадку, увы, при участии самой обыкновенной посредственности. Все мои воспоминания набегают и уносятся, как порывы ветра, не принося ни сожаления, ни раскаяния, ни грусти, ни слёз, вызывая лишь гордость за тех, по ком гремят трубы славы, – за доблесть рыцарей и мудрость королевы, которые в течение полувека поддерживали благосостояние и стабильность королевства. Такова была воля Господа нашего! И да будет благословенна память о тех, кто приложил руку к её осуществлению. In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen»[1].

* * *

Я же, автор этой книги, решил воспользоваться пером в своё удовольствие, что наряду с использованием наших конечностей и головы является неотъемлемым правом человечества, ниспосланным нам милостью Божьей. Тем более что Бог нам дал язык, чтобы выражать свои мысли, а свобода слова, присутствующая повсеместно, не грозит моему телу приобретением опасной тенденции к утрате головы или сожжению на костре. Смелость же придаёт мне осознание приближения к старости, которая – по всеобщему убеждению – наступает для мужчин несколько позже, чем для прекрасных созданий, ошибочно называемых слабым полом. Поэтому и будут откровенны мои размышления, чем я украдкой занимаюсь, о несовершенстве человеческой природы, унаследовавшей первородный грех. И было бы обидно, если бы читателю пришлось с печальным видом читать повествование о рыцаре, терзаемом мучительными воспоминаниями о жутких зрелищах и страшных картинах, свидетелем которых он стал, а потому напущу на историческую аккуратность некоторую оживлённость, что весьма свойственно людям с моим характером и образом жизни.

Что же касается нашего рыцаря де Бо, то, судя по историческим хроникам, он был знатным, богатым и искусным воином, а следовательно, не нуждаясь в деньгах, мог никого не обманывать, так что на искренность его повествования вполне можно положиться, тем более что частое упоминание Всевышнего может быть гарантией его правдивости. В конце концов, если книга не будет удачной, пенять мне будет не на кого, кроме как на себя самого, но чем кончится ваше чтение, пока известно лишь Господу Богу. Я же рассчитываю хорошо заработать и заслуженно получить мировое признание, а заодно и Нобелевские премии в области литературы, искусства, физики, философии, теологии и астрологии – конечно, если будет на то Божья воля. Так вот, как человек, в совершенстве ознакомленный с таинствами небесных светил, в расположении звёзд я узрел, что людей, прочитавших этот труд, посетит Божественное просветление, которое незамедлительно приведёт к удаче, тогда как не прочитавшие её будут вынуждены находиться в том естественном состоянии, в каком и пребывали. Так что читайте – даже если разочаруетесь на какой-либо странице, ибо к разочарованию, как и к чтению, тоже можно привыкнуть.

Глава I

Даже если подняться на самую высокую гору Каталонии, оттуда нельзя увидеть Святую землю, называемую людьми Землёй обетованной, на которой Отец наш, Иисус Христос, взявший свою земную плоть от Девы Марии, осуществил план Божий об искуплении грехов рода человеческого.

Да, с самой высокой горы Каталонии нельзя увидеть сияние, исходящее с Голгофы, но его можно ощутить сердцем – как там, так и во всей Вселенной, потому как Отец наш во всём величии Своём царит в чудесах небес, во славе планет и звёзд. Он – Творец, ниспосылающий свет драгоценной истины как единственного посредника между Богом и человечеством…

Именно с Каталонии я и начну своё повествование, где провёл детство дед королевы Джованны, ибо, рассказывая о ней, нельзя не поведать о великом и мудром короле Роберте и его доблестном сыне Карле, герцоге Калабрии.

Божьей волей с 1285 года на протяжении десяти лет Роберт и его старшие братья, Карл Мартел и Луиджи, были заложниками Альфонсо III, короля Арагона. Захватили их в результате пленения отца – Карла II Анжуйского – в борьбе за Сицилию. При этом мальчикам обеспечили все условия для хорошего образования, им было даже разрешено содержать прислугу и учителей.

Небольшой замок, предоставленный детям Карла II, был расположен близ деревушки Ператайада и примыкал к обширному и густому лесу Жироны. В один из сентябрьских вечеров, который ещё хранил отголоски летнего зноя, несколько подростков, в том числе Карл Мартел и Луиджи, размахивая деревянными мечами, носились друг за другом по большой поляне, примыкающей к лесу. Лишь Роберт был в стороне – он сидел на траве с книгой в руках, прислонившись к большому камню. Вдруг странный звук вывел его из задумчивости: несколько волков один за другим вышли со стороны чащи. Когда играющие ребята увидели их, звери были уже совсем рядом и продолжали медленно сокращать дистанцию, выстроившись полукругом и готовясь к атаке. Все замерли от страха…

На лице Роберта появилась странная улыбка. Он поднял тяжёлую игральную палку и мгновенно оказался между подростками и волками. Его глаза сузились и будто зажглись каким-то магическим светом. Он стал медленно двигаться в сторону лидера стаи – крупной волчицы. От неожиданности волки застыли и приподняли головы. Смельчак медленно отвёл палку в сторону, готовясь нанести волчице удар, смотря прямо в её голодные глаза. Та, разгадав его намерение, отпрыгнула, оскалившись двойным рядом ослепительно белых клыков, но, встретив устремлённый на неё горящий взгляд, опустила хвост и, огрызаясь, попятилась прочь, а затем, развернувшись, скрылась за деревьями. За побеждённым вожаком молча последовали остальные хищники.

После этой истории и дети, и взрослые стали относиться к Роберту, «не потерявшему дара речи», с особым почтением, видя в нём будущего покровителя и защитника, наделённого сверхъестественными силами[2].

Очевидцы говорили, что в ту же лунную ночь вся провинция оглашалась тоскливым воем голодной волчьей стаи, которая после того происшествия надолго покинула лес.

Когда королю Альфонсу сообщили о случившемся, он удивлённо стал расспрашивать о подробностях и, улыбаясь, сказал: «Хм, сама жизнь и события расставляют людей на лестнице славы… За мальчиком надо наблюдать – растёт будущий правитель. Надеюсь, он станет моим союзником, но не врагом».

С раннего возраста Роберта обучали военному искусству и владению всеми видами оружия. Несмотря на природную худобу, он отличался силой и необыкновенной отвагой. В истории же с волками ему помогли как природные качества, так и уроки по военной тактике: инструктор объяснял мальчику принципы ведения боя с несколькими противниками. Несмотря на численное преимущество врагов, что в большинстве случаев ведёт к поражению, всегда есть шанс победить, а даёт его прежде всего хладнокровие – первое, что вынуждает нападающих заколебаться. Для успеха необходимо сразу же выбрать одного противника – главаря, потому что в случае удачной атаки вид повергнутого лидера деморализовывает остальных.

* * *

Утро будущего короля начиналось задолго до рассвета с чтения молитв. Как известно, молитва не предназначена для того, чтобы нажить себе состояние, но нужна, чтобы возвысить Господа, дабы научить несведущих, направить внимание потерянных, смущённых и сбитых с толку на Отца нашего, Иисуса Христа, который взял на Себя грех этого мира…

После водных процедур няня тщательно приводила мальчика в порядок, помогала одеться и приносила лёгкий завтрак. С первыми лучами солнца приходили учителя: один за другим они занимались с ребёнком, обучая наследника языкам, чтению и письму, истории, философии, математике, астрологии и многому другому. Роберт же отличался удивительным прилежанием и добросовестным усердием в изучении любой науки.

Учитель греческого и латинского языков, а также греко-римской философии, кругленький старичок Теофил, имеющий склонность ко всем смертным грехам, а в особенности к греху чревоугодия, был крайне удивлён, когда десятилетний подопечный однажды поделился с ним своими мыслями о бытии и бессмертии.

– Отец Теофил, я думаю так… Любой человек, будь то простолюдин или король, в молитвах к Богу наряду с материальными благами просит могущества, возвышающего его над всеми. И люди отличаются от всего, что их окружает, – от животных, деревьев, земли. Силы человека ограниченны, при этом, к примеру, в древних мифах люди наделены сверхспособностями, но всё равно просят у Бога помочь им обрести власть. А сокровенной мечтой их является бессмертие – удивительная страсть человека, которая до конца жизни остаётся несбыточной: может быть, из-за страха смерти, может быть – из-за неизвестности, в которую каждый из нас погрузится, но, скорее всего, из-за желания властвовать над другими. Это даже не инстинкт самосохранения, а непонятная жажда быть вечным. Но бессмертие превращает человека в Бога… Значит, человек хочет быть Богом? Вера даёт нам ощутить саму возможность бессмертия через утверждение Божественного царства. Наш Отец, Иисус, как сын Всевышнего, мог не умереть, но умер, чтобы потом воскреснуть. Так зачем погибать, чтобы воскреснуть? Зачем проходить испытания, болеть и ошибаться, когда легче было бы просто получить вечную жизнь?

Пожилой педагог, изумлённо глядя на отрока, ответил ему:

– Мы веруем в Иисуса Христа, а значит, и в его воскресение. Следовательно, верим мы и в своё воскресение… И такое убеждение даёт нам надежду на вечную жизнь после установления Царствия Господа нашего. Единственное, что от нас требуется, – не совершать грехов в земной жизни и покаяться. В таком случае вечная жизнь будет в раю, а не в аду.

– Святой отец, но почему, если мы верим в Христа, то молимся орудию его смерти – деревянному кресту? – продолжал Роберт. – Покаяние – лишь слова. Мне кажется, что сказать не означает выразить правду, ведь, даже извиняясь, мы не всегда искренне жалеем о содеянном… Учитель, я не совсем понимаю: если мы верим в Бога, получается, верим и в то, что иудеи – богоизбранный народ, при этом мы обвиняем их, что они не приняли Христа как сына Господа…

– Ну, это не совсем так. Мы молимся Иисусу, но изображение распятия, как и сам крест, – это символ, который показывает, что именно из-за нас Спаситель принял мученическую смерть. Мы верим в Отца, и Сына, и Святого Духа, верим в то, что иудеи – избранники Божьи, но вовсе не обвиняем их в непринятии Христа. В конце концов, у всех будет выбор – поверить в Спасителя или нет, а обвинения, о которых ты говоришь, – это всего лишь политика. Политика поиска виноватых в собственных ошибках и неудачах. Ведь если охотник не попадёт стрелой в зверя, большинство будет обвинять и стрелу, и ветер, и самого зверя – а может, даже иудеев. И только мудрый охотник проанализирует собственную ошибку и постарается в следующий раз не совершить её. Когда ты станешь королём, то в полной мере поймёшь, что происходит. Единственное – у тебя всегда будет выбор. Это так же, когда мы стоим на пересечении двух дорог и, иногда по необъяснимой причине, выбираем одну. Решение рождается в совокупности многих факторов: это и природный инстинкт, и, быть может, какие-то географические признаки, и оценка конкретной ситуации. Всевышний дал человеку свободу воли, а потому у нас всегда есть выбор. И чем больше мы знаем, тем проще нам увидеть правильный путь. Что же касается искренности, то, увы, ты абсолютно прав, мой мальчик: люди произносят слова покаяния, но они не всегда откровенны в своих чувствах и пытаются лукавить перед Отцом. Но Он всё понимает и слышит даже те слова, которые были сказаны не устами, но сердцем. За редким исключением все признают истину, когда она неоспорима; когда же речь идёт о вещах необъяснимых, людей съедают раздоры. Если человек не согласен с догмой, нам легко обвинить его в ереси. Но то, что вчера казалось ересью, уже завтра, по воле Бога, будет считаться истиной. Поэтому следует обращаться к наставнику, чтобы тот разъяснил цену правды и помог заблудшим в своих мыслях найти верную дорогу. Мы, смертные, держим ответ лишь перед Богом, а деяния наши будут оценены Его судом. В то же время историю пишут люди, а потому она не всегда отражает правду, да и сама правда может восприниматься по-разному… Возьмём, например, римскую историю. Как ты знаешь, даже Гай Юлий Цезарь вошёл в неё как неоднозначная личность, что же говорят о нём народы, которых он поработил? А образ Ганнибала римляне и вовсе демонизировали, ведь он был врагом Рима, а потому теперь трудно даже приблизительно оценить его как человека. Был ли он великим полководцем или демоном в человеческом обличье? Так что только Всевышний может правильно оценить все деяния наши. Повторюсь: мы всегда имеем выбор, но иногда сам Бог направляет нас в странствие по узорам созданной им мозаики истории.

– Отец мой, ещё мне не совсем понятна концепция рая. При этом я сознаю, что такое вечная жизнь, отсутствие болезней и пороков, – не унимался мальчик. – Да и как можно существовать вечно – без чувств, без стремлений, без мечты? То есть человек в вечной жизни будет обречён на унылое, хотя и беззаботное бытие? Мы проводим отведённое нам время, часть которого идёт на сон, в занятиях и играх, но огромной составляющей жизни являются чувства, любовь и ненависть… Мы восхищаемся красками заката и молниями в грозовых тучах, радуемся хорошей погоде после дождя, но даже в играх существуют победители и побеждённые – в этом вся прелесть игры. В мирской жизни я вижу определённую структуру – иерархию, даже у животных. Мы восхищаемся одними картинами и скульптурами, но нам не нравятся другие. Мы любим литературу и искусство за их противоречивость и разнообразие, а ведь в основном там описывают любовь, какие-то события, а также восхваляют Всевышнего. Каково будет тем, кто пишет поэмы или радует наши глаза живописью, если этих событий не станет? Станут ли они соревноваться друг с другом в возвеличивании Бога? Разве в таком случае не возникнет неравенства? У людей существует множество односторонних талантов, наряду с талантом полководца, строителя, даже простой кухарки. То есть большинство из тех, кто попадёт в рай, не смогут использовать свой талант? Похоже, вечная жизнь обрекает нас на унылость и однообразие. Чем же тогда заниматься в раю? Да, наверное, я не очень хорошо понимаю сущность Эдема… Если предположить, что молодой мужчина или девушка, не совершавшие зла, умерли от болезни или были убиты, то сама мысль о том, что их жизнь оборвалась просто так, ставит под сомнение существование Бога. То есть само существование рая и ада, как и справедливое распределение мест между ними, подтверждает реальность Всевышнего. С одной стороны, мы должны быть сторонниками Господа, а награда за это – вечное блаженство. С другой – полное отчуждение от Него обрекает на вечные муки. Как же может быть определено будущее детей, которые не успели ещё понять, с кем они – с Богом или без Него? Для чего человеку столь разные судьбы и право выбора, когда изначально есть лишь один путь? Если же Отец наш любит всех, то как может он посылать любимых, но заблудших детей своих на вечные муки? И главное: как можем мы пребывать в вечном блаженстве, если возлюбленные наши обречены из-за совершённых ими грехов? Сам наставник, должно быть, может ошибаться… Кстати, помнишь, ты рассказывал афинскую притчу о мышке, которая залезла в корзину с едой и, переев, не смогла вылезти? А ведь ты любишь поесть! Не боишься угодить из-за этого в западню? – вдруг с хитрой улыбкой посмотрел на старика Роберт.

– А-ха-ха, ты прав, мой маленький принц! Отец Теофил любит поесть и приложиться к доброму вину, но потому и существуют короли, с которыми мы делимся своими заботами… Давай-ка немного разомнём ноги, погуляем в саду и разберём диалог Аристотеля «Евдем, или О душе». Там как раз раскрывается тема, которую ты затронул, – бессмертие души. Поговорим о том, чем взгляды Аристотеля отличались от точки зрения его учителя Платона, об их разногласиях в понимании бессмертия… И не забудем перекусить! Ведь, как ты знаешь, отец Теофил становится ворчливым без еды, – рассмеялся педагог, нисколько не опровергая рассуждений своего ученика. – Что же касается твоего вопроса о вечном блаженстве и вечном наказании, то не всё так просто. Величайшие умы размышляли об этом, спорили – и не находили точного ответа. Если вкратце, то всё то, что мы называем вечным блаженством и наказанием, на самом деле не соответствует нашему пониманию этого. Но чтобы добраться до смысла этой идеи, дитя моё, нужно долго учиться и пройти сложный путь истинного познания. А начнём мы его, пожалуй, с Платона и Аристотеля…

* * *

Юный принц обладал невероятной способностью доводить всё до совершенства, не считаясь со своим драгоценным детским временем. Однажды из куска дерева он несколько дней подряд выреза́л рыцаря на коне, забыв о еде и забавах. За это в наши дни его непременно окрестили бы аутистом, а за чтение книг – идиотом, но поскольку в те времена таких терминов не знали, взрослые были изумлены совершенством маленькой деревянной фигурки, в которой с удивительной точностью были воспроизведены мельчайшие детали доспехов и передано движение лошади.

Вещи и игрушки мальчика всегда лежали в образцовом порядке, и он не позволял прислуге убирать в его комнате. А в возрасте около двенадцати лет Роберту разрешили уже спать одному, без братьев.

Роберт, который в раннем возрасте научился читать и писать на четырёх языках, большую часть свободного времени проводил в библиотеке наедине с книгами. Он читал даже во время прогулок. Чтение и изучение книг оказали влияние на его умение говорить – молодой человек стал великолепным оратором: тембр его голоса и грамотная образная речь завораживали слушателей. А познания в естественных науках, в астрологии и теологии со временем превратили будущего короля в весьма искусного и знающего врача.

* * *

События двигались своим ходом, и Роберт получил официальное право на трон в 1295 году после внезапной смерти от чумы своего старшего брата, Карла Мартела Анжуйского, и отказа от правления среднего – Луиджи, который предпочёл духовную карьеру, отринув мирские радости «ради церковной книжной пыли». Луиджи стал епископом Тулузы, но позже, в возрасте двадцати трёх лет, скоропостижно скончался. Это совпало по времени с освобождением Роберта, которое задержалось почти на четыре года в связи с неожиданной смертью Альфонсо, так как начатые переговоры были прерваны. Пленение в те времена было предметом торговли, что подразумевало выкуп, а также территориальный перераздел – в соответствии с положением и рангом пленника. Таким образом, Роберт вместе с братьями находился в плену ещё несколько лет, и лишь после вмешательства папы римского преемник Альфонсо Джеймс II Арагонский отпустил братьев.

Роберт взошёл на трон Неаполитанского королевства в 1309 году. Он был известен своей честностью и благородством, а потому его уважали враги и любили сторонники. Он был спокойным и уравновешенным человеком, чья справедливость и щедрость привлекали людей. Этот мудрый король содействовал развитию искусств и образования. Во время его правления возводились новые здания, а столица превратилась из одного из самых грязных и опасных мест в «…счастливый, мирный, щедрый и величественный Неаполь», как описывал город Джованни Боккаччо. Роберт также провёл ряд экономических реформ, которые за весьма короткое время привели к расцвету торговли.

А одним из самых серьёзных шагов монарха для поднятия благосостояния королевства стали принятые им законы об иудейских общинах[3].

Он уменьшил налогообложение иудеев и призвал их снизить прибыль на займах. Это привело к тому, что больше людей смогли брать кредиты для развития своих дел, так как условия для заёмщиков стали лучше. Соответственно, и казна получала больше доходов. Роберт был одним из немногих правителей, которые запрещали преследование иудеев, так что многие их представители стали переводить векселя в Неаполитанское государство, что привело к ещё большему поднятию торговли и всего королевства. Сам Роберт нередко пользовался услугами иудейских общин: хорошему королю всегда давали льготные условия, зная о том, что он всегда выполняет долговые обязательства и никогда не пользуется своим высокопоставленным положением, чтобы поступить несправедливо.

Глава II

Если вы дошли до этого места, это уже хороший признак и означает только одно: Пресвятая Богородица, вы продолжаете читать! А значит, настало время познакомить вас с ещё одним благородным героем нашего повествования – сыном короля Роберта и отцом Джованны. Это был Карл, герцог Калабрии.

На Апеннинском полуострове существовали две основные политические партии – гвельфов и гибеллинов. Партия гвельфов ратовала за уменьшение влияния императоров Священной Римской империи и усиление авторитета папы римского. Король Роберт был одним из самых верных и могущественных сторонников гвельфов. Гибеллины же, наоборот, поддерживали императоров. И если в эпоху зарождения партий их сторонниками владели именно идеи, то в последующем по соображениям выгоды – как политической, так и финансовой – к ним стали примыкать тысячи посредственностей и бездельников. Во Флоренции, которая была одним из самых процветающих и богатых городов Европы, доминировала партия гвельфов. Победы гибеллинов над гвельфами незадолго до описываемых событий привели к потерям гвельфами многих стратегически важных городов.

Своими победами гибеллины были обязаны хитрому и бесстрашному полководцу Каструччо Кастракани дельи Антельминелли, причинившего немало бед гвельфам и известного не только своими военными подвигами, но и пикантными любовными похождениями. Вместо того чтобы наслаждаться миром, Флоренция была вынуждена вести непрерывные сражения с этим энергичным военачальником, терпя одно поражение за другим. В последнем сражении, имея значительное численное превосходство, флорентийские военачальники совершили грубую тактическую ошибку и в кровопролитном сражении были наголову разбиты войсками Каструччо. Тогда в плен попали видные флорентийские дворяне – Бандино деи Росси, Франческо Брунеллеско и Джованни делла Тоза, а также многочисленная знать из Тосканы и Неаполя.

Узнав о поражении флорентийцев, жители Пистойи в порыве лицемерия изгнали из города гвельфов и сдались Каструччо. Не удовлетворившись этим, тот захватил все замки по обе стороны реки Арно и расположился с войском у Перетолы – в двух милях от Флоренции: это означало контроль над доставкой припасов и лишение флорентийцев поддержки со стороны населения с обеих берегов реки. Задиристый полководец, известный в том числе своим весёлым нравом, в насмешку над флорентийцами устроил пышные празднества. Помня о том, как Плутарх в своем труде описывал исторический опыт Филиппа Македонского, он запустил во Флоренцию множество лазутчиков и «ослов с грузом золота» с целью подкупа дворян для открытия крепостных ворот. Но заговор был раскрыт. Двое из дворян, соблазнившихся на обещанные выгоды, были обнаружены и обезглавлены властями, – ими были Томмазо Лупаччи и Ламбертуччо Фрескобальди.

После длительного совещания городские власти в лице уважаемых граждан и местной знати решили обратиться за помощью к королю Неаполя и послали к нему делегацию с просьбой о протекторате: предполагалось, что его сын Карл, герцог Калабрии, примет управление Флоренцией. Поддержка мощного королевства наряду с личными качествами доблестного и мудрого Карла были единственной возможностью, во-первых, утихомирить соперничающие группировки местной знати, тем самым сохранив мир в стенах города, а во-вторых, защитить королевство от набегов феодальных принцев Ломбардии и непрекращающейся агрессии имперских сил под командованием Каструччо. Неаполитанское королевство, как одно из самых могущественных в Европе, могло выставить большое и хорошо оснащённое войско. При этом Карл пользовался огромным уважением и авторитетом среди флорентийцев, Роберта же заслуженно почитали ещё со времен его отца. В те времена Карл был единственным принцем, на которого могли положиться флорентийцы, к тому же он доказал свои умения, будучи в Генуе, где правил в течение восемнадцати лет, а после истечения установленного договором срока добровольно подал в отставку.

Сложилось так, что герцог Калабрии был менее образованным, чем его отец, так как с раннего возраста являлся правой рукой Роберта во всех внутренних делах государства, а также участвовал почти во всех военных походах. В отличие от родителя он не обладал выдающимися военными способностями, но в сражениях отличался редким бесстрашием и отвагой, больше напоминая своего деда, Карла II, славившегося утончённой дипломатичностью и миролюбием. Его правосудие и необыкновенная честность были общеизвестными, и когда историки Неаполя заявляли, что его дочь Джованна в этом похожа на отца, это считалось величайшей похвалой.

Таким образом, Роберт поручал сыну внутреннее управление Неаполитанским королевством с самого его детства. Сравнительно небольшая разница в возрасте, всего в девятнадцать лет, позволила ему сделать Карла своим другом, компаньоном и советником. В истории трудно найти более тёплые и дружеские отношения королевских особ, чем в этой семье, ведь многие узы были разрушены из-за ревности, стремления к власти и взаимной ненависти.

* * *

Карл не вошёл в историю человечества как великий, ибо по роду своей деятельности и характеру занятий не завоёвывал и не расширял границы государства. Он не совершил и не подавил ни одну революцию, которые почему-то допускаются небесами. Не уничтожив миллионы людей во благо народа и, соответственно, не совершив великих деяний, герцог Калабрии в своих чувствах отдавал отчёт только Господу и собственной совести. К тому же он не обладал ни лукавством, ни притворством, но был наделён другими дарами – чувствительным сердцем, великодушием и благочестием. На экранах истории, даже в титрах, не отмечена его роль в великих событиях, но в памяти народа благочестивые дела его не были преданы забвению и оставили яркие воспоминания. О достоинствах и справедливости Карла ходила слава, которая впоследствии стала передаваться в виде легенд. И поскольку такие рассказы лучше всего показывают, каким властителем был Карл, считаю вполне уместным остановиться на них подробнее.

Мелкие дворяне с трудом оберегали свою независимость и земли от тирании крупных баронов, то есть «теряли право первородства Исава, не получая при этом чечевичной похлёбки». Сама структура взаимоотношений между феодалами и вассалами подразумевала взаимную выгоду – покровительство и защиту в обмен на участие в военных походах под знаменами лорда, частота которых зависела, конечно же, от рискованности и честолюбия покровителя. Знатные бароны располагали достаточным количеством средств притеснения, и если феодал был корыстолюбивым или нечестным, он мог попросту разорить своего вассала, довольствуясь получением непосредственной выгоды вместо того, чтобы иметь рядом верного союзника.

Согласно наиболее распространённой легенде, однажды герцог Калабрии по заведённой им традиции объезжал владения, чтобы обнаружить и устранить возможные случаи притеснения баронами их подданных. Проезжая земли какого-то из графов, Карл узнал, что тот насильно лишил одного из дворян земель и присоединил их к своим. Из страха перед званием и могуществом графа пострадавший не осмелился жаловаться, тем более что ни один судья не решился бы возбудить судебное дело против властителя.

Услышав эту историю, Карл в гневе остановился, резко натянув поводья, и послал за графом. Вскорости тот явился.

– Ваше Сиятельство, эти земли просто великолепны! Трудно оторвать глаз от дивных окрестных видов, и даже воздух здесь обладает восхитительным ароматом. Подарите их мне, как другу, а я Вам дам достойный подарок, – произнёс герцог, оглядываясь вокруг и с показным наслаждением делая глубокий вдох.

– Ваша Светлость, эти земли перешли мне от моих далёких предков, поэтому мне не хотелось бы их отдавать. Если же Вы отнимете их силой, мне придётся смириться, но это будет несправедливо, – сердито ответил граф, теребя от злости свои густые волосы.

– Теперь-то ты понимаешь, что такое справедливость, но, получается, не знал о ней, когда отнимал эти земли у своего вассала. Немедленно верни ему всё, иначе я буду вынужден забрать их вместе с твоей головой! – сказал герцог.

После того, как граф представил весь ужас грядущего наказания, его сразу же посетило Божественное просветление: пристыжённый, он незамедлительно вернул отобранное. В порыве святой добродетели он хотел отдать и другие свои владения, но вовремя передумал. Карл же отпустил поводья и степенно продолжил путь.

Была и такая история.

Герцог Калабрии ежегодно останавливался в своём Замке Нуово и каждый день посещал дворец правосудия, воздвигнутый ещё в античные времена. Часто стража не пропускала бедняков во дворец, но если даже пропускала, то обычно их там не принимали. Узнав об этом, разозлившийся Карл повесил перед входом колокол с длинным шнуром, привязанным к языку, чтобы любой гражданин, даже нищий, мог позвонить и этот звон дошёл бы до ушей самого́ герцога. Справедливость восторжествовала: с того времени любой человек, бедный или богатый, мог рассчитывать на правосудие.

Однажды старый конь, принадлежащий неаполитанскому рыцарю-ветерану Марко Капече, заблудился и случайно зацепился за шнур колокола. Тот зазвонил. Услышав знакомый звук, герцог приказал, чтобы к нему немедленно привели истца. Весь двор разразился хохотом, когда выяснилось, что это лошадь Марко. Но Карл не смутился и вызвал к себе рыцаря, чтобы показать, что все имеют право на правосудие.

После того, как растерявшийся Капече предстал перед судом, Карл спросил его:

– Почему твой конь на свободе и бродит без присмотра по городу?

– С позволения вашей светлости, эта старая лошадь когда-то была благородным конём, но теперь стала старой и бесполезной, и я не хочу больше нести расходы на её содержание, – ответил смущённый Марко.

– Ты почётный ветеран нашего королевства и получал щедрое вознаграждение за свою доблесть и многие заслуги. Этот конь был твоим спутником и преданным другом, так что часть твоих наград получена с его помощью. Когда мы стареем, то находимся в тени былой славы, но доблестное прошлое обеспечивает нам почётную старость и благодарность последующих поколений. Ты поступил несправедливо, рыцарь, так не дай своему другу стареть без заслуженного почёта.

– Вы правы, господин мой. Бог наградил наше королевство мудрым правителем, – сказал старый рыцарь, преклонив колена перед герцогом. – Даю слово, у этого коня будет достойная старость.

Карл поднял старого ветерана с колен и заключил его в объятия, облобызав в уста. У рыцаря брызнули слёзы из глаз, а все присутствующие поднялись с мест и склонили головы в знак восхищения герцогом.

* * *

Вернёмся же к хронологии нашего повествования и на несколько минут вольёмся в кавалькаду великих баронов Неаполя, чтобы понять, во что облачались сильные мира того и что понимали под роскошью.

В одно прекрасное утро, 31 мая 1326 года, герцог и герцогиня Калабрии в сопровождении братьев короля, шестнадцати великих баронов Неаполя, среди которых был и граф Минервино, о котором будет сказано ещё немало, и двухсот рыцарей выехали из Неаполя во Флоренцию, которой Карл согласился управлять в течение десяти лет, соблюдая местные законы и обычаи.

Для службы во Флоренции он обязался постоянно держать не менее тысячи копьеносцев[4]. Прекрасно снаряжённые, образцово дисциплинированные и обученные копьеносцы были гордостью и опорой неаполитанской армии. Флорентийцы должны были выплатить двести тысяч золотых флоринов в год на расходы герцогского двора, а также дополнительно выдать четыреста тысяч в случае его отъезда в Неаполь и для возвращения во Флоренцию. Ему разрешалось покидать Флоренцию по своему усмотрению, но только если будет назначен одобренный обществом лейтенант, командующий минимум четырьмястами кавалеристами.

Жёны шестнадцати великих баронов и двухсот рыцарей следовали со своими детьми в свите Марии Валуа – супруги Карла, герцогини Калабрии. Знатные дамы путешествовали либо на носилках, запряжённых мулами, либо в повозках, покрытых тканями из золота, бархатом и другими дорогостоящими материалами с вышитыми именами и гербами.

Такой великолепной процессии в Италии не видели ни со времён процветания, ни падения Римской империи. В каретах с ярким и богатым убранством ехали дамы, облачённые в малиновые, пурпурные и зелёные наряды из бархата и шёлка, которые, в зависимости от ранга своей хозяйки, были покрыты золотом или серебром. На знатных особах обоих полов поверх одежды были накинуты плащи с шёлковыми капюшонами, расшитыми орнаментами и гротескными фигурами людей и животных, которые предназначались для защиты лица от летнего зноя. Под подбородком эти накидки скреплялись золотыми застёжками с инкрустацией, а их длинные шлейфы почти достигали земли.

Лошади тоже были искусно украшены, а их сёдла и сбрую покрывали длинные попоны с гербами и эмблемами всадников. Поверх блестящих доспехов мужчины надели золотые украшения и сюртуки из разноцветных тканей, причём самой благородной и красивой считалась красно-малиновая материя, подобающая рангу путешественников. Воротник и рукава сюртуков украшали манжеты из горностая, на груди и спине были сделаны вышивки тонкой работы. Плащи и мантии королевской семьи Неаполя были лазурными или фиолетовыми, они были усыпаны жемчугами и украшены золотыми лилиями – символами Анжуйской династии.

Каждого рыцаря сопровождали по крайней мере три оруженосца, чья одежда была из серебряной ткани, отороченной мехами. С гордостью они бряцали серебряными шпорами и украшениями. Один нёс оружие своего хозяина, второй – шлем, укреплённый над седлом, третий вёл боевого коня, покрытого богатыми накидками. Количество и красота ведомых лошадей, которые следовали в кавалькаде герцога Калабрии в его путешествии во Флоренцию, было самой великолепной частью этого зрелища. Здесь же были полторы тысячи мулов, повозки со множеством колокольчиков под крашеными крышами и тяжёлые обозы, везущие продовольствие и багаж неженатых рыцарей и простых воинов, за которыми следовали бесчисленные пехотинцы.

С окрестных полей прибегали крестьяне, чтобы поглазеть на это редкостное зрелище. Они стояли, разинув рты и онемев от изумления. Узнав герцога, люди бросали шапки вверх, выкрикивая слова любви и почтения: они искренне радовались его появлению с войском, так как это сулило мир и безопасность.

Когда герцог прибыл в Сиену, то обнаружил, что она, как и Флоренция, поражена междоусобицами. По просьбе дворян и всех остальных жителей он взял на себя управление их государством сроком на пять лет. На протяжении восемнадцати дней он жил там, разрешая споры граждан и, наконец, оставил город, пообещав вернуться со всеми своими силами, чтобы наказать конфликтующие стороны, не желающие сложить оружие. И одна лишь эта угроза оказалась эффективной для поддержания мира.

* * *

31 июля в полдень, чтобы ещё более усилить блеск своей кавалькады под ярким июльским солнцем, герцог Калабрии торжественно прибыл во Флоренцию. Всё его путешествие было отмечено великолепием, но вхождение в этот красивый и богатый город было не менее помпезным. Благородные дамы и рыцари, облачённые в свои самые лучшие одежды и плащи с драгоценными поясами и вышитыми воротниками, сменили шёлковые дорожные капюшоны на жемчуга и короны из золота и драгоценных камней.

Герцог Афинский, которого послали из Неаполя, чтобы подготовить правительство Флоренции к прибытию великого герцога, вышел встретить его. Он стоял во главе четырёх сотен рыцарей, окружённый многочисленной знатью из Прованса и Пьемонта, прибывшей, чтобы поприветствовать гостей. За ними следовали флорентийские аристократы, разделённые на группы в соответствии с рангом, знаменосцы судебных приставов, двадцать один настоятель с собственными знамёнами и в ливреях, каждый из которых возглавлял соответствующее направление искусства или ремесленного дела, колонна молодёжи из благородных семей в ярких одеждах, а замыкала шествие пёстрая толпа празднично одетых горожан. Вся эта процессия скандировала имя Карла. Улицы были усыпаны цветами, а самые примечательные части города были украшены триумфальными арками и цветами.

Герцог и герцогиня Калабрии, спешившись, прошли под золотым навесом государства в городской общественный дворец. Здесь жена Карла вместе с остальными неаполитанскими дамами была принята главой общества высокопоставленных знатных особ Флоренции, и в течение нескольких дней там проводились фестивали и балы в честь их прибытия.

Вскоре после приезда герцога некоторые граждане Флоренции, потерявшие единоличную власть, попытались протолкнуть некоторые абсурдные идеи для подрыва его авторитета. Но принц с истинной мудростью, которую вдохновляет честность, отказался внести какие-либо изменения в условия своего правления, предупредив таким образом зарождающийся конфликт.

Надо сказать, что с появлением Карла во Флоренции у Каструччо появился достойный соперник. Неудивительно, что задиристый и не упускавший возможности развлечься Кастракани вскорости послал герцогу письмо, в котором, кроме шуток и весёлых оскорблений, были следующие слова: «…Ваша светлость, Вы, как собаки, бежите за тем, кто вас лучше кормит».

Карл отправил ответное письмо, очень вежливое и приветливое, завершив его так: «Сир, скорее, мы, как врачи, ходим к тем, кто в нас больше нуждается».

Но Кастракани не унимался и поинтересовался, почему король Роберт «вместо себя послал своего львёнка», на что Карл ответил: «Наши предки говорили, что связываться со львёнком так же опасно, как и со львом».

Получив это письмо, задира-кондотьер сказал своему воспитаннику Паголо Гуиниджи:

– Вот странное провидение, не оставляющее в покое ни меня, ни Карло! Мы отваживаемся противостоять друг другу без капли гнева и ярости. Слово, которое я дал моим господам, стало чужестранкой и беглянкой в моей собственной душе, ища приюта. Почему два достойных рыцаря должны сражаться друг с другом вместо того, чтобы вместе пить и шутить в трактире? Кому же из нас Творец дарует победу?

– Да, чудны дела Господа нашего… У кого-то из нас должны быть слабые надежды на будущее под оком Вседержителя. Надеюсь, что у герцога, при Божьем соизволении, – заключил Паголо.

Глава III

Ниже будут описаны события, которые никоим образом не влияют на наше повествование, но настолько интересны, что заслуживают особой главы.

Первый год правления герцога Калабрии прошёл без каких-либо важных событий, заслуживающих внимания, за исключением нескольких кровопролитных битв с Кастракани, не приведших к какому-либо результату ни для одной из сторон. Разве только одно сражение запомнилось забавным случаем. И хотя история этого сражения не является предметом нашего рассказа, как и сам имперский полководец, мы остановимся на одном эпизоде, опустив малозначащие подробности.

Дело в том, что накануне сражения Каструччо сильно захворал и не смог участвовать в нём. Он потребовал, чтобы его отнесли на носилках на возвышение рядом с сигнальщиком. Сам военачальник не мог видеть сражения, поскольку у него не было сил подняться с носилок, поэтому его единственным ориентиром был этот служивый, который информировал хозяина о ситуации на поле боя. Так вот, в какой-то момент, почти в самом начале сражения, сигнальщик начал кричать и подавать знаки.

Полководец поинтересовался:

– Что ты делаешь, сигнальщик?

– Ваше сиятельство, я пытаюсь остановить войско! – с ужасом ответил солдат.

– О Господи… Как сможешь ты остановить моих бесстрашных рыцарей во время атаки? Да и зачем?

– Ваше сиятельство, осмелюсь сказать… Они бегут в сторону, противоположную атаке!

Второй год правления Карла запомнился ужасной смертью знаменитого грамматика и астролога Чекко д’Асколи, раннего наставника Петрарки. Астрологи пользовались большой популярностью, и знать всегда прислушивалась к советам мудрецов, способных проникнуть в тайну небесных светил, при любом немаловажном событии – будь то война, стихийное бедствие или рождение ребёнка. Считалось, что наука о светилах могла показать связь между человеком и провидением.

Чекко д’Асколи, наделённый этим священным даром, занимал должность астролога при флорентийском дворе герцога Калабрии и недурно справлялся со своим ремеслом. Но на втором году правления Карла он был уволен епископом Аверским, исповедником герцога, как еретик.

Стоит отметить, что многоопытный астролог на старости лет потерял деликатность в выражении своих прогнозов. То есть, конечно, все понимали, что его предсказания не всегда показывают счастливый или благоприятный исход событий, но форма преподнесения этих прогнозов стала грубой, а порой даже оскорбительной. Направо и налево он стал раздавать точные даты смерти господ, заказывающих гороскопы, сроки завоевания их владений и смерти близких. Однажды Чекко д’Асколи был приглашён для составления гороскопа новорождённой. Начертив гороскоп, он вывел прогноз, в котором говорилось, что невинная девочка и её известная своим благочестием и целомудрием мать в недалёком будущем получат всемирную известность и войдут в историю из-за своего неуёмного распутства. Этим «добрым предсказанием» он возбудил такое негодование, что не осталось оскорблений, какими бы ни осыпала его несчастная мамаша. Естественно, что после такого заказчики прогоняли Чекко из своих домов, ведь искренность хороша, но до известного предела.

Проблемы несчастного Чекко стали нарастать буквально с космической скоростью: он стал терять друзей и приобретать врагов. Но несчастный астролог всё же не мог сдержаться от прогнозов, высказанных в оскорбительной форме. Известный врач Дино в тот период, когда Чекко ещё был популярным, начал терять пациентов среди знатных флорентийцев, которые предпочитали выяснять подробности своих болезней у Чекко. Дино же был человеком во всех отношениях весьма учёным, осведомлённым обо всех тайнах Вселенной, и обладал такими же астрологическими, медицинскими и другими познаниями, как и Чекко, но имел над последним несомненный перевес: у него были несравненно более могущественные покровители и значительные материальные возможности.

Итак, Дино стал терять популярность, а астролог её набирал. Естественно, Дино не мог смириться с этим и не сидел сложа руки, ожидая удобного момента, приближение которого ускорил, кстати, сам Чекко д’Асколи, благодаря своему языку наживший многих врагов. Завистливый врач написал статью, опубликовав её в одном из научных журналов, где обвинил астролога в службе дьяволу и ереси. В той же работе он упомянул, что ради успеха в своей практике Чекко применяет колдовство и чёрную магию. Про несчастного астролога поползли тёмные слухи о том, что он колдун и чревовещатель, давно отрёкшийся от Бога и поклоняющийся самому дьяволу. При этом недальновидный астролог в тот период, когда жизнь его висела на волоске, написал глупую сатирическую поэму против почитаемого всеми Данте и других известных людей.

После изгнания Чекко со двора герцога Калабрии Дино в приступе «человеколюбия» доставил инквизиции материалы против астролога с обвинениями того в ереси и магии. Кроме всего прочего, во время обыска в доме старика обнаружили кучу гороскопов с довольно-таки обидной астрологической характеристикой на самого Христа.

Обвинение в ереси в конечном итоге оказалось фатальным для потерявшего корректность и деловитость Чекко: злосчастный астролог, ставший жертвой подлого доноса, был заживо сожжён 16 сентября 1327 года за грехи перед церковью и Дино. Огромная толпа, преисполненная любопытства, собралась на казнь, чтобы увидеть, как демоны будут уносить Чекко из огня. Случилось ли такое – неизвестно, в истории на этот счёт записи отсутствуют. Зато правдивыми наблюдателями было засвидетельствовано, что сильный ветер дважды тушил факел палача, а когда пламя всё-таки разгорелось, столб дыма взмыл невероятно высоко – прямо к небесным светилам, столь нежно любимым Чекко, отдавая последние почести мастеру. Люди, конечно, всякое болтают, сами знаете, но очевидцы уверяли, что в тот самый момент одна слепая женщина прозрела, а к девяностолетнему вернулась мужская сила… Эти истории ещё некоторое время обсуждались с трепетом и страхом, а затем были преданы забвению, при этом многие всё же признавали истинность свершённых исцелений.

Для каждого сословия существуют различные специфические зрелища и развлечения, услаждающие взор и разум. Просвещённые люди для подпитки возвышенного самосознания, отличающего наш род от животных, нуждаются в искусстве. Люди же верующие, попадая в церковь и видя зримую роскошь храмов, ощущают себя в нирване Царства Небесного. Но публичная казнь является зрелищем, объединяющим все сословия в экстазе радостного блаженства. Такое всенародное счастье сваливается, конечно, нечасто. Казалось бы, отвращение человека к подобному зрелищу должно быть естественным, если, конечно, он не палач, а казнь не является средством прокормить себя и семью благородным трудом. Но народная масса своеобразна – её ничем не удовлетворить, кроме как кровью. Софоклу, Еврипиду и Эсхилу воздвигали памятники, да и потомки чтут их. Но люди, чьё искусство умерщвления собирает столь огромное количество зрителей и насыщает многих обезумевших и утончённых ценителей, несправедливо теряются в истории. Их имена не помнят, а разговоров о них ведётся не больше, чем, скажем, о непогоде. Хотя, быть может, наслаждение от жестокости и есть тот самый памятник, который выражает всю могучую силу народного чувства. К сожалению, человечество использует палачей и обагряет руки кровью в филантропическом желании защитить наследие того Бога, который и сам был убит ими. А разве не этот Бог учил смирению и кротости?

Надо признаться, провидение – странная штука, непостижимая для смертных. Был ли Чекко грешником? Не нам судить. Но Бог покарал клеветника: Дино умер от лихорадки после нескольких суток тяжёлой агонии – через пятнадцать дней после казни астролога. Навряд ли Дино изведал раскаяние, так что с его прибытием в аду стала собираться интересная компания. Хотя, кто его знает. Может, он и вознёсся к небесам – ведь не нам судить…

* * *

Будучи не в состоянии подавить в себе опасные наклонности к изъявлению мыслей, которые не всегда соответствуют отвлечённым правилам религии, но всегда умещаются в общепринятые рамки нравственности, приведу некоторые рассуждения, чтобы философы последующих поколений могли почерпнуть для себя полезные знания, позволяющие избежать наказания в день Страшного суда.

…Так вот, когда мы слышим слово «ересь», нам оно кажется чем-то очень плохим и не менее страшным, чем убийство. В действительности же, слово это происходит от греческого «хайрезис» и означает всего лишь «выбор». То есть человек, обвинённый в ереси, просто имеет другое мнение. Но ему не даётся право на собственное мнение, потому как любой, кто имеет его, может быть обвинён в ереси. При этом опровержения еретических толкований, которые пишутся церковными догматиками, гораздо объёмнее самого толкования. В античные времена ни в Греции, ни в Риме не преследовали людей за вольнодумство, разве что за исключением Сократа (и кстати, обвиняли его не только в этом). Ни Цицерон, отрицающий ад, ни Плиний, отрицающий самого Бога, ни многие другие наказаны не были.

Можно также спекулировать гонениями христиан в Риме, но изучение материалов того времени позволяет кощунственно усомниться в такой точке зрения. Римлянам не было дела до чужих богов. Когда иудеи привели Павла к римскому судье Фесту с требованием казнить его, этот страж правосудия, считавший Павла умалишённым, заявил, что у римлян нет закона, позволяющего казнить человека без возможности защитить себя. Разве Иакова, брата Иисуса Христа, закидывали камнями римляне? Христиане считались в Риме иудейской сектой, а иудеям разрешалось иметь в Риме синагоги, вести торговлю со времён Пунических войн, даже получать государственные должности… Можно спросить: а что же Нерон? Да, христиане и иудеи были казнены, но не потому, что они были христианами и иудеями.

Всё в мире – ход небесных светил и течение рек, биение сердца и дыхание человека – происходит согласно Божьей воле. В то же время движения шеи, ног и рук могут быть осуществлены самими людьми, но тоже с согласия Творца, поделившегося с нами ответственностью, чтобы приучить к каждодневному труду. Поэтому церковь, как проводник Божественного волеизъявления в мирской жизни, может справедливо устанавливать законы регулирования человеческих систем. Одним из основных компонентов, кроме потоотделения, поддерживающих жизнедеятельность человека, является дыхание. Но поскольку дыхание осуществляется согласно Его воле, огромное значение имеет установление правил, позволяющих жить и дышать в соответствии с Высшим повелением. Дыхание же преимущественно состоит из двух фаз – вдоха и выдоха, причём вдох должен сопровождаться расширением грудной клетки, выдох – её сжатием. Таким образом, естественно, что вдох при сжатии груди – это не просто ересь, а действие, которое может быть осуществлено только по нашёптыванию Сатаны… Хотя, пожалуй, я незаметно уклонился в сторону, заглянув в глубины своих личных размышлений, которые не имеют никакой связи с нашим повествованием. Но умозаключение, почёрпнутое из них, имеет большое значение и может быть смело внесено в сокровищницу мировой мудрости: «Прежде чем вдохнуть, хорошо подумайте».

* * *

Герцог Калабрии мудро управлял государством и отражал атаки Каструччо Кастракани в течение полутора лет. Но в конце 1327 года король Роберт был вынужден отозвать его из Флоренции для защиты собственного королевства, которому угрожало вторжение Людовика Баварского, императора Германии и преемника Цезарей, который объявил о своём намерении свергнуть правителя Неаполя и завоевать его земли.

Поэтому в середине декабря герцог собрал знать и муниципалитет Флоренции и объяснил им причины, по которым должен оставить этот гостеприимный город до решения проблем в своей стране. Назначив губернаторов на время своего отсутствия, он пообещал сохранить почти всю военную силу для защиты Флоренции. Это обстоятельство весьма обрадовало горожан, так как договор предусматривал сохранение лишь четырёхсот копьеносцев – Карл же оставлял им тысячу.

Флорентийцы искренне переживали из-за отъезда герцога, поскольку своим мудрым и добросовестным управлением, кроме защиты города, он обеспечил мир внутри него и подавил все внутренние гражданские разногласия, что привело к подъёму благосостояния людей. Это, безусловно, оправдывало высокую плату: четыреста тысяч флоринов золотом за семнадцать месяцев правления, которое в итоге принесло флорентийцам значительную выгоду.

Спокойствие граждан обуславливалось ещё и тем, что неожиданно умер один из вождей гибеллинов – Каструччо Кастракани. С позволения читателей, вкратце опишу это происшествие.

После тяжёлого сражения, в котором флорентийцы потерпели сокрушительное поражение (в основном из-за тактических хитростей Каструччо), он, промокший от пота и утомлённый боем, стоял около ворот Фучеккио, не обращая внимания на сильный ветер. Военачальник хотел лично поздравить с победой своих солдат и подготовить резерв, потому что герцог Калабрии, Микеланджело Фалькони и Таддео дельи Альбицци после сражения были вынуждены отойти в Эмполи, чтобы перегруппироваться, и могли в любой момент атаковать.

Каструччо всегда придерживался мнения, что хороший полководец должен первым садиться на коня и последним сходить с него. В общем, тогда он сильно продрог. На следующий день началась лихорадка, его состояние начало резко ухудшаться… Он скончался 3 сентября 1328 года.

Погребение было совершено с величайшими почестями, а похоронен он был в церкви Сан-Франческо в Лукке. Перед смертью Каструччо, завещав своему воспитаннику Паголо Гуиниджи всё то, чем владел, включая города Пизу, Лукку и Пистойю, сожалел лишь об одном: если бы он знал, что умрёт так рано, воевал бы меньше, а дружил бы со своими достойными противниками больше.

* * *

Отъезд королевских особ флорентийцы отметили масштабными празднествами. На Рождество герцог устроил блестящий банкет для флорентийской знати, затем был дан бал для герцогини и придворных дам.

28 декабря герцог, сопровождаемый отрядом в полторы тысячи конных рыцарей, отправился в Неаполь. На некоторое время они останавливались в Сиене, Перудже и Риете, а 16 января прибыли в Акилу на границе Неаполя, где и была собрана армия Роберта для ведения приближающейся кампании против Людовика Баварского.

Совместные действия отца и сына в нелёгкой схватке, которая последовала вскоре, увенчались полным успехом. После этого император Баварии был изгнан из Рима, а правительство признало короля Неаполя. Смерть великого полководца Каструччо Кастракани практически обезглавила императора в Италии, а потому он отошёл в Германию и больше никогда не пересекал Альпы. Отречение же антипапы Николаса V, который подчинился Иоанну XXII, поставило финальную точку в авантюрах Людовика.

* * *

Стоит упомянуть, что первая жена герцога Калабрии, Екатерина Австрийская, не принесла ему детей, единственный же отпрыск мужского пола от Марии Валуа умер сразу после появления на свет. А потому, когда после возвращения из Флоренции герцогиня Калабрии стала матерью ребёнка, чья здоровая конституция обещала долгие дни, радость Карла была безграничной. Этот прекрасный младенец, созданный по образу и подобию ангела, принёсшего правителю радость отцовства, и был знаменитой Джованной, которой посвящено сие повествование. Родилась она в начале 1328 года.

Роберт же, казалось, был на вершине общественной славы и личного счастья и в знак благодарности небесам с готовностью присоединился к проекту сына, основавшего знаменитый монастырь Сан-Мартино, что на середине большой королевской дороги, соединяющей Неаполь с замком Святого Эльмо[5].

Эта идея возникла у Карла, благочестивого отца Джованны, когда он, совершая поездку по неким делам, проезжал по дороге, ведущей в Неаполь. Перед ним внезапно открылась необыкновенная картина. Было пасмурное утро, небо облепили чёрные облака, которые придавали голубовато-сиреневый цвет таинственным горным вершинам. На небольшой поляне в сказочно красивом лесу среди высокой травы стоял одинокий дуб, всё вокруг окутывала молочно-голубая дымка. Вдруг тяжёлую тучу прорвал розовый луч солнца, осветивший одно лишь дерево, а туман вокруг него взвился, приобретая форму улетающих ангелов. Карл и вся его свита в изумлении остановились.

Спрыгнув с коня, герцог воскликнул:

– О ангелы и Силы Небесные!

Затем, передав поводья слуге и не отводя зачарованного взгляда от необычайной красоты, он упал на колени и стал молиться:

– О Боже, основатель всего, что окружает нас, Отец наш, Иисус из Назарета, прошу тебя всем своим смиренным сердцем, услышь мою молитву. О Иисус Христос, благословенный Отец всех верующих и всех созданий, чтобы так же, как ты взял истинную мирскую плоть от благословенной Марии, так истинно и я мог бы получить то, что ищу от тебя. В руки твои передаю судьбу моей дочери, Джованны. Отец наш, убереги её от врагов, воспитай согласно воле твоей, укрепи и научи управлять нашим королевством по твоим законам и твоему желанию. Отец наш! Молю, убереги мою маленькую принцессу и наши земли от бед и напастей, сохрани род наш, Отец Небесный. Я увидел от тебя знамение и построю в этом Божественном месте монастырь. Слава тебе, Отец мой! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

В 1328 году был заложен фундамент Сан-Мартино. Он был достроен Робертом, Джованна же впоследствии всегда передавала монастырю богатые дары.

* * *

В один из первых дней августа чувство беспокойства преследовало короля Роберта с самого утра. За окном моросил дождь, не приносящий прохлады в душный летний день. Густые тёмные тучи, наслаиваясь друг на друга, не позволяли разглядеть привычный пейзаж на горизонте.

Король Роберт подошёл к окну, то ли всматриваясь вдаль, то ли разглядывая собственное отражение в стекле. Он был сравнительно небольшого роста, на редкость подтянутый и худой, с аристократически бледной кожей. Высокий лоб обрамляли рыжеватые, аккуратно уложенные волосы. Небольшие светло-карие глаза отличались огненным блеском, а сжатый рот, обрамлённый тонкими губами со слегка опущенными уголками, и прямой нос придавали его лицу волевое и мужественное выражение.

Наконец сквозь тучи прорвались солнечные лучи, расчертив показавшиеся вдалеке холмы розовато-золотистыми полосами. Правитель пытливо всматривался в даль. И чаще всего его взор устремлялся к тяжёлым крепостным воротам, у которых стояли королевские стражники. Над небольшой поляной за воротами дворца появились два ястреба, которые высматривали добычу, периодически зависая на небольшой высоте и описывая в небе круги. Стайки мелких птиц в панике взлетали с деревьев, рассыпаясь в разные стороны. Внезапно один из хищников резко развернулся и спланировал в сторону, а второй будто замер на мгновенье, после чего спикировал к потерявшей ориентацию птице. Роберт, внимательно наблюдавший за этим, опустил глаза, когда расчётливый разбойник схватил летящую навстречу ему жертву…

Король прекрасно понимал, что успех любой охоты зависит от правильно выбранной стратегии и вовремя нанесённого смертельного удара. Он унаследовал инстинкт и чутьё своих королевских предков, а с возрастом приобрёл опыт и навыки, называемые мудростью, которые помогали ему выходить победителем в многочисленных сражениях и дворцовых интригах.

Весь день Роберт не находил себе места, да и ночью не сомкнул глаз. Первые лучи восходящего солнца просочились сквозь тяжёлые шторы, коснувшись вспухших от бессонной ночи век короля, – и он уснул. Уже с закрытыми глазами правителю померещилось, что кто-то смотрит на него…

Коленопреклонённый, он стоял на покинутом всеми поле битвы, у ног лежал окровавленный меч. Больше вокруг никого не было – ни живых, ни мёртвых. Посмотрев вверх, Роберт увидел в небе своего отца, короля Карла II, голова которого была скорбно опущена к груди. Тот протянул руку к сыну и откинул накидку – его лицо оказалось более бледным и худым, чем при жизни.

Как и всегда, испросив взглядом разрешения высказаться, Роберт произнёс:

– Что Вы здесь делаете, господин мой?

– Я пришёл, чтобы просветить тебя и выполнить отцовский долг.

– Но Вы же почили и должны были оказаться на небесах!

– Нет, моей душе, как и душам всех усопших, освободившихся от земных страданий, позволено свободно парить и наблюдать за вами. Иногда мы являемся во снах, иногда появляемся наяву, но не можем ни постичь, ни изменить предначертания Господа нашего. Я познал две непростительные ошибки, которые мы совершаем при жизни, но которых можем легко избежать, потому что природа их известна и постижима. Первая ошибка – мы не задумываясь даём клятвы и обеты, но легко нарушаем их, объясняя это легкомыслием. Мы не задумываемся и над тем, что так совершаем грех. Вторая ошибка – мы не помним о Боге, и тем более не благодарим его, когда всё складывается удачно. Но стоит нам споткнуться на жизненном пути, стоит дереву закачаться от порыва ветра или камню упасть от землетрясения, мы не понимаем, за что были посланы эти беды, и бежим в церковь просить милости у Всевышнего. И ещё: мы всегда просим, будь то здоровье или флорины, но редко благодарим. Совершив же проступок, мы просим прощения только тогда, когда наказаны, до этого же ничто нас не останавливает. Но мы забываем, что терпению Отца тоже есть предел. Так что мы должны видеть суть вещей такой, какая она есть, а не какой она нам представляется. Только в этом случае люди смогут увидеть верный путь и познать через него Божью волю.

– Отец, неужели Вы явились ко мне лишь для того, чтобы напомнить эти прописные истины… Вы пришли за мной?

– Сын, природа твоя не извращена, ты не предаёшься пороку и воздерживается от причинения вреда другим. Нет, я пришёл не за тобой, – грустно ответил Карл. – Ты видишь – рядом с тобой меч. На нём – кровь нашей династии, кровь Анжу. Это знак провидения, символ кончины моего внука – твоего сына Карла. Смерть страшит вас, мирян, но она является всего лишь завершением земной жизни и приходит ни как кара Господня, ни как награда…

Роберт с ужасом проснулся и долго не мог понять, был ли это сон или же отец действительно посетил его. Сердце билось так часто, что, казалось, выскакивало из груди… Он вспомнил, что Карл на соколиной охоте.

Хотя человек, а тем более могущественный монарх, и есть властелин природы, земли и людей, именно королевская кровь делает его уязвимым и смертным. Роберт с тяжёлым чувством встал, подошёл к окну. В первый раз за всю жизнь им овладел панический страх потерять сына.

За окном всё было привычным, как и вчера, как и год назад – по-прежнему сияло солнце, по небу плыли лёгкие облака, дворцовая прислуга занималась привычным делом: камергер давал распоряжения, садовники обрезали кусты роз и подравнивали ветки деревьев, горничные чистили ковры… Так наступило 3 августа 1328 года.

Подобрав край бархатной портьеры, Роберт вытер со лба холодные капельки пота. Ясное утро немного успокоило его, но чувство тревоги не только не покидало его, но перерастало в откровенный страх. Ужасное видение впечаталось в душу и теперь преследовало его.

Присев на край кровати, король позвал привратника и велел привести стюарда Генриха, его друга детства, служившего у Роберта уже более двадцати лет. Это был единственный человек, посвящённый в личные дела короля. Лишь перед ним правитель мог дать волю своему волнению, которое никогда не показывал на людях.

Генрих, как всегда, полный достоинства, явился и слегка кашлянул в дверях, чтобы обратить на себя внимание. Роберт замер и, по-прежнему глядя в окно, спросил:

– Друг мой, есть ли вести от Карло? Ты же помнишь, я предупреждал его, чтобы он не ходил на охоту… Думаю, надо послать кого-нибудь за ним. Пусть немедленно возвращается домой, – сказал король, продолжая мрачно ходить по комнате, избегая взгляда Генриха.

Карл был искренне увлечён охотой. У него были лучшие соколы во всей округе, а свободное время он любил проводить с друзьями в полях и лесах, предпочитая это утехам и пирушкам.

Генрих хотел было что-то сказать, но не решился. Не вымолвив ни единого слова, поклонившись, он с тяжёлым сердцем удалился из комнаты. Немного погодя крайне встревоженный стюард приказал позвать главу стражи и прошептал ему на ухо, чтобы тот усилил охрану дворца и ни на секунду не оставлял короля без присмотра. Генрих знал, что у Роберта необыкновенная интуиция, которая всегда позволяла ему заранее просчитывать любые ходы, так что чувство тревоги мастера служило для него сигналом о возможной опасности. Спустя некоторое время он вновь вызвал начальника стражи и спросил, знает ли он лично всех часовых. Охранник был высокого роста, рубцы от бессчётных сражений придавали его некрасивому лицу мужественность, а наблюдательные чёрные глаза подозрительно всматривались в любую деталь.

– Всех стражников я знаю лично, мой господин. Трое новых, но, похоже, что надёжные люди, – сказал он.

– У дверей в покои правителя поставь самых проверенных и опытных. Да, и периодически проверяй посты… Нет, ничего не случилось, – улыбнувшись кусочком рта, сказал Генрих, увидев настороженность в глазах собеседника.

Караульный поклонился и тотчас принял все меры предосторожности.

К полудню у дворцовых ворот собралось немало людей, но Генрих отменил все аудиенции. Народ неспешно разошёлся. Даже строители и архитекторы новой церковной библиотеки, одного из новых и серьёзных проектов короля, не были приняты в тот день.

Роберт решительно отказался от еды и продолжал стоять у окна, скрестив руки за спиной, – в той же позе, что и ранним утром. Чуть позже полудня лицо его побледнело: схватившись обеими руками за подоконник, он с ужасом наблюдал, как лунный диск медленно закрывает солнце. Затмение всегда рассматривалось им как вестник трагических событий, ночное же явление покойного отца придало этому двойную трагическую силу и вызвало мучительное предчувствие.

– Привратник, позови Генриха! – крикнул монарх.

Но тот уже стоял за дверью, ожидая вызова, а потому, услышав эти слова, почти в ту же секунду постучал.

Король молча смотрел на друга и ждал ответа.

– Мой господин, я отправил четырёх посланцев к Карло, они едут разными путями, – ответил тот, прочитав вопрос во взгляде своего мастера.

После Генрих ещё несколько раз заглядывал в королевские покои и видел, что Роберт всё так же стоит у окна, не сменив положения.

* * *

Солнце медленно выползало из тени. Наконец его лучи позолотили верхушки деревьев, а затем и всё, что можно было охватить взглядом. К тому времени светило уже спустилось к горизонту и медленно опускалось всё ниже и ниже, зависая над далёкими холмами.

Едва угомонившиеся вдалеке собаки вновь яростно залаяли, раздалось ржание лошадей, и группа всадников с шумом подъехала к дворцу. Усталые охотники не спеша слезали с коней, бросая поводья прислуге. Лица у всех были довольные и весёлые. Среди них был и Карл.

Услышав конский топот, король тут же подошёл к окну. Заслонив рукой глаза от всё ещё яркого солнца, он внимательно смотрел на приехавших с охоты Карла и его друзей.

Генрих прошёлся мимо замученных лошадей и охотников, громко переговаривавшихся между собою. Он весело улыбался, глядя вокруг, похлопал коня по крупу, перекинулся парой слов с Карлом. Убедившись, что всё в порядке, Генрих поднял голову, встретившись взглядом со своим другом, и кивнул королю, который стоял в безмолвной тревоге. И Роберт, прекрасно знавший его, понял, что волноваться не стоит.

– Хм, не знаю даже, с чего у меня возник этот страх… В сражениях такого чувства не было, а тут… Наверное, из-за того сна. Да нет же, я никак не мог уснуть! Пойду-ка встречу Карло… Спасибо тебе, Господи! – с облегчением думал он.

* * *

К ночи Карла начало знобить, но герцог не обратил на это внимания, решив, что продрог на охоте. Вскоре поднялся жар, состояние стало резко ухудшаться. Глаза мужчины потухли, он бредил, произносил какие-то бессвязные слова, а со временем стал совершенно безучастным, впал в беспамятство и больше в себя не приходил. Приглашённые медики делали всё так, как надо, – пускали кровь, заворачивали тело в мокрые простыни… Но ничего не помогало. Врачи вышли из покоев больного, опустив голову. Самый пожилой из них, увидев Роберта, молча пожал плечами и сочувственно развёл руки.

Король не отходил от постели сына ни днём ни ночью. Он отказывался принимать пищу и неустанно следил за развитием симптомов, пытаясь использовать весь свой врачебный опыт, чтобы хоть как-то помочь. Но снадобья, приготовленные им, не работали.

Жизнь Карла угасала. Роберт не терял надежды: он не мог смириться с мыслью, что его дитя может умереть. Герцог лежал в постели без движения, лишь иногда бессильный вздох срывался с его губ. Правитель не знал, как удержать эту хрупкую жизнь, родную душу, отлетавшую прочь с каждым судорожным подъёмом груди. Он держал безжизненную руку Карла, целовал её и нежно промакивал капельки пота с его лба.

– Карло, сынок, ты слышишь меня? Сын мой! Ты не должен уйти, не должен… Ты не можешь уйти! Всемогущий Отец мой, мне нужна твоя помощь… Забери меня вместо него! Отец, услышь мои молитвы, помилуй, дай ему силы, забери меня…

Наступило 6 августа 1328 года. Как врач, Роберт понимал, что Карл умирает, но отцовское сердце мешало ему смириться с этим, так что он гнал эти мысли: «Нет, всё будет хорошо, Карл просто не может уйти…»

Тело Карла стало охлаждаться, дыхание было поверхностным. Роберт приказал согреть одеяло и сделал всё, чтобы восстановить кровообращение, но сын оставался холодным… Он массировал его ноги и руки, пытаясь пробудить в них жизнь, но всё было тщетно. На секунду Карл приоткрыл глаза, обвёл взглядом комнату и посмотрел на отца, стоящего перед ним на коленях. Выдохнув, больной издал слабый стон, затем смежил веки и впал в прежнюю неподвижность.

У короля появилась надежда, что Бог услышал его молитвы… Но, переведя взгляд на грудь Карла, Роберт понял, что тот не дышит, – лишь время от времени из его груди вырывался лёгкий звук проходящего сквозь сомкнутые губы воздуха, но вдоха уже не было. Жизнь покинула недвижное тело.

В отчаянии правитель зарыдал… Карл лежал с приоткрытыми глазами, но Роберт продолжал горько плакать, уткнувшись лицом в грудь покойного. Затем, поняв, что туман, в котором он пребывает, и есть реальность и что его сына уже нет, он медленно приподнялся с колен, не отрывая взгляда от усопшего в смутной надежде, что, быть может, ему просто показалось, а Карл всё ещё жив… Несколько минут он ходил по комнате, вновь и вновь высматривая признаки жизни в своём несчастном ребёнке, а затем, приоткрыв дверь, позвал испуганную прислугу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во имя Господа Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Вернуться

2

Дело в том, что в те времена, как писал Плиний, бытовало поверье, что «волчий глаз обладает губительным влиянием и может отобрать у человека, если увидит того первым, дар речи». Так что вынудить волков бежать одним взглядом мог лишь человек, находящийся под особым покровительством небес и наделённый неземной силой.

Вернуться

3

Вся европейская знать неустанно преследовала иудеев. Не секрет, что основным мотивом было то, что у иудеев нет глаз, рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей и страстей; если их уколоть, у них не идет кровь, а если отравить – они не умирают… Но самое главное: если оскорбить и опозорить их народ, они не имеют права мстить… (изм. Шекспир, «Венецианский купец»). Помимо перечисленного, знатью руководили и другие мотивы, имеющие мало общего с моралью или религией, среди которых лёгкий путь приобретения богатства был не самым последним. Дело в том, что христианам было запрещено давать займы, так как прибыль заимодавцев формировалась не «по-христиански». Поэтому только иудеям разрешалось заниматься ростовщичеством. Естественно, что у иудеев в обращении стали появляться наличные, само существование которых, как известно, представляет веский аргумент для их отъёма. Дворянство постоянно вымогало деньги всеми возможными способами, включая пытки. Существовала даже специальная налоговая служба, называемая «иудейским казначейством», в обязанности которой входило взимание налогов со всех финансовых операций. Высокие налоги и вымогательство приводили к тому, что иудеям, чтобы заработать, приходилось увеличивать проценты на займы. Последователям этого мудрого закона не мешало бы знать, что тут легко перегнуть палку: следствием этого стало то, что количество займов уменьшалось, а следовательно, уменьшался общий доход, что вело к снижению доли налогов. Кроме того, иудеям приходилось жить в отдельных ограждённых коммунах, им не разрешалось появляться в общественных местах вместе с христианами. Тогда ещё термина «гетто» не было – он появился на два столетия позже, в 1516 году: название происходит от слова «литье» (ит. getto), так как этот квартал находился на месте заброшенного литейного завода в венецианской сестьере Каннареджо. Иудеям разрешили постоянно проживать только на той территории, и любые стихийные бедствия, любые проблемы или болезни в городе приводили к массовым казням этих несчастных людей.

Вернуться

4

Каждый знатный рыцарь-копьеносец имел от четырёх до шести человек окружения, в задачу которых входило не вступать в бой до особого приказа. При этом они должны были защищать своего мастера, парируя атаки, а также снабжать его оружием, нести ответственность за пленных и выводить раненого хозяина с поля боя.

Вернуться

5

По всеобщему признанию, монастырь и сады Сан-Мартино до сих пор являются одним из самых красивых комплексов в мире.

Вернуться