# Мой друг МПС и все, все, все… (Из записок старого опера)

Александр Николаевич Крупцов

В книге рассказывается о необычном появлении на свет мальчишки, которому непутёвым отцом-железнодорожником было дано имя МПС; о его полными смешными и невероятно трагическими событиями в жизни, службе в Советской Армии и милиции.

# Александр Николаевич Крупцов. Мой друг МПС и все, все, все…

© Крупцов А.Н., 2021

## Предисловие

> Что в имени тебе моем?
> Оно умрет, как шум печальный
> Волны, плеснувшей в берег дальний,
> Как звук ночной в лесу глухом.

> Оно на памятном листке
> Оставит мертвый след, подобный
> Узору надписи надгробной
> На непонятном языке…

> А. С. Пушкин

Наша жизнь – это один из тонких пластов судеб, историй, событий, ситуаций, связанных с человеком. Этот пласт наслаивается на следующий, связанный с другим божьим существом. Словно хлебный батон, разрезанный на тонкие кусочки, – вроде бы они одинаковые, но приглядишься, а ноздреватая структура одного кусочка чуть-чуть отличается от другого. Так и тонкие пласты людских судеб отличаются между собой. И их изучение, описание увеличивают в разы житейский опыт, знание истории человечества, тонкости психологии взаимоотношений. Со временем приходит желание поделиться своим пластом жизни с другими, дабы помочь им избежать ошибок, увеличить, хоть немного, познания различного рода событий и ситуаций.

Хочется привести слова моего любимого писателя Паустовского Константина Георгиевича:

«У меня есть одна слабость: мне хочется большее число людей приохотить к писательству. Часто встречаются люди, пережившие много интереснейших вещей. Багаж прожитой жизни они таскают с собой повсюду и тратят попусту, рассказывая случайным попутчикам или, что гораздо хуже, не рассказывая никому.

Сожаления о зря погибающем великолепном материале преследуют меня непрерывно. К таким людям я обыкновенно пристаю с просьбой описать пережитое, но почти всегда наталкиваюсь на неверие в собственные силы, на испуг и, наконец, на ироническую усмешку. Плоская мысль, что писательство – лёгкое занятие, до сих пор колом стоит в мозгах многих людей. Большинство ссылается на своё исключительное пристрастие к правдивости, полагая, что писательство – это враньё. Они не подозревают, что факт, поданный литературно с опусканием ненужных деталей и со сгущением некоторых характерных черт, факт, освещённый слабым сиянием вымысла, вскрывает сущность вещей во сто крат лучше и доступнее, чем правдивый и до мелочей точный протокол»[1].

Таким образом, после долгих и мучительных раздумий я решился описать некоторые яркие события, происходившие при появлении на божий свет моего друга со странным именем, и всё, что было связано с ним в жизни, порой обыденное и курьёзное, а иногда и мистическое. Все описываемые события происходили в те далёкие годы, когда билет в кино стоил 10 копеек, мороженое в вафельном стаканчике – 13 копеек, всё было стабильно и надёжно. Весь советский народ строил коммунистическое общество и уверенно шёл к светлому будущему.

## Глава 1. МПС (Министерство путей сообщения в Союзе Советских Социалистических Республик)

> «Министерство путей сообщения СССР (МПС СССР) – государственный орган СССР, управлявший деятельностью железнодорожного транспорта Советского Союза в 1946–1992 годах».

> Большая советская энциклопедия

Когда у хромого Касымхана появился первенец, времени на выбор имени он не тратил. Касымхан, долго не раздумывая, назвал его в честь своего родного ведомства – МПС. Да-да – именно МПС. Касымхан после демобилизации работал осмотрщиком вагонов на железной дороге. Звали его Хромым потому, что он сильно хромал после полученного на фронте ранения. Жена Касымхана, Айжаркын[2] – безграмотная и тихая, – перечить своему мужу не могла и, как истинно восточная женщина, смирилась с его выбором.

Хотя она не понимала, кто такой МПС, какие у него заслуги, да и вообще она не слышала, чтобы такое имя носил кто-то из ханов, военачальников и заслуженных в их жузе[3] людей. Хромой Касымхан понимал, что с таким именем, данном даже в честь советского министерства, в ЗАГСе[4] его сына никто не зарегистрирует. Но безвыходных ситуаций у Касымхана никогда не было. Конечно, он помнил, что в ЗАГСе работает его фронтовой друг, одноглазый Темиртас. Его имя переводилось на русский язык как «Железный камень», родители Темиртаса давали ему это имя в надежде, что сын будет иметь отменное здоровье и жить очень долго. К глубокому их огорчению, со здоровьем Темиртасу не везло – он рос больным и хилым ребёнком.

После начала Великой Отечественной войны его и Касымхана, как и многих мужчин аула[5], мобилизовали на фронт. Свою войну Темиртас и Касымхан закончили в один из июльских дней 1943 года на Курской дуге. Шли жестокие бои, и их позиции фашисты обстреливали из пулеметов и минометов. Темиртас, Касымхан и их друг Муратбек от обстрела спрятались за повозку, нагруженную пустыми ящиками из-под снарядов. Темиртас и Касымхан встали за повозку, а Муратбек присел. Вот тут-то по ним и ударила очередь из крупнокалиберного пулемёта гитлеровцев. Касымхану зацепило ногу, а несчастного Муратбека очередь сразила прямо в сердце. В этот же момент их ещё и накрыло миной, осколок которой и резанул глаз Темиртаса. Но так судьбе было угодно – оставить покалеченными, но живыми двух друзей, Темиртаса и Касымхана. Они долго лечились в военном госпитале, и после выписки два ещё довольно молодых друга были демобилизованы.

Об этом своём последнем бое они впоследствии рассказывали неохотно с тоской и слезами на глазах, вспоминая погибших товарищей.

* * *

Темиртасу работа в ЗАГСе нравилась, там он себя чувствовал большим начальником, от которого зависело очень многое. В его руках находилось ответственное документальное оформление судеб будущих семей, рождения и смерти.

Он приходил ранним утром на службу, садился за большой стол, накрытый зелёным сукном, затем с гордым видом надевал чёрные бязевые нарукавники, вытягивал руки на столе и долго молча сидел. Что он думал, известно лишь одному Аллаху, может быть, он благодарил всевышнего за то, что ему дарована жизнь и он не лежит в далёкой сырой курской земле как Муратбек, о том, что он работает в такой уважаемой конторе, о том, что его дома ждут любимая Айна[6] и дети и накрытый женой щедрый дастархан[7].

Но в душе иногда он чувствовал дискомфорт оттого, что большой бастык[8], то есть начальник отдела ЗАГСа, дородная женщина бальзаковского возраста Вера Ивановна, ему говорила: «При изучении документов нужно смотреть в оба…» – она часто забывала, что у Темиртаса отсутствует глаз. Вера Ивановна ему так стала говорить после того, как он при регистрации новорожденного Мухамеджанова Маузе написал в свидетельстве о рождении: «Мухамеджанов Маузер». Но Темиртас, поблёскивая стеклянным глазом, уважительно продолжал называть её «Карандас»[9], скрывая свою симпатию к этой женщине, которая потеряла на фронте мужа и жила одна. Иногда он вечерами приходил к ней на чай и частенько задерживался у Веры Ивановны довольно долго.

Так наш друг Муха стал на всю жизнь Маузером, что не мешало ему в детстве разорять соседские огороды и сады, а будучи уже взрослым, стать дальнобойщиком.

* * *

Но вернёмся к нашим баранам. Как я уже говорил выше, хромому Касымхану нужно было зарегистрировать в ЗАГСе своего первенца МПСа. Тут-то Касымхан и направился к своему другу и однополчанину Темиртасу.

Темиртас обнялся с ним и, широко улыбаясь, спросил:

– Халын калай[10]?

– Жаксы[11], – ответил новоиспечённый отец, поделившись с другом своей радостью – новостью о рождении первенца.

Темиртас, как опытный семьянин, у которого уже было три мальчишки, называл Касымхана «жас жигит»[12]. Естественно, Темиртас, услышав такую хорошую весть, ответил:

– Жэне аузына май[13]! – что означает у казахов высокую степень благодарности за сказанное, и спросил о том, какое имя дал «жас жигит» своему сыну. После того, как хромой Касымхан сообщил ему о своём намерении, Темиртас плюхнулся в кресло, его единственный глаз округлился, и уважаемый работник ЗАГСа на некоторое время замер. Но когда Касымхан вытащил чекушку «Московской» водки, одноглазый оживился. В одно мгновение на зелёное сукно была положена газета, на которой появился куырдак, казы (конская колбаса), шужык (колбаса из упитанной конины с чесноком).

Но, прежде чем положить это пищевое богатство, газета была по привычке изучена Темиртасом.

* * *

Это было связано со случаем, который произошёл с коллегой Темиртаса по конторе – Владимиром Сергеевичем – в 1947 году. Он как-то на столе разложил газету с фотографией Сталина и на ней стал резать хлеб. И надо же было такому случиться – разрезал ножом газетную фотографию Сталина. При этом присутствовали работники ЗАГСа. Через два дня за Владимиром Сергеевичем приехали, и больше его никто не видел. По слухам, он получил пять лет за антисоветскую деятельность и отбывал этот срок в Карлаге (карагандинские лагеря).


Темиртас проявлял бдительность и был осторожен даже после смерти «великого учителя» и с наступлением «оттепели». Касымхан знал об этом случае с Владимиром Сергеевичем и понимал проявление бдительности со стороны своего фронтового друга.

В конце тридцатых годов они подростками из своего родного аула привлекались к сельхозработам и были знакомы с агрономом-женщиной сорока лет по имени Степанида. Но все местные казахи звали её уважительно и просто Стёпой.

Перед началом очередной посевной Стёпа с работниками МТС (машинно-тракторной станции) вышла в поле и по приметам, известным только ей одной, сообщила:

– Да-а-а, нонче урожай будет плохой.

Естественно, через неделю-другую за бедным агрономом приехали на легковой автомашине чёрного цвета и Степаниду арестовали. Был суд, и за антисоветскую агитацию дали Стёпе три года лагерей. Она оказалась в АЛЖИРЕ (сокр. от Акмолинский лагерь жён изменников родины). После освобождения вернулась в родное село поникшей старухой, которую сразу никто и не узнал.

* * *

Много лет спустя после этих событий я изучал два уголовных дела по реабилитации. Одно состояло из десяти листов, второе – из четырнадцати.

Суть первого дела: в далеком 1935 году оперуполномоченного нашего маленького уездного казахстанского степного городка Акмолинской губернии Беляева Антона вызвали к руководству губернского НКВД. Высокие чины стали распекать оперуполномоченного за плохую работу. У него, согласно анализу, снизилась выявляемость японских лазутчиков.

Если хорошо задуматься, то можно сделать вывод – а на какой ляд японским лазутчикам нужны голые степи Казахстана. После долгого разговора Беляеву было заявлено, что если он не сделает соответствующих выводов, выводы будут делать руководители губернского НКВД. А какие выводы могли быть сделаны?! Это обвинение в халатности (в лучшем случае) и далее отбывание наказания в лагере (опять же, в лучшем случае), ну, а в худшем случае могли и довести по ст. 59.14 Уголовного кодекса до расстрела за контрреволюционный саботаж.

Антон почесал затылок и в задумчивости поехал в свой городок исполнять указания начальства. Через несколько дней он задержал старого еврея Ёську Мондалевича, который работал землемером, часто выезжал в районы, где делал межевание и другую сопутствующую этой профессии работу. По предположению Беляева, Ёська мог собирать разведывательную информацию для дальнейшей передачи проклятым империалистам, желающим гибели нашей страны. Что удивительно, в этот же вечер бедолага Ёська признался, что он работает на японскую и британскую разведки. Это дело было окончено, и Ёську через несколько дней расстреляли на окраине нашего городка на Галочьей сопке. Там приводили в исполнение все высшие меры так называемой социальной защиты. Через год случилась смена руководства НКВД СССР. К власти пришёл Ежов, сменивший на посту «врага народа» Ягоду. В подразделениях этого ведомства стали проводить «чистку» и проверку всяких сомнительных дел.

Так проверили и дело Мондалевича Ёськи. Что-то вызвало у проверяющих сомнение в этом «расстрельном» деле.

Задержали Беляева Антона, и тот, долго не думая, признался, что он применял в отношении бедного Ёськи методы пытки «путём перегибания через табуретку и заламывания рук за ножки табуретки». Заключительный итог этой зловещей истории – Беляева расстреляли.

Первое дело – десять листов, второе – четырнадцать. Два дела, две трагические судьбы и жизни. Судя и по другим аналогичным делам, в те времена это было в порядке вещей.

* * *

Но вернёмся к столу с зелёным сукном, накрытому газетой с мясными деликатесами. Хотя происходящее далее за столом ответственного работника ЗАГСа можно не описывать. Единственное, что я скажу, – одноглазый Темиртас поставил свой «денгелек» (круглая печать) на составленное им свидетельство о рождении первенца своего друга хромого Касымхана. А затем, так же широко улыбаясь и щуря свой единственный и без того узкий глаз, хитро заметил:

– Жас жигит, а ты знаешь, как раньше подбирали имена новорождённым мальчикам?

Касымхан стал отвечать на его вопрос, немного поразмыслив:

– Ты же знаешь, что имена мальчикам обычно давали в честь предков и уважаемых людей. А я вот дал имя в честь уважаемого советского учреждения.

– Ничего ты, жас жигит, не знаешь, – парировал Темиртас. Тут же он, продолжая хитро улыбаться, обнял за плечи друга, заявив:

– Если рождался мальчик, то его брали за ноги и били о столб, и если он стойко выдерживал удар, то его называли Темур (что означает на казахском языке «железный»), если же он загибался за столб, то называли Канат, а вот если он обделался от удара, то называли Серик.

Далее Темиртас, как специалист по записям актов гражданского состояния, продолжил:

– Я вот недавно регистрировал рождение ребенка у Карабаевых – они его назвали Даздрапермом, это означает: «Да здравствует Первое мая». А вот в соседнем ауле девочку назвали Кукуцаполь – это «Кукуруза – царица полей». Но ничего, и у твоего балы[14] будет хорошее и достойное имя.

* * *

Спустя несколько дней одноглазый Темиртас был приглашён своим фронтовым другом Касымханом в гости на «бесик той» – празднование детской люльки. Дастархан накрыли богато – чего только не было на нём: различные салаты, сушёные фрукты, мясные блюда и коронное угощение – бесбармак (казахское национальное блюдо из конины). Естественно, всё это запивалось большим количеством водки. Изрядно захмелев, два друга обнялись и стали, как могли и помнили, петь песни «Катюша» и «На поле танки грохотали». Тут хромой Касымхан – новоиспечённый отец – обратился с своему другу:

– Темиртас, ты же знаешь, что по нашему древнему обычаю «Аузына тукерту»[15] в рот младенцу должен плюнуть уважаемый, грамотный, сильный и талантливый человек, чтобы всё это своё достоинство передать ребенку. Я хочу, чтобы «Аузына тукерту» сделал ты.

Пьяный Темиртас, громко икнув и широко улыбаясь, с радостью дал согласие своему другу:

– Базар жок! (Разговора нет!)

По указанию мужа смиренная Айжаркын принесла бесик[16] к Темиртасу. Тот с трудом нагнулся над спящим МПСом, пытаясь сохранять равновесие, взял его за пухлые щёки и приоткрыл ему рот, в который затем смачно плюнул, следуя древней традиции своего народа.


Так рождённый мальчик получил своё необычное имя МПС, а также «силу», «грамотность» и «талант» уважаемого одноглазого Темиртаса.

Но, говорят, как корабль назовёшь – так он и поплывет. Вот и нашего МПСа, как корабль с несуразным названием, судьба бросала по бурному морю жизни.

А много лет спустя хромой Касымхан, зная, что его любвеобильный друг был «ходоком» и любителем крепких напитков, сокрушался о том, что древнюю казахскую традицию «Аузына тукерту» исполнил пьяный Темиртас, который со своей слюной, смешанной с выпитой им водкой, передал МПСу склонность к пьянству, блуду и другим недостаткам, проявившимся в его зрелом возрасте.

## Глава 2. Детство

> «Детство – период человеческого развития, когда человек учится понимать окружающий мир, тренирует необходимые навыки, усваивает культуру своего общества. При этом следует понимать, что детство – не просто фаза человеческого развития, а понятие, имеющее в разные эпохи и у разных народов неодинаковое социальное и культурное содержание».

> Большая советская энциклопедия

Летний жаркий день. Я и мой друг и ровесник Муха бежим по пыльной улице, толкая стальным прутиком, закрученным на конце крючком, металлический обруч из-под селедочной бочки. На нас большие выцветшие ситцевые трусы с пришитыми нашими матерями карманами. Мы босиком выбиваем пыль, представляя, что мы гонщики и управляем спортивным аппаратом. В карманах у нас с Мухой лежат асычки и по десять копеек на киношку. Это для нас целое богатство.

Открытие сезона игры в асычки начинается ранней весной с таянием снега, появлением первых проталин на тротуарах и дворах и тёплыми солнечными днями, заканчивается этот сезон игр с первыми холодами поздней осенью.

Эта удивительная игра заключается в том, что в ней используются асычки – игральные кости из надкопытных костей мелкого рогатого скота, чаще всего бараньи. В этой игре, в которую можно играть в любом месте, мы использовали несколько видов костей – замухрышки, то есть старые, стертые мелкие асычки, простушки – рядовые асычки, сыромяски – свежие сырые асычки, на которых ещё остались маленькие кусочки мяса. За одну сыромяску мы меняли две простушки. И, наконец, самые «козырные» асычки – лобаны, это асычки-биты. Ими мы выбивали кон. Лобаны были больше простушек и тяжелее. Мы в лобаны заливали чаще всего свинец, который плавили с пластин старых автомобильных аккумуляторов. Для поиска этих аккумуляторов мы снаряжали экспедицию на автобазы, где на свалках их разбирали и кусочки свинца складывали в консервные банки, а уж затем плавили на костре.


Мне удалось выменять три пустых гильзы от автомата ППШ, высушенную тушку степного суслика и большой кусок гудрона на три лобана. Гильзы были найдены мной на старом стрельбище за городом, где мы с мальчишками часто проводили «поисковые операции». А вот кусочки гудрона мы использовали как жвачку. В начале шестидесятых годов не продавалась жевательная резинка, да многие и не догадывались о её существовании.

Я, Муха и МПС играли в одной команде с мальчишками из соседних кварталов. Карманы в наших видавших виды штанах постоянно рвались от асычек, за что нам частенько перепадало от матерей, а ещё за синяки и ссадины, полученные в драках после завершения игр по отстаиванию правоты.

* * *

Итак, мы с Мухой бежим по пыльной улице. Никаких забот, мы счастливы, никто нас не ругает за невыполненные уроки, и у нас куча времени – каникулы. И тут мы натыкаемся на идущих навстречу МПСа и Утю-Утю. МПС – рослый, довольно плотный, загорелый до темно-коричневого цвета мальчишка, с копной чёрных и жестких, как проволока, волос, не знавших расчески. Утя-Утя – худой, поджарый мальчишка, с такой же копной выгоревших на солнце волос, только жёлтого цвета. МПС, так же, как и мы, в ситцевых трусах и босиком. Утя-Утя в коротких холщовых рваных штанах и тоже босиком. Хромой Касымхан – отец МПСа – после его рождения не остановился на одном мальчишке и со своей тихой и послушной Айжаркын «сделал» ещё семь дочек. Так что на воспитание сына у них времени не было, и тот практически воспитывался улицей.

МПС рано познал вкус табака и вина. Утя-Утя – Утянский Вовка – был не менее колоритной фигурой, он первый из своих ровесников начал курить и пить вино. Не доходя до нас несколько метров, оба приятеля остановились, и мы увидели, что их взгляды направлены на землю. На земле лежал окурок сигареты или, как мы их называли, бычок. МПС и Утя-Утя не стали себя отягощать лишними телодвижениями – Утя-Утя пальцами ног захватил бычок и, согнув ногу, взял его рукой. После этого он вытащил из кармана своих холщовых штанов коробку спичек. Таким образом, он закурил, закрыв от блаженства глаза, выпуская завораживающие круги дыма. Затем Утя-Утя передал бычок МПСу. Я был поражён увиденным, мне было противно смотреть на эту картину. С тех пор я даже и не пытался закурить, вспоминая, как грязными пальцами ног Утя-Утя поднимал бычок. Выкурив окурок, МПС предложил мне и Мухе:

– Пацаны, айда на «Виннету – вождь апачей».

Мы этот фильм смотрели несколько раз, но с каждым просмотром не переставали громко восхищаться удивительными трюками Гойко Митича и дикими скачками на мустангах. Естественно, мы были на стороне краснокожих индейцев-апачей и громко выражали своё возмущение несправедливыми действиями белолицых и команчей, которое выражалось криком, порой с крепкими словечками.

* * *

После многократного просмотра фильма «Виннету – вождь апачей» МПС предложил нам делать пирогу, на которой можно доплыть до северных берегов страны и затем по морям Северного Ледовитого океана вдоль берегов двигаться на восток к Аляске. А там уже и рукой подать до штата Оклахома, где проживают угнетённые индейцы апачи. После обсуждения этого плана встал вопрос: из чего делать пирогу?

И тут МПС сообщил нам, что у его соседа Олжабая-аги[17] отелилась корова. Телёнка можно поймать и освежевать. Шкуру обработать и затем из неё пошить пирогу, а мясо завялить, засолить, и получится крутая заготовка для еды в дорогу.

Нужно сказать, что хромой Касымхан часто привлекал своего сына к «казни» баранов, которых они вдвоём под чутким руководством главы семейства разделывали, обрабатывали, заготавливая баранину для большого семейства.

Сам забой животного имел определённый ритуальный порядок, которого придерживались веками. Связывали путами животному ноги, затем валили его на бок головой к Кобле (Каабу) – мусульманской святыне, священному камню в Мекке, просили у него извинения и потом произносили краткую молитву:

– Бисмиллах, Аллах Акбар[18]!

После этого перерезали горло животного, спускали кровь и отрезали голову бедолаге. Тушу разделывали по суставам, не разрубая кости.

Так что МПС имел большой опыт освежевания животных и заготовки мяса.

Над несчастным телёнком Олжабая-аги нависла беда быть зарезанным и пущенным на пирогу и мясо. Но мне и Мухе этот план не понравился – у нас не было оружия, чтобы воевать с команчами и белолицыми колонизаторами. А тут ещё хромой Касымхан узнал про наши планы плыть в Оклахому выручать бедных и угнетённых апачей. МПС имел неосторожность довести под большим секретом нашу тайну одной из сестёр, которая и сообщила, также по секрету, отцу о намерениях старшего брата и его друзей.

На следующий день Касымхан выбивал этот план из МПСа своим широким кожаным ремнём, после чего тот несколько дней не мог комфортно сидеть на пятой точке. Так что нам не суждено было прибыть на помощь северо-американским индейцам.

* * *

Зато мы частенько доставляли много хлопот участковому – дяде Коле Белоножко – и сотрудникам уголовного розыска. Особенно в этом преуспевали МПС и Утя-Утя.

Наш район и рынок обслуживал инспектор уголовного розыска Сергей Носков, довольно крепкий, высокий, рыжеволосый парень. После окончания средней школы милиции он был принят в отделение уголовного розыска городского отдела милиции. Местная шпана Носкова побаивалась и вместе с тем уважала за его крутой нрав, смелость и справедливость, которую он проявлял при разборе различных критических ситуаций. Мы же, хулиганистые мальчишки, старались не попадаться ему на глаза, потому что знали: Носков обладал невероятным чутьём и раскрывал самые запутанные преступления, а нам частенько доставалось от него за шалости.

Часто на нашем большом рынке собирались различного рода так называемые джентльмены удачи – карманные воры, сбытчики краденого и прочий сброд.

Рынок был своего рода своеобразным клубом по интересам. Туда же по воскресеньям (а в те времена суббота была рабочая) и праздничным дням, помимо этих «флибустьеров», приходили аксакалы, которых мы называли «саксаулами». Аксакалы целый световой день пили кок-чай (зелёный чай), жевали насвай[19] и обсуждали различные местные новости и события, насвай старики закладывали за губу или за щеку. Вокруг них вся земля была оплёвана остатками этого «дьявольского зелья» к явному неудовольствию старого дворника дяди Миши.


На рынке можно было встретить людей различных национальностей и веры: казахов, узбеков, киргизов, уйгур, таджиков, русских. Гортанные крики зазывал, громкие рыночные споры между торговцами и покупателями, блеяние продаваемых баранов, хрюканье свиней, крики домашней птицы – всё это смешивалось в один сплошной базарный экзотический гвалт. А у входных ворот рынка много лет постоянно играл на своей старенькой, латаной во многих местах гармошке безногий дядя Ваня – бывший фронтовик. Он передвигался на деревянной тележке, отталкиваясь от земли двумя деревянными колотушками. Рыночные торговцы часто его подкармливали, давали лепешки, солёный курт[20]. Базарком (директор рынка) – здоровенный, пузатый дядя Шолкар – иногда наливал фронтовику немного водки, отчего тот быстро хмелел, потом залихватски играл на гармошке и громко пел матерные частушки. Деньги, в основном мелочь, ему бросали в лежащую на земле выцветшую матерчатую офицерскую фуражку с треснувшим козырьком.

Сергей Носков на рынке часто задерживал карманников, «гастролёров», сбытчиков краденого. На рынок он иногда ходил, надевая для маскировки парик черного цвета, который был несколько меньше размеров его головы, и сзади из-под чёрного парика торчали рыжие вихры Носкова. Пистолет он «надёжно» прятал за пояс брюк под рубаху, но он был всем виден. Когда Сергей приходил на рынок, то аксакалы щёлкали языками и с уважением говорили:


– Бастык[21] Носок идёт на задание, – при этом делая вид, что они его не узнают.

Много лет спустя при задержании двух вооружённых бандитов Сергей был тяжело ранен. Ему за проявленное мужество вручили орден Красной Звезды и отправили на пенсию по болезни.

* * *

В этот день я и МПС прибежали на рынок, где его мать Айжаркын торговала кумысом. Этот напиток, сделанный из кобыльего молока, мы любили.

Когда мне и МПСу было чуть больше полугода, наши отцы часто поили нас кумысом. Мы с жадностью пили, потешно жмурились от кислого напитка, а отцы смеялись над нами. Позже они говорили, что мы вскормлены молоком матерей и кобылы хромого Касымхана.

Мы напились кумыса, съели по пресной запечённой лепёшке «жука нан» и уже было собрались бежать по своим мальчишечьим делам, как увидели Носкова Сергея. Он вёл за руку Рината Шкандыля. У Рината не было родителей – он был круглым сиротой, его воспитывала уже довольно пожилая бабушка. Мы его беззлобно дразнили Шкандылём потому, что он сильно прихрамывал на правую ногу, она была заметно короче левой. Но Ринат не комплексовал по этому поводу, играл с нами в футбол – стоял всегда на воротах, участвовал во всех наших шалостях. Увидев, что Шкандыля конвоирует строгий инспектор уголовного розыска, мы поняли, что пацан что-то натворил, и его Носков ведет в милицию. Но тут мы заметили, что Сергей зашёл с Ринатом в пельменную. И затем нас поразил дальнейший ход событий. Носков посадил Рината за стол, заказал большую тарелку пельменей со сметаной и стал кормить Шкандыля. На всю свою жизнь я запомнил этот случай. Уже много лет спустя я узнал, что заработок у самого инспектора был мизерный, и, несмотря на это, он подкармливал голодного сироту. Причём, как оказалось, так он делал довольно часто.

* * *

На рынке у центрального входа стояла лагманная, представлявшая собой старое небольших размеров кирпичное здание. Говорили, что там когда-то продавали керосин для жителей города.

Мы называли её «лагманная Миклухо-Маклая». Так звали уйгура, который являлся и поваром, и рабочим, и владельцем этого заведения. Ему было немногим больше сорока лет. Миклухо-Маклай был высокого роста, широкоплечий, с большими мускулистыми волосатыми руками, широколицый, с небольшой окладистой чёрной бородой. Глаза его были до того узкие, что невозможно было увидеть его зрачки. Всегда казалось, что он на мир смотрит с прищуром и насмешкой. Он был всегда одет в просторную марлевую белую рубаху и шаровары из тонкой белой ткани. На ногах потёртые кожаные шлёпанцы. Мы с МПСом и Мухой любили приходить в эту лагманную и слушать бесконечные увлекательные рассказы Миклухо-Маклая, который обошёл много стран и многое повидал. Он нам увлечённо рассказывал о своих приключениях, при этом замешивая тесто для лагмана или разделывая большие куски мяса. Мы слушали его и представляли места, которые этот прекрасный и удивительный рассказчик посетил: пустыню Такламакан, которую он называл пустыней смерти в Уйгурском районе, монастыри Тибета, заснеженные перевалы Гиндукуша, Горного Бадахшана, экзотические чудеса Центрального и Восточного Китая.

Мы помогали нашему старшему товарищу, открывшему нам удивительные дальние края, о которых мы никогда не слышали: носили воду в лагманную, кололи дрова, разгружали телеги с продуктами. За это Миклухо-Маклай накрывал нам стол-дастархан, и мы отъедались вкуснейшим лагманом с пресными жареными лепёшками. А потом с наслаждением пили кок-чай (зелёный чай) вприкуску с маленькими кусочками коричневого сахара. А этот замечательный и добрый повар сидел рядом, с удовольствием и вечным прищуром смотрел на нас, поедавших вкусно приготовленную им азиатскую пищу. Пока мы с удивительной проворностью поедали еду, он нам с грустью рассказывал, что у него где-то на просторах Китая остались жена и два таких же, как и мы по возрасту, сына, о судьбе которых он ничего не знает. Он нам показывал маленькую пожелтевшую фотографию, которую хранил в деревянном пенале с красочным драконом на крышке. На ней была изображена молодая очень красивая женщина в уйгурском национальном головном уборе. До сего времени я, к своему стыду, так и не знаю, какое имя носил Миклухо-Маклай.

* * *

Через несколько дней меня и МПСа наши отцы отправили на «джайляу»[22] в деревню, где жила моя бабушка Екатерина, коренная казачка. Каждый год летом нас двоих отвозили сначала в нашу деревню, а потом, через две-три недели, уже одичавших, загорелых, отъевшихся на деревенских харчах моей бабушки, увозили ещё на три недели в родовой аул хромого Касымхана Донгулагаш.


Мы ехали на «ГАЗ-69», который называли «бобиком», за рулём был мой отец. Рядом с ним сидел отец МПСа Касымхан-ага[23]. Я и МПС расположились на заднем сиденье и в открытые окна автомашины подставляли лица встречному горячему воздуху. Касымхан-ага всю дорогу, а путь в деревню был не близкий, негромко пел бесконечную песню. Но иногда он замолкал – это происходило, когда мы проезжали старые мусульманские кладбища и древние, порой полуразрушенные, мазары[24]. Касымхан-ага ладонями проводил по щекам и тихо произносил молитву по усопшим. Потом он вновь продолжал свою длинную заунывную песню. Отец спросил его:

– Касым, о чём ты поёшь так долго и печально?

Касымхан-ага прервал пение, повернулся к моему отцу и, похлопав его по плечу, сказал:

– Колюшка, лесом еду – лес пою, степом еду – степь пою!

Отец засмеялся и, уже обращаясь к нам, сказал:

– Ну что, бойцы, тоже споём?

Потом сделал паузу и скомандовал:

– Запевай!

Мы с МПСом переглянулись и бодро запели песню целинников:

– Едем мы, друзья, в дальние края – станем новосёлами и ты, и я…

Эту песню мы любили – она у нас была словно строевая песня для солдат. Часто босоногими мы вышагивали по пыльным улицам и громко её пели.

Наша деревня Бабык была расположена в лесной зоне, на небольшой сопке, которую огибала тихая «ленивая» речушка с таким же названием. У подножья сопки ближе к речке находились деревенские огороды, на которых росла огромных размеров капуста. Лес у деревни в основном был сосновый, а под ним – массивное гранитное плато. Летом от палящего солнца это плато нагревалось, и от него тепло передавалось земле и корням сосен. Сосны начинали плакать – выделять смолу-живицу, которая стекала по шершавым стволам сосен ароматными ручейками, быстро затвердевавшими янтарными струйками. При этом в лесу воздух пропитывался запахами этой смолы, свежей хвои, коры сосен. Когда мы забегали в лес, где играли порой до позднего вечера, у нас начинала кружиться голова, а потом ощущалась такая лёгкость, что, казалось, от этого ароматного чистейшего воздуха можно взлететь над лесом, над сопками и речкой. Эти запахи являлись запахами нашего детства, которые остались в нашей памяти навсегда. Раньше это была казачья станица – передовой форпост российских южных рубежей. После революции большая часть казаков покинула родину, некоторые уехали в Маньчжурию, в Турцию и другие заморские страны, где и сгинули. Постепенно станица превратилась в обычную маленькую деревушку. Во время Великой Отечественной войны количество жителей в нашей деревушке увеличилось за счёт эвакуированных украинцев, белорусов, ссыльных немцев. Меня поражал язык, на котором эти люди после долгой совместной жизни по соседству общались. Он состоял из русских, украинских, белорусских, немецких слов и оборотов. Этот языковой конгломерат был понятен местным деревенским жителям, но оказался неудобным при общении в районном или областном центре – деревенских мало кто мог понять.

Рано утром после первой дойки бабушка Екатерина будила меня и МПСа, давала нам по большой кружке тёплого парного молока, которое мы выпивали и вновь сладко засыпали до третьих петухов.

Я обратил внимание, что когда мы садились за стол, моя бабушка Екатерина накладывала МПСу больше пищи, больший кусок курятины или другого мяса, побольше шанежек. При этом она с нежностью старого человека гладила мою белобрысую голову и голову мальчишки-казаха, покрытую жёсткими, чёрными, как крыло молодого ворона, волосами. При этом она тихо вздыхала. Мы же низко наклонялись над тарелками и затихали. Я знал, что у бабушки муж пропал без вести на фронте, и она ждала его оставшиеся годы. Всю свою жизнь бабушка работала в колхозе. Женщинам во время войны и по её окончании досталась трудная доля восстановления разрушенного хозяйства. Так уж получилось, что с войны в родной Бабык вернулось менее половины мобилизованных на фронт мужиков, да и то из них большая часть была покалеченных. Огромная тяжесть сельской работы легла на бабьи плечи. Порой они вскапывали поле, запрягаясь вместо волов в неподъёмный плуг. Но ни война, ни тяжёлая работа не сломили их.

Накормив нас, бабушка работала по хозяйству дома, а мы же, гонимые ветром приключений, уносились на просторы деревушки, леса, речки. Это были незабываемые времена нашей вольной деревенской жизни.

Вечерами бабушка нам тихим голосом напевала казачьи песни:

– Ой, при лужке, при лужке…

– Ой, то не вечер, то не вечер…

И мы сладко засыпали под негромкое пение моей бабушки.

По соседству с домом бабушки Екатерины жила семья потомков казаков. Самым старым был дед Воробей – так его все звали. Он был маленького росточка, большая бело-жёлтая борода свисала на его грудь. На скулах деда Воробья был мох, по крайней мере мне так казалось. На голове – неизменная кубанка с полосками красного цвета крест-накрест. Он, несмотря на летнюю жару, был одет в тёплую меховую тужурку-безрукавку. На ногах казацкие старые выцветшие штопаные шаровары синего цвета с широкими красными лампасами, заправленные в короткие валенки. Дед Воробей целыми днями со своим псом по кличке Кабысдох, таким же древним, как и хозяин, сидел на завалинке. Шерсть у Кабысдоха была седая, а на морде – большие, такие же седые бакенбарды, отчего он казался чем-то похожим на старого камердинера. Дед Воробей курил цигарку-самокрутку, которую называл «козьей ножкой», часто хрипло кашлял от крепкого самосада, при этом приговаривая:

– Вот, язви тебя, прищипилась эта злая сухотка ко мне! – и с прищуром из-под густых и лохматых бровей поглядывал на нас, играющих в асычки. А когда мы иногда, удивлённые необычной одеждой деда, дразнили его, отбежав на всякий случай подальше: «Дед, дед Воробей убегал от гусей, плюхнулся в корыто, задница открыта. Гуси всё гогочат, клюнуть деда хочат!» – старый казак незлобно ворчал на нас:


– Вот я вас сейчас, анчихристы… – при этом он постукивал своей деревянной клюкой о землю, а его верный пёс, тяжело подняв морду, хрипло тявкал для порядка. Но это получалось так потешно, что нас, шалопаев, только веселило.

* * *

Как одно мгновение, пролетели эти три недели в деревне Бабык, и вот за нами приехали мой отец и хромой Касымхан-ага. Наступила очередь мне и МПСу «десантироваться» в родовом ауле Касымхана-аги. Наша вольница продолжится ещё три недели.

Мы уезжали, а бабушка Екатерина, худощавая, немного сгорбленная от постоянной и трудной деревенской работы, махала нам натруженной рукой, а другой кончиком бабьего платка вытирала слёзы на уже подслеповатых глазах. Так она когда-то провожала своего мужа Рому на фронт. Мы уже скрылись за поворотом пыльной грунтовой дороги, а бабушка Екатерина ещё стояла и грустно смотрела нам вслед.

И вот мы приехали к бабушке МПСа Сабире[25]. Имя бабушке подходило – она была молчаливая, но приветливая старушка, по возрасту такая же, как и моя бабушка Екатерина.

Они были чем-то похожи – русская и казахская бабушки. Такие же обветренные, покрытые глубокими морщинками, загорелые лица, натруженные от многолетней непосильной работы по хозяйству в зной и лютую стужу руки с уже плохо гнущимися пальцами. А самое главное – это бесконечная любовь к детям и многочисленным внучатам.

Несколько лет назад и она потеряла своего мужа Уайыса[26]. Он зимой спасал в снежный буран аульский табун лошадей и замёрз. После этого вся тяжесть ведения большого хозяйства легла на хрупкие плечи бабушки Сабиры, но как это ей было тяжело, мы поняли, повзрослев, уже много лет спустя.

Аул находился в степи, ровной, как обеденный стол-дастархан, который уходил далеко к горизонту. Неподалёку от него виднелись берёзовые рощицы с редкими деревьями. Эта казахская степь для нас была огромной прерией, которая привлекала аульских мальчишек и нас с МПСом своими тайнами, необычной красотой и запахами.

В этой бесконечной прерии водилось очень много шустрых рыжих сусликов, ленивых жирных байбаков (степных сурков), ящерок и другой всякой мелкой живности, которая являлась для нас с МПСом и аульских мальчишек объектом охоты. Вспугнутые нами, степные жаворонки – маленькие пёстро-серые длинноногие птахи, – вспорхнув из-под наших босых ног, возмущённо звонко долго высоко над нами обсуждали наше поведение. Степная теркуша, зависая над просторами, поёт свои бесконечные песни. А иногда нас пугал дребезжащий звон пёстрого стрепета, чем-то похожий на скрип гремучей змеи, которую мы видели в фильмах про индейцев.


Ковыльная степь весной была похожа на морской простор. Расцветающий белоголовый ковыль покрывал всё пространство степи, и малейшее дыхание ветра приводило его в движение, колыхание головок которого словно превращалось в красивейшие перекаты морских пенных волн. Можно было часами смотреть на это чудо природы. А уж про ароматы степи и говорить не стоит! Запахи ковыля, типчака, полыни, мелиссы сливались в один неповторимый степной аромат природных духов.

Бабушка Сабира поила нас кумысом и часто жарила нам бауырсаки[27] в большом казане на топлёном жиру. Он шкворчал, издавая сладкие ароматы, которые ощущались далеко от летней открытой кухни. Затем бабушка Сабира шумовкой доставала готовые бауырсаки, предварительно обваляв их в сахарной пудре, и высыпала в глубокий таз. Мы с МПСом сзади подкрадывались к этому тазу и незаметно похищали готовые бауырсаки, обжигаясь, раскладывали их ещё горячими в карманы своих засаленных штанов. Бабушка делала вид, что не замечает, как мы безобразничаем. Мы же, растущие и вечно голодные, с удовольствием поедали похищенные бауырсаки в одно мгновение. А вечерами за круглым низким столом-дастарханом, за которым сидят на полу на тонких стёганых одеялах, называемых курпача, мы ужинали. Часто бабушка Сабира нам на ужин готовила сытный и необычно вкусный кеспе (суп-лапша), пекла лепёшки жука нан, таба нан и шельпек. Жука нан она пекла на жиру на большой сковороде обычно из пресного теста, а таба нан – из дрожжевого теста. Сколько мы поедали этих вкуснейших лепёшек! Ну и, конечно, мы не обходились без кумыса, который приготавливала заботливая бабушка Сабира. Она наливала кобылье молоко в большую ёмкость купильбек, выдолбленную из цельного куска дерева, скреплённого вкруговую железными обручами. Затем при помощи палки с округлым концом, которая называется пспек, взбивала молоко.


Наши вечерние посиделки за столом-дастарханом продолжались очень долго. От бабушки Сабиры я узнал, что казахский дастархан и гость – понятия неразделимые. У казахов есть такая поговорка: «Лучше один шыж-мыж, нежели тысяча сиз-биз» (сиз-биз – обращение на «вы»). То есть для гостя лучше накрыть один раз стол-дастархан, чем тысячу раз уважительно к нему обратиться.

У казахов принято, что дружбу и общение надо начинать с «дэм татысу»[28]. Если сосед помог соседу материально или по хозяйству – в честь него обязательно устраивают «дастархан». Все, что готовят для дорогого гостя и чем его будут угощать, – конагасы. Самому почётному гостю во время трапезы преподносят голову барана, и тот должен её разделить среди присутствующих (причём каждый кусок от бараньей головы имеет свое значение).

За ужином бабушка Сабира рассказывала историю своего многовекового рода Кыпшаков из Среднего жуза[29].

Она же в эти тихие вечерние посиделки нам поведала об одиннадцати приметах, в которые верят казахи с древних времён и которые мы запомнили навсегда:

– не отпускать гостя, не дав ему попробовать хотя бы маленький кусочек хлеба (гостеприимство – одна из важнейших черт казахского народа);

– не есть из треснувшей посуды (иначе ваш ангел-хранитель отвернётся от вас);

– не копать землю беспричинно (этим можно отпугнуть благополучие);

– не стричь ногти и волосы ближе к ночи (этим вы теряете частичку своей души);

– нужно накрывать на ночь еду на столе (иначе на неё могут положить глаз злые духи);

– нужно провести три круга над головой личной вещью, которую собираетесь выбросить (иначе новая вещь не принесёт удачи);

– беременной женщине нельзя перешагивать через натянутые верёвки (иначе ребёнок может родиться с болезнями);

– не покупать вещи для ребёнка до его рождения (это может привлечь злых духов);

– не показывать чужим новорождённого, пока ему не исполнится 40 дней (иначе его могут сглазить);

– нужно гасить пламя свечи, не задувая его (задув огонь, можно сдуть счастье и богатство);

– нужно есть правой рукой (так как с пищей в левой руке к вам легко могут внутрь попасть недуги).

А ещё бабушка МПСа нам рассказывала сказки про злых духов-дивов, про богатырей-батыров: Кобланды-батыре, Толагай-батыре, красавиц-пери, волшебном крылатом коне Тулпаре, при этом она тихо напевала бесконечные мелодичные казахские песни. А когда рассказывала сказки про коварную и злую Жалмауз Кемпир (Баба-яга), мы натягивали от страха ватные одеяла на голову и незаметно для себя засыпали.

Вот так и пролетели мои незабываемые дни у бабушки Сабиры, так же, как стремительный и молчаливый усатый сокол-сапсан пролетает над вольной бесконечной казахской степью.

Отец меня увозил домой по степной просёлочной пыльной дороге, бабушка Сабира украдкой смахивала слёзы, и потом с МПСом, который остался у неё до конца лета, они долго махали нам вслед.

Я очень соскучился по родимому гнезду, по родителям, но и в то же время у меня на душе была необъяснимая грусть от прощания с бабушкой Сабирой, МПСом, аульскими мальчишками и степью с её красотой, бесконечностью и тайнами.

* * *

Оставшийся в ауле МПС отдался вольнице. Он с мальчишками из родового аула объезжал молодых резвых жеребцов. А после того, как красное большое солнце свои жирные бока прятало за ровный степной горизонт, они уходили в ночное – тебин (тебенёвка – ночной выпас), перегнав на дальние пастбища аульский табун лошадей. Там мальчишки разжигали костёр, возле которого располагались на брошенных на уже остывающую землю, отдающую накопленную за день теплоту травам, старые тулупы и ватные одеяла. Всю ночь мальчишки рассказывали всякие истории, небылицы и страшилки, а костёр, потрескивая, бросал яркие искры высоко в небо. Эти искры, улетая в чёрное бесконечное небо, превращались в яркие звёзды. Пасущиеся неподалёку лошади фыркали и иногда трясли длинными гривами. Они отбрасывали длинные колеблющиеся тени и казались от этого огромными сказочными существами. Только под утро аульские мальчишки сладко засыпали возле уже погасшего костра.


Наше детство было насыщено всевозможными событиями и приключениями, тесно связанными с бытом и жизнью людей различных национальностей, с которыми мы общались, росли, приобретали опыт, матерели, как молодые волчата в одном помёте у матери-волчицы. Поначалу она их кормит своим молоком, потом таскает мышей и других мелких грызунов, придушенных ею, а уж потом приносит молодым волчатам этих мелких существ живыми. Волчата играют с грызунами, а потом во время игр съедают их.

Благодаря этому общению мы становились богаче душой и сердцем. С теплотой я до сего времени вспоминаю бабушек Екатерину и Сабиру, тех людей, которые нас окружали в детстве, у кого мы черпали многовековую многонациональную культуру и традиции проживавших с нами по соседству народов.

* * *

И вот, пока МПС с аульскими мальчишками на лошадях носился по необъятной степи, ходил в ночное и объедался бауырсаками бабушки Сабиры, я оказался в удивительном и волшебном месте.

Мой дедушка – заядлый и опытный охотник – приехал к нам поздним августовским вечером. Он был высокого роста, мощного телосложения, любитель пошутить и посмеяться над остротами других. Дед сидел с моими родителями за столом, уплетал наши фирменные пельмени, макая их в пиалу с густой сметаной, громко крякал после выпитой рюмки водки и смешно рассказывал о своих охотничьих приключениях. После ужина дедушка подозвал меня к себе и, большими сильными ладонями обхватив мою голову, прижал её к своему большому животу. От него пахло какими-то травами и бензином. Он обратился к моему отцу:

– Ну что, сынок, отпустишь завтра моего внучонка со мной в командировку? Я собираюсь на охоту в Кургальджино на Тенгиз.

После этих слов дедушки моё сердце радостно забилось. Я понимал, что в моей судьбе намечаются какие-то интересные события, но понятия не имел, где находится Кургальджино и Тенгиз и что это такое.


Рано утром следующего дня дедушка приехал за мной на своей старенькой «Волге». Я выбежал из дома и с радостью бросился к нему. Тем временем в раскрытую дверь из автомашины на улицу выбежала охотничья собака деда – сеттер бело-чёрного окраса с большими лохматыми ушами. Собака имела необычную кличку Аза, была незлобная, любила детей. По словам деда, она была незаменимым помощником при охоте на дичь. Аза, подпрыгнув, встала на задние лапы, упёршись передними лапами о мою грудь, стала лизать своим мокрым и шершавым языком мой нос и щёки. Всё это время она без устали виляла лохматым хвостом, показывая хорошее настроение и готовность к охоте. Дедушка погрузил в автомашину мой брезентовый рюкзак, с которым я обычно выезжал в пионерский лагерь. Мама передала огромный узел, загруженный пирожками с картошкой и румяными беляшами. Затем она, украдкой вытирая слёзы уголком своего платка, три раза поцеловала меня. А отец, крепко обняв меня за плечи, сказал:

– Смотри не проказничай и слушайся деда!

После этого он вложил мне в ладошку большой складной нож, в котором, кроме лезвий, были миниатюрные ложка и вилка. Меня переполнял восторг от этого бесценного подарка и от предстоящей поездки с дедом. Тот же, хитро улыбаясь, сказал:

– Ну, нечего мокроту наводить, долгие проводы – долгие слёзы! Давайте на дорожку присядем.

Мы молча сели на лавочку у дома. Аза, без устали виляя хвостом и повизгивая, бегала вокруг нас. Затем дедушка хлопнул большими ладонями по коленям и встал, скомандовав:

– По машинам!

Мы выехали из утреннего, ещё спящего города и помчались по шоссе вдоль степных просторов. В это время слева от нас медленно из-за горизонта поднималось огромное красное солнце, необычно освещающее уже высохшую степную траву в розовато-жёлтый цвет. Природа просыпалась и оживала, показывая, что нас ожидает жаркий день. Сзади на сиденье дремала Аза, и я под размеренный шум двигателя уснул. Несколько раз дедушка съезжал с автомобильного шоссе на степную дорогу в лесопосадках, где мы делали привал, пили из термоса вкусный, терпкий чай, заваренный на травах, шиповнике и ягодах, и поглощали снедь, которую дала нам в дорогу мама. Тем временем Аза обследовала прилегающую к нашему привалу местность, теряясь в высоком травостое и порой спугивая мелкую птицу. После заката солнца, уже затемно мы подъехали к какому-то водоёму. Было темно, и я не мог хорошо разглядеть место нашей остановки. По плеску воды и свежему ветерку, приносившему запах тины, я понял, что мы у цели нашей поездки. Дедушка устало сообщил:

– Ну вот, Сашок, мы и прибыли на море Тенгиз. Сейчас располагайся спать в машине, а я рядом поставлю для себя палатку. Завтра встанем пораньше.

От долгой дороги меня сморило, и я крепко заснул… Утром меня разбудил тихий шёпот деда:

– Сашок, вставай. Только тихо!


Начинался рассвет. Я огляделся и увидел густые камышовые заросли, сквозь которые виднелась водная гладь огромного озера, вода уходила за горизонт. Противоположного берега не было видно. Но больше всего меня поразила не бескрайняя поверхность озера, а то, что неподалёку от берега в воде бродило бесчисленное количество неизвестных мне больших красивых птиц. Они были розового цвета, длинноногие, на их вытянутых шеях возвышалась небольшая голова с изогнутым клювом. Встающее над озером красное солнце довершало красочную картину. Слабые порывы ветерка шевелили розовые перья птиц, что придавало им какой-то волшебный вид.

Я замер с открытым от удивления ртом, а дедушка, предвосхищая мой вопрос, так же шёпотом сказал:

– Это фламинго. Подойдём поближе к берегу.

Он осторожно повесил мне на шею свой полевой бинокль, после чего мы тихо приблизились к кромке зарослей камыша, который хорошо скрывал нас от птиц. Мы долго наблюдали за фламинго, которые важно прохаживались по воде, отыскивали корм. При этом они гортанно перекрикивались. Спустя полчаса Аза, которой надоело сидеть в дозоре у палатки деда, с визгом и лаем бросилась к нам. Вспугнутые собачьим лаем волшебные птицы, словно огромная розово-красная волна, разом поднялись в небо и, вытянув вперёд шеи, полетели низко над поверхностью озера вдоль берега.


На всю мою жизнь у меня в памяти осталась эта сказочная, невероятная по своей красоте картина. Уже очень давно нет моего дедушки, но я с благодарностью вспоминаю «командировку», которую он мне устроил на озеро Тенгиз.

* * *

Он вошёл в нашу школьную жизнь внезапно и как-то незаметно. Геннадий Петрович, а чаще просто Генпет – коротко и ясно. Да, так мы стали называть нового учителя истории и обществоведения. А иногда мы его называли Бисмарком. Действительно, он чем-то напоминал этого далёкого и таинственного немца. Генпет был среднего роста, сутулый, но самое примечательное – это мутно-серые, навыкате, как у рака, глаза. Поэтому-то я ещё за это удивительное сходство про себя называл его Крабом. Уже значительно позже, через много лет я понял, почему у него сероватое нездоровое лицо и большие мешки под глазами – результат длительного употребления «горькой». Генпет незаметно и тихо уходил в запой и так же незаметно из него выходил, цепляясь за работу, за школу.

В классе тишина, за окном буйной зеленью расцветает весна, тепло. Идёт урок истории. У доски бубнит вечный двоечник и второгодник Валерка Орлов. Генпет, опершись длинной указкой о стол, слушает монотонный бред Орлова. Постепенно рачьи глаза Генпета начинают закрываться – его сморило. Вот тут-то и начинается кульминация. Я и МПС сидим за первой партой – как раз напротив стола Генпета, – и наши взгляды прикованы к указке, опершись на которую, спит Генпет. Но указка под тяжестью преподавательского корпуса и головы тихо начинает скользить по поверхности стола. На её пути лежит небольшая дырка, образовавшаяся от выбитого нами сучка. Но не только мои и МПСа глаза устремлены на кончик медленно двигающейся указки. За этим действом уже наблюдают ещё несколько пар наглых глаз. Замолкает Орлов, который замечает тихий уход в сон Бисмарка и с вожделением устремляет свой взгляд на указку. Тут же тихо начинаются букмекерские сделки – попадёт ли указка в дырку в столе? У нас с МПСом ложится на кон целый рубль. Рубль – это богатство. На него можно десять раз сходить на дневной сеанс в кино или купить пять порций мороженого. Да мало ли что можно купить на этот рубль.

И вот медленно указка подползает к дырке. Опершись на указку, Бисмарк уже сладко посапывает. Мы все замираем от предвкушения занятного события. В одно мгновение кончик указки проваливается в дырку под дружный рёв передних парт. Ничего не понимающий, ошалевшими, испуганными глазами Генпет пытается внять реальности после встряски головы, но так ничего не понимает. У нас болят животы от сдерживаемого хохота, с парты исчезает в мои карманы выигранный рубль. Вновь идёт урок, вновь по классу расползаются теплота и блаженство и ожидание ещё чего-то нового и неожиданного.

## Глава 3. Дембель

> «Демобилизация (от французского demobilisation; de – от, mobil – подвижной) – роспуск войск в мирное время».

> Свободная энциклопедия «Википедия»

Раннее ноябрьское промозглое утро, наш батальон стоит на плацу, мы в последний раз вглядываемся в лица комбата, командиров рот и понимаем, что они за эти прошедшие годы стали нам родными, незабываемой частью нашей жизни. Полная тишина, только холодный ветер треплет полы шинелей и полотнище знамени. Комбат, наш батя, с таким странным для военных именем Том Николаевич, как-то неловко подкашливая, сделал шаг к стоявшему перед ним батальону и затем зычным голосом стал говорить, не командовать, не разносить в пух и прах, а говорить, как отец, как батя, как наш батя. Он поблагодарил нас за службу, пожелал удачной жизни на гражданке, говорил недолго, но слова проникали в наши сердца, и нам было горько оттого, что всё это в последний раз и нашей службе подошёл конец. Это был настоящий, долгожданный дембель, выстраданный нарядами, трудной повседневной службой, учениями. К горлу подкатывал ком, трудно было сдерживать эмоции одновременно и от радости, и от грусти расставания. И вдруг сразу после последних слов комбат скомандовал:

– Становись! Равняйсь! Смирно! Налево-о-о! Шаго-о-м марш! – И грянул марш «Прощание славянки». Так дружно, так чётко, чеканя строевой шаг, мы ещё не ходили.

Прошло после этого уже много десятилетий, но я до сих пор по ночам вижу нашего батю-комбата, марширующий батальон и слышу пробирающий до слёз марш «Прощание славянки».

Но моего друга МПСа с нами не было – он написал рапорт на продолжение службы, и его отправили в школу прапорщиков. Перед отправкой он в каптёрке устроил прощальную «отходную». После отбоя там собрались земляки из нашего города, которые служили в этом батальоне. Стол был небогат: бутылки с дешёвым портвейном, «Докторская» колбаса, ломти хлеба и масло, прихваченные в солдатской столовой у маслореза Мусы. Мы до утра отмечали отъезд МПСа, вспоминали яркие события службы, делились мечтами о будущей гражданской жизни.

Я до сих пор помню, как в батальонах гарнизона провожали каждый месяц службы. Вот, например, последний день мая. Ночь, тишина, батальоны в нескольких расположенных поблизости друг от друга трехэтажных казармах спят. Слышны стрекотания цикад. И вот ровно в двенадцать часов ночи из одной казармы раздаётся звонкий голос, который слышен во всех соседних батальонах: «Волга-Волга!» Из другой казармы ему отвечает такой же, не менее звонкий голос: «Я Донец!» Первый голос продолжает: «Маю месяцу…» – и вдруг тишину разрывает дружный рёв казарм: «Пи…ц (аналогично – конец)!!!» И сразу же наступает звенящая тишина, нарушаемая стрекотанием цикад. На следующий день по ротам бегают замполиты, проводящие политику партии в жизнь, объясняя, что наше поведение на руку мировому империализму и его приспешникам. Все соглашаются с этим, но проходит месяц, и все повторяется…

Мы сидим в каптёрке, вспоминая фактически прошедшую службу, портвейн уже выпит, но на нас нахлынули воспоминания, мы понимали, что больше уже так не посидим вместе:

– А ты помнишь… помнишь, как нам в карантине каждый вечер показывали заезженный кинофильм «Кубанские казаки»? Мы все эпизоды уже знали наизусть, но все равно смотрели с интересом – это было единственное развлечение после трудных учебных будней карантина.

– А ты помнишь… помнишь историю с земляком Сергеем Точкой, который служил в нашем взводе?

В батальон прибыл после окончания военного училища молодой лейтенант Калмыков. Он, построив взвод, стал объяснять тонкости регламентных работ на электрооборудовании. Закончив свою речь, он произнёс:

– Всё! Точка!

Наш Сергей Точка кричит:

– Я!

Начинается диалог Калмыкова с Сергеем:

– Что я?

Сергей поясняет:

– Я Точка.

Калмыков, предполагая, что над ним, молодым офицером, издеваются, стал говорить Сергею всё, что он думает о нём. Но когда Калмыкову объяснили, что фамилия солдата действительно Точка, лейтенант был в замешательстве.

Серегей Точка часто забывал, где левая и правая сторона. Путался при командах повернуться в ту или иную сторону. Лейтенант Калмыков, потеряв терпение объяснять, зловеще прошептал бедолаге:

– Вы что, боец, не знаете, где лево, где право? Даже трёхлетний ребёнок знает, что правая рука – это та, на которой большой палец слева!

Очень туго приходилось Якову Триппелю. Не нужно долго объяснять, как изменяли сослуживцы и, порой, командиры его фамилию. А в строевой части весельчаки-писари в ведомостях специально меняли последние буквы этой удивительной фамилии «ль» на «р». Во время вечерней проверки старшина Романенко, дойдя до фамилии Якова, запинался и затем громко произносил название венерической болезни.

– А ты помнишь… помнишь, как мы устраивали «гладиаторские» бои. Для этого в пустыне мы отлавливали скорпионов и фаланг. Затем разноцветной краской метили их. В большую жестяную банку из-под сельди помещали скорпиона и фалангу, которые тут же рвались в бой. Зрелище было жутковатое. Чаще всего победу одерживал скорпион.

На следующий день МПС уехал в школу прапорщиков. Так наши дороги на несколько лет разошлись. Но я от своих однополчан знал, как сложилась жизнь и служба прапорщика МПСа Касымхановича.

## Глава 4. Рваное ухо

> «Бараны – род парнокопытных из семейства полорогих, включающих домашнюю овцу».

> Большая советская энциклопедия

Служба и жизнь прапорщика МПСа Касымхановича складывались непросто. По жизни его сопровождали сестры Невезение и Неудача, само провидение было против данного ему при рождении имени и наказывало бедолагу на всём его жизненном пути. В этот день МПСа вызвал к себе командир роты майор Кондратьев – крутой мужик, его побаивались даже сослуживцы-офицеры. Кондратьев приказал МПСу взять четырёх солдат из его роты и на ротной автомашине-«буханке» ехать на дальнюю площадку, где нужно демонтировать оборудование и привезти его на нашу площадку. Дорога была дальняя, шла через такыр[30]. Стояла жаркая погода, пыль проникала внутрь видавшего виды уазика (попросту – «буханки»), лезла в глаза, рот, уши. Одним словом, как говорил МПС:

– Явно не комильфо-биссмилях[31]!

Он решил скрасить дорогу глотком-другим водки из нагретой от жары алюминиевой фляжки. Всем хорошо известен немаловажный факт – этот напиток имеет одно необычное свойство: поиск приключений. В домашних условиях обычно употребление горячительного кончается цыганами, медведями и женщинами. Но здесь полупустыня с такырами и верблюжьими колючками… Вспомним русскую поговорку: «свинья всегда грязь найдёт».

Проехали такыр, появилась бескрайняя полупустыня с редкими кустарниками верблюжьей колючки, саксаула и полыни. Вдалеке появлялись редкие стада джейранов, которые маячили на горизонте и не давали приблизиться к ним.

И тут впереди МПС увидел огромную отару, которую перегоняли чабаны со своими верными помощниками азиатскими овчарками через направление движения буханки.

В возбужденной от выпитой горячей водки голове авантюриста МПСа возник дерзкий план похищения барана из отары. По его указанию водитель должен был аккуратно въехать в середину отары и притормозить, затем один из солдат открывает боковую дверь «буханки», и уже сам МПС, опытный потомок древних кочевников, хватает первого попавшегося барана и затаскивает его в автомашину. По плану их ждал отличный обед из пойманного барана. Все произошло как задумывалось МПСом, но случилось непредвиденное.


Как потом рассказывал водитель «буханки» балагур Володя Химич:

– Прапорщик МПС схватил первого попавшегося барана, а рядовой Кабулов Руслан, по заранее отведённой ему роли, закрыл дверь «буханки».

Володя Химич дал газу, но в салоне вдруг все стихло и затем раздался жуткий звериный рёв и крик прапорщика МПСа:

– Ой бай кудайым[32], ау ой-ё-ё-ёй!

Повернув голову и взглянув назад, водитель увидел огромную азиатскую овчарку, которая терзала бедного прапорщика, после чего Володя на ходу выскочил из автомашины и побежал без оглядки подальше. Так он никогда не бегал и больше, наверное, не побежит.

Брошенная водителем автомашина заглохла и остановилась. Разборка азиатской овчарки чабанов с обидчиками продолжалась довольно долго, пока обессилевшие МПС и солдаты не вырвались из автомашины. Оказалось, МПС, не разглядев среди баранов коварного пса пастухов, схватив его за холку и быстро затащил в «буханку». Поначалу овчарка опешила от такой бестактности, проявленной к ней МПСом. Но потом, быстро придя в себя, стала восстанавливать статус-кво. Ей удалось оттяпать часть уха МПСа, в клочья разорвать его форму и изрядно покусать несчастного прапорщика.

По приезду обратно в батальон раненому МПСу пришлось докладывать командиру об одичавших на заброшенных площадках собаках, которые нападают на людей. На долгую память о похищенном баране МПСу осталось разорванное ухо.

* * *

После увольнения из Советской армии по приезду в родной город он рассказывал землякам о пулевом ранении, полученном на учениях. Аксакалы рассматривали рваное ухо МПСа, цокали языками и с уважением кивали головами. Они-то знали со времён войны, что такое шальная пуля при перестрелке. А хромой Касымхан со своим неизменным другом Темиртасом организовал для близких родственников и соседей курмалдык[33] по поводу благополучного завершения неприятности у сына. Был зарезан барашек, который для МПСа был тайным укором за его ложь.

Постаревшие аксакалы Касымхан-ага и Темиртас-ага с теплотой вспоминали, как они открыли широкую дорогу в жизнь МПСу. Но по-прежнему, по старой привычке, Темиртас называл своего друга «жас жигит». Им казалось, что они нисколько не изменились, оставались жигитами, ещё способными на многое, только их Айна[34] и Айжаркын – жена хромого Касымхана – как-то стали ниже, поблекли и постарели. Два старых друга, опьянев, со слезами слушали по нескольку раз грампластинку с песней:

На поле танки грохотали,
Солдаты шли в последний бой,
А молодого командира несли с пробитой головой…

А потом, обнявшись, вспоминали тот день, когда для них под Курском в далёком 1943 году окончилась война, и погибшего в этом далёком от их родного аула краю друга Муратбека.

МПС, глядя на них, боролся в душе с чувством стыда за свою ложь, но ему было неловко в этом признаться. Только мне значительно позже он открыл секрет своего ранения, взяв с меня слово, что я сохраню эту тайну.

Но уже давно МПС ушел в «долину предков» вслед за хромым Касымханом-агой – своим отцом – и одноглазым Темиртасом-агой, и я, думаю, уже могу открыть эту тайну. Рассказав мне об этом случае с пойманной азиатской овчаркой, МПС снял камень со своей души. Но сколько этих камней, маленьких и больших, было у него на душе – известно лишь одному МПСу и Аллаху, и, когда закроется «Книга деяний» и МПС предстанет перед божьим судом, откроются все его тайны и поступки. Согласно исламскому поверью, каждый мусульманин после смерти получает «Книгу собственных деяний». Праведникам (асхаб аш-шимал) её вложат в правую руку, и они попадут в рай. Неверующие и грешники получат «Книгу деяний» в левую руку и отправятся в ад. В какую руку получил наш МПС эту «Книгу», можно только догадываться.

## Глава 5. Необычные свойства воды

> «Вода (оксид водорода) – бинарное неорганическое соединение с химической формулой Н2О».

> Большая советская энциклопедия

В нашем батальоне многие прапорщики отличались редким авантюризмом, сметливостью и превосходившей всякие границы жадностью. Заправкой ГСМ (горюче-смазочные материалы) руководил такой прапорщик Кобылин Георгий Георгиевич, ему до выхода на пенсию оставалось два года, и он старался вовсю обеспечить себе безбедную старость. Командование смотрело на проделки Кобылина сквозь пальцы, и дядя Жора, так звали солдаты прапорщика, ГСМ продавал направо и налево.

Неизменными спутниками дяди Жоры были неопределённой породы пёс по кличке Дембель и старый облезлый рыжий кот Стёпка. Пёс был такой же хитрован, как и его хозяин. Дембель любил прятаться в укромном месте и из своей засады нападать сзади на молодых солдат. Как он определял возраст и срок службы, известно только одному лишь собачьему богу. Молодые солдаты, проходя мимо складов ГСМ, шли с опаской, постоянно оглядываясь, но, что удивительно, Дембель постоянно менял тактику нападения. Естественно, мы недолюбливали это коварное создание и его хозяина – дядю Жору.


И вот, наконец, молодым солдатам удалось проучить злобного Дембеля. Он с большим трудом был пойман, и к его хвосту служивые привязали верёвку с пустыми консервными банками. После этой экзекуции пёс был отпущен на волю. Он почти весь день носился по гарнизону, громыхая банками и пугая всех на своём пути. Поздно вечером ошалевший Дембель в изнеможении упал у конторки ГСМ и затих. Дядя Жора, матерясь, с трудом срезал консервные банки с хвоста пса-бедолаги. С тех пор Дембель успокоился и вёл тихую, размеренную собачью жизнь. Кот Стёпка по характеру был похож на своего хозяина – Кобылина дядю Жору. Более подлого создания мы ещё не видели. Мало того, что, выходя из конторки, он, слегка подрагивая своим облезлым рыжим хвостом, метил всё – колёса автомашин, форменные брюки и обувь солдат и офицеров, сумки и прочее добро, оставленное по незнанию на земле у конторки, – он мог, словно тигр, кинуться в атаку на человека, который чем-то ему не понравился. Дядя Жора рассказывал своим кунакам о том, что когда он ругал Стёпку, а иногда мог его и пнуть, то проклятое дьявольское создание старалось ему прямо на подушку положить свои «большие приветы». Кобылин предположил, что Стёпка является потомком диких котов манулов, известных своей независимостью и злобным характером.

* * *

Через год службы прапорщика МПСа что-то сблизило с дядей Жорой, может быть, то, что они были близки по характеру, авантюризму и различным «левым» наклонностям.

Частенько дядя Жора и МПС вечерами засиживались в конторке заправки ГСМ, дегустируя бражку, которую настаивал старый и опытный прапорщик, используя дрожжи, яблоки и сахар, добытые в солдатской столовой у своего друга прапорщика Шайнурова, маленького росточка, с большим приплюснутым носом, толстого и вечно засаленного. У Шайнурова были постоянно бегающие маленькие покрасневшие глаза, в которых отражался вопрос «что бы такое ещё украсть?». Его сближала с Кобылиным и МПСом страсть к спиртному. Довольно часто они попивали, закусывая деликатесами, добытыми Шайнуровым. Он поглощал пищу, словно голодный волк, громко чавкая, периодически отрыгивая. Иногда при этом ковырял в носу пальцем. Эта красочная картина вызывала отвращение как к самому приёму пищи, так и к прапорщику Шайнурову. Достигнув кондиции, он становился «Чингис-ханом», агрессивным и драчливым, что являлось причиной получения им различных «ранений» в виде синяков и прочих увечий – результат развязанных им «боёв».

# Примечания

1

Паустовский К.Г. «Кара-Бугаз»

2

Лучезарная – в переводе с казахского языка.

3

Жуз – исторически сложившееся объединение казахов. Всего образовалось три жуза: Старший, Средний и Младший жузы.

4

ЗАГС – государственный орган записи актов гражданского состояния.

5

Аул – традиционное поселение сельского типа, стойбище, община народов Средней Азии.

6

Зеркало, символ чистоты – в переводе с казахского языка.

7

Дастархан – скатерть, используемая во время трапезы, сервированный стол.

8

Начальник – в переводе с казахского языка.

9

Сестрёнка – в переводе с казахского языка.

10

Как дела – в переводе с казахского языка.

11

Хорошо – в переводе с казахского языка.

12

Молодой парень – в переводе с казахского языка.

13

И масла тебе в рот – в переводе с казахского языка.

14

Мальчик – в переводе с казахского языка.

15

Поплевать в рот – в переводе с казахского языка.

16

Люлька – в переводе с казахского языка.

17

Дядя Олжабай – в переводе с казахского языка.

18

Во имя Аллаха, Аллах велик – в переводе с казахского языка.

19

В Средней Азии считается обычным табачным изделием. В его адский состав входят махорка, табачная пыль, верблюжий навоз, куриный помёт, гашёная известь, приправы и сухофрукты.

20

Сыр – в переводе с казахского языка.

21

Начальник – в переводе с казахского языка.

22

Летнее пастбище – в переводе с казахского языка.

23

Дядя Касымхан – в переводе с казахского языка.

24

Святыни, могилы

25

Спокойная, терпеливая – в переводе с казахского языка.

26

Сильный, энергичный – в переводе с казахского языка.

27

«Родственники» пончиков. Это традиционное блюдо казахов представляет собой мучные изделия ромбовидной формы, или в виде шариков.

28

Угощения – в переводе с казахского языка.

29

В переводе с казахского языка – Жұз – союз. Исторически сложившееся объединение казахов. Всего образовалось три жуза: Старший жуз, Средний жуз и Младший жуз.

30

Форма рельефа, образуемая при высыхании засоленных почв в полупустынях. Для такыра характерны трещины усыхания, образующие характерный узор на глинистом грунте.

31

Казахи говорят, когда что-то некомфортно или что-то пугает.

32

О господи, боже мой – в переводе с казахского языка.

33

Жертвоприношение в связи с исходом из тяжёлой ситуации – в переводе с казахского языка.

34

Единственная – в переводе с казахского языка.