Софья Шиль
Сердце Отчизны

© Т.П. Лённгрен, 2020

© Из-во им. Сабашниковых, 2020

* * *

Пакет из Москвы: последняя книга С.Н. Шиль

Имя яркой представительницы русской интеллигенции начала ХХ века Софьи Николаевны Шиль (13.9.1863 – 18.6.1928, псевдоандронимы Сергей Орловский, Орловский С., Орловский Сергей, С.О.) известно немногим даже среди специалистов в области русской литературы рубежа веков, поскольку наиболее значимая часть ее литературного наследия хранилась в архивах и была издана совсем недавно[1]. Неопубликованным оставалось последнее произведение, лирические картины «Сердце Отчизны». Рукопись этой книги, за исключением оглавления, никто никогда не видел. Благодаря собственноручной записи С.Н. Шиль, сохранившейся в двух архивных документах[2], библиографам писательницы было известно, что эта рукопись находится в Норвегии, в Кристиании[3], в университете или у профессора Брока[4].

Попытки исследователей отыскать рукопись книги «Сердце отчизны» в московских архивах успехом не увенчались[5], но четыре года назад я нашла эту рукопись в Норвежской национальной библиотеке в Осло среди неописанных материалов личного архива Олафа Брока. Это тетрадь объемом в 67+2 листа (138 страниц), без обложки, составлена из листов из разных тетрадей, некоторые листы выпадают. Рукопись чистовая, с незначительными вставками, поправками и корректорской нумерацией листов красным карандашом в верхнем углу каждого листа. Состав рукописи соответствует оглавлению в «Описи рукописей Софьи Николаевны Шиль», хранящейся в Отделе редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского государственного университета[6]. Сопоставление почерка в найденной рукописи с имеющимися образцами почерка С.Н. Шиль не оставляет сомнения, что «Сердце отчизны» является ее автографом.

О том, когда и как эта рукопись оказалась в Норвегии, сообщается в записке профессора Брока, написанной по-норвежски и вложенной в конверт с рукописью: «Этот пакет был доставлен мне из Москвы послом Якхельном[7] в начале сентября 1924 года. Он получил его от Софьи Николаевны Шиль (Царицынская, 47, кв. 10 в Москве, как записано в моей адресной книжке) и пообещал доставить его мне. Госпожа Шиль была очень больна и не надеялась жить долго, но очень хотела сохранить свою рукопись, написанную в Крыму, во всяком случае, старалась. Принимая во внимание безопасность сестры[8] (и других “сестер”), рукопись должна находиться у меня до тех пор, пока в России не наступит такое время, что можно будет разыскать наследников и вернуть рукопись, или возможно передать тому, кто будет заинтересован это издать. В таком случае сестра (или другой родственник?) должны получить то, что им причитается. Якхельн должен сообщить необходимые сведения, если меня не станет. Олаф Брок. 26.9.1924».

Вместе с этой находкой возник закономерный вопрос: почему Софья Николаевна такую большую для нее ценность передала именно норвежцу Броку? Для такого поступка человека нужно, во-первых, хорошо знать, и, во-вторых, полностью ему доверять.

Поскольку никаких сведений о знакомстве русской писательницы с норвежским профессором нет ни в библиографических справочниках[9], ни в специальных исследованиях[10] (фамилия Брок кое-где упоминается, но не более того), мне пришлось изучить личный архив С.Н. Шиль в ОРКиР НБ МГУ но и там не оказалось каких-либо документов, подтверждающих факт их знакомства (писем, открыток, воспоминаний и т. п.). И только в РГАЛИ удалось найти два письма Софьи Николаевны[11], адресованных П.Н. Сакулину[12], в которых она упоминает о письме, полученном от профессора Брока, но самих писем или открыток Брока, адресованных Шиль, в Москве до сих пор найти не удалось.

Более успешными оказались поиски в архиве Олафа Брока в Осло, где было отыскано три письма Софьи Николаевны, датированных 1915 годом, ее расписка о получении чека на сумму 287 норвежских крон и записка Марии Антоновны Хованец[13]. Кроме того, важные сведения о московской знакомой норвежского профессора были обнаружены в письме Брока к его русскому другу и коллеге академику Алексею Александровичу Шахматову[14], а также в двух письмах Якхельна, отправленных из Москвы в Осло в конце февраля и середине апреля 1924 года.

Шахматову Брок писал, что его знакомство с Софьей Николаевной состоялось в ходе переписки по делам об австрийских пленных[15], то есть примерно за десять лет до того, как пакет с рукописью был передан в Осло.

Как следует из приведенных ниже писем Шиль, хранящихся в архиве в Осло и впервые публикуемых здесь, а также из указанного выше письма Брока к Шахматову, в годы Первой мировой войны Софья Николаевна активно помогала австрийским военнопленным, среди которых был капитан Санцин, хорват, родственник профессора Игнатия Викентьевича Ягича[16]. Именно по поводу помощи этому военнопленному она обратилась к влиятельному в то время профессору П.Н. Сакулину и упомянула о просьбе профессора Брока ради И.В. Ягича похлопотать о Санцине.

Приведенные ниже письма Софьи Николаевны свидетельствуют о том, что она была лично знакома со многими представителями европейской академической элиты, находилась в курсе событий не только литературной, но и академической жизни Москвы, активно содействовала спасению военнопленных и способствовала поддержке научных контактов ученых России с их зарубежными коллегами.

В начале марта 1915 года она писала Броку: «Многоуважаемый профессор, шлю наши самые сердечные поздравления к светлому празднику. Надеюсь, что Ваша милая жена здорова и Вы тоже. Буду очень рада слышать от Вас в скором времени. Вашу просьбу могла исполнить только через американское консульство. Посылаю его ответ Вашему норвежскому приятелю. Я так люблю Вашу милую Норвегию, всегда рада сделать все, что могу, для норвежца.[17]

Если Вы будете писать к празднику нашей милой Станиславе Игнатьевне[18], пожалуйста, передайте старику Ягичу и всему профессорскому семейству наш сердечный поклон. Кстати, известите их, что Мурочка[19] пока выложила свои деньги на Санцина. Он ждет денег от своей жены на покупку летних вещей. Недавно получили от него письмо, он здоров и бодр.

Недавно мы видели профессора Щепкина[20], он Вам кланяется и любит Вас. Вы видите, сколько у Вас друзей в Москве. Мне кажется, что в будущем году Вы соберетесь в Россию, может быть, вместе с милой Dagny Christensen[21]. Дай Бог нам увидеться! Наша Москва такая прелесть, кто ни приезжал сюда из заграничных ученых, все к ней чувствовали симпатию. А если б Вы знали, как мы поэтично живем! У нас квартира с садом, соловьи прилетают в мае и поют всю ночь. Вблизи древний монастырь с башнями и крепостными белыми стенами[22]. Часы бьют мелодически, а колокольный звон представляет чудную симфонию. На кладбище монастыря две дорогие для русского сердца могилы: Чехова и Владимира Соловьева. Там всегда цветы. Теперь на Пасху в Москве будет прекрасная пасхальная служба всю ночь. Это величественнее, нежели в Риме.

До свиданья, многоуважаемый Олаф Иванович[23], мы Вам шлем наши лучшие пожелания! Ваша Софья Шиль».[24]

Получив это письмо с сообщением о том, что на Санцина были истрачены деньги М.А. Хованец, Брок немедленно отправил в Москву чек на возмещение необходимой суммы. В его архиве хранится расписка Софьи Николаевны: «Чек от профессора Олафа Ивановича Брока из Кристиании (Норвегия) на сумму сто шестьдесят восемь рублей 68 копеек (287 норвежских крон) получила 25 апреля 1915 года. Деньги будут отосланы господину Сацину при первой возможности».

Эта расписка, написанная на карточке, вложена в письмо Софьи Николаевны к Олафу Броку от 28 апреля 1915 года: «Многоуважаемый профессор, Ваш чек и Ваши две открытки получены, сердечное спасибо. Уже написано в Астрахань домохозяину Санцина, чтобы узнать, жив ли он, и не переехал в какое другое место. Деньги отошлем ему тотчас по получении известий из Астрахани. Мы очень беспокоимся, так как давно не имели о нем известий. Ваши хлопоты через академика Шахматова будут, вероятно, встречены им, как райская весть.

Надеюсь, что Вы получили от меня письмо с открыткой американского консульства, где сообщается адрес юного норвежца[25]. Другим путем разыскать его было невозможно. Надеюсь, что дед уже вошел с ним в сношение. Если я могу Вам помочь, с величайшим удовольствием приму на себя поручение.

Вчера я слышала, что весною собирается в Норвегию (значит, в Кристианию!) наш милый москвич, маститый профессор Веселовский[26]. Он думает поселиться в горах. Вы, вероятно, знакомы с ним. Он специалист по новой литературе, главным образом имеет труды по влиянию Запада на нашу литературу XIX века. Если Алексей Николаевич не передумает, то не будет ли у Вас, многоуважаемый Олаф Иванович, каких-нибудь поручений или пожеланий? Мы с радостью купим Вам, что Вам захочется, а Веселовский такой обаятельный, добрый человек, что не откажется захватить и привезти Вам, что Вы пожелаете. Может быть, Вы сами хотите непосредственно с ним списаться, но я думаю письма идут слишком долго, – он собирается в середине мая.

Пожалуйста, когда будете писать в Вену академику Ягичу и его семейству, передайте им наш дружеский и сердечный поклон. Как-то старик Ягич переживает эти печальные времена. Здоров ли он, краса всей славянской науки?

Будьте так добрый передать наш глубокий поклон Вашей супруге и, если увидите, госпоже Dagny Kristensen. Ваша преданная Софья Шиль».[27]

Видимо, Брок воспользовался предложением Софьи Николаевны и попросил купить для него первый том из «Полного собрания сочинений Ф.М. Достоевского», где были опубликованы статьи О.Ф. Миллера и Н.Н. Страхова[28]. С этой просьбой он обращался в конце 1914 года к А.А. Шахматову[29], но тот был очень занят и забыл об этой просьбе[30].

Несмотря на большое желание исполнить просьбу профессора, старания и приложенные усилия, купить эту книгу Софье Николаевне не удалось, о чем она сообщила в коротком письме: «Многоуважаемый Олаф Иванович, очень рада была получить Вашу милую открытку. Надеюсь, что Вы и Ваша жена хорошо проводите лето. Стараюсь достать для Вас у букиниста книгу о Достоевском, пока, однако, никак не могу ее раздобыть. Это странно, у нас старые книги продаются на вес, и потом листы из них служат в лавочке на завертывание селедки! Итак, книга вышла в 1886 году, а через 30 лет ее не найдешь на вес золота! Все-таки еще спрошу в разных местах. С величайшим удовольствием и радостью буду всегда к Вашим услугам. Если надо что купить из новых книг, всегда могу для Вас это сделать. Но что касается просьб Станки Решетар, напишите ей, пожалуйста, что я, к сожалению, не могу их исполнять. Если она подумает, то согласится со мной. Мы уезжаем скоро на все лето в Крым. Письма пересылаются туда по старому адресу. Сердечно желаю всего лучшего! Ваша Софья Шиль».[31]

Через год, в ноябре 1916, когда Софья Николаевна уже была в Крыму и вернулась оттуда только через пять долгих мучительных лет, Брок получил сообщение от М.А. Хованец с просьбой переслать ее письмо в Вену: «Многоуважаемый господин профессор! Позволяю себе Вас просить переслать прилагаемое письмо милой Ст. И. Решетар. Я очень хорошая подруга Софьи Николаевны Шиль, и два года тому назад заботилась о М. Санцине. С глубокой благодарностью М. Хованец».[32]

Исходя из имеющихся в Осло архивных документов, следующее сообщение о Софье Николаевне Брок получил только через восемь лет. В конце февраля 1924 года ему писал из Москвы норвежский посол Якхельн, что в этот день его посетила старая добрая знакомая профессора Софья Николаевна Шиль. Поводом для визита было то, что она хотела сообщить о третьем издании ее книги о Норвегии[33] и попросить для этой книги портреты Генрика Ибсена[34] и Бьёрнстьерне Бьёрнсона[35]. Это могли бы быть обыкновенные открытки, но хорошего качества. Исполнить эту просьбу норвежцу было нетрудно.

Во время этой встречи Якхельн рассказал Софье Николаевне, что год назад Олаф Брок был в Москве и собирал материал для книги «Диктатура пролетариата». И тогда она очень огорчилась, что не встретилась с норвежским профессором, потому что полагала, что могла бы быть полезной в сборе необходимого материала, поскольку сама преподавала русскую литературу на Рабфаке и хорошо знала жизнь московской интеллигенции. Она несколько раз повторила просьбу передать Броку сердечный привет.[36]

Брок исполнил просьбу старой доброй знакомой, изложенную в письме Якхельна. Он послал портреты и письмо, но не на домашний адрес Софьи Николаевны, а в норвежскую миссию в Москве, поскольку уже на себе ощутил реакцию советов на его обличительную книгу и понимал, какие могут быть последствия для его русских знакомых, оставшихся в «советском раю».

В середине апреля Якхельн сообщил Броку о том, что снова приходила Софья Николаевна, забрала присланные портреты норвежских классиков, поблагодарив за них, но письмо, адресованное ей, она с собой не забрала, а прочитала его здесь же, и после прочтения попросила посла сразу же это письмо сжечь. Якхельн пишет о возникшем неприятном чувстве, будто бы делаешь что-то незаконное. Софья Николаевна была очень встревожена и просила срочно передать Броку, чтобы тот не посылал ни приветов, ни просьб, ни поручений своим знакомым, потому что после выхода «Диктатуры пролетариата» за связь с автором люди подвергались преследованиям и арестам. В этом письме Якхельн также сообщает Броку и о своих наблюдениях: о тяжелом положении в России, об арестах и жестоком физическом истреблении интеллигенции.[37]

В конце апреля 1924 года слабое состояние здоровья Софьи Николаевны резко ухудшилось, и она решила передать часть своего архива (в основном рукописи статей и литературных произведений) в библиотеку Московского университета. Но рукопись своей последней книги «Сердце отчизны» Софья Николаевна в библиотеку не отдала, потому что уже сомневалась в надежности этого заведения и боялась не только лишиться книги, но и подвергнуть опасности сестру и близких знакомых. О себе она уже не думала, потому что чувствовала, что жить ей оставалось недолго. Дома хранить рукопись было невозможно из-за ужесточившихся обысков и массовых арестов интеллигенции. Поэтому Софья Николаевна отправила пакет из Москвы с норвежским послом Якхельном в самое надежное место, в Осло, «дипломату славянских народов»[38], старому доброму знакомому, человеку, которому она полностью доверяла, профессору Броку с просьбой сохранить эту рукопись до тех пор, пока в России не наступит другое время.

Лирические картины «Сердце отчизны» – это крик отчаяния, слезы, боль и светлая радость надежды. Книга была написана в Севастополе, где Софья Николаевна, одинокая, тяжело больная, голодная, без средств к существованию и почти ослепшая, переживала, пожалуй, один из самых тяжелых периодов, когда казалось, что жизнь кончена, что никогда уже не будет сил подняться, вздохнуть полной грудью, увидеть солнечный свет.

И вдруг, как в капле воды, в сознании одна за одной стали возникать замечательные картины, дающие силы и вдохновляющие к жизни: «Будучи в больнице в моей маленькой комнате с плотно закрытыми ставнями, с повязкой на глазах я часами ходила взад и вперед, натыкаясь на столик и стулья. В отчаянье и тоске лились слезы в бессонные ночи и дни, омывая солью мои больные глаза. В этом исступлении отчаяния я думала, что уже никогда больше не увижу Москвы, не увижу Кремля, златоглавого храма, тех мест, где было столько пережито, столько воспринято и отдано душою. Москва чудилась мне в темноте, меня окружавшей; она во всех подробностях вставала в памяти, ей навстречу воскресала вся нежность, вся любовь, как живой, далекой, доброй матери. И вдруг стали слагаться отдельные картины: одна, другая, третья, – каждая сама по себе, цельная и яркая, будто я их видела здоровыми глазами и слышала, и ощущала всеми чувствами тела. Я взяла какие-то листки бумаги и, плача солеными слезами последнего горя, стала ощупью, не видя, писать строчку за строчкой, как будто кто-то мне диктовал, – Сердце отчизны… с эпиграфом католической молитвы, которую чертят на надгробных памятниках: De profundis clamavi ”Из глубины взываем…”[39] Надгробное рыдание, над которым понемножку вырастала живая поросль картиной жизни, московской прежней жизни, – и каждая будто утешала меня, внедряя мир и какую-то неожиданную и необъяснимую радость».[40]

С тех пор прошло 96 лет. Последняя книга С.Н. Шиль вернулась в Россию. Норвежский профессор просьбу русской писательницы исполнил.

***

Текст публикуется с сохранением авторской орфографии и пунктуации. Опечатки, описки, орфографические, грамматические и пунктуационные ошибки исправлены; используемое автором написание месяцев, должностей, званий, учреждений и т. п. с прописной буквы исправлено на строчную; спорадически встречающиеся в тексте устаревшие грамматические формы и буквы заменены на современные. В подстрочных примечаниях помещены пояснения к тексту, перевод иностранных слов, библиографические отсылки и комментарии составителя.

Т.П. Лённгрен

Университет Тромсё UIT –

Норвежский арктический университет

De profundis clamavi…

I. Из великой скорби моей

Из глубины тоски моей вызываю твой образ, моя Москва, – ты великая, простая, щедрая, сердце отчизны!

Силою урагана оторваны мы от тебя, нежно-любимая, и стала ты для нас, как недоступная дальняя планета.

Не под твоим синим небом суждено было мне пережить грозные дни. Не на твой клубок дней и ночей намотать тоненькую ниточку моей жизни.

Только когда оторвут нас от наших корней, познаем мы, по острой боли, чем мы питались.

Если не суждено моим земным глазам увидеть тебя, моя Москва, пусть дойдет до тебя голос моей любви. Пусть отзовутся те, кто как я скорбели о тебе, и те, кто в неведеньи своем еще равнодушны к тебе, – величавая, многодумная, святая Москва, сердце отчизны!

II. Зарево в ночи

Глубокая зима. Глубокая ночь.

Там, в высотах, царит жестокий холод. Но земля укутана теплым одеялом туч, она спит в мягкой тьме.

Среди раздолья сумеречных снегов рисуются черные силуэты домишек слободки. Даже ночью заметно, что ненадолго строены они, – только чтоб как-нибудь обойтись. Там видно будет, – там пойдет другое, прочное, вековечное – настоящее.

Только и есть огней, что в трактирах. Залегли спать. Фонари вдоль шоссе старозаветные, и где есть еще свет в приземистых окошках, он тоже захолустный, деревенский. Это избяная Русь подступила к Городу, тянется к нему.

Молчаливо приникла морозная ночь к снеговым раздольям. Великая, святая тишина окрест.

Слева строго чернеют леса. Это Сокольники. Там реют древние тени для того, у кого отверсты очи и уши. Там дальним отзвуком горят в сосновых чащах крики сокольничих с хорошим соколом на гордо протянутой руке, и слышится топот коней и шум охоты тишайшего царя.

О, далекие, минувшие, отстраданные времена!

Новое бурно проносится над призраками былого. Мчится огневой змей с шипом и свистом мимо изумрудов, в вышине семафоров. Победоносно прорезывает молчанье зимы и ночи сигналами рожков и воплями паровозов. Новая жизнь летит и гремит средь дремоты. Где та душа, что не взволнуется, не кинется ей навстречу?

Справа на дымке низкого неба едва очерчены задумчивые рощи Останкина. Воспоминанье тихо уводит в недавнее барское прошлое, к атласным голубым камзолам и надменным улыбкам. Как легкая паутина над позолотою поблекшего портрета, там теперь лежит смирение конца и забвенья.

Так, между воспоминаниями и могилами, дремлет слобода в сугробах свежего снега.

А вдали небесное зарево стоит, как маяк в безграничности моря. Кругом черная ночь, а маяк давно возжжен, и горит, горит, – и пылать ему и разгораться еще долгие века.

Великий красный пламень ночного Города, божественная кузница народа, горнило его мысли и грёз, где греются сердца и воспламеняются роскошно и ярко, чтоб унести в далекие пустыни свой горящий уголек и зажечь новые костры.

Там дремлет только старый и больной. Там каждый миг, будто в саду сказки, расцветают волшебные цветы. Там явные и тайные бури неумолимо вздымаются из недр бытия, грохотом и плеском своим веселят воздух, как будто гудит бездонное, неугомонное море.

Красное тусклое зарево на темном небе, знак и весть другим планетам, что на земле есть человек, что силы его перекипают через жизненные грани, что он могуч и молод, царь земли.

Небесное зарево ночей, огонь, поднимающийся с жертвенника великого народа, – пылай, пламеней всею горячностью наших сердец!

III. Кровавые башни Софии

Где тихая, светлая река раскинулась под излучиной холмистой горы, среди огородов, стоят белые стены и могучие белые башни с красными зубцами. Жутко, варварски сочетается этот кровавый цвет с белизной.

За стенами – червонного золота главы, башни и башенки, древняя церковная твердыня. Во дни оны знала она ужас битв и осады.

Вот в этой тяжелой башне смертельно скорбела ты, царевна София, великих страстей женщина. Ты умела править своей страной, умела понимать новизну, умела выбрать себе не плохого человека помощником и другом.

Не боялась ты новизны, сестра Петра, не боялась любить жизнь и власть и билась за нее с ничтожной мачехой, не предчувствуя, что вырастет свирепый орел и растерзает твоего князя и тебя, красавица и умница София.

Эти башни молчат о том, какую муку вынесла ты, как царица и женщина, когда напротив твоего окна закачались на виселицах стрельцы, чтоб заставить тебя содрогнуться и помертветь. Как проклинала ты брата, как билась головою о плиты, как молила Бога небесных воинств отомстить за тебя! Ах, эти башни до сих пор плачут кровяными слезами, София! Их зубцы кровью реют по утренним и вечерним зорям, – не отмыть той крови, не покрыть ее никакой белизной.

Эта башня стала твоим склепом, где ты похоронила все: жизнь, любовь, жажду власти, тоску, неизвестность о судьбе друга. В полярной тьме Мезени думал он о тебе, вспоминая тебя в красоте царского убора в кремлевских твоих покоях, вспоминал свой ратный стан, и многое, многое другое, пока стыла ледяная ночь над Мезенью, пока ты умирала здесь.

Века плывут над твоею темницею, София, но твоя скорбь наложила печать ужаса на эти затворы, и ничто не снимет ее, ни всемогущее время, до самого дня Страшного Суда, когда Саваоф призовет к ответу Петра. Тогда поднимутся весы возмездия, и чаша с грузом Петровых грехов опустится вниз. Но кто знает, где остановится твоя, с казнью Хованского, с гонением Аввакума, со всеми твоими страстями, победами, кознями и падениями, умница София?

Сурово охраняют крестом Вышнего темные ряды гигантов-святых на непроницаемой стене иконостаса.

Но выйди на паперть, и нежное небо первого апреля с улыбкою скажет тебе, что вечно будет весна.

Торопливо проходят по просохшим мосткам монахини, черные молчаливые загадки, с четками в бледных пальчиках.

Сегодня Вербная Суббота, – великие и столь хлопотливые в монастыре дни.

Купеческие памятники окружены магазинами цветов. Тут все пахучее – розовое, желтое, белое, лиловое. Их слишком много, но над ними черные кружева лип с набухшими почками, и голубая воздушность ранней весны. Пусть их красуются!

Здесь есть любимые могилы, ими освящена монастырская ограда, ими она просветлена до своих кровавых зубцов, и выше, до самых звезд.

Скромный могильный холмик рядом с мраморами отца и брата. Сего дня монашенка вдела живую вербочку за теплящуюся лампадку, и вербочке хорошо подле огонька; смиренно вянет она в свежем воздухе, опираясь о крест, где такое простое имя: Владимир – Соловьев. Розовая Остробрамская Мадонна под лампадкой смотрит на московскую травку и видит, что она такая же, как в Риме, как везде, – молодая, зеленая. Травка тянется от оттаявшей земли к небу – любимый символ того, чье тело зарыто здесь, но душа, наверное, где-то живет, всепобедна и светла. Каким величием благости веет над простым холмом! Ты не пройдешь мимо него.

В стороне, в тесноте – укромный уголок, где чудаки поставили вместо креста каменный гриб с затейливой надписью.

Студенты и курсистки приносят сюда синие букетики первоцвета и конфузливо вешают гирлянды мещанских бумажных розочек.

Тут царит ласковая нежность, тут косточки Чехова, любимого, так и не дождавшегося, так и не заглянувшего в обетованное. Бедный, съеденный недугом, – на него не пахнуло могучим весенним ветром, когда раскрылось зимнее окно! Слишком поспешно он ушел, не приобщился к нашим дням. Пусть же приласкает его тот синий букетик студента и взгляд девушки, та чистая святость, которая прозрачным облачком реет над этим клочком русской земли.

Есть еще одно, – холодное, голое и неприютное, как всякая новизна, – кладбище за монастырскими стенами. Глупый бюст, карикатура умершей актрисы, не отпугнет того, кто при чудесном свете рампы видел современный образ царицы Ирины. Трагические темные глаза, и голос Цирцеи, подобный звуку виолончели, и прекрасная простота, и творческий огонь, и детская преданность своему Театру, – и тоска о счастье и скорбь женщины, – все зарыто здесь, для вечного, для холодного покоя. Спи, Маргарита, моя мечтательница, темноглазая трагическая царица!

Как нежно небо апреля! Как медленно уплывает золотой корабль солнца к закату! Как воздушна голубизна над могилами!

IV. Кисти черемухи и гроздья рябины

Конечно, это – горы для воробья, ничто!.. Но житель равнин рад обласкать пышным именем и холмы, откуда виден Город, сердце отчизны.

Бездонный прозрачный сапфир, чистое бестуманное небо материка опрокинуто над густыми деревьями, над рекой.

Когда видишь невесту под венцом, невольно волнуешься. И здесь тоже все разневестилось к маю.

Взгляни, как синеет небо сквозь белое кружево черемухи! Высокие кусты стоят в одеждах невест. Черемуха нынче вся в инее, в хлопьях душистого пьяного снега, в вуалях новобрачной. Воздушны и нежны белые цветочные кисти, как сердце девушки в церкви; нетронута их белизна, как игра холодной метели. Будто исполинский свадебный букет стоит дерево, купается в своем душистом, миндальном, прохладном запахе. Снежные кисти среди зелени веток дрожат и блистают непорочностью девственниц. Ими написала Весна пречистую белую легенду о торжественном начале жизни. Золото солнца, сапфир небес и белая прозрачная пена мгновенных цветов – это ликованье Весны над великим Городом!

Будто переселение муравьев, чернеют людские потоки, устремляясь к царству черемухи, возвращаясь с миндально-горькопьяными легкими букетами.

Такую весну видел на Воробьевых Горах мечтатель Витберг[41], когда отсюда смотрел на Город, и в грезах своих уже строил на высотах небывалый храм. Не суждено ему было воздвигнуть в этих рощах каменную сказку, – перистиль с фресками по стенам, для благочестивых размышлений и уединенного бдения. Он узнал темную гибель, прошел как тень среди жизни, как тень, напрасно искавшая воплощения.

Такую весну на Воробьевых Горах видели двое юношей, когда со слезами детской восторженности глядели отсюда на великую равнину, и соединив руки, поклялись, что жизнь отдадут за ее свободу.

[Шли годы, многое было потеряно ими неузывно, невозвратно, и друг отнял жену у друга[42]; но та детская клятва, несмотря ни на что, крепко связывала их, ей они остались верны до конца на чужбине].[43]

Такую весну видел на Воробьевых Горах одинокий отрок, когда скакал здесь на коне, опьяненный ветром, дыханием черемух и жаждой любви. Он здесь лазал в сад к горячей и смешливой Зине, любил любовницу отца своей бессмертной Первой Любовью. Здесь бродил он по рощам, когда, как драгоценные кораллы, свешивались с веток рябины гроздья красных ягод; здесь крестился огненным крещеньем отвергнутой любви для будущих творческих воплощений.[44]

* * *

Но толпа, которой чужды эти имена, простодушно устремляется сюда, как дитя к матери. Хорошо полежать на мягкой зеленой траве; хорошо сквозь навес деревьев следить за блистающими уплывающими облаками; хорошо взлететь в высоту хотя бы на качелях; хорошо за уютным самоваром закусить и побалагурить; любопытно посмотреть на диковинки театриков, почуять веяние истинного искусства в странной игре марионеток. И белые кисти черемухи, и кораллы красных ягод на высоких рябинах – все близко простому сердцу, любящему свое родное мудростью ребенка.

V. Ночи. І

Ночью стою у моря, у самого его прибоя. Как оно грубо, тяжело-сокрушительно, черно-яростно! Как верно бережет берег от страшного!

Почему же я внезапно здесь на камнях – под мокрым ветром, – в беззвездной облачной тьме?

Потому что нынче, сейчас, явился пришлец с того света, куда нам нет доступа.

Была у нас всегда Россия – вдруг начала тонуть, потонула в небытие. Настала темнота, Россия перестала для нас существовать, – умерла целая планета наша со всей жизнью. Живем на жалком клочке где-то в другом мире; возненавидели свою тюрьму. Стали жестки к синему морю, глухи к нежности его страсти, слепы под светозарной небесностью.

Мы изнемогли, нам некогда, мы отупели.

Явился вдруг пришлец с того света и рассказывал жадным людям: есть где-то на том свете какая-то Россия, кто-то живет, чего-то делает. И непостижимо то, что как будто и нечего про ту Россию рассказать.

Там фронты направо, налево, позади, впереди, как сетка. В этой сетке направо, налево, позади, впереди – режут друг друга, жгут, калечат. Солнце больше не встает, сплошная ночь. Одни вбивают гвоздями в живой лоб красную звезду и терзают прикладами до смерти; другие жгут живым ноги, размалывают живые тела между жерновами. Звериное сумасшествие и оскал с кровавой пеной там, где была Россия.

Там жизнь умерла, там фантасмагория безумства. Здесь тоже жизнь умерла, – вышли из могил покойники, стучат вымершие слова, как кости в мешке, воняет тлением.

Россия сгинула в небесной тьме затмения жизни.

Надо иметь терпенье не человека, а истории, чтоб дождаться жуткой зари над пожарищами и землетрясениями.

Но у человека душа такая тонкая и хрупкая! Что в сравнении с нею хрусталь, одуванчик или снежинка?

Она хватается за тень, в воспоминаньях ищет опоры, из глубины своей дрожа поднимает милые образы, дорогие слова.

Россия наша, Россия! Ты, в ночи и страданьи, спаси нас собою! Ты, белый город любимый, приснись нам, спаси от безумия!

VI. Вещий сон[45]

Мне снился Арбат в жаркий майский полдень.

Раскаленный воздух застыл между рядами высоких домов. Будто бриллианты-чудовища горели в солнечном блеске стекол. Будто синяя пропасть, уходило в высь голубое небо. Издалека пряным дыханием пела сирень о весне.

Камни Арбата звенели, вывески сияли золотом. Гудели колокола, неслись стрелою красные трамваи, рычали автомобили, скакали лошади. Шли и шли люди, с пасхальными радостными взорами, и божественный смех ликовал над ними.

И щедрое солнце над Арбатом тоже пело, пело солнечный свой гимн:

– Радуйся, Россия, страна моя, любимая из стран! Восхожу, и вижу тебя; отхожу на покой, и все еще ты передо мною. Каждый колос твой взлелеян мною; каждая ягодка земляники подставляет мне свою душистую красную щечку. Радуйся, Россия, моя страна! Кончились твои страдания. Больше не будет ни тюрем, ни казней, ни гибели молодых, ни безумия старых, ни молчания рабов, ни горького скитанья по чужим городам. Вот желанная Свобода, долгожданная твоя невеста. Вот она, в улыбках и слезах счастья, в изобилии и богатстве, в бодром труде, в бесконечности праздников. Вот твоя Свобода, великий народ, – открой ей брачный чертог. Слышишь звон и перезвон колоколов? Радуйся, моя страдалица Москва! Радуйся, моя великомученица Россия!

Такой вещий сон снился мне еще в те дни, когда германские пушки гремели под Лувеном.[46]

VII. Безумие червонных лампад

На утренней заре послышался над Городом голос с небеси сидящего одесную.

– Не может сердце мое терпеть долее. Каждый день на утренней и вечерней заре пылают эти неугасимые червонные лампады, как жертвенный пламень, зажженный во славу мне. Каждый день горят на солнце эти бесчисленные купола и тихо рдеют в синие звездные ночи. Каждый день серебро безумных колоколов твердит мне, что Город поклоняется мне. Каждый день клубится фимиам длинных литургий; серафическое пение оглашает древние своды; нет того злата, алмазов и жемчуга, которого пожалели бы для меня.

– Но разве для этого приходил я к ним? Разве я не говорил, что достаточно двух слов на молитве? Разве я не проповедовал, чтобы молились в сердце своем?

– Что же Ты молчишь? Что же не раздается над головами безумцев благовест твоего заоблачного грома? Скажи им еще раз, что я – сын Твой возлюбленный, чтоб послушали меня.

Но небо молчало над безумием червонных лампад.

Тогда снова послышался голос Сидящего одесную:

– Напрасна была Голгофа и час смерти моей. Взгляни: сын человеческий, как встарь, стоит в рубище голодный и продрогший у стены, и напрасно протягивает костлявую руку. Стаи птиц летят к ночлегу, но сыну человеческому и ныне негде преклонить голову. Как во дни оны, так и теперь, пирует богач, а Лазарь тщетно молит о крохах хлеба и испускает дух свой у порога пресыщенного брата.

Голос умолк и снова в тоске заговорил:

– Ты думаешь, я забыл Голгофу? Забыл пригвождение на крест? Ты думаешь, я забыл, как молил Тебя в агонии своей: Боже мой, Боже мой! За что Ты меня оставил?.. Я умер, так и не услышав голоса Твоего. Так знай: в этом Городе я каждый день слышу мой вопль, вижу, как гибнут те, для кого я принял смерть раба.

Но небо молчало.

И снова послышался голос Сидящего одесную:

– Не может сердце мое терпеть далее. Невидимыми ступенями я вновь сойду с небес на темную землю. Я стану вновь проповедовать глухим и слепым, что они всуе произносят мое имя, что сердце их далеко отстоит от меня. Я буду дерзок и смел, я велю поставить высокие лестницы к их храмам, велю сорвать, как кожу с живого человека, это червонное золото глав, велю вычеканить из него груды монет, ибо люди мрут от того, что не на что купить им хлеба. Тогда все будут сыты, и я не увижу, как у самой паперти человек истекает кровью, потому что выпил нашатырного спирту, чтобы больше не бороться с нуждой. Я велю ссыпать жемчуга и изумруды, ненужную роскошь алтарей, в мешки и ящики, чтобы каждый мог опустить туда руку и взять сколько ему надобно, чтобы освободить свою душу для небесных устремлений от ярма невольничьего. Я велю из серебра и меди колоколов, напрасно потрясающих воздух своими мелодиями, выковать все то, что нужно им, что полезно им, сынам земли. Пусть новая моя проповедь ураганом промчится над миром, и падут навсегда идолы и капища, и разбегутся жрецы, и кончится сумасшествие.

Но небо молчало над безумием червонных лампад.

Тогда голос Сидящего одесную снова заговорил:

– Ты напомнишь мне мои слова искусителю в пустыне, мой упрек Марфе, когда она гневалась на сестру, сидевшую у моих ног? Но сын человеческий узнал на земле, чего требует прах от сынов праха. Сам я питался зернами полей и рыбой Генисарета, и вином Галилейских виноградников освятил свою последнюю трапезу. Могу ли я взирать на то, как мрут от нужды и становятся рабами телесности те, кому Ты Сам вдохнул небесную душу? Дадим им нужное, чтобы дух их не угашался воплями голодной плоти, дадим им на этой земле земное, ибо Мы создали их не ангелами, но человеками. И будет честна пред Тобою жизнь и смерть земнородных.

Голос с небес умолк.

Над великим Городом, сердцем страны, безгромно сияло небо утренними лучами. И, окруженный сонмами херувимов, глаголом уст своих не потряс воздух Вседержитель миров.

VІІІ. Ночи. ІІ

Недвижна моя печаль. В голоде и одиночестве бреду откуда-то. За низкой каменной оградой вижу у черных волн – город. Здесь вверху тоже улицы, спящие. Заснули зеленые акации. Им хорошо, они стоят длинными рядами, там, где выросли.

Откуда-то протрещал выстрел. Кто-то палит в невидимого врага. Ветер поднялся, жутко стало в темноте.

Когда-то здесь был досуг для восхищенных глаз и слуха, для наслажденья югом. Когда-то здесь душа неутешно плакала, хоронила свое счастье.

Нынче глаза сухи, и нет минуты, чтоб опомниться в спешке бессмысленного тупого труда. Нынче только на мгновенье вдруг сознаешь ликованье золота и лазури. Как радоваться изможденному телу?

Еще только конец сентября, а в зените уже мерцают наши зимние Плеяды. Колесница Большой Медведицы низко и странно скользит над горизонтом. В черном небе звезды без числа, но они все сдвинулись. Всё сдвинулось.

Над почерневшим морем, во всю высоту ночных небес, стоит темный ангел. Сердце сжалось пред его непобедимым взором. Смотрю в страхе на высоко поднятую десницу. Ангел вознес над миром Созвездие Весов. Грозно сверкают роковые звезды. Ах, если б пролить всю скорбь, всю любовь, все отчаяние на чашу счастья! Если бы стать сейчас на колени и горьким рыданьем умолить эту суровую поднятую руку! Если б пролить море слез за тебя, моя Россия!

Но в небе страшно. Там свершаются судьбы. Сам Христос отвернулся от множества наших скверн.

Ах, не дрогнет рука ангела! Она не дрогнула и в те дни, когда душа хоронила свое счастье. Нынче опять надо хоронить, мы хороним наше сокровище.

В бездонный мрак падает стремглав без надежды на воскресение та, о ком молились веками. О ней мечтаем, за нее страдаем, за нее умирали с чистым именем на устах. Она была мне драгоценной наградой за страдальческую жизнь. Наша желанная, долгожданная, она внезапно слетела с вольных высот. И что же! Не к нам, нет! Она прошумела как веселый весенний дождь мимо, она едва прикоснулась к нам лебединым крылом. Взглянули на нее, а она уже исчезла, и грозный ангел опустил тяжелую чашу наших судеб.

Что это, стреляют опять внизу и здесь вдоль улиц! Кто-нибудь упал на землю, как осенний лист, кто шел сейчас в ночи, как я иду. Повсюду, повсюду летят и пронзают пули. Нынче каждую минуту кто-нибудь убит. Каждый миг надо нынче ждать смерти, – ждать, что упадешь и ты в ту пучину, где все исчезло, все.

Нет, нет! Миром правит не гибель, а вечная жизнь. Чаю восстания из мертвых! Ведь Христос воскрес, – воистину воскрес даже на нашей горькой планете Земле!

ІХ. Паломничество

Друг мой, тоскующий по Москве! Пойдем рука об руку, поклонимся вместе чуду ее искусства.

Прикрой глаза с их грустью всегдашней и вспомни, как шли мы, бывало, празднично и не спеша по Каменному Мосту, мимо стремительных трамваев и ярких санок с полостями, обшитыми медвежьим мехом.

Потом через болото на Канал, где внизу по льду скользят летучие конькобежцы, в ограде из зеленых елок, под мирную музыку военных трубачей.

Оглянись на Кремль. Как твердо он стоит, весь белый и золотой, за древними красными стенами, а над ним курятся воздушнодымчатые тучи, роняя редкие снежинки.

Но перед нами уже тихий переулок Замоскворечья. Всей России известный, скромно-обывательский переулок, где незаметно, как дуб растет и как накопляется пласт плодородия в лесу, выросло одно из чудес нашей Москвы.

Здесь с давних пор гостеприимны двери. В безмолвии ждет искусство души человеческой, чтоб вспыхнула таинственная искра, от которой оживают краски, бумага и холст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сергей Орловский (С.Н. Шиль). Мемуары. Письма. Переводы. Стихотворения. М., 2017; С.Н. Шиль. Крымские записки: 1916 – 1921. М., 2018; С.Н. Шиль (Сергей Орловский). Песни села Миленина Курской губернии Фатежского уезда. Записаны летом 1916 года // Лингвофольклористика. Выпуск 30. Часть 2. Курск, 2019, с. 8–153.

Вернуться

2

ОРКиР НБ МГУ, ф. 11, оп. 1, ед. хр. 58, л. 21–24; ОПИ ГИМ, ф. 92, ед. хр. 114, л. 140–140 об.

Вернуться

3

Название столицы Норвегии Осло с 1877 по 1925 год.

Вернуться

4

Олаф Брок (1867 – 1961), норвежский славист, диалектолог, первый профессор славянских языков Университета Кристиании, автор фундаментальных трудов по русской диалектологии, славянской фонетике, а также книги Olaf Broch. Proletariatets diktatur. Set og tenkt fra forsommeren 1923. Kristiania, 1923. Впервые на русский язык эта книга была переведена в Представительстве Университета Осло в Петербурге весной 2018 года и сразу же была опубликована в Издательстве им. Сабашниковых: Олаф Брок. Диктатура пролетариата. М., 2018.

Вернуться

5

С.Н. Шиль. Крымские записки: 1916 – 1921. М., 2018, комментарий А.К. Афанасьева на с. 202.

Вернуться

6

ОРКиР НБ МГУ, ф. 11, оп. 1, ед. хр. 58, л. 21-24

Вернуться

7

Юхан Фредрик Винтер Якхельн (1876 – 1973), посол (министр), фактический руководитель первой Норвежской миссии в Москве в 1921 – 1924 годах.

Вернуться

8

Александра Николаевна Шиль (1862 – 1954), старшая сестра С.Н. Шиль; искусствовед, преподаватель музыки, читала лекции на Пречистинских курсах для рабочих.

Вернуться

9

Словарь членов Общества любителей Российской Словесности при Московском университете. 1811 – 1911. М., 1911, с. 213–214; Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С.А. Венгерова. СПб., 2010, т. 2, с. 581–582; Азадовский К.М. Из словаря «Русские писатели. 1800 – 1917» (М.А. Сукенников. С.Н. Шиль). // Литературный факт. 2018. № 7, с. 373–384.

Вернуться

10

Овчинкина И.В. «Соблазн вольного строительства» // Новое литературное обозрение. 2010, № 105, с. 69–71; Овчинкина И.В. «Я только в отраженье вижу безоблачные небеса…» // Сергей Орловский (С.Н. Шиль). Мемуары. Письма. Переводы. Стихотворения, с. 13–58.

Вернуться

11

РГАЛИ, ф. 444, оп. 1, ед. хр. 999, л. 7–8 и л. 10.

Вернуться

12

Павел Никитич Сакулин (1868 – 1930), литературовед, академик, директор Пушкинского Дома, преподаватель Московского университета и последний председатель ОЛРС при нем. Был лично знаком с профессором Броком, состоял с ним в переписке, осенью 1924 года по просьбе норвежского коллеги оказал содействие в организации обучения норвежского студента, будущего первого профессора славянских литератур Эрика Крага (1902 – 1987). См.: Т. Лённгрен. Эрик Краг: студенческие годы в советской России // Poljarnyj Vestnik: Norwegian Journal of Slavic Studies, vol. 22, 2019, pp. 30–39.

Вернуться

13

Хованец Мария Антоновна (? – после 1917), преподаватель Московской мужской гимназии им. Д.А. Лебедева, лектор Московских женских курсов. В конце 1916 – начале 1917 года была в гостях у С.Н. Шиль в Феодосии. С.Н. Шиль посвятила ей книгу литературных очерков «Из жизни наших писателей». СПб., 1913.

Вернуться

14

Алексей Александрович Шахматов (1864 – 1920), филолог, академик, друг О. Брока со студенческих лет, они познакомились в Москве в январе 1888 года и состояли в переписке до конца жизни А.А. Шахматова.

Вернуться

15

Письмо О. Брока к А.А. Шахматову от 9.3.1915: СПФ АРАН, ф. 134, оп. 3, ед. хр. 186, л. 378–379 об.

Вернуться

16

Ватрослав (Игнатий Викентьевич) Ягич (1838 – 1923), выдающийся австрийский и российский филолог- славист, лингвист, палеограф и археограф, профессор Петербургского (1880 – 1886) и Венского (1886 – 1908) университетов. Один из крупнейших экспертов в области славянского языкознания во второй половине Х1Х – начале ХХ в., наставник и учитель О. Брока и А.А. Шахматова.

Вернуться

17

О том, что С.Н. Шиль действительно очень любила Норвегию, свидетельствует тот факт, что она написала замечательную книгу «Путешествие по Норвегии» (М., 1903, М., 1915 2-е изд.), насыщенную не только исчерпывающими фактами в доступном изложении, но и любовью автора к этой замечательной стране. Работая над этой книгой весной 1901 года, она прочитала 20 источников на четырех языках. Тремя годами позже после первого издания вышли ее путевые заметки: Шиль С.Н. В горах Норвегии. Из путевых заметок // Вестник Европы. 1906, № 10 и № 11.

Вернуться

18

Станиславa Игнатьевнa (Станка) Решетар, дочь И.В. Ягича, жена Решетара (Milan von Resetar [1860 – 1942], хорватский лингвист, славист, член-корр. ИАН [1902], ученик И.В. Ягича).

Вернуться

19

Мария Антоновна Хованец.

Вернуться

20

Щепкин Вячеслав Николаевич (1863 – 1920), филолог, палеограф, историк древнерусского искусства. Брок был знаком с ним со студенческих лет в Москве.

Вернуться

21

Дагни Кристенсен (1876 – 1962), основополож- ница Ордена Марии.

Вернуться

22

Имеется в виду Новодевичий монастырь.

Вернуться

23

Так называли Брока русские друзья и коллеги.

Вернуться

24

Письмо С.Н. Шиль к О. Броку от 12.3.1915: NB, Brevs. 337.

Вернуться

25

Этой открытки в архиве Брока не оказалось, так

что установить личность юного норвежца и его деда пока не удалось.

Вернуться

26

Алексей Николаевич Веселовский (1843 – 1918), литературовед, специалист в западной литературе.

Вернуться

27

Письмо С.Н. Шиль к О. Броку от 28.4.1915: NB, Brevs. 337.

Вернуться

28

Миллер Орест Федорович (1833 – 1889), историк литературы, фольклорист, публицист. Материалы для жизнеописания Ф.М. Достоевского. Страхов Николай Николаевич (1828 – 1896), критик, публицист, философ, член-корр. ИАН (1888). Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском // Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1883.

Вернуться

29

Письмо О. Брока к А.А. Шахматову от 5.10.1914: СПФ АРАН, ф. 134, оп. 3, ед. хр. 186, л. 343.

Вернуться

30

Письмо А.А. Шахматова к Броку от 3.3.1915: NB, Brevs. 337.

Вернуться

31

Письмо С.Н. Шиль к О. Броку от 9.6.1915: NB, Brevs. 337.

Вернуться

32

Письмо М.А. Хованец к О. Броку от 13.11.1916: NB, Brevs. 337.

Вернуться

33

Речь идет об упомянутой выше книге С.Н. Шиль «Путешествие по Норвегии», переиздание которой в то время было для Софьи Николаевны жизненно важным: она была тяжело больна, голодала, не имела никаких средств к существованию и пыталась найти хотя бы какой-нибудь заработок, чтобы выжить и не умереть с голоду. Но для высокообразованной интеллигентной писательницы и преподавательницы в голодной Москве начала 1924 года заработать на кусок хлеба оказалось невозможно. Третье издание книги, на которое она так надеялась, не состоялось.

Вернуться

34

Генрик Юхан Ибсен (1828 – 1906), норвежский драматург, основатель европейской «новой драмы», поэт и публицист.

Вернуться

35

Бьёрнстьерне Мартиниус Бьёрнсон (1832 – 1910), норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии, автор слов национального гимна Норвегии.

Вернуться

36

Письмо Ю. Якхельна к О. Броку от 25.2.1924: NB, Brevs. 337.

Вернуться

37

Письмо Ю. Якхельна к О. Броку от 14.4.1924: NB, Brevs. 337.

Вернуться

38

Меткое определение, данное Броку его известным земляком писателем Кнутом Гамсуном (1859 – 1952), точно характеризует деятельность норвежского слависта во время военных и революционных потрясений, обрушившихся на Европу в первой половине прошлого века. Из письма В. Крага О. Броку от 27.06.1924: NB. Brevs. 337.

Вернуться

39

Более точный перевод латинской цитаты: «Из глубин (я) воззвал…»

Вернуться

40

С.Н. Шиль. Крымские записки: 1916 – 1921. М., 2018, с. 201–202.

Вернуться

41

Витберг Александр Лаврентьевич.

Вернуться

42

Герцен и Огарев.

Вернуться

43

Этот абзац в рукописи вычеркнут.

Вернуться

44

И.С. Тургенев «Первая любовь».

Вернуться

45

В рукописи под цифрой V вычеркнуто стихотворение «Ночь». Рядом с зачеркнутым названием карандашом написано: Ночи. І.

Вернуться

46

В начале Первой мировой войны в августе 1914 года немецкая артиллерия сравняла с землей Лувен в качестве наказания за обстрел лувенцами немецких солдат. Город был подожжен, сгорели университетский городок и богатейшая библиотека, большая часть центра города была полностью разрушена. В странах Антанты судьба Лувена стала символом «тевтонского варварства».

Вернуться