# Естественный отбор

Александр Григорьевич Звягинцев

Герой этого романа – «герой нашего времени», человек, прошедший суровую школу жизни, – после длительных скитаний возвращается домой и оказывается один на один с суровой и непредсказуемой для него реальностью, в новой стране, так непохожей на ту, прежнюю. Какова же теперь его Родина? На этот вопрос отвечает писатель, показывая сегодняшнюю Россию без прикрас, в которой естественный отбор происходит, увы, не всегда по Дарвину, ибо очень часто в нем выживает не сильнейший, а подлейший.

На примере многих судеб, нити которых неожиданно и причудливо переплетаются в романе, автор дает срез общества на стыке времен, в эпоху реформ и потрясений. Писатель показывает борьбу человека за веру, рисует широкое историческое полотно, в котором сталкиваются две силы: кланы, всеми правдами и неправдами рвущиеся к власти, и добропорядочные люди, стремящиеся найти в этой жизни свой путь, не преступая законы добра и справедливости.

© Звягинцев А. Г., 2019

© Оформление. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2019

## Предисловие

Что такое истинная литература?

В среде интеллигентов-писателей бытует мнение, что это скучно и что эта литература именно такой и должна быть: мол, творчески пишут не для того, чтобы людей развлекать. На это есть боевики и детективы. Однако кто посмеет утверждать, что скучно читать Данте или смотреть пьесы Шекспира?

Я думаю, что истинная литература, наоборот, интересна. Интересна, во-первых, языком. В романе Александра Звягинцева язык сочный – иногда грубый, иногда изысканный. У него не только пьяные бандиты говорят, как им присуще, но и коровы и березы у него оживают, потому что он находит для них свои, своеобразные слова.

Во-вторых, истинная литература интересна туго завязанной интригой с загадками, с неожиданностями, с хитроумным переплетением причин и следствий. Хочется знать не только что будет дальше, но и что было раньше. Александр Звягинцев способен так построить сюжет, что невозможно догадаться, кто из действующих лиц истинный герой, а кто отъявленный мерзавец. Это, безусловно, порождает интерес к чтению его произведений.

Любопытно, что читательский интерес иногда возникает к описанию чего-то очень хорошо знакомого, скажем, как у Чехова, а иногда совсем вымышленного или карикатурного, как у Гоголя. У Александра Звягинцева присутствует и то и другое. Его герой возвращается домой после долгой разлуки с Родиной, и его ждет множество сюрпризов. Россия открывается ему с совершенно незнакомой стороны. То же самое происходит с читателем, который читал и Чехова и Гоголя, а вот с изнанкой жизни, где действуют «герои нынешнего времени», умеющие убивать и чувствующие себя в «зоне» комфортнее, чем на свободе, совершенно незнаком.

У меня интерес к истинной литературе зависит от ее диапазона: от басов до сопрано. Если в ней речь идет о мещанском счастье, мне это быстро наскучивает. А вот если как в романе Александра Звягинцева, где герой за плечами носит черта и безудержно стремится к Богу, тут я начинаю дышать свободнее. Ты мне давай сразу ад и рай, а не какое-то там чистилище. И на этом поприще автор достоин похвалы: вертикальное измерение проходит через все его творчество – от добра к злу, от неверия к вере.

И даже дьявол у него в заключение… распят.


Владимир Волкофф,

лауреат Международной премии мира,

премий Французской академии Жюля Верна

и Шатобриана (Франция)

## Пролог

Продавливая пучеглазые облака, серебристый «боинг» громом небесным обрушивался на идиллический мир альпийской гармонии. Взгляду красивой молодой блондинки открывалась величественная панорама царства заснеженных каменных исполинов. Вспарывая сияющую хрустальную тишину, самолет опускался все ниже и ниже, и все четче и четче вырисовывались контуры ущелий и рек, все более ощутимым становился бренный мир утраченных иллюзий.

А когда под крылом поплыли тронутые пастельными тонами осени горные долины с синими прожилками рек и ручьев, блондинка вплотную приникла лицом к стеклу иллюминатора. Сквозь цепляющийся за вершины рваный туман проступили перевал и мост, перекинутый через стремнину, зажавшую в отвесных скалах бурную реку. «Сен-Готард, – догадалась она. – А это – Чертов мост, на штурм которого полусумасшедший старик Суворов под градом пушечных ядер и картечи гнал своих двухметровых гренадеров-фанагорийцев… Да, было племя!» – подумала блондинка и, сделав большой глоток кампари, покосилась на дремавшего рядом соседа.

На покрытой цыплячьим пушком голове господина, похожей на перезрелую тыкву, поблескивали капельки пота, а в такт легкому храпу подрагивали розовые обвислые щечки. Почувствовав ее взгляд, он открыл глаза и, взглянув в иллюминатор, проворковал:

– На подлете, Ольга Викторовна, на подлете, голубушка вы наша ненаглядная! Скоро будете лицезреть драгоценного папашу. И дитятко свое обнимете… Соскучилась, поди, по Виктору Ивановичу, сознавайтесь, голубушка!..

Блондинка, бросив через плечо: «Сознаюсь. Соскучилась, Николай Трофимович», опять отвернулась к иллюминатору.

«Ишь, нос воротит при упоминании отца родного! – с раздражением подумал господин. – Да на такого фазера богу молиться… Слава богу, мой Тотоша хоть и рос без матери, а с этой не сравнить. Конечно, Тотошка не без греха… Но так уж ведется: новое поколение – новые песни… Войдет в возраст, наносное отлетит, как шелуха, – привычно успокоил себя он. – Достается моему мальчику, поди, ныне в Одессе на переговорах с кавказцами!.. Ишь, как вопрос ставят: оружие – утром, доллары – вечером. Да-а, лиц „кавказской национальности“ на паршивой козе не объедешь, но слово держат… Сказали, к такому-то числу баксы за „сухое молоко“ будут в женевском банке, и они, слава богу, все сполна поступили».

Господин снова кинул заинтересованный взгляд в спину блондинке: «Хороша, породиста, стерва, а лиса лисой, в папашу!.. Сделала вид, будто не знала, что в пакетах из-под сухого молока ушла к клиенту пластитная взрывчатка. Не поняла, видите ли, каким ветром сумму с шестью нулями в швейцарский банк на ее счет надуло. Ох, хитра!.. С другой стороны, без хитрости ныне сомнут и ноги об тебя вытрут. Эх, сбросить бы годков десять, оприходовал бы я тебя, Ольга Викторовна. По нынешнему твоему положению лучшего мужа, чем Походин, тебе не сыскать, не век же с этим Серафимом Мучником вековать. Еще побесишься чуток и сама поймешь что к чему… А не поймешь, отец понять поможет. У Виктора Коробова не забалуешь».

И вдруг от острой тревоги у Походина испарина выступила на розовых щечках.

«Скиф, вурдалак ее отмороженный, на днях из Сербии в Россию возвращается, – вспомнил он. – Не приведи господи, полыхнет пожар на старом пепелище!.. Надо дать указание, чтобы его мимо Москвы транзитом в Сибирь переправили. И то сказать, Ольга ныне – звезда телеэкрана, миллионерша, а он кто? Подумаешь, герой Балканской войны! Как был сапог армейский, сапогом небось и остался».

Поймав острый, как укол, взгляд спутницы, застигнутый врасплох Николай Трофимович расплылся в приветливой улыбке и жарко зашептал ей на ухо:

– Не извольте беспокоиться, Ольга Викторовна!.. Свидание с папашкой пройдет, так сказать, на высшем уровне. Но совета старого чекистского пса, генерала Походина, послушайте. Не ворошите прошлого, голубушка. Еще древние говорили: «Не возвращайся на старое пепелище». Чего вам в нем, прошлом-то?.. Демократия вон какие возможности деловым людям открыла…

– Демократию время от времени надо купать в крови, – перебила его Ольга. – Так считает генерал Пиночет, а вы как думаете, мон женераль?

– Я с вами серьезно, а вы… – поджал губы Походин.

– И я вполне серьезно, – усмехнулась собеседница и, отпив глоток кампари, продолжила: – А вдруг прав Пиночет, а?..

– И еще дам совет, голубушка, – гнул свою линию Походин. – Пользуясь выпавшей оказией, переведите свои счета в Швейцарии на отца. Папаша ваш – голова! За год-другой состояние родной дочери он удвоит и утроит. Плохо ли вам без забот и тревог?..

– С его подачи в уши жужжите? – отстранилась Ольга.

– Как можно, Ольга Викторовна! – вспыхнул Походин. – Совет на правах старого друга, поверьте, ненаглядная моя.

– Не поверю, Николай Трофимович! – без злобы ответила Ольга и кинула на него долгий насмешливый взгляд из-под опущенных ресниц.

– Отказываюсь понимать ваш… извините, ваш гонор, Ольга Викторовна! – обиженно пробормотал тот.

– Поймете когда-нибудь, – усмехнулась Ольга и пригубила неразбавленного кампари, давая понять, что тема разговора исчерпана.

Походин с его прагматизмом, выработанным за многие годы работы в КГБ СССР, действительно не всегда понимал эту красивую, взбалмошную, а порой и вызывающе наглую особу. Еще в восемьдесят девятом году он привлек к сотрудничеству Ольгу Коробову, никому не известную тележурналистку, выпускницу журфака МГИМО, и специально создал под нее торгово-закупочную фирму «СКИФЪ» с практически неограниченными уставными возможностями. В предчувствии худших времен, по замыслу папаши Коробова, тогда еще функционера аппарата ЦК КПСС, фирма «СКИФЪ» должна была аккумулировать деньги, вложенные в подставные коммерческие структуры, и служить легальным каналом для их перевода в зарубежные банки.

Жизнь на стыке десятилетий сложилась для Походина не лучшим образом. Стараниями одного из самых влиятельных лиц родной Конторы он на семь лет загремел за решетку. За время отсидки у Походина умерла долго болевшая раком жена. Правда, воздух свободы он уже смог вдохнуть через два года, когда с развалом СССР его бывшие подельники в одночасье переместились в еще более высокие кабинеты.

Мог ли тогда подумать Походин, что за эти два года начинающая тележурналистка Ольга Коробова станет не только звездой телеэкрана, любимицей публики, но и еще удачливым предпринимателем. Ученица далеко обошла своего учителя и теперь ни в грош не ставила его мнение, но по настоянию отца согласилась все же на негласное участие Походина в делах своей фирмы.

Подмяв под себя компаньонов, в том числе и его единственного сына Анатолия – Тотошу, и собственного мужа Серафима Мучника – а тот жох, каких поискать, – Ольга развила бурную коммерческую деятельность и фантастически преуспела в ней. Посредничала в сделках других и сама торговала всем: нефтью, металлом, списанными кораблями, ширпотребом, просроченными продуктами, поступающими из Европы под видом гуманитарной помощи. А накануне войны в Персидском заливе даже ухитрилась поставить в Ирак списанную из-за срока годности большую партию противогазов.

Папаша Коробов мог гордиться дочерью. Его замысел Ольгой успешно претворялся в жизнь. Из многих структур, созданных им в свое время, деньги поступали в фирму дочери и, отмытые на ее коммерческих сделках, потоком текли в зарубежные банки. Но этого ему было мало… Используя свои связи в бывшей Западной группе войск (ЗГВ) и в государственных структурах развалившейся империи, он завязал фирму «СКИФЪ» на тайных поставках оружия в «горячие точки» постсоветского пространства через «третьи» страны. Благо что «горячих точек» было много, а желающих заработать на продаже плохо учтенного оружия выведенной из Европы голодной Российской армии было пруд пруди. К тому же оформить сделку под легальную за пачку «зелени» у изначально вороватого чиновничьего племени при связях Походина, бывшего в России негласным представителем Коробова, было совсем несложно.

По опыту своей бурной жизни Походин хорошо знал: мораль крупного чиновника и его личный солидный счет в швейцарском банке – понятия малосовместимые. «Слаб человек, – рассуждал Походин. – И глупо его слабостью не пользоваться…» А мораль? Мораль – «лапша на уши» для смердов, не понимающих величия исторического момента – перехода собственности государственной, то бишь ничейной, в руки образованных и предприимчивых людей, таких, как дочь его старого приятеля и компаньона по их прошлым, не подлежащим огласке еще многие годы делам, Виктора Коробова…

О побочной «коммерции» фирмы «СКИФЪ» знали лишь ближайшие компаньоны Ольги, но и они не были посвящены во все детали и тонкости, как и в то, что за всеми сделками фирмы, как тень отца Гамлета, стоит сам Виктор Иванович Коробов. Именно он находил клиентов и обеспечивал доставку стреляющего и громыхающего «товара» адресату.

До поры до времени в подобных сделках Ольгу интересовала только сумма прописью, но… Но в последнее время, к удивлению Походина и ее отца, она стала проявлять не свойственную ей ранее щепетильность. К тому же какие-то горячие кавказские парни на Боровском шоссе обстреляли ее машину. То ли стрелки были плохие, то ли в их планы входило лишь предупредить ее, она не пострадала. Походин по своим каналам охладил пыл джигитов, но история эта не на шутку встревожила его, потому что впредь Ольга зареклась иметь с Кавказом дело.

Были у Походина и другие веские поводы для тревоги. Из-за чрезмерной тяги к спиртному, проявившейся у Ольги в последние годы, и непредсказуемости ее авантюрного характера хорошо отлаженный механизм поставок оружия в «горячие точки» стал давать ощутимые сбои и не приносить того гешефта, на который рассчитывали заинтересованные лица. Все, вместе взятое, и явилось поводом для приглашения ее в Цюрих, на ковер к папаше. Предлогом было выбрано семейное торжество по случаю крестин пятилетнего сына Коробова Карла, сводного брата Ольги. Она, конечно, догадывалась о причинах неожиданного желания папаши лицезреть дочь в своих швейцарских пенатах, но не слишком тревожилась по этому поводу.

«Плешивый настучал что-то папашке, – подумала Ольга. – Но, как президент фирмы, в каждой сделке голову в петлю сую я, а они-то все в случае чего сухими из воды выйдут… Хорошо устроились, ребята!.. А не пошли бы вы все с вашими претензиями!»

Походин обиженно сопел и подрагивал розовыми щечками.

«А он все в душу залезть норовит. Может, по приказу папаши, а может, сам какую-то очередную комбинацию задумал?» – размышляла Ольга.

Не найдя ответа, она отпила глоток кампари и, выдохнув, примирительно сказала:

– Не берите близко к сердцу, Николай Трофимович.

– Дело ваше, Ольга Викторовна, – сухо кивнул Походин. – Я о вашем благе пекусь и о благе вашей дочурки. Жизнь-то в России какая… То взлет, то посадка, голубушка. Того гляди, коммунопатриоты на престол сядут… А Виктор Иванович Коробов придумал не только как обезопасить капиталы, но и как заставить их принести скорую сумасшедшую прибыль.

– Договаривайте, Николай Трофимович, коли начали, – заинтересованно глянула на него Ольга. – Что за способ?

– Терпение, терпение, голубушка. Думаю, он сам карты перед дочерью раскроет, – скупо улыбнулся Походин. – Я лишь советую прислушаться к его доводам и перевести на него все свои капиталы.

– Спасибо за совет, мон женераль, – пряча улыбку, кивнула Ольга. – Я обдумаю предложение отца, когда услышу рассказ об открытии им сказочной страны Эльдорадо.

– А ведь вы, голубушка, попали в десятку, – хихикнул Походин и наклонился к ее уху: – К вашему папаше летит в нашем самолете, подумайте, народ все ушлый. Летят, извиняюсь, как мухи на говно, потому что запах долларов почувствовали. Ох как их интересует открытая Коробовым, как вы говорите, страна Эльдорадо. А вы все раздумываете, голубушка…

– Где же находится страна Эльдорадо? – засмеялась Ольга. – Сейчас же покажи мне ее на карте, старый плут и интриган!

– В Африке, – ответил Походин и оглянулся назад: не подслушивает ли кто? – И зовется она Танзанией. Еще при Советах наши геологи открыли там нефть, газ, а золото и алмазы хоть лопатой греби…

– Хотите сказать, мон женераль, что у алмазного спрута «Де Бирс» в эту Тарзанию еще не дотянулись руки? – насмешливо спросила Ольга.

– Не в этом дело. «Де Бирс» приходит на все готовенькое, а тут надо вкладывать капитал в добычу и инфраструктуру. Вот Коробов и задумал объединить капитал некоторых «новых русских» и выхватить под носом у американцев эту Эльдораду.

– Не знала, что папаша в лучших советских традициях продолжает в Африке соперничество с американцами, – опять засмеялась Ольга. – А что об этом сами тарзанийцы думают?

– Танзанийцы, – поправил Походин. – В том-то все дело, голубушка. Они хотят иметь дело не с китайцами и американцами, а с нами. Почти вся их нынешняя элита если не говорит по-русски, то хорошо понимает.

– Учились у нас?

– В вузах, военных академиях, аспирантурах. У нас они прошли, так сказать, и идеологическую подготовку. Кроме того, мы не были в Африке работорговцами, как американцы, и колонизаторами, как европейцы.

– Если папашино дело не лопнет как мыльный пузырь, то дивиденды оно принесет лет эдак через десять… Как же быстро он рассчитывает получить на мой капитал скорую и сумасшедшую прибыль?

– Танзания забита гнилым китайским товаром или дорогим американским и европейским. Мы могли бы сбыть туда через фирму «СКИФЪ» наши добротные, но дешевые неликвиды. В том числе неликвиды наших воинских складов. Кстати, я прямо из Цюриха махну через Найроби в Дар-эс-Салам для предварительных переговоров на эту тему. Поняла, голубушка, какая голова у твоего папаши?

– Не голова, а компьютер, – засмеялась Ольга и, отпив кампари, проворковала: – Но, мон женераль, я дама на головку слабая, мне нужно время, чтобы… чтобы обдумать его просьбу.

– Обдумай, голубушка, но учти – свято место пусто не бывает, – снисходительно кивнул Походин.

«Ай да папашка! – усмехнулась Ольга своим мыслям. – Девчонкой еще сам вдалбливал мне: „Не верь никому, даже отцу родному!“ А теперь перевести на него то, что заработано многолетним хождением по лезвию бритвы?.. Это все равно что голову положить в пасть крокодила… Ха-ха!..»

В августе девяносто первого года по чьему-то приказу свыше, а может быть, и по велению собственного чувства самосохранения Виктор Иванович Коробов за четыре дня до путча ГКЧП спешно покинул Страну Советов и прочно осел в Цюрихе.

Сразу же после путча при весьма загадочных обстоятельствах сиганули из окон своих номенклатурных квартир Павлов и Кручина – два бывших шефа Общего отдела ЦК КПСС, унеся с собой на тот свет многие тайны. В том числе и тайны вкладов КПСС в зарубежные банки. То, что Виктор Иванович Коробов владеет этими тайнами или по, крайней мере, частью их, было для многих, в том числе и для его дочери Ольги, секретом Полишинеля, но выяснить что-то у отца она никогда не испытывала желания.

Оказавшись в Швейцарии, бывший «слуга народа» с удовольствием сменил униформу партийных клерков – скромный серый костюм в полоску – на тройку от Версаче, цековский «членовоз» – на «Мерседес-600», а закаленные как сталь коммунистические убеждения – на буржуазное загнивание с вышколенными лакеями и поварами, с конюшнями породистых лошадей, с шикарными яхтами и с закрытыми от посторонних глаз клубами для особо избранных, в которых за чашкой кофе или за бокалом шампанского решаются порой судьбы целых народов.

В Швейцарии Виктор Коробов обосновался в одном из пригородов Цюриха. Устроившись в шикарном строении, возведенном в стиле раннего Ренессанса, и заявив Ольге, что той надо думать о карьере, а не о пеленках, затребовал к себе полуторагодовалую внучку.

Время после путча ГКЧП было бурное, шальное. Бушевали на улицах и площадях митинговые страсти, взлетали и падали кумиры ошалевших от свободы толп, в воздухе носился призрак гражданской войны. Хотелось везде успеть, быть в эпицентре событий, а дочь сковывала свободу действий Ольги. И она с легкостью согласилась отдать Нику отцу, несмотря на слезы и протесты своей матери.

Коробов поместил внучку в один из самых престижных пансионов и далее мало интересовался воспитанием ребенка. На просьбы Ольги и ее матери прислать Нику на каникулы в Москву он неизменно отвечал отказом и не разрешал Ольге часто навещать дочь в Швейцарии. Отдавая Нику отцу, Ольга знала, что тот ничего не делает без пользы для себя, но смысл его поступка дошел до нее много позже – с помощью Ники в сделках с оружием держать строптивую дочь на коротком поводке.

Отношения между папашей Коробовым и его дочерью никогда не отличались особой теплотой, но черная кошка между ними пробежала, когда отец развелся с оставшейся в Москве без средств к существованию женой, матерью Ольги, и скоропалительно женился в Цюрихе на молоденькой секретарше из разорившейся вдрызг германской ветви остзейских баронов Унгерн фон Штернберг. На пятьдесят пятом году его жизни пухленькая немочка-баронесса одарила его наследником, нареченным Карлом в честь какого-то ее воинственного далекого предка.

«Интересно, в какую веру окрестишь, папашка, своего долгожданного наследника? – размышляла Ольга. – В лютеранскую, как у твоей немочки, или в нашу, православную?.. Впрочем, твоя вера, милый папочка, доллары, фунты, марки… Ни богу свечка твоя вера, ни черту кочерга», – зло усмехнулась она.

На крестины пятилетнего потомка косопузых рязанских мужиков-лапотников и надменных прусских баронов папаша Коробов пригласил из России еще десятка два «новых русских», повязанных с ним узами более крепкими, чем толстые корабельные канаты. И не в тайном масонстве тут было дело.

Ольга отлично знала, что холеные господа, развалившиеся в креслах салона первого класса, именно ее отцу и тем, кто стоит рядом с ним, обязаны их нынешними финансово-промышленными пирамидами, группами, компаниями и концернами. Их сумасшедшими счетами в банках Европы и Америки. Их безвкусными, роскошно обставленными виллами и дворцами, разбросанными по нищим подмосковным весям.

Сидя безвылазно в Швейцарии и лишь время от времени покидая ее для чтения лекций по современной истории в университетах Старого и Нового Света, папаша Коробов и иже с ним именно через этих «новых русских» тайно и умело влияли на новейшую историю не такой уж далекой исторической родины.

Если кто-то из его клевретов проявлял строптивость и забывал, кому он обязан всем, чем владеет, то тогда… То тогда уставшие от криминального беспредела, царящего в стране, следователи по особо важным делам Генеральной прокуратуры России с тоской в глазах констатировали, что очередное громкое убийство, по-видимому, заказное. Вероятно, оно связано с коммерческой деятельностью потерпевшего и выполнено на высочайшем профессиональном уровне…

Промелькнуло внизу затянутое легким золотистым туманом Цюрихское озеро, остались позади прильнувшие к подножию Цюрихберга кварталы богатых особняков, и «боинг» мягко коснулся бетонной полосы аэропорта.

Прилетевших встречал седовласый мужчина спортивного телосложения с фарфоровой «американской» улыбкой на скуластом славянском лице – сам Коробов. Закончив объятия с «новыми русскими», он обворожительно улыбнулся стоящим в стороне дочери и Походину, показал им на автомобиль.

– Нашим друзьям приготовлены апартаменты в лучшем отеле Цюриха. Пусть они почувствуют Рай на Озере. Именно так называется отель, в котором они будут жить – «Эдем о Лак» («Edem au lac»), – сказал он. – Но любимую дочь и друга я забираю к себе. Фрау Эльза фон Унгерн-Коробофф и Карл Коробофф будут рады поупражняться в русском языке.

– Прошу прощения, папа, но я бы хотела поупражняться в русском языке со своей дочерью, – решительно заявила Ольга. – Думаю, для нас с Никой найдется хоть маленький кусочек рая в этом отеле?

Нахмурив лоб и поразмышляв несколько секунд, папаша Коробов опять обворожительно улыбнулся:

– О’кей! Я предвидел такое… Апартаменты в «Эдем о Лак» ждут вас. Машина за Вероникой уже ушла. Надеюсь, хозяин пансиона разрешит ей завтра присутствовать на церемонии крещения ее… ее… Ее, о, черт!..

– Ее дальнего родственника, – так же обворожительно улыбнувшись, подсказала Ольга.

Папаша Коробов, крутанув желваки по загорелым скулам, молча показал Походину на сиденье роскошного «мерседеса».

«Стороны обменялись первыми взаимными ударами, и, кажется, мой удар точнее попал в цель, – вспомнив перекосившуюся физиономию отца, по дороге в отель подумала Ольга и рассмеялась. – Твоя школа – кушай, дорогой папуленька!..»

Разместившись в роскошных апартаментах отеля, Ольга наскоро привела себя в порядок и, договорившись с дежурным администратором, что Нику с бонной в ее отсутствие проводят в номер, бросилась в водоворот цюрихских улиц, сверкающих витринами роскошных магазинов, запруженных автомобилями и туристами со всего света. Она особенно любила правобережную часть города, так называемый Большой город, в котором сохранилось много следов старины, а отдельные кварталы имели не тронутый временем средневековый облик.

Выйдя на центральную магистраль Банхофштрассе, Ольга, забыв о времени, переходила из магазина в магазин, от витрины к витрине, не замечая следующих за ней на некотором расстоянии увешанных фотоаппаратами молодого человека и девушку и того, что по противоположной стороне улицы следовал автомобиль с затененными стеклами, из-за которых за ней наблюдал мужчина азиатского типа с коротко стриженной бородой и с платком, закрывающим шею.

Когда Ольга, перейдя улицу, остановилась у витрины с детскими игрушками, мужчина из автомобиля встал за ее спиной и, наклонившись к уху, спросил хриплым, прерывистым голосом:

– Как поживаете, Ольга?

Обратился он к ней по-русски, но с заметным азиатским акцентом.

Ольга отстранилась. В любой стране встреча на улице бывших врагов – русских и афганцев – не сулит ничего хорошего, а в том, что жадно смотрящий на нее улыбающийся мужчина был афганец, она не сомневалась, несмотря на его модную европейскую одежду и изысканные манеры. Лицо с правильными чертами, правда, отвыкшее от сжигающего кожу афганского солнца, волосы с проседью, белозубая улыбка. Его можно было назвать красивым, если бы не жестокое выражение глубоко посаженных, черных, как ночь, миндалевидных глаз. Но Ольга не испугалась их. Они почему-то показались ей очень знакомыми. Увидев стоящих на углу двух полицейских, она еще более успокоилась и осторожно спросила:

– Мы знакомы?

– Почти десять лет, – прохрипел мужчина, зажав ладонью повязанную платком шею. – Афганистан. Лето восемьдесят шестого года.

– Я вас не понимаю…

Мужчина усмехнулся и кивнул на пакеты с ее покупками:

– Давайте, я вас подвезу к «Эдем о Лак». Кстати, я остановился в этом же отеле. Я знал, что вы прилетаете из России, и снял номер рядом с вашими апартаментами, – пояснил он в ответ на ее удивленный взгляд, чем еще больше заинтриговал Ольгу.

– Поедемте, – решительно сказала она, направляясь к машине. – А то я умру от любопытства. Кстати, воспитанные люди не забывают представиться даме.

– Хабибулла. Неужели вы меня не узнали?..

Не веря своим ушам, Ольга остановилась как вкопанная в двух шагах от машины.

– Я не сделаю вам ничего плохого, – взяв ее за руку, Хабибулла в ответ на затравленный взгляд Ольги рассмеялся хриплым, булькающим смехом. – Хвала Аллаху, я не оборотень и не посланец ада.

…Взрывы и гортанные крики ворвались в тишину утра. Всадники Хабибуллы вихрем налетели на селение. Факелами вспыхнуло несколько шатров и глинобитных домишек. Застрочили пулеметы с БТРов, заблокировавших выход из селения в ущелье.

В ответ – ни выстрела. Объехав селение, всадники доложили Хабибулле:

– Никого нет!

– Кто-то предупредил их! Догнать! – вскричал тот в гневе и направил коня в сторону своих БТРов, к ущелью.

Но при приближении всадников те взлетели в воздух, а дорога, по которой бандиты ворвались в селение, оказалась заблокированной громоздкими арбами и вооруженными бородачами.

– Хабибулла! – послышался чей-то голос сверху. – Хабибулла, ты не сдержал слова!

Моджахед поднял голову и на краю скалы увидел Скифа.

Помощник Хабибуллы Меченый, душман со шрамом через все лицо, метнулся за камни и занял позицию для выстрела.

– Нам не нужна ваша кровь, – крикнул со скалы Скиф. – Ты считаешь себя смелым воином. Подтверди это, Хабибулла. Сразись со мной. Можешь выбрать любое оружие.

– Не верь шакалу! Будь осторожен, – крикнул Скифу вождь Стражей Гинду.

Хабибулла спешился и взял в руки гранатомет.

– Я предпочитаю оружие, которое бьет наверняка! – крикнул он. – Спускайся, Скиф, ты же не горный козел!

Тот стал спускаться. Хабибулла выхватил пистолет и мгновенно выстрелил в него. Скиф упал за валун. Для верности Хабибулла всадил в валун гранату. Взметнулся взрыв.

Победно вскинув руку, Хабибулла, отбросив в сторону гранатомет, направился к коню.

– Я стреляю только один раз! – крикнул он, но шум падающих камней привлек его внимание.

Он оглянулся. На обрыве стоял Скиф.

Хабибулла снова выхватил пистолет, но выстрелить не успел. Брошенный Скифом нож вонзился в горло душмана…

Выстрел Меченого заставил Скифа схватиться за плечо. Но не успел тот снова прицелиться, как был наповал сражен пулей одного из Стражей Гинду…

Захватив с собой отбитых у душманов пленных и Ольгу со Скифом, Стражи Гинду скрылись в пещере, а отряд Хабибуллы через узкий проход между горящими БТРами ушел в ущелье…

В одном из залов пещеры Стражи Гинду расставили фигурки древних божков, возвращенные им Скифом. Называя их мамандами, они стали молиться. Ольга и Скиф с удивлением наблюдали за ними. Внезапно послышался мелодичный звон. Один за другим из рук маманд выпали шары, и под сводами пещеры засверкали исходившие от маманд голубые молнии. Грозный гул откуда-то из недр горы заполнил пещеру.

– Зензеля!.. Зензеля!!![1]– заметались в ущелье, между отвесными скалами, Эумманы Хабмбуллм.

Огромные камни, сметая все на пути, обрушились на них. Через несколько секунд душманы, не успевшие укрыться в пещерах, были погребены под камнепадом.

– И часто ваш Гинду устраивает такую перетряску? – спросил у вождя Стражей Гинду один из пленных.

– Когда Гинду хочет очиститься от скверны, он всегда поступает так, – сказал Ольге и Скифу вождь, не приняв его шутливого тона.

* * *

– Можно взглянуть на твою шею? – Ольга, отгоняя воспоминания, тряхнула головой и приподняла платок на шее улыбающегося мужчины.

Рваный шрам бугрился на его смуглой коже.

– Разве после такого выживают, Хабибулла? – вырвалось у нее.

– На все воля Аллаха! Нож твоего Скифа повредил трахею и вену, но, хвала Аллаху, не задел сонную артерию. Пакистанцы оперативно прислали из Пешавара на вертолете хорошего хирурга, и он спас мне жизнь. – Сидя в плетеном кресле за столиком уютного ресторанчика, Хабибулла продолжал удивлять Ольгу: – С мистером Коробовым, твоим отцом, меня познакомил в Москве генерал Походин. Он у нас, в Высшей школе КГБ, читал курс по тактике подрывных операций на территории противника. По окончании школы я возвратился в Афганистан. Провинция на севере Афганистана, откуда я родом, примыкала к памирской границе. Я создал отряд моджахедов и стал контролировать приграничные перевалы и ущелья. Вот тогда-то мы с мистером Коробовым и стали партнерами в тайном бизнесе.

– В те годы отец занимался бизнесом? – удивилась Ольга. – Я ничего не знала об этом!

– Я производил «продукт», генерал Походин обеспечивал его доставку через вашу границу.

– А отец?

– Твой отец переправлял «продукт» в Европу и обеспечивал его сбыт оптовым покупателям.

– Наркотики? – выдохнула Ольга. – Я не верю тебе, Хабибулла!..

Хабибулла снисходительно склонил голову и улыбнулся:

– Европа была вашим потенциальным противником. «Продукт» создавал большие проблемы с ее молодым поколением и дестабилизировал обстановку.

– Мой отец?.. Генерал Походин? – во все глаза смотрела Ольга на Хабибуллу. – Ничего не путаешь, Хабибулла?

В ответ тот хрипло засмеялся, зажимая ладонью горло:

– Хабибулла клянется пророком Мохаммедом, да благословит его Аллах и приветствует.

– Это было поставлено у нас на государственном уровне? – с журналистской напористостью спросила Ольга, чувствуя, как у нее начинает покалывать кончики пальцев.

– Я тоже долгое время считал, что наш бизнес – часть подрывной работы вашего государства против стран НАТО. Походин на конспиративных встречах всегда подчеркивал это. Но когда Инквизитор внезапно посадил на хвост Походи-ну и его людям своих ищеек, я понял, что бизнес осуществлялся втайне от КГБ и к государственным интересам шурави не имел никакого отношения.

– К чему же он имел отношение?

Хабибулла опять снисходительно усмехнулся.

– Твоя великая страна тогда уже умирала, – сказал он. – Когда умирает больной лев, шакалы и гиены сбиваются в стаи и, не дожидаясь, когда он испустит дух, рвут от него куски мяса. Таков закон жизни, Ольга.

– И ты хочешь сказать, Хабибулла, что стаю шакалов тогда возглавлял мой отец?

– Мистер Коробов, несомненно, был из крупных хищников, но не думаю, что тогда – самым крупным…

– Кто же тогда был самым крупным?

– Точно не знаю, – пожал плечами Хабибулла. – Ваши десантники блокировали мой отряд в ущелье, и я не мог проследить весь путь «продукта» и круг лиц, причастных к нему.

– А кто такой Инквизитор?

– Генерал Дьяков из Управления контрразведки КГБ. Говорят, в прошлом он был одним из самых лучших русских разведчиков-нелегалов. Человек Инквизитора, майор Шведов, добыл у моих врагов доказательства причастности к бизнесу генерала Походина и ряда подчиненных ему особистов. Назревал скандал. Но твоему отцу каким-то чудом удалось сделать козлами отпущения совершенно непричастных к нашему бизнесу офицеров десантного полка, в котором служил твой муж.

– Чудо тут вряд ли замешано, – задумчиво протянула ошеломленная рассказом Хабибуллы Ольга. – Просто такой исход был тогда, скорее всего, удобен всем…

– В конце концов люди Инквизитора перекрыли границу моим караванам, и бизнес мне там пришлось свернуть, – сказал Хабибулла и провел ладонями по лицу. – Заметая следы, Походин подставил тогда командира десантного полка Павлова, помнишь его?

Ольга кивнула.

– Говорят, он потом застрелился, – вздохнул Хабибулла. – Он хорошо относился к нашему населению. Жаль полковника.

– Жаль врага, Хабибулла?

– Мой отряд, если угодно – банда, не вел активной войны с русскими. Для вас я был враг, потому что афганец – враг и потому что учился в русской школе КГБ. Они мне не доверяли, и я никому не доверял. Я делал бизнес и ничем другим не интересовался.

– Мое похищение – тоже бизнес?

Хабибулла утвердительно кивнул головой.

– На Востоке сохранился аманат – заложничество, – пояснил он. – Я отправил через границу пять караванов с «продуктом». Мне была нужна гарантия от мистера Коробова, что я получу за «продукт» свои доллары.

* * *

После трех суток пребывания в десантном полку мужа, на которое ее отец подозрительно легко получил разрешение в Министерстве обороны, Ольга возвращалась на военном автобусе в аэропорт. Автобус с офицером и двумя вооруженными солдатами конвоя трясся по пыльной горной дороге. Кроме них в аэропорт из полка ехали по своим делам с десяток вольнонаемных женщин – связисток, поварих, прачек – и два солдата-дембеля. Ольга с любопытством рассматривала афганский пейзаж и с затаенной улыбкой вспоминала три ночи и три дня их сумасшедшей любви со Скифом.

Из-за поворота показался караван верблюдов, и вдобавок к нему выскочил желтый автобус, у которого неожиданно заглох мотор. К окнам прильнули смуглые лица его пассажиров и с интересом смотрели на остановившийся на обочине автобус шурави.

Верблюды важно шествовали по дороге, огибая автобус со всех сторон. На животных висели тюки с шерстяными покрывалами для шатров, мешки с провизией, домашний скарб – на каждом из них было по полтонны груза. И когда один из верблюдов остановился и прижался мордой к стеклу, за которым сидела Ольга, другой неожиданно провалился в расщелину. Все в автобусе с сочувствием наблюдали за попытками погонщиков вытащить несчастное животное. В том числе и сопровождающие автобус офицер, два вооруженных солдата и два дембеля.

Никто не заметил, как на противоположной стороне из свисающих с верблюдов закрытых коробов по-кошачьи выскользнули вооруженные «духи». Все мужчины в автобусе были перебиты прицельным огнем в считаные секунды, уцелел лишь подросток, которого мать закрыла своим телом.

Выбив дверь, в автобус вошел рыжебородый душман. Он взглядом победителя окинул белые от ужаса лица женщин.

– Откуда у тебя это кольцо? – спросил он Ольгу, заметив у нее на пальце золотое кольцо с лазуритом.

– Дуканщик Мирзо подарил во имя исполнения обета перед Аллахом, – ответила Ольга, чувствуя, что страх покидает ее.

– Знаю я, кто подарил тебе это кольцо! – засмеялся рыжебородый. – Пошли со мной.

Несмотря на отчаянное сопротивление Ольги, «духи» затолкали ее в короб самого крупного верблюда. Рыжебородый ткнул его палкой, и верблюд резво побежал в горы. А на дороге горел автобус, зажженный пулеметной очередью рыжебородого…

* * *

– Когда я уезжала из Москвы, отец знал, что ты похитишь меня и сделаешь заложницей? – пристально вглядываясь в лицо сидящего напротив человека, спросила Ольга.

Спросила, а у самой все сжалось внутри в предчувствии ответа, который она уже знала.

– Такой вариант не исключался. Но окончательное решение я принял после того, как увидел тебя на базаре, – ответил Хабибулла. – Очень большой суммой я тогда рисковал… Один особист, работающий на Походина, сообщил мне по рации, когда автобус с тобой пойдет в Кабул, и мои люди похитили тебя на горной дороге. Но… – начал было он и замолчал, вспоминая события почти десятилетней давности.

* * *

Ольга в сопровождении Скифа, старшего лейтенанта Василько и двух вооруженных солдат-десантников пробиралась по шумному, переливающемуся всеми красками радуги восточному базару. Сквозь витрину дукана за ними наблюдал Хабибулла.

– Мирзо, кто эта женщина? – спросил он у дуканщика, кивнув на остановившуюся у витрины Ольгу.

– Жена Скифа. Прилетела из Москвы.

Хабибулла, не сводя с Ольги жадных глаз, удовлетворенно кивнул:

– Та ханум, которую я жду.

К его уху наклонился рыжебородый душман и тихо сказал:

– Здесь ханум брать нельзя, хозяин. Базар кишит хадовцами. И Скиф с аскерами убьют много наших.

Хабибулла хмуро кивнул, соглашаясь с доводами.

– Позови ее в дукан и подари ей это кольцо, – протянул он дуканщику золотое кольцо с лазуритом.

Мирзо поспешил пригласить Ольгу и ее вооруженное сопровождение в дукан, а Хабибулла с тремя моджахедами исчезли через черный вход и растворились в базарном столпотворении.

– В счастливый для себя день вы посетили мой дукан, – запел Мирзо вошедшей Ольге. – Я дал великий обет перед Аллахом, что первая женщина, появившаяся в моем дукане, получит дорогой подарок во славу Аллаха: золотое кольцо с лазуритом.

Мирзо достал футляр с кольцом и с поклоном протянул Ольге.

Она растерялась, не зная, как поступить.

– Любой обет надо уважать, – пришел ей на помощь старлей Василько.

– Уверен, Мирзо, что за кольцо не надо платить? – озадаченно спросил Скиф. – Может, какую-то часть?

– Что вы, что вы! – замахал тот руками. – Всевидящий и всемогущий Аллах накажет!

Дуканщик беспрерывно кланялся, когда они покидали дукан.

* * *

– Если бы тогда сумасшедший Скиф не вырвал тебя из моих рук, твоя судьба сложилась бы иначе… – Быстро угадав мысли Ольги, Хабибулла исподлобья кинул на нее жадный взгляд.

– Ага-а, – засмеялась она. – Я стала бы пятой женой в твоем гареме.

– Любимой женой! – уточнил Хабибулла. – Когда я впервые увидел тебя на базаре, то сразу потерял сердце и голову.

– Я это поняла немного позже! – засмеялась Ольга и поймала себя на мысли, что ей приятно признание в любви сидящего напротив нее в центре Европы бородатого человека с жестокими азиатскими глазами.

– Поняла? – удивился Хабибулла.

– В твоем плену. Помнишь нашу встречу у ручья? – опять засмеялась Ольга.

* * *

У горного ручья судачили несколько женщин в паранджах. К ним подошли с кувшинами на плечах Ольга и ее надзирательница.

– Аллах акбар! – приветствовала надзирательница женщин.

Ей ответил нестройный хор.

На обратном пути им встретился Хабибулла с телохранителями. Он пристально смотрел на Ольгу.

Ей стало не по себе. Держащие кувшин руки напряглись. Усилием воли она заставила себя быть спокойной и гордо прошла мимо… А он еще долго стоял на дороге и, поигрывая камчой, смотрел ей вслед…

* * *

– Надеюсь, с твоими женами и детьми у тебя нет проблем? – спросила собеседника Ольга и удивилась появившимся на его щеках скорбным складкам.

– Зейну и Сухроб с детьми убили русские вертолеты, – спокойно ответил Хабибулла. – Зульфию и Алию убили люди Дустума. Их дети ушли с талибами, и я ничего о них не знаю. Аула моего больше нет, а мои нукеры погибли или нашли себе другого хозяина.

– Мне очень жаль всех, – сказала Ольга, смутившаяся от такого ответа.

– Ты думаешь, что сегодня здесь, в Швейцарии, мы встретились случайно? – спросил вдруг Хабибулла.

– Не думаю, – покачала головой Ольга. – Но как ты узнал о моем приезде?

– За деньги можно узнать все, – усмехнулся Хабибулла. – Знаю, что сумасшедшего Скифа посадили из-за меня в тюрьму, а твой отец почему-то не вытащил его оттуда. Знаю, что у тебя новый уважаемый муж-бизнесмен. Знаю, что ты сама занимаешься бизнесом и стала известной звездой на вашем телевидении. Я видел много передач с тобой… Особенно я испугался за тебя в девяносто третьем году, когда ты снимала гражданскую войну в Москве… Это было очень опасно, Ольга…

– Откуда ты все знаешь, Хабибулла? – изумилась она.

– У меня теперь бизнес в одной из стран Ближнего Востока, – улыбнулся Хабибулла. – Иногда он связан с Кавказом…

– С армянами или чеченами? – вспыхнула Ольга, опасливо отстраняясь от собеседника. – Поставляешь им душманов-наемников или опять свой «продукт»?

– О нет, нет! – замахал руками Хабибулла. – Аллах покарал меня за грехи, и теперь я поставляю детям учебники, а верующим – Кораны…

– Так я и поверила! – скептически усмехнулась Ольга. – Волк не станет овцой, даже если натянет на себя ее шкуру.

Хабибулла внимательно посмотрел на нее своими азиатскими глазами и промолчал.

– Мы еще встретимся, Хабибулла, – поднимаясь, пообещала Ольга. – А сейчас, извини, у меня дела.

Он встал и поцеловал ей руку, к ужасу трех азиатов, увидевших это из припаркованной машины.

Ольга упругой походкой победительницы уходила по заполненной туристами улице, не совсем еще понимая, зачем ей эта победа. Хабибулла неотрывно смотрел ей вслед, не замечая, что из уютного скверика его самого и его охранников снимают увешанные фотоаппаратами парень и девушка.

Когда Хабибулла сел в машину, самый пожилой из охранников, костистый и рыжебородый, кивнул на уходящую Ольгу и сказал:

– Прикажи, хозяин, и, клянусь Аллахом, Хафиз сегодня ночью привезет к тебе русскую ведьму. Тогда нечестивому гяуру Коробову придется выложить за дочь сполна все, что он тебе должен.

Хабибулла ожег рыжебородого взглядом своих смоляных глаз.

– Мне нужна его жизнь, Хафиз, – сквозь стиснутые зубы прохрипел он. – Клянусь Аллахом, только его жизнь!

* * *

В отеле Ольгу ждала дочь с бонной-немкой, почти не понимающей русской речи. При виде матери гибкая как лоза девчушка сделала было к ней шаг, но остановилась, застеснявшись своего порыва.

– Как дела у юной леди Вероники Скворцофф? – прижав ее к груди, спросила Ольга.

– Ихь шпрехе руссиш нихт, – ответила девчушка и спряталась в коленях бонны, добродушной и улыбчивой фрау Марты.

Ольга владела английским языком, фарси и дари, но не знала ни немецкого, ни французского, поэтому ее попытки на русском наладить контакт с дочерью, практически не знающей родного языка, не имели большого успеха.

Пару часов они побродили вместе с фрау Мартой по магазинам, и Ольга под осуждающим взглядом бонны покупала Нике все, на что та показывала. Делала она это механически, не всматриваясь в вещи. В голове осенними мухами бились путаные мысли: «Неужели тогда отец расплатился за наркотики Хабибуллы своей единственной дочерью?.. Чудовищно!.. Не верю, не верю!.. Не хочу верить…»

Чтобы отогнать черные мысли, Ольга переключилась на Нику: господи, как она похожа на Скифа!.. Его глаза, губы, нос… Тот же гордый поворот головы… «Стоп! – вдруг пронзило ее. – Если бы папаша Коробов не расплатился с Хабибуллой своей дочерью, то Скиф не сел бы в тюрьму за дезертирство и угон вертолета…» Выходит, ее первому мужу и вот этой кареглазой девочке, ни слова не говорящей на родном языке, испоганил жизнь ее, Ольгин, родной отец?.. «А твою жизнь, хоть ты и многого в ней добилась, разве не испоганил твой папаша?» – спросила Ольга сама себя.

Но что-то ей мешало ответить на этот вопрос категорично.

«Ты предъявляешь отцу завышенный счет, – убеждала она себя. – Разве его вина, что жизнь – это гонка по вертикальной стене?.. Что там летит под колеса: судьба ли чья или даже чья-то жизнь, – рассмотреть времени не дано… Отвлекся – с грохотом вниз, и дуйте в траурные трубы, господа!.. И вообще, какое у тебя право судить отца?.. Разве ты сама не шла к нынешнему благополучию по чьим-то изломанным судьбам?!»

Незаметно они оказались на берегу Цюрихского озера, окрашенного лучами закатного солнца. В розовой дымке просматривались остроугольные вершины Альп. Их контрастные отражения мирно качались на маслянистой глади озера. Казалось, перевернутые вершины Альп вот-вот доплывут до их берега и коснутся древних камней набережной.

Ника с радостным смехом бросилась кормить лебедей, стаями плавающих у берега. Гордые белые птицы с царственным достоинством брали пищу из рук людей и так же достойно отплывали в сторону, уступая место собратьям.

По набережной неспешно прогуливались с детства хорошо кормленные, хорошо одетые, спокойные люди. Пожилые церемонно раскланивались при встрече со знакомыми; молодые приветливо улыбались друг другу; парочки, не обращая ни на кого внимания, целовались. Но проделывали они это пристойно, без вульгарной нарочитости…

Они здесь, в Европе, давно научились на ярмарке тщеславия, именуемой жизнью, делать ставки спокойно, без эмоций. «И рыбку съесть, и не уколоться, – подумала Ольга. – Славяне необузданны… Нам важен даже не результат, а чтобы во всем были страсти в клочья…»

Увидев грустный взгляд мамы, подбежала Ника. Ласковым котенком потерлась о колени Ольги, и у той захолонуло сердце. «Кровиночка моя!.. Увидел бы тебя Скиф… Узнать, в какой братской могиле закопали его сербы, свозить бы Нику… Стоп, стоп! – одернула она себя. – Не наматывай сопли на кулак!.. Скиф погиб, и ему больше ничего не надо. Европа чистеньких любит… Узнают в пансионате Ники, что ее отец сербский войник, шарахнутся от нее, как от прокаженной…»

* * *

В огромном доме, очень похожем на замок, в большом зале со старинными портретами баронов фон Унгерн, жарко полыхал камин. Папаша Коробов подкинул в него поленьев и повернулся к сидящему в средневековом резном кресле Походину.

– Ты, Николай Трофимыч, плохие вести, как сорока на хвосте, носишь! – насмешливо бросил он. – То у Скифа в Сербии голова в кустах, то Скиф – чуть ли не русский Рембо – возвращается и вся грудь в крестах…

– Он с сербской фронтовой контрразведкой якшался… А у контриков как: может, специально дезу пустили, – оправдывался Походин. – Интерпол и Международный трибунал в Гааге Скифа тоже проворонили. По моим сведениям, они даже национальность его установить не смогли.

– Чем он им насолил?

– Считают, что он без почтения к американским офицерам относился. Его босняки оглушенного захватили и американам отдали. Он очухался и деру из тюрьмы, а при побеге какого-то чуть ли не полковника ЦРУ в преисподнюю отправил…

– Что ж ты не подкинул им его национальность? – насмешливо скосил на Походина глаза Коробов. – Расчет у тебя вроде был…

– Накладочка вышла, Виктор, накладочка, – развел ладошками тот. – Хотел уж было расшифровать им его, а потом подумал: уроют они его там – куда ни шло… а если в Гаагу, в трибунал, потянут?.. А Скиф им в трибунале: мол, бывший твой зятек… А надо, чтоб журналисты твое имя полоскали? Солидные партнеры осторожничать начнут. Те же танзанийцы могут отказаться от контракта. Нет уж, подумал я, пусть на родную земельку ступит. Она многих надежно укрыла, наша родная-то…

– Правильно подумал, – обнажил зубы Коробов. – То, что бывший зятек жив, для меня, Николаша, не новость. Моя служба безопасности даже устранение его готовила, но в последнюю минуту я отбой дал. Никогда не поздно, а вот присмотреться к Скифу не мешало бы… С его-то боевым опытом, а?..

– Ох, не знаю! – затряс щечками Походин. – Перехлестнется с Ольгой, на старом пепелище пожар вспыхнет – не зальешь. Бабы непредсказуемы, а твоя-то красавица вообще меры ни в чем не знает – кинет к его сапогам свое состояние…

– Я ей кину! – нахмурился Коробов. – И не такая Олька дура.

– Нет, Виктор, от греха подальше, вопрос с вурдалаком Скифом советую решать кардинально. Чтоб голова потом ни у кого не болела.

– А с чего она так болит у тебя? – усмехнулся Коробов. – Аль не оставил мысли взнуздать мою бизнес-леди?

– Куда уж мне! – ткнул пальцем в свою плешивую голову Походин. – О тебе думаю, Виктор, о тебе… На правах, так сказать, старого друга семьи. На всякий случай я дал своим людям команду переправить вурдалака транзитом в Сибирь, с Ольгиных глаз подальше.

– Скиф мне в Москве нужен, – вскинулся Коробов. – Его бы на твое «Славянское братство», может, из него и был бы толк, а так, понимаешь, шайка пьяниц и робингудов в засаленных офицерских погонах… Помнится, он из донских казаков?

– Из них. Морока одна с новоявленными казаками и этим гребаным «братством», – вздохнул Походин. – Грызутся промеж собой, как кобели в сучью течку. Раскололись на белых и красных, на монархистов, анархистов и еще черт знает на кого. А часть и вовсе к фашистам переметнулась.

– Пусть пока грызутся. Так-то их держать в узде легче… Скоро кинем им, как собакам, кость – и замаршируют по Эсэнговии все в одном строю. Русские любят, когда им указывают, куда маршировать. А насчет Скифа… В Чечне-то, когда пришлось воевать в городских кварталах и в горах, обосрались там наши хваленые генералы. Я специально справки навел – в городах и в горах Скиф сам воевать умеет и других научить может. Смекаешь, о чем я, Трофимыч?

– А что, скоро? – шепотом спросил Походин.

– События в России развиваются сам видишь как, – уклончиво ответил Коробов. – А не брешут, что Скиф предсказывать будущее может?

– Этого не отнимешь. Какие хворости России-матушке на десять лет вперед предсказал, все с точностью, как в аптеке, сбылись…

– Наш он тогда, – чему-то ухмыльнулся Коробов и повернулся к Походину. – Ты вот боишься, что он с Олькой моей опять спутается, а чем он хуже голубого аида, которого ты ей подсунул?.. Да хоть бы и спутаются они, тогда-то он точно наш будет. По-моему, хорошо звучит: русский Рембо для бизнес-леди. А потом Скифа с его-то харизмой балканского героя и страдальца от большевиков можно в атаманы к дончакам определить. Такого атамана Всевеликого войска донского ваши «наперсточники» через колено, понимаешь, не переломят.

– Присмотреться бы сперва, что он за фрукт стал.

– Ты в это дело не встревай, – бросил Коробов. – У меня в Москве есть кому присмотреться к нему.

– Скиф и тогда волк был, а теперь матерым, поди, волчищем стал, – обиженно вздохнул Походин. – Взять хотя бы его предсказания… Колготно с такими, которые без пользы для себя на рожон прут.

– На кобылицу мою необъезженную намекаешь, Трофимыч, на Ольку? – бросил на Походина злой взгляд Коробов.

Тот развел ладошками.

– Ничего, – озлился Коробов. – Она при деньгах взбрыкивает, а останется с голой жопой – шелковой станет.

– Тогда-то да, – согласился Походин. – Только клиентов бы не растерять, пока она обдумывает, переводить на тебя свои счета или нет…

– Клиентов на развалинах Совдепии на наш век хватит.

В зал влетел на роликовых коньках Карл. Хмурое лицо папаши Коробова при виде сына разгладилось от морщин, в глазах заиграл молодой блеск.

– Наследник мой! – с гордостью сказал он. – Кровь-то их голубую немецкую я разбавил нашей мужицкой, к жизни цепкой. Подрастет Карлушка, всю Танзанию с потрохами ему из рук в руки передам… А там, глядишь, скоро и старая сука Россия к нашим ногам подыхать приползет… Есть теперь у Коробова для кого и чего жить, Трофимыч, есть, мать твою так! – выкрикнул он и закружил малыша по залу, со стен которого смотрели на них надменные немецкие бароны всех поколений Унгернов – от крестоносцев-тамплиеров до офицеров Третьего рейха.

– Может, все ж в нашу веру окрестишь наследника? – осторожно заметил Походин. – Подумают еще – совсем, мол, онемечился Коробов.

– Кто подумает? – побагровел тот. – Эти, которые с тобой прилетели? Я ж не думаю, в православную купель их отпрысков совать или обрезание им делать…

Походин спрятал ухмылку в дряблый подбородок.

– Фрау Эльза в ее веру непременно хочет, – рассмеялся Коробов. – А мне плевать в какую. Ты, Николаша, кажется, научный атеизм студентам преподавал, с Богом, так сказать, боролся?

– Задание такое было: КГБ прощупывал, чем подрастающее поколение дышит.

– А почему атеизм с Богом боролся, а его полная противоположность в той науке даже не упоминалась?

– Дьявол, что ли? – перекрестился Походин. – Ну, не знаю…

– А я знаю, – перебил Коробов. – Чтобы скрыть само его существование. Теперь рассуди, к кому тогда мы – атеисты – ближе: к тому, с кем боролись, или к его противоположности, само существование которого, оказывается, нам «неведомо»?

– Чудны твои речи, Виктор! – опять перекрестился Походин. – Хочешь сказать, что русские наказание принимают за то, что сплошь атеистами были?

– Хочу сказать, что русские должны до конца определиться в своей вере. Вера в его полную противоположность – тоже вера…

Увидев испуг в глазах Походина, Коробов громко захохотал.

* * *

Маленький Карл был смышленым и живым мальчишкой. Пока высохший, как щепка, пастор готовился к церемонии посвящения его в Христову веру, он шумно носился по собору на роликовых коньках и тормошил гостей, сгрудившихся у купели. Часть гостей не одобряла желания папаши Коробова крестить сына не по православному обряду, но не показывала этого. Другим было все равно…

Больше всех волновалась за исход церемонии фрау Эльза фон Унгерн-Коробофф. Не передумал бы в последнюю минуту ее непредсказуемый герр Виктор крестить Карла в веру ее предков. Она чувствовала себя подавленно среди одетых в дорогие смокинги русских, больше похожих в них на похоронных агентов, чем на удачливых бизнесменов. К тому же от их русских подруг пахло невыносимо резкими духами, и у фрау Эльзы начиналась мигрень. Встретившись глазами с Ольгой, держащей за руку Нику, она все же нашла в себе силы для страдальческой улыбки. Ольга сочувственно подмигнула ей.

Папаша Коробов не передумал, хотя сам на церемонии по какой-то причине не присутствовал. Когда пастор прочитал последний псалом и захлопнул Библию, всех присутствующих пригласили в дом, где уже были накрыты столы.

Несмотря на то что крестил наследника Коробов в чужую веру, а примостившийся в углу оркестр играл в основном Моцарта и Вагнера, прием проходил по-русски хлебосольно: с икрой, семгой, осетриной и даже с жареными молочными поросятами, что было, по мнению фрау Эльзы, чудовищным расточительством.

Под строгими взглядами баронов, смотрящих с портретов на стенах, гости вначале чувствовали себя скованно, но скоро русская водка «со слезой», французский коньяк и шампанское сделали свое дело. Начались бесконечные тосты в честь наследника, его родителей, здравицы и поздравления.

Эльза с ужасом смотрела на этих странных русских, поглощающих, с ее точки зрения, смертельные дозы водки, и крепко прижимала к себе порядком уставшего и перепуганного наследника папаши Коробова. А папаша, несмотря на свои шестьдесят, не отставал в питии от молодых гостей.

Несколько немцев, присутствующих за столом, угнаться за русаками не могли и уже не вязали лыка, когда в зал с песнями и плясками ворвалась толпа цыган и цыганок. Сюрприз папаши Коробова – гастролирующий по Швейцарии цыганский ансамбль.

– Эх, загулял, загулял, загулял парень молодой, молодой, в красной рубашоночке, хорошенький такой, – запел бородатый солист под перебор гитарных струн.

Закружились в бешеной пляске цыганки, замахали цветастыми платками и юбками, захлопали в такт музыке оживившиеся гости. Одна песня сменяла другую, одна пляска, более бешеная, другую пляску.

Ника смотрела на цыган с восторгом, во все глазенки – видеть такого ей еще не приходилось. Сначала она лишь хлопала в ладоши вместе со всеми, а потом, подхватив брошенную какой-то цыганкой шаль с кистями, влилась в цыганский бешеный танец. Гибкая, кареглазая, как цыганочка, она самозабвенно кружилась вместе с взрослыми цыганками, сразу принявшими ее в свой хоровод.

«Господи, кровиночка, сумасшедшинка ты моя! Где и когда научилась ты этому?» – подумала Ольга, и на ее глаза почему-то навернулись слезы.

А Ника, играя шалью, по-цыгански подрагивая плечиками, озорным щенком кружилась среди взрослых цыганок. Сверкая глазенками, легкой птичкой порхала она вокруг бородатого солиста и, отбивая дробную чечетку, выкрикивала что-то, подражая его раздольному дикому напеву…

По примеру Ники и остальные гости скоро влились в цыганский хоровод, и даже сам папаша Коробов с разбойным гиканьем и свистом пошел отплясывать с цыганками вприсядку. За столом остались Ольга, Походин и фрау Эльза, с брезгливым недоумением взирающая на необузданное веселье «русских варваров».

– Не надумали еще, голубушка, перевести счета на папашу? – наклонился к плечу Ольги Походин.

– К чему спешка, мон женераль? – уклонилась та от ответа.

– Дело ваше, дело ваше, – поджал губы Походин. – А я бы воспользовался оказией… Кстати, – резко поменял он тему. – Неплохо бы и Веронику покрестить в веру, так сказать…

– Мусульманскую?.. А может, для оригинальности в иудейскую, а? – засмеялась Ольга.

– Зачем? В нашу, православную, – опять поджал губы тот.

– Приедет дочь в Москву, если вы настаиваете, так и быть, окрестим ее в храме Христа Спасителя.

– Сочту за честь в крестные отцы пойти…

– А знаешь, мон женераль, почему именно в храме Христа Спасителя?

– Почему, голубушка вы наша ненаглядная?

– Может быть, когда она вырастет, Спаситель никому не позволит отдать ее в залог какому-нибудь грязному душману под пять караванов с наркотиками, как однажды отец родной отдал ее некрещеную мать.

– Тихо ты!.. – испуганно оглянувшись по сторонам, прошипел Походин. – О своей голове не думаешь – о дочери подумай!..

Ольга засмеялась зло, с вызовом, и, расталкивая пляшущих цыганок, направилась к выходу.

– Чегой-то она с такой перекошенной мордой? – подсел к красному как рак Походину запыхавшийся от пляски пьяненький папаша Коробов.

– Разговор, Виктор, серьезный есть, – поднялся тот. – Не хотел его. Думал, обойдется, ан нет, не получилось!..

В кабинете Коробова Походин протянул ему несколько фотографий беседующих в ресторанчике Ольги и Хабибуллы:

– Смотри, с кем твоя дочь скорешилась! Узнаешь красавца?..

– Что-то не припомню, – буркнул Коробов, недовольный, что Походин оторвал его от цыган.

– Хабибулла. Помнишь такого?..

– Что ты мне воскресших покойников все подсовываешь? – сердито оттолкнул от себя фотографии Коробов.

– По твою душу, Виктор, этот покойничек воскрес, не понимаешь, что ли? – тихо сказал Походин.

– А может, по твою. Его наркоту на границе ты принимал, – захохотал вдруг тот.

– Верно, – хмуро кивнул Походин. – Принимал-то «продукт» на границе в Хороге я, а на пять «лимонов» баксов обул его ты.

– Грешно было не обуть, – опять засмеялся Коробов. – У меня информация уже была, что зятек Скиф, выручая Ольгу, в ад Хабибуллу отправил. А там «лимоны» не едят, Трофимыч.

– По контракту доллары за поставленный «продукт» должны были быть на счет Хабибуллы в Цюрих переведены при любом исходе дела. На Востоке, хоть сто лет пройдет, такого не прощают, Виктор.

– А от Ольки-то что ему надо? – небрежно поинтересовался Коробов.

– От нее-то?.. Не знаю, как и сказать тебе, – замялся Походин, смахнул ладошкой выступивший на розовых щечках пот.

– Говори!..

– Рассказал ей Хабибулла, что ты за наркоту в залог ему ее тогда отдал…

– С чего это ты… ты взял?.. – трезвея на глазах, вскинулся Коробов.

– Только что сама про то мне сказала.

– Хабибулла на Коране клялся, что она об этом никогда не узнает.

– Ты ему тоже кое в чем клялся, – осклабился Походин, вздохнув озадаченно. – Не ты Ольгу, а она тебя за горло как бы теперь не взяла…

– Отца родного? – побагровев, вытолкнул сквозь фарфоровые зубы Коробов. – Пусть посмеет вякнуть только!..

– Сам учил ее: где деньги, там – ни свата ни брата…

– Не пугай, Походин, я не из пугливых!..

– Не пугаю… А ну как вякнет где-нибудь по пьяному делу про наркоту… Копнут все твои счета в европейских банках… Прокуратура Швейцарии биографию твою под микроскопом проверит и танзанийским правителям стукнет… Эта… как ее?.. Дель Понте… Кажется, тоже Карла. Мне говорили: баба настырная – многих спалила. С нашим «Малютой» блаженным свяжется. Он лишь с виду такой. А так очень непрост… Из староверов… Сибирских… Они там в Кремле с ним еще намучаются… Не забывай и про Инквизитора – он по-прежнему на Лубянке сидит. Про дела с наркотой, думаешь, Инквизитор тогда не догадался? Почти десять лет прошло, а все чувствую, как он в затылок дышит. Руки у него при коммунистах коротки были, а то бы и тебе греметь под фанфары, как мне тогда…

Коробов смерил Походина угрюмым взглядом:

– Не перегибай оглоблю, Походин, скажи лучше, что делать?

– Ну-у, с Хабибуллой… У тебя тут люди найдутся. Ты насчет дочери думай.

– Поговорю с ней завтра на свежую голову. Прикажу язык не распускать.

– А если она пошлет тебя?.. У нее не заржавеет…

– Не ко времени этот душман! – скрипнул зубами Коробов. – Слишком большую ставку на Танзанию я сделал… Тряхнуть ее хорошенько, что ли, чтоб и думать не думала? – вопросительно посмотрел на собеседника он.

Походин кивнул плешивой головой:

– Не лишнее… Может, тогда она и от сделок с оружием нос воротить перестанет.

– Не перестарайся только, – уронил Коробов. – И не здесь, а в Москве.

– Упаси бог дать ей в Москве со Скифом встретиться! – преувеличенно резко взмахнул руками Походин. – Не хочешь меня слушать…

– Когда, говоришь, он в Одессе нарисуется? – пристально посмотрел на него Коробов.

– Днями.

– Дам команду глаз с него не спускать, – решил Коробов и уставился в черную пустоту стрельчатого окна. – А ты его без моего приказа ни-ни…

Походин, глядя на его согбенную спину, усмехнулся чему-то, но тут же спрятал усмешку под ладонью.

* * *

Побродив по набережной Цюрихского озера и немного успокоив нервы, Ольга вернулась в отель. Приняв душ, разбавила кампари апельсиновым соком и сняла телефонную трубку. Послушав длинные гудки, с бокалом в руках уселась перед экраном телевизора, кидая время от времени недоуменные взгляды на молчащий телефон.

По французскому каналу показывали документальный фильм о чеченской войне: горели на экране танки, рушились дома Грозного, огрызались автоматными и пулеметными вспышками руины, военные хирурги в госпиталях полосовали окровавленные тела солдат и чеченских детей, смотревших с экрана недетскими скорбными глазами. Диктор бойко комментировал происходящее. От увиденного у Ольги разболелась голова, и, бросившись на кровать, она зашлась в рыданиях…

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

– Хабибулла?.. – стараясь держаться спокойнее, спросила она в трубку. – С удовольствием поужинаю с тобой… Заходи, жду!..

Хабибулла появился через несколько минут с букетом коралловых роз, а следом стройная негритянка вкатила в номер сервированный напитками и закусками столик. Когда негритянка захлопнула за собой дверь, Хабибулла, пожирая Ольгу глазами, прошептал:

– Джанем, джанем, джанем! – И, бросившись перед ней на колени, с восточной страстью стал осыпать поцелуями ее руки.

– Бедный, бедный Хабибулла! – сказала Ольга, прижавшись лицом к его жестким седеющим волосам. – Бедный несостоявшийся мой господин…

Потом она отстранилась от него и сбросила с себя пеньюар…

Со звериным неистовством Хабибулла терзал ее тело до рассвета, и Ольга с благодарностью принимала его неутоленную страсть и отдавала свою… Она даже сама удивилась такому своему желанию…

Когда окно спальни окрасилось первым лучом восходящего солнца, она прошла в ванную комнату и погрузилась в бассейн с голубой водой. Уже одетый Хабибулла подсел на краешек бассейна и с вожделением смотрел на нее.

– Это был сон, джанем? – хрипло спросил он.

– Не знаю, – ответила Ольга. – Может, это был «сон разума»?

– Если даже так, то будь спокойна, джанем, он не родит чудовищ, – улыбнулся Хабибулла. – Твой отец десять лет назад украл у меня пять миллионов долларов. Я прилетел в Цюрих, чтобы убить его, но…

– Что «но», договаривай, Хабибулла! – выйдя из бассейна и обвив мокрыми руками его за шею, шепотом спросила Ольга.

– Но… теперь, клянусь Аллахом, у Хабибуллы не поднимется рука на того, кто дал жизнь моей джанем.

По лицу Ольги потекли слезы.

– Клянусь Аллахом, я буду ждать тебя всю жизнь, Ольга, – глядя в ее глаза своими аспидно-черными глазами, сказал Хабибулла и, положив на бортик бассейна свою визитную карточку, вышел, зажав шею ладонью.

Мягко закрылась за ним входная дверь, и Ольга испуганно вздрогнула.

Десятым чувством она поняла, что с уходом из ее номера после бурно проведенной ночи возникшего из небытия полевого командира афганских душманов только что закрылась последняя страница книги десяти лет ее жизни.

«В этой книге было все, – подумала Ольга. – Была и сумасшедшая любовь, и лихо закрученный сюжет с приключениями и погонями, и совсем – даже для нее самой – неожиданная концовка… Какими будут следующие десять лет?» – спросила она себя и не нашла на этот вопрос ответа.

* * *

В то же утро, не попрощавшись с отцом и дочерью, кружным путем через Стокгольм и Осло Ольга улетела в Москву.

«Не состоялся у нас разговор, папаша! Хороша страна Танзания, а Россия лучше всех. Вкладывай в Танзанию свои бабки, а мои пусть при мне остаются, – с удовлетворением подумала она в небе над ждущей снега Россией. – Не только ты, папаша, но вообще никто и никогда не узнает, что этой ночью телезвезда и бизнесмен Ольга Коробова своим телом выкупила у афганского душмана и торговца наркотиками Хабибуллы жизнь родного отца. Пожалуй, это была самая удачная сделка в моей жизни», – вымученно улыбнулась Ольга и вздохнула.

– Бог тебе судья, давший мне жизнь!.. А я, дорогой родитель, отныне тебе ничем больше не обязана! Ничем! – к удивлению соседа по креслу, англичанина, вслух произнесла она и залпом выпила полбокала неразбавленного кампари.

## Глава 1

Тяжелые волны отливали в ранних сумерках ртутным серебром и пытались раскачать низкую длинную посудину с широкими потеками застарелой ржавчины на обшивке. Чайка, чумазая от мазута, легко опустилась на обледенелый носовой кнехт танкера, выходившего на рейд нефтяного терминала.

– С доброй весточкой к нам… тьфу-тьфу, чтоб мне! – сказал капитан, переводя бинокль с птицы на пограничников, черневших кучкой на пирсе, который метров на пять заливало штормовым накатом. – Ждут, сучьи дети, своего улова!

Непонятно, к кому относились слова капитана – к пограничникам или к стае чаек, рваной сетью висевшей над пирсом. Штурман в ответ только усмехнулся в рыжие усы.

– Пойду разбужу «пассажиров», – решил капитан и на полусогнутых ногах ревматика пополз вниз с мостика.

На самом дне трюмной преисподней, в узкой щели между переборками, луч фонарика выхватил лючок с небольшим штурвалом. Условный стук замка – и светлый луч с плавающими в нем пылинками уткнулся в две бесформенные тени.

– Все живы? Третьего не видать.

– Пятый день в лежку. Рвет одним желудочным соком.

– Ничего, на берегу морским ветерком обдует. Случается с непривычки… А я к вам с радостью: прибыли! Расчетик приготовили бы, туристики.

Вперед выдвинулась, заслоняя собой все узкое пространство, высокая широкоплечая фигура. Коротко остриженная борода искрилась проседью под светом фонарика. Седобородый протянул пакет.

– Тут штука баксов, кэп, как договаривались, – сказал сиплым шепотом: в стылой сырости трюма у него подсел голос.

Капитан без счета сунул деньги в карман кителя и кашлянул в кулак:

– Скоро стемнеет. Тогда я вас выведу. Покисните еще чуток, вояки.

– А погранцы сюда не сунутся? – раздался из-за спины широкоплечего нагловатый голосок. – Гляди, кэп, на границе тучи ходят хмуро.

– Не ваши проблемы, – буркнул капитан и со скрежетом задраил люк.

– Ешь твою вошь! – услышал он прежний наглый голос с вызывающими нотками. – В родную страну возвращаемся, как волки, с оглядкой.

– Волки и есть, – бросил им из-за переборки капитан. – Голуби на чужих полях свою кровушку за доллары не проливают.

Он снова хрипло откашлялся и громко харкнул себе под ноги без опаски – трюм не палуба. Через мгновение шаркающие шаги затихли в мерном рокоте машин.

В пыльной и угарной духоте, пропахшей мочой и блевотиной, удары пульса в висках мерно отсчитывали секунды. От духоты пот выступал на лбу, хотя из-за довольно заметного холода при дыхании изо рта вырывался парок. Пароходные «зайцы» в своей непроглядно черной норе вот уже пятый день привычно вслушивались в посторонние звуки, пробивавшиеся сквозь шум двигателей. Безоружные, ослабевшие без свежего воздуха и солнечного света, они могли теперь стать легкой добычей самого непутевого украинского пограничника.

Только часа через полтора загромыхали по трюму подкованными сапогами пограничники, тихонько заскулила, царапая где-то рядом переборку, собака.

– А там шо? – послышался голос снаружи.

– Рундучок для такелажа. – Капитан закашлялся так громко, что его не только за переборкой, а на палубе было слышно. – Барахло всякое, хозяйство боцмана.

Тяжелое буханье сапог по металлу затихло. Дизеля молчали уже почти час, но уши нелегальных пассажиров еще закладывало от непривычной тишины.

– Алексеев! – без боязни крикнул все тот же наглый голос. – Брось симулировать – приплыли. Хлебни спиртяги, желудку полегчает, верное дело в морском походе. Я когда почти двое суток на старой жестянке летел, только на джине и продержался, а бросало сверху вниз еще похлеще.

Раздался долгий стон, в темном углу на бухте пенькового каната за-шевелился брезент.

Наконец вернулся капитан:

– Выходи, затворники. Подоили меня погранцы, как ту первотелку, – теперь уже не сунутся. Собирайте свои манатки и айда на волю. В тюрьме на нарах куда комфорту больше, чем у меня в трюме.

– Ты обещал посодействовать с паспортами… – Первым выходил тот высокий, широкоплечий, с проседью в бороде.

– Побрейся сначала, умойся да в гальюн сходи по-человечески. Успеешь с паспортами теми, как с козами на торг.

– Я не бреюсь из-за шрама. Американец финкой полоснул, и шрам вышел какой-то похабный – вроде доллара.

– А ты его?

– Я его без шрама обработал – за глотку да за борт.

– Вон твой дружок, – кивнул капитан на рыжего пассажира, который выводил на себе третьего, больного. – Гляди, шрам от виска до подбородка, но ни шрама, ни черта не боится.

– У меня, кэп, – отозвался тот своим наглым голосом, – не только рожа меченая, а все тело – чистая художественная штопка.

– Чтоб я так себе жил! – буркнул капитан. – И долларов мне дурных за то не надо, чтоб здоровьем за них расплачиваться… Ладно, пошли на камбуз. Покормлю заморских вояк горяченьким. Из верхнего, если у вас есть с собой, ничего не распаковывайте. Я вам бушлаты черные с крабом дам, чтобы с вами там портовые безо всяких.

Когда умытые «зайцы» жадно хватали на камбузе обжигающий гуляш, капитан все допытывался с хитрым прищуром:

– Домой «зеленых»-то много на брата привезете?

– Ага, – поддакнул с набитым ртом рыжий своим наглым голосом. – В обрез до дома на электричку.

– В отпуск собрались на родину или завязали навсегда?

– С меня той войны по гроб жизни хватит, – сказал седобородый. – У меня в Москве дочка Ника – победа, значит. Вот она меня и победила.

– А я вернусь в свой Клинцовский район на Брянщине, и дочка у меня в каждой деревне будет, – громко зареготал рыжий. Его круглые голубые, как у сиамского кота, глазки маслено заблестели после первой же рюмки, а тупой вздернутый нос и редкий рыжеватый хохолок на макушке забавно подрагивали, когда он работал челюстями.

Третий болезненно поморщился, отодвинул от себя почти не тронутую миску и выложил перед собой портмоне с фотографией светленькой девочки в забавных бантиках.

– Да, заело вас ваше ремесло военное. И долларов не захочешь, – вздохнул капитан, почесав лысину под фуражкой.

– Не верь, кэп, что наши в Сербии за доллары воевали, – сказал седобородый. Ему было около сорока, он начинал седеть с усов и бороды. Длинные тяжелые волосы оставались черными, как вороненый ствол пистолета. – Сербы еще верят, что на небе есть Бог, на земле – матушка-Россия. В сорок третьем году матери-сербки три километра рельсов телами закрыли, чтобы дивизия усташей не ушла на фронт, на помощь немцам под Сталинградом. Долг платежом красен.

– Хрен вас, нынешних, поймет… Кто-то у себя дома доллары лопатой гребет, а эти за Россию долги платят. Вы давно дома не были? Россия-то наша теперь вроде уличной девки стала – под любого черного за «зеленые» ляжет.

– Россию насиловал всяк кому не лень, – сказал третий, сидевший перед нетронутой миской. – Она – дура доверчивая. Но есть кому за нее постоять.

У него был тихий-тихий голос, на осунувшемся лице с заплывшими карими глазами ни кровинки, как у мученика с иконы. Движения рук скупые и плавные, как у церковного служки.

– Многие вот так же хорохорились… – Капитан достал исторический уже по нынешним временам «Памир» и пожевал край сигареты, не прикуривая. – А через месяц-другой, глядишь, опять ко мне на лайбу просятся: вези, мол, Степаныч, назад, в Сербию родную, тошно нам тут на «новых русских» глядеть – до греха недалеко.

– Другие глядели, поглядим и мы, – весело бросил рыжий наглым голосом. – В Москву на экскурсию съездим, пощупаем этих твоих «новых русских», а то и полюбопытствуем, что у них в нутре.

– Не болтай лишнего, – одернул седобородый.

– Болтать – не мешки таскать, – завершил дискуссию капитан. – Пойдем, сбуду вас с рук от греха подальше, а то как бы что с вами…

* * *

Ранние зимние сумерки залили красноватым глянцем проходную порта. Трое подвыпивших морячков нетвердой походкой в обнимку двинулись к турникету. Их сопровождал капитан.

– Остались бы в кубрике отсыпаться, – высунул нос из окошка вахтер. – К девкам, черт их бодает. А цидуля где?

– То ж мои хлопцы, дядько Трохим! – Капитан заговорщицки подмигнул ему и просунул в узкое окошко бутылку болгарской сливовой ракии. – Молодые, хай гуляют… Дай покинуть родимый причал, чтоб земля под ногами не качалась.

– Ридный вин для усих москалив тильки у Новороссийську! – шутливо по-стариковски пробубнил вахтер, щелкая железной вертушкой на проходной.

– Ну ты, старый, еще ко мне в Брянск заедешь! – принимая вызов, без зла ответил кругленький крепыш с рыжим хохолком на макушке и шрамом через все лицо; голубые глаза его еще сильнее заблестели при виде манящих из-за стеклянной стены далеких огоньков.

Степаныч крепко сжал плечо рыжего и, улыбнувшись, примирительно кивнул вахтеру, чтобы окончательно закрыть тему, хотя измаильскую землю, отвоеванную Суворовым из-под турка, теперь только шепотом и с оглядкой можно было называть порогом родины.

Капитан отвел их метров за сто от проходной, со вздохом грусти или облегчения, а может, того и другого пожал каждому руку. Снова вытащил пачку доисторического «Памира» и снова пожевал край сигареты, не прикуривая.

– Курить бросил десять лет назад. С тех пор ношу вот эту пачку, чтоб силу воли не сломать. А с вами еще и закуришь, от ваших делов туманных… Вон там, где фонарь на столбе не горит уже третий год, должна быть автобусная остановка. Оттуда и доберетесь до железнодорожной станции. Билетиков в это время вы сейчас нигде не купите, вот вам на штраф на всякий случай. – Он сунул седобородому довольно толстую пачку купонов.

– Это у них штраф такой? – хмыкнул рыжий со шрамом. – Я думал, за эти деньги целый автобус у хохлов купить можно.

– Автобус не автобус, а всем троим на поезд до самой Одессы хватит.

– Ты что, отец? – отстранил деньги седобородый.

– А кто вас знает. Может, вы и в самом деле из идейных. Я таких еще не видел. Глядите, в России так же весело, как и на Украине. С вашим братом не чикаются, закон не блюдут – пуля в подъезде или лесоповал в суверенном государстве Коми.

– Не пугай, кэп. Мы эту школу проходили, – сказал седобородый.

– Ну и как? – чуть не чиркнул спичкой о коробку капитан.

– Исключили из последнего класса за неуспеваемость.

* * *

На темной остановке зябли люди, лиц не было видно. Спросили про ближайший автобус – те только испуганно забились в самый дальний угол. Таксист с осипшим от безнадеги голосом зазывал пассажиров в свою маршрутку, но никто на столь дорогой сервис не соглашался. Тогда таксист переключился на «морячков»:

– Братва, садись, пулей довезу до города. Зарплату выдали мазутом или талонами в столовку?

– Сколько же ты сдерешь? Мы цен новых не знаем, первый день на суше.

– Обижаешь, флотский! Хорошего человека могу и задаром подкинуть.

Трое в черных бушлатах настороженно переглянулись и молча забрались в темный салон, где на задних сиденьях уже сидели двое пассажиров. Парень за рулем болтал без умолку и нес какую-то безделицу, никакой нужной информации. Ему нехотя отвечали, лишь бы отделаться. Улицы становились все уже и темнее, а водитель – все болтливее. Двое попутчиков на заднем сиденье не проронили ни слова.

Вот машина съехала с прямой дороги и, тяжело переваливаясь на ухабах, принялась плутать по закоулкам, пока не остановилась в непроглядной темени среди черных мокрых кустов. В салоне вспыхнул неяркий свет. Трое в морских бушлатах с чужого плеча сжались, как перед схваткой. Но на них никто не нападал. Только один из попутчиков на заднем сиденье многозначительно откашлялся и медленно, глядя в глаза седобородому, произнес начальственным баритоном:

– Бывший полковник армии боснийских сербов Скиф? Он же Скворцов Игорь Федорович?

Тот не ответил.

– Капитан Олекса? – повернулся баритон к измученному морским путешествием. – Он же Александр Алексеев. И наконец, вы… – он взглянул в наглые кошачьи глазки рыжего, – поручик Сечна, он же Семен Засечный? Граждане бывшего Советского Союза, а ныне люди без гражданства, определенных занятий и постоянного места жительства.

Приятель попутчика сидел, не проронив ни слова, и пристально всматривался в лица незнакомых ему людей, словно сравнивал их с фотографиями в уголовном деле.

– Нас трое на трое, – сказал седобородый, – но мы без оружия.

– Обойдемся без оружия. Не в ваших интересах нарываться на конфликт с незнакомыми людьми в незнакомом городе. Итак, командиром группы наемников можно считать вас, Скворцов Игорь Федорович, аббревиатура – Скиф. Меня правильно информировали? – Не только выправка, но и властно сжатый рот выдавали в задающем вопросы военного. Говорил он с заметным украинским выговором. – Так, оружие у вас есть?

– Нет, я уже сказал, – ответил Скиф, пытаясь приподняться.

Двое на заднем сиденье сидели не шелохнувшись, руки положили на спинки кресел, чтобы неосторожным движением не спровоцировать команду Скифа на стычку.

– Попрошу без глупостей и резких жестов, – предупредил второй на заднем сиденье. По выговору и внешности в нем тоже нетрудно было бы узнать украинца, причем чистокровного западенца. – Нас не следует бояться. Вы последняя партия интернационалистов, которую мы прикрываем по измаильскому коридору. Наши люди будут вас вести до самой Москвы, только не засвечивайте их.

– Так мы вам и поверим! – сказал рыжий Засечный.

– Вас нам сдал на руки Степаныч, – ответил старший из военных в штатском. – Не забудьте оставить прямо здесь, в салоне микроавтобуса, бушлаты с его корабля. У них на украинском торговом флоте строго стало с материальной ответственностью. Воровать можно миллионы долларов, но только не поношенные бушлаты.

– Вы из России или с Украины? – спросил Скиф, пытаясь что-то высмотреть в их лицах.

– Мы работаем ради будущего славянского государства, этого вам достаточно? Вас могли бы взять еще в порту за нелегальный переход границы. Но пока ни с кем из вашего брата ни здесь, ни в Ильичевске, ни в Одессе этого не случилось. У «новых» в Москве и Киеве нет таких денег на подобные операции. Так что считайте нас за своих ангелов-хранителей и не расспрашивайте ни о чем.

Сноп света от проходившей вдалеке машины полоснул по кустам. На минуту воцарилось молчание, водитель выключил лампочку в салоне. Воспользовавшись темнотой, «ангел-хранитель» званием постарше вручил Скифу коробку шоколадных конфет.

– Кому-то достанется украинский паспорт, а кому-то – только справка о досрочном освобождении. Предупреждаю, документы подлинные, переклеены только фотографии. Для погранотряда сгодятся, дальше думайте сами. В Москве оседать не советую, там паспортный режим похлеще брежневского. У нас на Украине вам и то было бы легче легализоваться.

– Самый надежный вариант – Сибирь, – посоветовал второй.

– Сибирь от нас никогда не уйдет, – сказал Засечный. Шрам на его лице, как будто в злую шутку, превращал его фамилию в запоминающееся прозвище.

– А с вашей внешностью вообще нельзя без грима в Москве объявляться, – настаивал западный украинец. – В России нет пока закона о преследовании военных наемников, но любой бандит чувствует себя там спокойней, чем борец за идею славянского единения.

– Мы не наемники, – тихо, но со злобой в голосе проронил Скиф.

– Расскажите это еврократам из трибунала в Гааге, которые внесли вас троих в списки военных преступников. Или вершителям судеб в Москве, – твердо заявил старший «ангел-хранитель» и кивнул водителю: – Включи-ка свет поярче… Завершаем встречу. Я призываю вас к благоразумию, хотя сам в него не верю. Не верят в него и те, кто поручил нам познакомиться с вами. Поэтому на этот случай и передали вам адресок. – Он протянул Скифу пластинку американской жвачки. – Угощайтесь, пожалуйста. Говорят, нервы успокаивает.

Скиф разорвал упаковку. На внутренней стороне несмываемой тушью был написан московский адрес.

– Пожалуйста, запомните, а бумажку сожгите. Зажигалка есть?

Скиф утвердительно кивнул.

– Ключ от этой квартиры спросите у соседки напротив. Хозяйку квартиры зовут очень просто – Анна. Скифа она должна знать в лицо безо всяких паролей. И пожалуйста, будьте с ней повежливей – подранок она…

– Это вербовка? – спросил Алексеев. Его измученное морской болезнью лицо сейчас казалось еще бледнее от мелких капелек пота.

– Пока бескорыстная помощь от братского украинского народа. Квартирой просили не злоупотреблять – от силы на две недели, если не будет непредвиденных обстоятельств. Но все же настоятельно советовали, не заезжая в Москву, отправляться в Новосибирск. В случае вашего положительного ответа могу дать сибирский адрес и деньги. Деньги за проезд до Одессы вам уже выдал Степаныч.

– Расписочки не потребуете, гражданин начальник? – спросил Засечный.

– Кто на нас должен выйти в Москве? – перебил его вопрос Скиф.

– Не знаю, ничего не знаю. Мы только законопослушные и скромные бизнесмены из Львова, которые вас видели в первый и последний раз. О нас и Степаныче забудьте навсегда. А теперь выходите из машины и через этот парк идите прямо на луну. Станция метров через триста. Садитесь на любой «бичевоз» до Одессы. Билеты можно в кассе не брать, там по вагонам кондуктор ходит. В буфете на станции измаильское пиво не покупайте – в поезде заварены двери туалетов.

В легких туфлях Скиф и его команда сразу утонули в раскисшем черноземе. Луна еле пробивалась из-под косматых облаков, выхватывая высокие свечи пирамидальных тополей. Узкую площадь перед крохотным вокзальчиком освещали аж целых три фонаря. Два из них еле теплились, а свет третьего неровно подрагивал и время от времени гас, словно бы кто-то передавал шифровку на румынский берег Дуная.

## Глава 2

За Одессой еще долго тянулась грязь и слякоть, но ближе к России землю начало прихватывать морозцем. За окном тосковала бесконечная снежная даль и стеной вставали до конца не сбросившие еще листву светлые полупрозрачные березняки. В плацкартном вагоне, превращенном мешочниками в общий, было душно, как в трюме танкера. На спальных полках сидело по пять человек, негде было приткнуться, чтобы поспать.

Скиф, Алексеев и Засечный в черных кожаных куртках, купленных на Привозе, растворились в плотной массе одетых в свою униформу торгашей. По забитым сумками с товаром проходам протискивались какие-то блатари в наколках, скользя жгучими глазами по раскиданному под ногами богатству, но ни к кому всерьез не цеплялись. Алексеев и Засечный дремали по фронтовой привычке с открытыми глазами. Скиф не спал. Он с опущенными веками прислушивался к гомону человеческих голосов:

– В кармане – вошь на аркане…

– Ото що праци немае…

– А салаг, какие даже палки вместо автомата не держали, чечены как траву скашивали. Дудаевцев прижали к ущелью, тут бы их «градом» накрыть – и миру конец. А из Москвы звонок: отступать… И такая война все два года. Наш комбат только пил, матерился да зубами скрипел во сне. А потом весь батальон под Ведено уложили…

– Авжэж правды нэма?

– Дочка с зятем в Первоуральске… Завод стоит, швейная фабрика стоит, гроши не плотют, хоть в петлю вперед ногами лезь.

* * *

Скиф всмотрелся в окружающие лица. Глаза у всех усталые, как у тех черногорских крестьян в корчме под Титоградом. В Сербии окрепшим раненым полагался отпуск для оздоровления на Адриатике. В схватке с американской карательной группой по поиску и захвату военных преступников у него была насквозь прострелена челюсть. Пуля пробила обе щеки, когда он широко раскрыл рот, чтобы отдать команду. Его будто веткой по лицу стегануло, даже боли не было, только немотой перехватило горло, а по груди белого полушубка, словно вышитые узоры, побежали капельки крови.

Тогда он уже начал отпускать бороду и ничем в корчме не отличался от бородатых крестьян.

– Сърб? – спросил его сосед по столику, у которого глаза горели лихорадочным блеском, а руки никак не могли найти себе занятия – он беспрестанно шевелил пальцами и потирал ладони друг о дружку.

В ответ Скиф только отрицательно кивнул.

– Црногорци – ленивый и грязный народ, – показал его живчик-сосед на посетителей корчмы, которые сидели, почти не шевелясь и не разговаривая. – Отсюда слишком далеко до Европы и слишком близко до России. Тут остановилось время.

– Болгарин? – догадался Скиф, без особого интереса рассматривая бойкого коммивояжера с чемоданчиком, забитым щетками, китайскими фонариками и гигиеническими прокладками для женщин.

– Да, – утвердительно помотал головой из стороны в сторону сосед по столику и еще раз присмотрелся к бородатому Скифу. – Русин или руснак? Понятно, это все равно как сърби. Вас уже нет на карте мира. У вас не любят демократию.

– Прежде были братья.

– Болгария – это Европа, сърби – Россия, мрак прошлого… Войник?

– Филолог, – соврал Скиф. – Плохой, наверное, филолог. До сих пор не научился отличать по выговору серба от хорвата или босняка. А болгары их различают?

– Городского человека трудно сразу отличить. Это в деревне языки заметно расходятся.

– Значит, они не только братья по языку, они единый народ. Что им делить?

– Хорваты и босняки не любят русских; болгары сейчас тоже любят немцев и американцев, у них демократия.

– А что такое демократия?

– Это когда нет русских…

Неторопливые черногорские крестьяне краем уха прислушивались к чужому разговору и усмехались в пушистые усы.

– Чем же мы вашему миру поперек глотки стали?

– Ваше время закончилось, скоро НАТО придет и на вашу землю. А таких, как ты, американцы будут отлавливать поодиночке и сажать на электрический стул. – Болгарин вытянул обе руки и затрясся всем телом, показывая, как уютно будет Скифу на этом стуле. – Американцы всех, кто против демократии, к стенке и пуф-пуф!

– Не будем заглядывать в будущее, – ответил Скиф и в тот же день, не дожидаясь конца отпуска, вернулся в окопы под Сараево.

* * *

Алексеев, сидевший в купе напротив Скифа, тихонько простонал во сне. Засечный, которому из-за полноты было тесно, недовольно заворочался, продрал глаза и приложил ладонь к его лбу:

– Ты теперь холодный, как змей за пазухой. Э, командир, пошли покушаем горячего в вагоне-ресторане.

По проходу между рядами купе теперь сновали шустрые цыганки в длинных, до самого пола, замызганных юбках. Пузатый Засечный еле разминулся с одной из них между огромными баулами на полу.

– Смотри, на подол наступлю. Цыганки оживились:

– За-латой, за-латой! Дай погадаю.

Одна из них так ласково обхватила Скифа, что все внутренние карманы куртки выставились, как на витрине.

– Па-гадаю, па-гадаю, всю правду узнаю. Что было, что будет, кто бросит, кто полюбит…

Скиф устало глянул на нее. Цыганку словно током пронзило от этого взгляда. Отшатнулась от него, выпучила глаза и хриплым шепотком спросила:

– Ты кто будешь, князь бриллиантовый?

– Тот, кто и без вас все знает, – вполголоса буркнул ей Скиф.

Цыганки дружно замели юбками по проходу, словно завидели милиционера.

– Чем ты ее парализовал? – гыкнул Засечный.

– Послал к цыганской матери…

Когда через весь лоб Скифа пробегала одна-единственная, но широкая морщина, тогда его лучше было не беспокоить. Поэтому Засечный принялся балагурить со слабо улыбавшимся в ответ Алексеевым, которого постоянно приходилось подстраховывать в переходах между вагонами, где железный настил ходил под ногами, как в трюме танкера.

* * *

В тамбур вагона-ресторана они едва протиснулись.

– Приплыли, братья-славяне, – присвистнул разочарованно Засечный. – На порядочность рассчитывать не стоит.

Вышибала с выбритым затылком перекрыл рукой проход в ресторан и сплевывал шелуху от семечек через дыру от выбитого зуба.

– Расходитесь – не толпитесь. Русским языком говорю вам, в натуре: местов не будет до самого закрытия. Тут вам не лоховая столовка, а нормальные люди сидят и кушают в удовольствие и платят.

Засечный круглым мячиком прокатился сквозь толпу и всей пятерней цапнул вышибалу за мотню:

– Бычок что-то промычал?

Тот действительно замычал и зашипел от боли. Из коридора высунулся щуплый официантик. Дернул вороватыми глазками в сторону Скифа и с трудом заставил вышибалу посторониться с прохода:

– Простите мальчика, господа. Он первый раз в рейсе. Для вас зарезервирован тейбл – третий справа.

Красный от натуги вышибала лихорадочно причесывал взмокшие от пота волосы и снова заступил на пост:

– Тут люди порядочные кушают, а вы на станции в буфет смотаетесь – в Виннице стоянка двадцать пять минут.

В салоне ресторана было почти пусто, почти чисто и почти пристойно. Пахло прогорклой поджаркой и заветрившейся осетриной. На одной половине расположилась дружеская компания, на свободной, за указанным третьим столиком справа, скучал перед графинчиком священнослужитель в православном подряснике. Он был коротко, по-светски, острижен, гладко выбрит, ни бороды, ни усов не носил. На лощеном, чисто европейском лице с прозрачными голубыми глазами и тонким длинным носом была написана какая-то слишком трезвая, явно не русская озабоченность.

Выглядел он лет на пятьдесят, но в очень светлых густых волосах седины почти не было заметно. Униат или поп из какой-то новоукраинской конфессии, так показалось Скифу. Кэп Степаныч с танкера советовал таких не цеплять – потом не отстанут со своими россказнями про «скаженную москаль-скую веру». Ребята из команды Скифа вежливо кивнули попу. Тот слишком жеманно приподнял левую бровь и внимательно вгляделся в соседей. Щепотью суетно перекрестился и плеснул каждому в рюмку коньяка из своего графинчика.

– Щэ нэ вмэрла Украина… – поблагодарил дарителя Скиф, чокаясь с ним.

– Щэ нам, браття молоди, усмгхнэтся доля!.. – отшутился европейский поп и чокнулся с рюмкой каждого. – Здравы будем, грешники окаянные!

– Ну, отец, так сразу и припечатал – грешники! – вскинулся на него Засечный. – А может, мы паломники из Святой земли?

– Несть человека без греха, а грех ваш на вас же отпечатался – правое плечо выпирает, долго на нем ружье носили.

Поп жадно выпил коньяк и, круто развернувшись, оглядел полупустой салон. Веселая компания была занята собой. Он снова повернулся к соседям по столику и, дав знак, чтобы все наклонились к нему, тихо заговорил, широко раскрывая глаза:

– Я вас тут, братие, давно жду. Поклон вам от торговых людей из Львова. Пока о делах ни слова, поговорим в тамбуре.

Команда Скифа настороженно переглянулась.

– А разве сан позволяет священникам? – как-то уж очень непривычно робко спросил Алексеев.

– Спиритус – «дух» по-латыни. А сана на мне давно нет, вот только этот подрясник остался.

– Так ты расстрига, отец? – спросил его Скиф.

– Увы мне – винца попился, братие. Ибо сказал Экклезиаст: «Пиры устраяются для удовольствия, и вино веселит жизнь, а за все отвечает серебро».

– А разве в православной церкви Экклезиаста чтут? – снова удивил всех неожиданной почтительностью Алексеев, который и тут не притронулся к еде.

– Мирское чтиво, – печально согласился поп и опустил лицо, разгоряченное коньяком, в ладони, словно хотел омыть его невидимым потоком. – Вкушайте пищу побыстрей, братие. В вертепе сем небезопасно.

Скиф со скрытой тревогой в глазах глянул на попа. Тот выразительно ответил ему трезвым взглядом.

– И где ты это так в религии наблатыкался? – спросил Алексеева уже изрядно повеселевший Засечный.

– Пулеметчик Владко Драгич в моей роте из монахов был. Царство ему небесное… Помнишь?

– Владко-Владко, жить не сладко, – припомнил Скиф чужую поговорку. – А что, отец…

– Мирослав, – представился поп.

– Так что, отец Мирослав, у вас за вино и еврейского царя Соломона на гражданку списывают?

Поп сгорбился, опершись бритым подбородком на кулаки. Голубые прозрачные глаза так долго изучали Скифа, будто тот гипнотизировал его взглядом.

– Тяжкий грех меня коснулся… Грех провидчества.

Скиф зябко передернул плечами, на лбу проступил холодный пот, по рукам забегали мурашки. Спросил, не разжимая рта:

– Сны мучают или видения?

– Всяко случается…

– А что в том плохого?

– Бог не велит заглядывать в будущее. Дьявол отверзает очи зрящим судьбу. Просыпается сомнение.

Скиф застыл с полуоткрытым ртом, долго неотрывно высматривал что-то в ясных глазах попа, потом с неожиданной веселостью махнул на все рукой и налил в рюмки «Русской»:

– Выпей, отец, нашей водки, да пошли переговорим, если ты настаиваешь. От зауми хохлацкой церкви вашей душу выворачивает. И у нас просыпается сомнение.

– Отчего же не выпить «Русской», если я с рождения крещенный в русской православной церкви Московского патриархата.

– Сомнение действительно есть, – слишком откровенно бухнул Засечный. – Уж больно ты на русского не похож, батя.

– Невежество и неведение… Я Мирослав Шабутский, чистокровный поляк из-под Калуги. Но все мои деды и прадеды были от роду православными. И первая вера по всей Польше была православная. Но вам, ратникам советским, комсомольцам, а может, и коммунистам почившей советской эпохи, такое непостижимо.

Скиф промолчал. Кто этот поп – «хвост», провокатор или друг? Действительно, нужно побыстрей заканчивать этот слишком затянувшийся ужин. Но вставать из-за стола не хотелось.

У него ломило в правом виске, а к горлу подступала тошнота, как тогда, в далеком 1987-м, после Афгана, в кабинете военного следователя.

* * *

Капитан со щитом и мечами в петлицах перед каждым допросом тщательно прилизывал у зеркала ухоженную прическу, слюнявил палец и расправлял брови, такие черные, что они казались подведенными.

Полистав дело, он принимался убеждать Скифа звонким юношеским голоском:

«Капитаны Загоскин и Хрунов, а также старший прапорщик Недвицкий на допросах свидетелей показали, что вы якобы видели во сне, как командующий ограниченным контингентом Советской армии в Афганистане выплясывал вприсядку на мосту Дружбы, а потом полз на четвереньках на советскую территорию. Потом вы якобы слышали сардонический смех и перед вами во сне выплывали цифры 89. На основании чего вы будто сделали заключение, что в 1989 году, я цитирую, „нас выпрут «духи» из Афгана…“».

Капитан волновался куда больше арестованного, часто вскакивал со стула и подбегал к зеркалу, словно чтобы убедиться, что он не потерял лицо. Снова поправлял прическу, одергивал тщательно отутюженный китель.

«Вы, будучи капитаном на действительной службе в Советской армии, распространяли среди сослуживцев небылицы, будто видели во сне двуглавого орла, державшего перевернутую красную звезду с серпом и молотом в центре. На основании этих бредней вы сделали вывод, что в 1991 году великий Советский Союз прекратит свое существование, затем наступит полоса хаоса и беззакония…»

В казенном кабинете и пахло по-казенному – пересохшей штукатуркой, мастикой для пола и дешевой солдатской косметикой. А капитан самозабвенно играл в проницательного следователя:

«Скажите спасибо командиру полка полковнику Павлову, который вопреки установленному порядку спешно переправил вас в Союз».

Скиф бы тогда действительно сказал спасибо юному следователю, если бы тот поскорей отправил его из этого кабинета с сиротскими крахмальными занавесочками из дешевого ситчика снова в холодную камеру…

«Под видом мистических видений, якобы время от времени посещавших вас, вы занимались неприкрытой антисоветской пропагандой и покрыли позором мундир советского офицера… Если будете упорствовать по вашим „пророческим“ сновидениям, я направлю вас на обследование в Институт судебной психиатрии, откуда вы уже не выйдете. Сибирский лагерь строгого режима будет вам видеться розовой мечтой в каждом вашем „сне“…»

Теперь, с высоты прожитых лет, Скиф понимал, как ему повезло, что первым на его зэковском пути попался этот лощеный слюнтяйчик. Обвинение вымарало на суде все эпизоды с видениями, посчитав их бредовой идеей самого следователя. Скифа осудили на пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК усиленного режима по статьям 213-2, 218-1, 238 и 248 УК бывшей РСФСР. Главным пунктом обвинения стал угон боевого вертолета. Жена-журналистка, попавшая в плен к душманам, которую он летел спасать, в деле не фигурировала…

Из оцепенения Скифа вывели слова Засечного:

– Командир, ты заснул или молишься?

– Тут теперь каждый сам себе командир. – Скиф налил в ладонь минералки и плеснул на горячий лоб. – Все под одним Богом ходим.

Услышав его последние слова, отец Мирослав повернулся к Скифу и недоверчиво покачал головой.

## Глава 3

Развеселая гоп-компания в другой половине салона доходила до кондиции. Тамадой там был детина в красном пиджаке с мутным взором наркомана. На обтянутом розоватой кожей черепе во все стороны торчал желтый цыплячий пушок, такой нежный, что хотелось погладить. Девица во взбитой до самой задницы мини-юбке устроилась у него на коленях, жеманилась и тыкала наклеенным ноготком в сторону священника:

– Тото, он меня нервирует…

– Чего ради, ну?

– Грешить стыдно, – кокетливо спрятала лицо на его груди девка. – А еще пялится бесстыдно.

– Не гони волну на фраера, – осадил девку сосед белобрысого в черном широченном пиджаке – охранник по внешности. – Попам тоже кочерыжку попарить хочется.

– То-ото, пускай он слиняет отсюдова…

– Ты чё, со шкафа сдвинулась? Нынче не старый режим. Толик Походин к попам со всем почтением. Я каждый год на Пасху и под Рождество на церковь кусок солидный отваливаю.

– То-ото, по-африкански любить не буду!..

Белобрысый Тото нехотя развернулся мощным торсом к охраннику:

– Ну, достала мочалка… Бабахла, я за что тебе бабки плачу?

Прыщавый Бабахла в ответ лишь вытаращил осоловелые глазки и выронил кусок селедки изо рта в бокал с шампанским. Второй охранник, тоже в черном пиджаке невообразимой ширины, задумчиво ковырял в носу, отчего ноздри у него вывернулись наружу.

– Ну? – переспросил Бабахла.

– Возьми сотку долларов у Хряка, дай попу – пусть уматывает из ресторана. Нинке дышать нечем.

Бабахла с видимой неохотой поднялся. Нацепил на бугристую рожу видимость невыразимой скуки и вальяжной походкой сделал три шага к столику, где сидели поп Мирослав и команда Скифа.

– Нам-то чё… Эта телка хвост задрала, блин. Канай отсюда, батя. Мы тебя не тронем.

Священник одними губами негромко прошептал:

– Не задирайтесь. Молча поднимаемся и уходим.

Он уже было приподнялся, но Скиф накрыл его руку своей ладонью, а к прыщавому громиле вежливо обратился:

– Слушай, дружбан… Мы вас не видели, вы нас тоже.

Скиф тоже молча вытащил из кармана сотню долларов, вложил парню в руку и закрыл его толстую пятерню.

Тот с еще более брезгливым, чем ранее, выражением на лице пошевелил толстыми губами и толстыми, как блины, ушами:

– Не понял…

– Потом доберешь, – пообещал ему Засечный.

Скифу не удалось сдержать Засечного. Маленький колобок подкатился к Бабахле… и громила на заднице поехал в дальний конец прохода между столиками.

Скиф молниеносно подхватил выпавший на пол из-под полы Бабахлы маленький автомат «узи», кошкой вскочил на стол и громко скомандовал:

– Всем – мордой на стол! Иначе в рай без пересадки. Священника вызывать уже не надо.

Хряк и Тото с поднятыми руками плюхнулись носом в столешницу, раскидывая столовые приборы. Девица с обиженно закушенными губками демонстративно взяла пульс на левой руке Тото и с вызовом заявила:

– У начальника повышенное давление. Я, как его личная медсестра, предупреждаю, что ему нельзя волноваться. Если его кондрашка хватит, отвечать будете вы, милые бандитики.

Засечный с ловкостью фокусника вынул у всех троих из-под мышек оружие и положил его на поднос выскочившему в салон официанту.

– Теперь нам не уйти спокойно, – с укором прошептал Скифу отец Мирослав.

Скиф не ответил. У него чуть выше бороды на скулах играли желваки. Карие глаза прищурились, образовав веер острых морщинок на висках. Кожа на выступавших скулах пожелтела. Перекинув автомат Засечному, он шагнул к столику противника и одним рывком откинул девицу в сторону от белобрысого главаря. Затем левой рукой обхватил его сзади за шею и, большим пальцем другой руки сильно надавив ему на сонную артерию, сказал хотя и сипловато, но твердо:

– Инцидент исчерпан… У защиты будут возражения?

Алексеев и отец Мирослав сидели белее снега, что проносился за темными окнами вагона-ресторана. Официант стоял навытяжку с подносом в руках, на котором громоздилась бандитская артиллерия. Ресторанный вышибала тянулся на цыпочках, чтобы получше разглядеть из-за спин поварихи и завпроизводством в белых крахмальных куртках церемонию подписания мирного договора.

Глаза толстяка в красном пиджаке вылезали из орбит. Слюни тихо сбегали с сочных губ в тарелку с лососиной.

– Скажи своим амбалам, что инцидент исчерпан… Кивни, если язык отнялся, – повторил Скиф после затянувшейся паузы.

Тото кивнул, как смог. Черные брюки из «мокрого шелка» с переливами потемнели между ног, материя потеряла прежний блеск.

– Ах, у него недержание мочи! Отпустите его, мальчики! – закричала медсестра, оправляя на себе сбитую юбчонку.

Скиф отпустил его, метнув острый взгляд на Засечного. Тот живо понял ситуацию. Забрал трофейное оружие с официантского подноса. Вытолкал взашей официантов и прочих зрителей в тамбур. Ключом, взятым со стола в купе завпроизводством, с двух сторон запер вагон на замок. Скиф налил две рюмки водки, одну поставил перед онемевшим противником. Чокнулся и, погладив белобрысого по цыплячьему пушку на голове, кожа под которым оттеняла цвет пиджака хозяина, оставил его в покое. Меддевка, придя в себя, стала прикладывать к голове подопечного пациента мокрое полотенце. Охранники Хряк и Бабахла начали приводить в порядок забрызганные соусом лацканы черных пиджаков.

Прыщавый, толстоухий Бабахла еще держался молодцом, а Хряк, утирая ресторанной скатертью кровь с толстого носа, недовольно сопел.

– Падла буду, – с хлюпаньем прошептал он белобрысому Тото, – не затирай фраера. Я про него сказку знаю.

Минут на пять в вагоне-ресторане воцарилась гробовая тишина. Только торопливыми толчками стучали колеса и ветер размазывал по темным окнам снежную заметь. На всех нашел зверский аппетит, только звенькали вилки по тарелкам. Лица у отца Мирослава и у Алексеева были бледными. У попа на щеках и носу проступили прожилки, у Алексеева лоб и щеки серели, как оберточная бумага.

– Сколько лет вы не были дома? – спросил Скифа поп, почти не шевеля губами.

– Я с десяток, а Засечный и того больше.

– А я пять, – печально добавил Алексеев.

– Меня не предупредили об этом, – покачал головой Мирослав.

Скиф исподлобья вглядывался в голубые прозрачные глаза попа, казалось, такие простые и доверчивые.

– Кто предупреждал? Тебе нас передали те хохлы из Львова?

– Не знаю я никаких хохлов, только послушайте меня: нам не проснуться завтра живыми, если вы не смирите свою неуемную гордыню. Теперь ни одного слова, ни одного движения без моего благословения… Вот ты, воитель славы, – сказал он Скифу еле слышно, – верни врагам оружие. Можно без патронов. Пригласи верховода к нам за стол. Разговаривать с ним буду я. Вы ж не сводите с них глаз и, ради бога, молчите, заклинаю вас.

За столом противника тоже шушукались так, что от натужного шепота бритые загривки вспотели. Медсестра вынула из своего саквояжа набор для инъекции, подготовила шприц и ввела белобрысому Тото, вероятно, наркотик.

– А мне ширнуться за баксы можно, Нинк, а Нинк? – с готовностью засучил левый рукав Хряк.

– Ты меня охраняй как следует. Когда выгоню, тогда хоть до отруба заширяйся, – оборвал его разомлевший под кайфом Тото.

На переговоры согласились охотно. Белобрысый Тото снял с головы мокрое полотенце, осторожно присел напротив попа и демонстративно приложился к ручке батюшки. Тот осенил его крестом. Охранники с медсестрой и команда Скифа стали каждый по свою сторону у стола. Засечный молча протянул им назад два трофейных пистолета и автомат с игрушечным стволом.

Поп постучал костяшками пальцев по столу и приступил к переговорам. Никто из соседей по столу не узнал бы в нем сейчас того, с кем они только что разговаривали.

– Я Мирек з Лодзи. Меня знают в Москве. Еду говорить с московскими на темат коридору Бжест – Варшава – Вроцлав. Те трое зо мной. Нас в Солнцеве встречают. Чы то ест непоразуменне? Выпили трошечке, пошутили и… забыли. Так?

Белобрысый Тото долго-долго раздумывал, даже желтые пушинки слиплись на лбу. Отдуваясь с натуги, он полез в карман за телефоном:

– Говори номер того, кто встретит.

Поп назвал цифры наугад, как подметил Скиф. Тото долго тыкал своими сардельками в телефонные кнопки.

– Спят ваши кореша…

Он натужно засопел и неуверенно оглянулся на своих дружков. Те молчали, причем один из них зажимал рот девке, которая вертелась ужом, чтобы вырваться из его лап.

– Ладно, – протянул Тото короткопалую руку Скифу. – Завтра скорешимся.

Но все же еще раз с лицемерным почтением приложился к ручке отца Мирослава. Тот на сей раз не стал его благословлять. Девка вырвалась из объятий Хряка и завизжала на весь салон:

– Тотоша!!! Ты мужикам руки целуешь и мудями перед ними трясешь, как наш голубой босс Сима? Кукареку! – Она взмахнула руками, как птица крыльями, закружилась по салону. – Ку-ка-ре-ку!!!

Белобрысый наотмашь хлестнул ее ладонью по щеке:

– Заткнись, кошелка! А вы что пялитесь? – обернулся он к охранникам. – Сказано дебилам – инцидент исчерпан…

Засечный отомкнул обе двери в тамбур. Завпроизводством первым делом кинулась к кассе, буфетчица – к стойке с выпивкой. В салоне вагона-ресторана по-прежнему было пусто, почти чисто и почти пристойно.

## Глава 4

В холодном, пустом, грохочущем тамбуре хлопала по стене незакрывавшаяся дверца бункера, куда обычно загружают уголь для отопления вагона. Поезд перед Конотопом набирал скорость, вагон дергало из стороны в сторону. Пол уходил из-под ног, как палуба корабля в шторм.

– На кой он так гонит? – чертыхнулся, путаясь в ногах, Засечный.

– Он идет, как всегда, – сказал отец Мирослав. – Вы давно не ездили по нашей современной железной дороге. Рельсы износились. Старые меняют на бывшие в употреблении. Процессы умирания идут не только в организме человека.

– Это ты, Скиф, в своем Афгане накаркал про гибель страны, – зло буркнул Засечный.

– Никто не волен пророчествовать, аще по воле Божьей, – сказал отец Мирослав и отказался от предложенной сигареты. – Я вас не спрашиваю, откуда вы и куда едете, но вижу, о нашей теперешней жизни никто из вас не имеет ни малейшего представления, братие.

– Туда даже радио не добивало, – кивнул Алексеев.

– Мы ко всему готовились, – сказал Скиф, – но чтоб так круто перевернуть… сказал бы мне раньше кто, в глаза б ему плюнул.

Поезд стал замедлять ход, за темным окном тамбура замелькали огоньки.

– Вам, голубки, с вашими ликами отменными на Киевском вокзале стоит лишь разок объявиться, – скорбно покачал головой отец Мирослав. – Да и до вокзала не добраться, перехватят еще в пригороде.

– Белобрысый Тото с гоп-компанией, что ли? – презрительно дернул подбородком Засечный.

– И Тото не зря в поезде оказался, и отец Мирослав по вашу душу, смекаете, войнички, – усмехнулся поп. – А скажу я вам так: интересуются вами люди ах какие серьезные!.. По причине какой, сия тайна от меня скрыта, но смекаю, не хлебом с солью встреча вам уготована. Поостеречься бы всем троим! Твои вещи в купе? – посмотрел он на Засечного.

– Моего у меня только сума переметная, – похлопал по сумке на лямке тот.

– Тогда выходи прямо после Конотопа в Брянске.

– Родом-то я как раз брянский, а Москву-столицу хотелось хоть одним глазком глянуть. Двадцать лет она мне в Африке снилась…

– Сойди в Брянске, родных повидай, – гнул свою линию поп. – И, не торопясь, до Москвы на перекладных электричках добирайся. Шрам у тебя приметный больно, и в Брянске первый же мент прицепится. Ты бы шапку с опущенными ушами завел.

– Я двадцать лет шапок не видал. Забыл, как их носят.

– Вот и вспомнишь детство золотое… А тебе, болезный, – повернулся он к Алексееву, – в самый раз сойти в Сухиничах. Место такое встретится нам по дороге. Там любой тебе скажет, как добраться до Почаевска. Под Почаевском тебя ждет святая обитель – мужской монастырь называется. Постучишься, скажешь, от отца Мирослава – тебе отворят. Твоей болезни покой и уход нужен. А то до весны не доживешь. Ветром тебя качает.

Алексеев покорно склонил голову. Ему все труднее было скрывать от товарищей боль в желудке. От слабости немело все тело, руки и ноги становились ватными…

* * *

Саша Алексеев родился и вырос в городе Грозном. В школе он каждый год был обязательным призером или победителем физико-математических олимпиад. Его сочинения по русской литературе учителя всегда зачитывали как пример для подражания в других школах города.

Чуть выше среднего роста, изящно сложенный, он двигался по-старомодному грациозно, с чувством собственного достоинства. У него был удивительно красивый почерк, будто скопированный с факсимильных рукописей XIX века.

Школьные товарищи и даже учителя старших классов никогда не называли его по собственной фамилии. Для всех он был – Ленский. Когда в восьмом классе проходили «Евгения Онегина», то портрет Владимира Ленского со взбитым коком на полях пушкинской рукописи всем показался настолько похож на Сашу Алексеева, что все не сговариваясь стали звать его Ленским.

Это только подстегнуло Сашу в его стремлении к аристократизму во внешности. Он стал, вопреки моде, носить строгий пиджак с безукоризненно белым платочком в нагрудном кармане, а на школьных вечерах появляться в бабочке.

Заведись такая блажь у кого-нибудь другого, его бы тотчас подняли на смех и не давали бы проходу ехидными подковырками. Но Саше весь этот псевдоаристократический антураж подходил самым естественным образом. Когда известный школьный «авторитет» попробовал выдернуть из его кармана батистовый платочек, чтобы демонстративно высморкаться в него, Саша хладнокровно отвесил наглецу пощечину.

Именно звонкую пощечину, а не удар кулаком в зубы, не пинок ногой, не выпад каратиста. Это понравилось всем, и тут же по параллельным классам разнеслась весть, что этот аристократ Ленский дал пощечину самому Сэму, а громила Сэм растерялся и не знал, как на это ответить.

К десятому классу снобизм Ленского развился до такой степени, что он уже не мог позволить себе надеть не те носки, носил с собой в пластмассовой коробочке бархотку, чтобы смахивать пыль с безукоризненно начищенных ботинок, и никогда не ел дома повторно разогретый суп.

Но самую замечательную и самую несуразную выходку Саша Ленский выкинул после окончания школы. Учителя ему в равной степени пророчили филфак и мехмат МГУ и даже актерский факультет ВГИКа, но Ленский неожиданно для всех стал курсантом Новосибирского общевойскового командного училища. И… пропал изящный чудак Саша Ленский, а появился обыкновенный курсант-пехтура, который справно долбил саперной лопаткой мерзлую землю и мерил клиренс лицом в луже под танком.

Мама-медик и папа-учитель только громко ахнули вместе со всеми, но вскоре смирились в надежде, что из Александра в самом скором будущем выйдет изящный штабной офицер, эдакий паркетный шаркун из прошлого.

Но потом последовал рапорт командованию с просьбой направить лейтенанта Алексеева в Афганистан. Через год – тяжелая контузия с частичной потерей речи, увольнение из рядов Советской армии и тихая служба в отделе вневедомственной охраны в родном городе Грозном.

* * *

Со временем заикаться Саша стал реже, только когда слишком разволнуется. Но волноваться было не о чем – счастливо женился на медсестре из поликлиники, где работала его мать. Невестка со свекровью дружно взялись за дело и восстановили здоровье любимого мужа и сына. Жили в частном домике с садиком, где росли в том числе и персиковые деревья. Начальником по службе был друг детства и одноклассник Казбек Агланов, уже майор, а служба – не бей лежачего. От прошлой контузии не осталось и следа. Родилась дочка, пошли веселые заботы, которые называются семейным счастьем.

Омрачали спокойный горизонт вневедомственной охраны лишь надоедливые домушники и мелкие несуны. Тогда еще уголовники в Чечне не овладели искусством взлома. Но с какого-то времени то в одном, то в другом отделении сберкассы стали случаться крупные грабежи со взломом. И никаких следов.

Коллеги из ОБХСС беспокоили начальство вневедомственников, но то лишь обещало усилить бдительность своих стражей социалистической собственности. Наконец грабитель засветился на автоматических фотокамерах в Госбанке республики.

Но на фотографиях он красовался в черных очках, усах и окладистой бороде. Голову прикрывала скромная черная беретка. Со временем составили и фоторобот по описаниям свидетелей.

Как-то на совещании раздали карточки с фотороботом предполагаемого медвежатника.

– Ну вылитый наш Казбек, – усмехнулся Алексеев.

Офицеры громко рассмеялись, а Казбек Агланов громче всех…

Этот следственный казус давно стал хрестоматийным – на бандита вышли чисто случайно. Подполковник Талибов забыл ключи от служебной машины в кабинете Агланова.

– Возьми у меня на столе, – бросил ему на ходу Казбек и вышел по какой-то надобности из кабинета.

Талибов пошарил на столе – и надо же ему было заглянуть в дерматиновую папку Агланова! Там лежали черные очки, накладные усы, борода и та самая черная беретка…

Судебный процесс прошел, разумеется, под сурдинку. Несмотря на папу в Министерстве юстиции в Москве, Агланов получил-таки свои десять лет.

Через полгода Талибов по-дружески предупредил Алексеева:

– Смотри, Саша, придурку Казбеку взбрело в голову, что это ты сдал его следователям.

Алексеев сначала только рассмеялся, но потом, когда его «случайно подрезали» в темном переулке какие-то бандюги, призадумался в госпитале. Жена забрала ребенка и укатила на Украину. Оттуда в каждом письме звала к своим родным.

Но Алексеев не был бы гонористым Сашей Ленским, если бы внял этим предупреждениям. То была его самая яркая и непростительная блажь. Уже сам Талибов уговорил начальство вневедомственной охраны сделать Алексееву перевод в Армавир, но Алексеев и тут уперся.

Когда же почти весь город пришел на похороны родителей Алексеева, зарезанных в собственном доме с невероятной жестокостью, ребята из милиции говорили ему уже в открытую: «Дурак, у них тут если мужчина не сидел в тюрьме, он – не мужчина! Они все кровным родством повязаны!..»

Как в воду глядели ребята. Вскоре в отношении Алексеева начальство сфабриковало какое-то пустячное дело, и его посадили в следственный изолятор.

Незнакомый следователь, тоже, кстати, чеченец, как-то шепнул ему на допросе:

– Сашька, нэужэли ти вэришь, что тэбя пасадилы рады твоей бэзапаснасты?.. Оны хатят тэбя завтра кынут в камэру к угаловныкам… Бэги, Сашька, пака нэ поздно, бэги, дарагой!

И, сунув ему в карман деньги, вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой.

Денег тех хватило на то, чтобы кружным путем через Ростов добраться до Сочи. Там в пригороде, в Дагомысе, разыскал он собственный дом афганского товарища Сергея Гриднева.

У него тогда квартировали морячки-каботажники из Тирасполя. Их лайба с грузом сухумских мандаринов шла мимо роскошного города Сочи. Морячки не выдержали манящей лихой музыки с берега и решили оттянуться недельку, найдя подходящую квартиру, чтоб в гостиницу не соваться.

Потом у Саши Ленского было горящее Приднестровье, а затем, когда там поутихло и похоронили всех убиенных, уже такой знакомый маршрут по Дунаю к сербским берегам. А на тех берегах еще четыре года огня, смерти, кровавых соплей и окопных вшей…

## Глава 5

– Ро-ди-на… у-ро-ди-на… у-ро-ди-на… Ро-ди-на… – дробно выстукивали колеса летящего в метельную мглу поезда.

– Родина-уродина! – вслух пробормотал вслед за колеса ми привалившийся к двери тамбура Скиф.

В тамбур ввалились два милиционера в полушубках:

– Документики, граждане?.. Куда путь держим?..

Побледневший поп поманил их двадцатидолларовой купюрой в проход между вагонами и о чем-то зашушукался там с ними.

Через пару минут милиционеры, пряча блудливые глаза, снова появились в тамбуре и сообщили:

– Через полчаса, граждане, в Конотопе можно горячей бульбы у бабок купить, горилки и огурчиков соленых.

В Конотопе по их совету все же вышли на перрон и направились было к закутанным по глаза в пуховые платки бабкам с ведрами, но вовремя заметили, что какие-то трое тоже вышли из соседнего вагона, что-то об-судили промеж собой и направились к ним.

– Синие! – сразу определил их Скиф по сверляще-цепким, оценивающим взглядам. – И у этих под колпаком, войнички православные!.. Черт, чтоб их!..

От знакомства с синими избавили цыгане. Облепили их, как репьи, с гадальными картами, гамом и со скабрезными шутками-прибаутками. Через их головы один синий – скуластый, как башкир, – знак Скифу подал: дело, мол, есть…

«Ага-а, знаю я ваше дело, – подумал Скиф. – Ваше дело – нам небо в крупную клетку, а себе – еще одну звезду на погон».

Так и не купив самогона и горячей картошки, они снова укрылись в тамбуре.

– Ро-ди-на… у-ро-ди-на! – опять вслух пробормотал Скиф под стук колес тронувшегося поезда. – Ро-ди-на… у-ро-ди-на…

На границе с Россией, правда, никто особого внимания на них не обратил. Офицер в странной зеленой фуражке, на тулье которой двуглавый орел, растопырив когти и крылья, недовольно смотрел на кокарду с красной звездой, хотел было проверить их бумаги, но махнул рукой и прошел с солдатским нарядом в другой вагон.

– Видал, войничек, какие дела? – пропел поп Засечному. – Говорю тебе с тупой настойчивостью идиота: сойди от греха в Брянске!..

– И откуда ты такой выискался? – вскипел Засечный. – Не пойму, то ли блатняк, то ли ты легавый, то ли чекист долбаный.

– Не дури, – глухо одернул его Скиф. – Мирослав дело говорит. С ходу заявляться в Москву опасно. Мы еще от окопной грязи не отмылись.

– А я перед попами спину не гнул в церкви. Надо мной командиров нет. Был один – парашют над ним не раскрылся в один приличный день. Прощевайте, войнички. Целоваться не будем. Бог даст, не свидимся. Потому как надоели вы мне хуже горькой редьки.

Засечный отомкнул дверь универсальным ключом, предусмотрительно прихваченным в вагоне-ресторане, спрыгнул на ходу и исчез в снежной круговерти.

– Вижу, братие, – горько вздохнул отец Мирослав, захлопывая за ним дверь, – что я тот слепой, который водит за собой незрячих…

– А что за телефон ты дал уроду, тому, с башкой одуванчиком, в ресторане? – злобно выговорил попу Скиф. – Кто ты такой и откуда так ловко к нам втерся, что мы и волю свою потеряли?

– Братья мои, мнящие себя умудренными, – воздел к небу руки расстрига. – В руках врагов сиих были игрушки для великовозрастных дебилов. Распоп Мирослав хоть с виду блаженный, а понимает, что их телефоны работают в пределах городской АТС. Они просто мелкие служки дьявола, а кто сам дьявол, сказал же вам, тайна, мне неведомая.

Алексеев с немой мольбой глянул на Скифа. Тот поскреб пальцами жесткую щетину на бороде:

– Ладно, поверю на слово. Но если, поп, ты на самом деле сучок по слежке, все равно первым помрешь ты. Засечный мне дважды жизнь в бою спас, а ты мне кто?..

…Жизнь попа-расстриги Мирослава, в миру Влодзимежа Шабутского, была запутанной, как февральские кривые дороги. Он и сам с определенностью не смог бы ответить на вопрос: кто он?..

Происходил он из древнего шляхетского рода, чьи сирые угодья тонули по болотистым берегам речки Пшемысли. Род был славен тем, что острой татарской саблей, передаваемой от поколения к поколению, доблестно рубился с псами-крестоносцами, неизменно вставал на пути бесчисленных набегов буйных запорожских казаков и крымских ханов Гиреев. Девизом рода были слова, приписываемые Ивану Грозному: «Един Господь на вышних небесех – единый царь на всех землех славянских». Разумеется, центром всех славянских земель шляхтичи Шабутские видели исключительно Ржечь Посполиту.

В Россию первый Шабутский попал в свите Станислава Понятовского, ставшего вскоре последним польским королем. Как бы там ни было, но шляхтич, с детства впитавший дух славянского единения, влюбился в России во фрейлину императрицы Екатерины Второй и перекрестился в православие, чуждое католическому польскому панству. Православие унаследовали и его потомки, верой-правдой служившие потом России. Одна ветвь рода пошла по военной, инженерной, линии; другая, к которой относился отец Мирослав, – по церковной. Были в этой ветви даже епископы, но большей частью простые священники сельских приходов. Таковыми были расстрелянный большевиками в двадцатом году дед Мирослава, настоятель прихода под Калугой, и его отец, поступивший перед Второй мировой войной диаконом в соседний приход. В составе польской Армии Людовой дошел его отец до Берлина, а после войны местные власти не позволили ему развращать души «строителей коммунизма», и предпочел он колымские лагеря отречению от веры православной. Восемь лет строил «столицу» Колымского края, пока не попал в поле зрения хрущевской комиссии по реабилитации. Но дышать воздухом свободы застуженными на лютых магаданских морозах легкими ему пришлось всего с полгода. Упокоился он на тихом сельском кладбище бывшего своего прихода, под тремя белоствольными березами. А еще через полгода упокоилась с ним и матушка-попадья, оставив малого Влодзимежа круглым сиротой.

В том селе под Калугой, где еще теплилась в людях память о его расстрелянном деде, пригрел Влодзимежа настоятель церкви и, как мог, воспитал его. Окончив сельскую школу с золотой медалью, поступил юный Влодзимеж на философский факультет МГУ и стал с упорством грызть «науку наук». Платон, Аристотель, Авиценна, Фрэнсис Бэкон и Адам Смит давались ему легко, но, дойдя до философии марксистско-ленинской, он вконец запутался и стал задавать преподавателям «провокационные» вопросы. Вот тогда-то впервые и попал он в поле зрения «конторы Никанора». Капитан по фамилии Походин покопался в биографиях его родственников и без долгого промывания мозгов предложил «философу» Шабутскому быть стукачом на факультете. Влодзимеж «продинамил» капитана и под благовидным предлогом был отчислен из МГУ. Потом была армия…

К своему удивлению, служить он попал в погранвойска, на китайскую границу. Так уж случилось – именно на участке его заставы был крохотный островок Даманский. И когда полезли на него, как саранча, китайцы, пришлось пану Влодзимежу окреститься еще и в кровавой купели. За те яростные, оглашенные бои представлен он был командованием к высокому ордену. Получить, однако, орден помешали биографии родственников и основательно подмоченная в МГУ уже своя биография. Провалявшись с полгода в госпиталях и кое-как залечив простреленную в ночной атаке селезенку, подался Влодзимеж на проторенный предками путь, в Московскую духовную семинарию, что в Троице-Сергиевой лавре.

В семинарии режим был похлеще казарменного. И наряды вне очереди, и за прегрешения молитвы до исступления. К тому же в двадцать пять плоть бунтует – спасу нет, а без увольнительной не отлучиться в город… Семинаристы почему-то тогда были в основном гарные парубки из западноукраинских сел и хуторов. Интриги, наушничество, доносы о самоволке были обычным делом. Старались западенцы денно и нощно, в надежде выслужить таким образом по окончании семинарии приход побогаче, не в глухомани. Влодзимежу не раз приходилось вразумлять их, как он сам говаривал, «святым кулаком по шее окаянной». А кулак у него сызмальства был тяжелый… Все бы ничего, да в философских раз-мышлениях о делах мирских прицепилась к нему страсть к изречениям Экклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме. Цитировал он его к месту и не к месту. «Суета сует, – сказал Экклезиаст, – суета сует – все суета», – часто повторял он, и считалось это в некоторых кругах страшной ересью…

И пришлось Влодзимежу снова беседовать с чекистом из «конторы Никанора», и, к его удивлению, им снова оказался Походин, ставший к тому времени уже майором. Походин и на этот раз, не компостируя ему мозги, предложил тайно работать на Контору. Но возмужавший пан Влодзимеж с вызовом засмеялся ему в лицо и ответил словами Экклезиаста: «Наблюдай за ногою твоею, когда идешь в дом Божий, и будь готов более к слушанию, нежели к жертвоприношению».

Походин был взбешен и ударом ботинка в паховое место отправил его в нокаут. Пока нахальный семинарист, зажимая гениталии, катался по полу кельи, Походин записал в его записную книжку номер телефона.

– Поумнеешь, бурсак, – позвонишь мне, – насмешливо сказал он. – Майор Походин не таких, как ты, героев обламывал.

Поднялся с пола Влодзимеж и, кое-как отдышавшись, неожиданно влепил Походину такой прямой в челюсть, что тот выбил спиной входную дверь. С тех пор круглый отличник Шабутский выше троек не поднимался. Но так или иначе, семинарию он закончил, был рукоположен в сан и стал с тех пор зваться отцом Мирославом.

Благодаря заботам Походина приход ему определили в Закарпатье, в самой захудалой глухомани. Сожженная еще бандеровцами деревянная церквушка, иконы и церковная утварь были разграблены. В приходском кармане лишь блоха на аркане… В округе в основном благоденствовали католические костелы. От безысходности и от буйства молодых нерастраченных сил решился отец Мирослав на подвиг ради веры православной…

Из православных священников Закарпатья, таких же бедолаг, как и сам, сколотил он бригаду в девятнадцать человек, обучил ее водить тяжелые грузовики и утянул с собой на строящийся БАМ – деньгу на православное дело зарабатывать. Платили на отсыпке трассы самосвальщикам до тысячи рублей в месяц – деньги бешеные по тем временам. Носились на «Магирусах» и «КрАЗах» его «долгогривые» как сумасшедшие от Кувыкты до Чары. В день нормы по три, от карьера до отсыпки, на колеса наматывали. Пять лет «долгогривые» строили «магистраль века», а дойдя до Кодарского хребта, сдали разбитые самосвалы и вернулись в Закарпатье, к своим сиротским приходам.

На месте сожженной деревянной церкви возвел отец Мирослав с Божьей помощью по собственному проекту каменную хоромину с золотыми куполами и крестами. Все заработанное на таежных марях и наледях вложил в нее, да еще и в долги влез. А когда вознеслась златоглавая, на радость православным, во всей красе и благодати, залютовали опомнившиеся греко-католики, а за ними и местные власти. И поджигали два раза творение отца Мирослава, и комиссии митрополичьи наезжали, несть им числа, и органы отметились с обысками, а что искали – про то отцу Мирославу до сих пор неведомо.

Но ничто не смогло испугать отца Мирослава. Отремонтирует порушенное, копоть с крестов и куполов смоет, потом уйдет на берег бурной речки, чтобы с низины часами любоваться стоящей на угоре своей златоглавой. И снисходила на него благодать, и тихая радость наполняла всю его душу. Что были перед ней козни местных «толоконных лбов»? Потому и не судил он их строго и отпускал супостатам все грехи их…

А события в стране развивались, как в дурном сне. Горбачевская перестройка, будто материнским молоком, вскормила в Закарпатье националистов, радетелей за «нэзалэжнисть». Бывшие вояки из дивизии СС «Галичина» стали национальными украинскими героями, а Степан Бандера – национальным символом. Вчерашние единоутробные братья – москали – были объявлены исчадиями ада и оккупантами «ридной неньки Украины». Споры об украинской «нэзалэжнисти» проникли и в церковную среду. Даже некоторые «долгогривые» из бамовской шоферской бригады стали ратовать за отделение Украинской православной церкви от «поганой москальской». В долгих бдениях прорывался к их разуму отец Мирослав, но итогом был третий поджог его златоглавой. На этот раз дотла выгорела его красавица. А ему самому, бросившемуся в огонь спасать древние иконописные лики, какие-то молодчики проломили свинцовым кастетом голову.

Поняв, что плетью обуха не перешибешь, с тяжелым сердцем покинул отец Мирослав Закарпатье и перебрался под Калугу, где ему определили приход его расстрелянного деда. Прослужив в нем год, от тоски по своей закарпатской златоглавой красавице впал отец Мирослав в беспробудное пьянство. В пьяных угарных снах стали ему являться видения о погибели церкви православной и о разорении земли русской. Являться в событиях, которые вскорости случались. Рассказывал он по пьяному делу о своих видениях некоторым прихожанам, и те шарахались от него как черт от ладана. Дошло до церковного начальства… Там хоть и неплохо относились к отцу Мирославу, но, посчитав его видения промыслом дьявольским, а пьянство – делом непристойным, лишили Мирослава сана. И стал Мирослав попом-расстригой, каких на Руси в смутные времена бывает тьма-тьмущая. Бороду он сбрил, но в мирскую одежду облачаться не стал. Так и ходил в рясе поповской.

Может быть, и спился бы отец Мирослав и стал бы обыкновенным бомжом, да высмотрела его одна прихожанка польского происхождения, лет на десять его моложе. Привела в свой дом, отмыла, подкормила и душу его, заледеневшую было, бабьими ласками отогрела. Сначала-то он смотрел на нее как мышь на крупу, но когда она понесла от него, он почему-то сразу почувствовал вкус к семейной жизни и с затаенной радостью ждал появления нового шляхтича Шабутского.

Из Москвы на освободившийся приход прислали старичка священника, тихого и в церковных требах усердного, но прихожане по всем надобностям шли по-прежнему к Мирославу, так как за неумолимо сбывающиеся пророчества стали почитать его чуть ли не святым, незаслуженно за правду и веру пострадавшим. И негласно детей крестить к нему несли, и соборовать приглашали, и на исповеди грешные души облегчать приходили, и открывшийся магазин или ресторан какой звали святой водой окропить.

А года три назад перехлестнулись пути его с уголовной братвой. То просили его кровавую разборку между ними предотвратить, то деньги, неправедно добытые, по справедливости поделить, то тайно отпеть другана, получившего пулю или перо под ребро на бандитской разборке, которую лучше не засвечивать у ментов… Правда, когда братва попросила его быть хранителем общака, он наотрез отказался, чем, к удивлению своему, нажил еще больший авторитет у братвы.

Дальше – больше: с такими же просьбами стали к нему обращаться и бывшие партийные секретари, ставшие банкирами, бывшие директора заводов, ставшие их хозяевами, городские власти и даже милицейское начальство. Никому не отказывал отец Мирослав, всех мирил: и партийных, и милицейских, и братву, – благо те и другие щедро «отстегивали» от доходов своих. Полученные от них деньги и деньги от мелкой коммерции, которой пробавлялся он, не доверяя почте и телеграфу, регулярно сам отвозил в Закарпатье и отдавал в руки новому настоятелю прихода на восстановление своей златоглавой.

Возвращаясь из последней поездки, завернул отец Мирослав в один сельский приход под Одессой, повидаться с настоятелем его отцом Иовом, одним из «долгогривых» бамовской шоферской бригады. Относился Мирослав к нему с уважением за его крестьянскую основательность в вере и в делах житейских. А еще и потому, что, когда вспыхнула вдруг кровавая междоусобица в соседнем Приднестровье, отец Иов счел своим долгом отправиться на боевые позиции.

Там он причащал в окопах перед боями донских казаков, соборовал умирающих и служил скорбные погребальные молитвы над их братскими могилами. Междоусобицу эту мутную, разделившую людей на своих и чужих, считал он промыслом сатанинским, поэтому различий между своими и чужими никогда не делал. По собственной печали вместе с медперсоналом вытаскивал он на своем горбу из-под огня раненых и всех убиенных на поле боя, не интересуясь их национальностью. А потом, кое-как отмыв от крови и грязи рясу, торопился по госпиталям, чтобы укрепить молитвой дух калечных или оставляющих в муках земную юдоль.

Часто по мегафону звали его на молдавскую сторону для свершения скорбного обряда, и тогда он, не испрашивая ни у кого разрешения, с завязанными глазами переплывал на лодке Днестр и совершал там у молдаван положенное по всем православным канонам. Надо сказать, молдаване относились с полным уважением к его сану и никогда не препятствовали его возвращению назад, за Днестр.

Отца Иова Мирослав нашел в постели разбитым поясничным радикулитом. Рядом с его кроватью со сварливым клекотом расхаживали индюки, а с поповского подворья доносилось мычание некормленых и недоеных коров, кудахтанье кур и требовательный гусиный гогот.

– Вчерась с утреца в нетопленой хоромине повенчал парубка из Одессы с нашей сельской гарной дивчинкой, – морщась от боли, пояснил ему лежащий в постели отец Иов. – Дак, видать, крестец сквозняком протянуло. Матушка Степанидушка не успевает одна с хозяйством управиться. Вот ведь конфуз какой получился к твоему приезду, Мирослав.

При виде гостя ладная из себя, крутобедрая попадья кинулась накрывать крестьянской снедью придвинутый к постели стол. А Мирослав тем временем прошел на подворье. Для него, выросшего на селе, управиться с крестьянской работой было не в тягость. Взяв вилы, он навел основательный порядок в хлеву, присыпал пол свежими опилками и задал корм разнообразной поповской живности.

Потом в душевных разговорах под обильное возлияние крепкой монастырской настойки поведал ему прикованный к постели отец Иов о крайней своей нужде: ехать сегодня вечером в Москву по церковным делам.

– Церковные-то дела подождут, когда на ноги встану. Дак вот племяннику обещал по дороге одно богоугодное дело сделать, да, видно, не судьба уж, – посетовал он.

– Что за богоугодное дело-то? – заплетающимся языком спросил отец Мирослав.

– Дак в поезде присмотреться к троим мужикам, ежели понадобится помощь им в нужде какой, дак помочь по-христиански.

– Присмотреться? В нужде помочь?.. – удивился отец Мирослав. – Они что, дети малые?..

Отец Иов опасливо покосился на дверь в кухню, за которой гремела ухватами матушка-попадья, и поманил к себе Мирослава.

– Из православной Сербии они, войники, – шепотом сообщил он.

– А-а, иностранцы! – отмахнулся Мирослав. – Эти рабы божьи помощь себе за доллары сами окажут. Болей на здоровье, отче, и не рви душу понапрасну.

– Наши они – офицера, – опять покосившись на дверь, зашептал тот. – Пять лет воевали в Сербии за православное славянское дело. Говорит племяш, истинно, как дети малые, растерялись они… Говорит, как волки по сторонам зыркают, понять ничего не могут… Воевать-то подались, когда еще «Союз нерушимый» был, а вернулись-то вчерась токмо. А тут «незалежнисть», понимаешь, оскал звериного капитализма, чтоб он сказився, растуды его в качель!..

– Да-а, – пьяно перекрестился отец Мирослав. – Есть отчего голове кругом пойти и завыть по-волчьи… Постой, постой, отче, – собрал он складки на лбу. – Вроде бы какие-то такие, из православной Сербии, в вещих снах моих намедни являлись…

– Обижайся не обижайся, Мирослав, а вещие сны твои от лукавого! – рассердился отец Иов и три раза перекрестился заскорузлой крестьянской щепотью. – Он, чертяка, тобой туда-сюда, как помелом, крутит. Встану на ноги – молитву в храме над тобой сотворю, святой водой, привезенной из Иордана, окроплю. Дак, глядишь, изыдет из тебя окаянный.

– В следующий приезд, – так и не вспомнив свой «вещий» сон, согласился отец Мирослав. – А пока в Москву заеду помолиться за душу мою заблудшую в храме Елоховском у отца Матвея.

– В Москву-то Первопрестольную когда рассчитываешь укатить? – зыркнул на него отец Иов.

– Сегодня, ночным скорым, ежели билетом разживусь.

– Разживешься. По нонешним ценам купейные вагоны пустыми катаются.

– Коли разживусь и в поезде встречу твоих войников, то в обиду их никому не дам. Можешь положиться на Мирослава, отче.

– Об этом слезно и хотел попросить тебя, Мирослав, – обрадовался болезный отец Иов.

– Чего просить, коли дело-то богоугодное? – покачнувшись на колченогом стуле, отмахнулся Мирослав. – Документы у них, надеюсь, имеются, отче?

– То-то и оно, не документы, а туфта с одесского Привоза, – виновато потупился отец Иов. – Границу-то пересекут с туфтой, а что в России будут с ней делать – вопрос. Выправил бы я им что-нибудь понадежнее, да вот, поди ж ты, скопытился…

– Их в Москве встренут или как? – поинтересовался Мирослав.

– Неведомо мне про это, – развел руками отец Иов, достал из потертого бумажника крохотную писульку. – Меня просили сопроводить их до самой Москвы, а с Киевского вокзала позвонить из автомата по указанному здесь телефону и сообщить их ближние планы в столице, ежели, конечно, они откроются мне.

– Понятно, отче! – кивнул Мирослав и потянулся за бумажкой с номером телефона.

Взглянув на нее, он моментально протрезвел, а в висках будто молоточки застучали.

«Походин Николай Трофимович», – четким почерком красовалось на бумажке, а ниже был записан телефонный номер. Бесенятами заплясали перед глазами отца Мирослава эти три слова. Было время, когда судьба свела семинариста Влодзимежа Шабутского с майором КГБ Походиным, и запомнил Влодзимеж этого человека накрепко.

– Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходе своем, и возвращается ветер на круги своя, – пробормотал Мирослав и почувствовал, как сжалась от липкого страха его душа.

Не за себя так, до озноба, испугался отец Мирослав, а за тех троих ратоборцев из православной Сербии, которых он вызвался своими руками сдать христопродавцу Походину.

«Матка Боска ченстоховска, влип, Мирослав, как кур в ощип! – подумал он. – Ситуация…»

– Чем так смутилась душа твоя, Мирославе? – заметив его смятение, смиренно спросил отец Иов.

«Христопродавцем никогда не был и теперь не стану», – принял решение отец Мирослав, а вслух сказал как о чем-то само собой разумеющемся:

– Почту за честь оказать услугу братьям, воевавшим за православную веру.

Отец Иов удовлетворенно улыбнулся и показал отцу Мирославу три фотографии.

– Особенно присмотрись к этому вот войничку, – ткнул он пальцем в одну из фотографий. – Племяш баит, что бисов Интерпол всех троих за что-то ищет. Но то не наше церковное, а мирское дело, Мирослав, – строго добавил он.

С фотографии на отца Мирослава смотрел дюжий, цыганского обличья мужик в пятнистой униформе, с сильной проседью в бороде. Смотрел он хмуро, будто заранее обвинял Мирослава в каких-то тяжких прегрешениях. Взглянув мельком на обличья остальных двоих, задрожал мелкой дрожью отец Мирослав и потянулся за рюмкой, наполненной крепкой настойкой.

– Знаю я их, – опрокинув настойку в рот, выдохнул он. – Эти самые, как есть эти самые, намедни во сне ко мне являлись. И сон тот был тягучий и опасный, как таежные бамовские лежневки на болотах и марях…

– Чур тебя, чур, Мирослав! – торопливо закрестил его отец Иов. – Не доведет тебя до добра промысел сатанинский!

– И сон мой о том же, – согласился Мирослав. – А куда мне, грешнику окаянному, от него деться? И вспомнить сон до конца по какой-то причине не могу, чего со мной допрежь не случалось.

– Чур, чур тебя, Мирослав! – опять закрестил его отец Иов.

* * *

Три сербских ратоборца появились на перроне за минуту до отхода поезда. Из окна купе отец Мирослав узнал их сразу и успел заметить, как зыркнули они волчьими голодными глазами на киоск с водкой, напитками и бутербродами, но поезд громыхнул сцепкой, и они поспешно нырнули в вагон.

«Волки, чистые волки! Кровушки, поди, на них! – перекрестился отец Мирослав и тут же одернул себя: – Праведного и нечестивого судить будет Бог, и суд над всяким делом там, у него…»

Столик в вагоне-ресторане отец Мирослав занял сразу же, подумав, что «волки» непременно пожалуют туда утолить голод, и стал терпеливо ждать. При их появлении что-то внутри отца Мирослава оборвалось. Он нутром почувствовал, что неведомая сила увлекает его на путь, грозящий бедой, но противиться ей было выше его человеческих сил.

И теперь, стоя в холодном громыхающем тамбуре – после прыжка в метельную мглу взбешенного Засечного, – отец Мирослав попытался вспомнить свой странный сон, связанный с этими людьми. Но сон не вспоминался никак. Так, какие-то отдельные, не связанные между собой обрывки – и все… Видя, как его подопечные Скиф и Алексеев, не понимая, с какой стороны грозит опасность, нервничают, отец Мирослав молил про себя Бога, чтобы тот вразумил сербских войников доверить свою судьбу не христопродавцу Походину, а ему, попу-расстриге Мирославу. Зачем им и ему это было надо, он не знал, но твердо знал – надо.

К его удовлетворению, Алексеев без лишних слов покинул поезд в Сухиничах. Скифу же отец Мирослав возвращаться в свой вагон отсоветовал. У него все свое было при себе. Каждые полчаса они переходили из тамбура в тамбур. Поп проклятущий настолько заставил Скифа уверовать в опасность, что, когда тот оставил его одного и сам пошел в свой вагон за вещами, Скиф настороженно стал прислушиваться к каждому стуку.

Но отец Мирослав благополучно вернулся с дорожным саквояжем из ковровой ткани, с какой-то черной хламидой, перекинутой через руку:

– Надевай, воитель, через голову. А курточку свою поверх набросишь. Это мое старое облачение. Тебе будет впору, я с десяток лет назад гораздо тучен был. Заштопанное, грех его бери, да в темноте никто не приглядится.

Скиф натянул на себя черный мешок с рукавами. На голову поп нахлобучил ему черный же колпачок.

– Грех, прости, господи, мирянина в подрясник облачать, – суетливо перекрестил его отец Мирослав. – Но в грехе родимся, в грехе живем.

А скажи мне, воитель славы, – спохватился он, – стрелялки у тебя никакой нет или ножа за пазухой?

– Я профессионал. Работаю без оружия.

– Ну, тогда присядем на дорожку.

– Москва уже так скоро? – недоверчиво покосился на циферблат часов Скиф.

– До Москвы еще что пехом, что ехом – о-го-го сколько. А это Калуга. Стародавнее место сорока церквей и родина Циолковского.

## Глава 6

На опушке дубравы кабанья семья, голов пятнадцать с подсвинками, вспахивала вытянутыми рылами припорошенные снегом-зазимком желтые листья, выискивая желуди. Молодняк, мешая взрослым наслаждаться сладкими, прихваченными первым морозцем плодами, забыв об осторожности, с веселым визгом носился по опушке. Вышедший из дубравы секач поворчал на них и отошел в сторону. Затем оглянулся вокруг и втянул в себя пахнущий прелыми листьями и первым снегом воздух. Внезапно чуткие уши зверя уловили далекий собачий лай. Он издал хриплый звук, и стая гуськом вместе со свиньей потянулась за ним в березняк за дубравой.

До березняка оставалось пересечь открытую луговину с мачтами высоковольтки, но по луговине, быстро приближаясь, катился собачий лай. Вепрь развернулся и ушел вправо, в заросли камыша по берегам схваченного ледком болота.

Он уже не раз уходил этим путем… Собаки мало беспокоили его. С лаем покрутятся перед болотом, но в ледяную воду не пойдут, как бы хозяева ни материли их. Однако секач хорошо знал, что, отчаявшись послать собак в воду, их хозяева начнут беспорядочную стрельбу по камышам. Чтобы скорее уйти подальше от людей с ружьями, он торопливо взламывал неокрепший лед своим грузным весом и, как ножом, срезал кривыми клыками встречающиеся на пути чахлые березки, чтобы подсвинки, обходя их, не ухнули в гиблую болотную топь.

Выбравшись из болота, кабаны стряхнули с себя тину и потянулись гуськом в овраг. За ним – поле с зеленями, а за полем – густой хвойный лес, где можно отлежаться до вечера в глухомани.

Звери уже достигли присыпанных снегом малахитовых зеленей, когда из ольховника, не сбрасывающего на зиму жухлую листву, внезапно выкатилась собачья стая и отсекла их от оврага.

Секач вздыбил дремучую, жесткую шерсть на загривке и бросился им навстречу, чтобы дать возможность своим сородичам прорваться в спасительный овраг.

В ольховнике пожилой человек с аскетичным лицом, в пятнистой офицерской куртке, снял ошейник с громадного пса с длинными ушами и свисающей волнами шкурой.

– Теперь твоя работа, Рамзай, – сказал он.

Пес посмотрел на него умными, налитыми кровью глазами, проверяя, не ослышался ли он.

– Фас! – подтолкнул его хозяин. – Береги себя, мальчик. Фас!

Часть собак бросилась за кабанами, прорвавшимися в овраг, а часть отважно пошла на вставшего на их пути секача.

Однако два первых пса, напоровшись на кабаньи клыки, с визгом отлетели в стороны. Третий забился на зеленях с распоротым боком. Но какой-то поджарый доберман исхитрился-таки на лету цапнуть кабаний бок. Вепрь нацелился было прикончить его своими жуткими клыками, но внезапно услышал грозный рык сбоку. Громадный ушастый пес шел на сближение с ним, по-кошачьи мягко ступая по хрустящим листьям огромными когтистыми лапами и нервно поигрывая поднятым вертикально вверх толстым хвостом. Раздутые брылы на его морде обнажили мощные клыки, через которые рвался не привычный собачий лай, а грозный хриплый рык, напоминающий раскат отдаленного грома. Секач помнил его. Прошлой осенью этот самый ушастый кобель с кровавыми глазами убил подсвинка из его стаи, и ему самому пришлось тогда отведать мощь его клыков…

Не дожидаясь приближения врага, вмиг рассвирепевший вепрь первым бросился в атаку. Пес остановился в боевой позе и, поигрывая хвостом, ждал его. Секач готов был погрузить кривой клык в податливую собачью плоть, но кобель без разбега легко прыгнул вверх и на лету вспорол ему клыками шею.

Несколько раз кабан разворачивался и со свирепым храпом бросался на ненавистного противника, но после каждой атаки на его щетине кровянились рваные глубокие следы клыков бладхаунда.

Острая боль заставила секача отступить к оврагу. Но пес, опередив его, встал на тропе перед ним. Он легко уклонился от кривых клыков и полоснул кабана когтистой лапой по глазам и самому уязвимому его месту, пятачку в конце вытянутого рыла. Взвизгнув от боли, вепрь метнулся в зеленя, рассчитывая, видимо, расправиться с врагом на открытом пространстве. Однако пес не отставал, легко стелился сбоку и подгонял его грозным рыком. Едва секач притормозил, чтобы развернуться для атаки, бладхаунд полоснул его клыками по бочине, вспоров ее до ребер.

После этого вепрь не помышлял больше о схватке, а стремился скорее вырваться из круга у подножия холма, определенного ему псом, и нырнуть в овраг или добраться до леса. Но кобель каким-то образом разгадывал его намерения и каждый раз становился на пути, заставляя снова отступать.

С холма за его работой наблюдали хозяин и несколько возбужденных мужчин в полушубках и камуфлированных куртках. Морозный воздух доносил до них тугие удары копыт о подмерзшую землю, запаленный кабаний храп и грозный рык бладхаунда.

Председатель некогда богатейшего в Калужской области колхоза, затеявший эту охоту, чтобы хоть как-то поуменьшить потери хозяйства от бесчинств кабанов на полях, и без того худородных из-за скудости вносимых в них удобрений, воскликнул, показав на стелющихся по зеленям секача и пса:

– Гребаный день на плетень!.. Да за такой стриптиз с раздеванием, Егор Иваныч, в долларах брать надо!.. Последнюю корову со двора сведу, а от твоего пса говнюшонка ушастого куплю.

– Будет по весне алиментный щенок – подарю, Сан Саныч. И в пояс еще поклонюсь, потому как знаю – в добрые руки, – ответил польщенный похвалой своему ушастому любимцу хозяин и взглянул на часы: – Идите, ребята, выпейте у костра по лафитничку для сугреву. У них надолго, – кивнул он в сторону пса и кабана.

– Полтора чаша гонит, – прошамкал пузанок с генеральскими погонами на куртке. – В шекаче шентнера два – не возьмет такую махину твой пеш, Егор…

Хозяин промолчал.

Вепрь и впрямь не думал сдаваться. Вспоров зеленя, он вдруг затормозил всеми четырьмя копытами и выставил клыки навстречу летящему псу. От клыков тот успел уклониться, но с лету наткнулся на кабанью тушу и не удержался на скользких примороженных зеленях. Секач бросился на него… С холма невозможно было разглядеть, что он там делает с допустившим оплошность псом…

– Вще, угробили шабаку! – прошамкал пузанок.

Полковник с летными погонами на куртке вскинул винтовку с оптическим прицелом.

– Отставить! – бросил ему хозяин.

– Искалечит же!

– Рамзай знает свое дело!

И действительно: следующую атаку кабана пес встретил уже в боевой стойке. Ослепленный яростью от утерянной близкой победы, секач снова и снова бросался вперед, но бладхаунд, будто насмехаясь, уклонялся от его клыков и, выпрыгивая легкими подскоками с места вверх, на лету полосовал его своими клыками.

В очередной раз уклонившись от атаки, он вдруг по-кошачьи грациозно, будто и не было в нем центнера веса, взлетел на широкую спину вепря и сомкнул грозные клыки на его загривке. Кабан, пытаясь сбросить собаку, волчком закрутился на месте, а сбросив, рванулся напролом к лесу. Но пес легко обошел его и опять встал на пути. Для новой схватки у секача уже не было сил. Подгоняемый грозным рыком, он метнулся назад к подножию холма.

– Гошподи, Егор, и школько штрашть такая продолжаться будет? – прошамкал генерал-пузанок.

– Бладхаунд обязан гнать зверя непрерывно, – бесстрастно ответил хозяин.

Мужчины еще потоптались несколько минут на месте и потянулись к заполыхавшему в ольховнике костру.

Вскоре на дороге показался военный «УАЗ». Он вскарабкался на вершину холма, и из него вышли двое.

– Товарищ генерал-лейтенант, полковник Шведов и майор Кулемза, из дальних странствий воротясь! – шутливо отрапортовал крупный мужчина лет сорока, с пронзительно синими глазами.

Хозяин сухо кивнул им:

– Докладывай, Шведов, коли «воротясь». Как там наши позиции? Прибыли ли в любезное Отечество сербские фигуранты Интерпола?

– По основному заданию и о наших позициях, если позволите, я доложу в служебной обстановке. Думаю, что СВР имеет более обстоятельную информацию по Балканам, но тем не менее свою точку зрения я официально изложу вам в рапорте. Скажу только, что принцип: разделяй и властвуй – по-прежнему остается главенствующим в доктрине НАТО. Мне представляется, что в ближайшее время Югославию, да и нас, ждут не лучшие времена. Что же касается наших фигурантов, то прибыли, – ответил полковник Шведов и засмеялся. – Но уже в поезде не сошлись характерами с братвой…

– Что за братва?

– Походинский отморозок с кодлой из Одессы возвращался. Кроме того, чья-то «наружка», то ли походинская или еще чья, их плотно пасла…

– Поп-расстрига с какого-то хрена буквально повис на них, еще цыгане вокруг них целым табором крутились, – вставил майор Кулемза, высокий атлет, смахивающий скулами на татарина или башкира.

– Цыгане? – переспросил генерал и повернулся к Шведову: – Это похоже на Фармазона. У него виды на ваших фигурантов?

– Возможно… Не много найдется офицеров с таким боевым опытом, – уверенно ответил тот. – Кстати, взгляните на всю троицу в сербских мундирах.

Генерал сперва кинул взгляд на пластающихся по зеленям секача и пса, потом на фотографию, на которой на фоне развалин среди сербских войников красовались Скиф, Засечный и Алексеев.

– Как отзываются о них наши сербские коллеги?

– Отзываются обо всей троице с большим уважением. Дело против русских войников считают сфабрикованным американцами и боснийцами. Их выдача Интерполу, без сомнения, вызовет у сербов негативное отношение к нашей политике на Балканах и осложнит положение российского миротворческого контингента в Югославии.

– Полковник Скиф у сербов чуть ли не национальный герой, – добавил Кулемза.

– Это который?

– Посредине, с бородой, – показал Шведов.

– Лицо знакомое, – вгляделся в фотографию генерал.

– Знакомое, Егор Иванович. В комиссии по амнистии афганцам вы рассматривали его дело.

– Да помню я… Помню, ты уж совсем обо мне плохо думаешь… – поднял глаза на Шведова генерал. – Тот самый десантный капитан, который в восемьдесят седьмом году накаркал развал СССР…

– Еще «Бурю в пустыне», Карабах, Приднестровье, Абхазию и даже Чечню, – подхватил Шведов. – Предъявленные ему тогда военным трибуналом обвинения можно считать утратившими силу, как говорится, де-юре…

– И в Югославии Скиф воевал на стороне сербов, вроде братьев наших, – вставил Кулемза.

– Братьев – без «вроде», – сухо уточнил генерал и повернулся к Шведову: – Они были там на правах «диких гусей»?

– Сербские коллеги сообщили мне, что все трое сразу отказались от статуса наемников и получали офицерское содержание на общих правах, – ответил тот и спросил осторожно: – А американцы по-прежнему настаивают на их выдаче Гааге?

– Настаивают, – кивнул генерал и показал рукой в сторону гона: – Смотрите, сейчас наступит развязка.

– Откуда знаете? – недоверчиво спросил Кулемза.

– Не знаю, – ответил генерал. – Сейчас я сам дам псу команду на завершение этой печальной истории.

– С такого расстояния Рамзай не услышит.

– Майор Кулемза, оперативник должен знать, что некоторые породы собак принимают на большом расстоянии мысленно посланные им команды.

– Разыгрываете, Егор Иванович, – не поверил Шведов.

– Увидишь, – скупо улыбнулся генерал и протянул ему бинокль.

По мере того как секач слабел, ушастый пес с кровавыми глазами, казалось, обретал второе дыхание. Он легко заходил кабану с любого фланга и направлял его грозным рыком в нужную сторону. Если запаленный кабан пытался остановиться, перевести дух, бладхаунд подскакивал к нему и полосовал клыками его задние ляжки и ноги. Нестерпимая боль и страх снова гнали зверя вперед, по замкнутому кругу, навязанному ему псом.

– Пора, мой мальчик! – сказал на вершине холма Егор Иванович и резко махнул рукой: – Фас! Смотрите вон на ту ложбинку, – показал он Шведову и Кулемзе.

К их удивлению, бладхаунд, будто и в самом деле услышав команду хозяина, внезапно увеличил скорость и, зайдя с правого бока, стал теснить вепря к небольшой впадине посреди поля. Направив зверя по низу ложбинки, сам он понесся верхом и внезапно мощным прыжком обрушился на секача, завалив его на землю. Потом пес на одно мгновение приник к кабаньей шее и, как-то сразу после этого потеряв всякий интерес к бьющемуся в агонии противнику, отошел в сторону и лег на зеленя.

– Что он сделал с кабаном? – ошалело спросил Кулем-за. – Почему секач сразу копыта задрал?

– Перерезал зверю сонные артерии, – бесстрастно ответил генерал и сказал в портативную рацию: – Все кончено, ребята, забирайте трофей.

Шесть крепких мужчин, соорудив из слег носилки, еле доволокли трофей до ольховника.

Пока они палили горящими головешками и еловым лапником дремучую кабанью шерсть и свежевали двухсоткилограммовую тушу, генерал сидел в сторонке на раскладном стульчике. Пес, положив огромную голову ему на колени, сидел рядом и задумчиво смотрел на костер.

– Ты хорошо работал сегодня, мальчик, – строго сказал ему генерал. – Но допустил одну ошибку, которая могла тебе стоить жизни. В нашем деле головой больше думать надо…

Рамзай скосил на него налитые кровью глаза и виновато шевельнул толстым, как дубина, хвостом.

Подошел Шведов и присел на корточки перед мордой пса:

– Меня вот что поразило, Егор Иванович, Рамзай, когда это… ну, последнее дело с кабаном делал… Он будто робот делал это… Без злобы…

– Работа у него такая, – почему-то вздохнул генерал и, посмотрев на Шведова, спросил вполголоса: – А Скиф пророчествовал у сербов?

– Говорят, изредка… Предсказывал направления прорывов противника, засады его, минные поля. Оказывал содействие сербской контрразведке в выявлении диверсантов и агентуры противника. И утверждают, почти безошибочно.

– Он сам как-то объясняет свой странный дар?

– Уходит от объяснений и, говорят, даже тяготится им.

– Как судьба мужиком крутит! – вздохнул генерал. – Войны, тюрьмы, побеги и опять войны.

– Все трое такие… У Засечного за спиной двадцать лет войн в Африке и пять – у сербов. А Алексеев после ранения в Афганистане в милиции в Грозном служил… Гаду одному местному на мозоль наступил… Всю семью вырезали и против самого дело состряпали. Бежал. Воевал в Приднестровье, а потом Сербия, Босния…

– Вот что, Максим, дай повторный запрос американцам об обстоятельствах убийства Скифом офицера из ЦРУ. Так и укажи в запросе, именно «офицера ЦРУ». Если они не ответят на запрос, я потружусь, чтобы дело по передаче всей троицы Интерполу сдали в архив.

– Есть, товарищ генерал, – ответил Шведов и хотел еще что-то сказать, но генерал остановил его:

– И еще… Когда сербские войники надышатся «новым» дымом Отечества, познакомь меня со Скифом.

– Непременно! – обрадовался Шведов.

– Не к спеху, – бросил на него непроницаемый взгляд генерал. – И будет жаль, Максим, если Фармазон в пакостях их замажет. Позаботься, чтобы не случилось этого.

– Позабочусь, Егор Иванович.

Закончив свежевать кабанью тушу, охотники по традиции бросили внутренности обступившим костер собакам. Те сразу же сцепились из-за них… По ольховнику покатился яростный и злобный клубок. Напрасно охотники пытались его растащить. Из-за кабаньей печени и требухи с кишками собаки кидались даже на своих хозяев.

Бладхаунд Рамзай, внимательно наблюдавший за всем этим остервенением, вдруг оторвал голову от колен хозяина и, встав в боевую стойку, издал такой леденящий душу рык, что с ольховника посыпались жухлые листья, а генерал-пузанок, икнув с перепугу, откатился подальше от костра.

– Не шабака у Инквижитора, – прошамкал он летному полковнику. – Ж-жверь немышшлимый какой-то!

– Рамзай хороший, – засмеялся тот. – Просто лаять не умеет.

– Я и говорю: хороший, – вздрогнул от повторного рыка пузанок. – А вшеж – ж-жверь немышлимый!

От рыка бладхаунда, перешедшего в грозный рев, клубок из сцепившихся собак распался. Решив не искушать судьбу, доберманы, ротвейлеры и борзые откатились с добычей подальше в ольховник. А Рамзай, сразу потеряв к ним интерес, снова положил голову на колени задумавшегося о чем-то хозяина и смотрел на него преданными, налитыми кровью глазами.

* * *

Крохотная безлюдная станция, со всех сторон зажатая многовековым сосновым бором. По просеке прямо от нее единственная дорога со свечами фонарей. Ни человека, ни машины, ни приблудной собаки.

– Это что, волки? – Скиф задрал голову в снежную темень и при-слушался.

– Может, и волки.

– Какой же тут город Циолковского? Завез меня в свою монашескую пустынь.

– Не вводи себя в грех сомнения. Пошли на остановку. Сейчас автобус пойдет. С этой станции до города еще добрых десять километров.

Мела мягкая, словно из сахарной ваты, пурга. В добитом до дыр автобусе посвистывал ветерок. В этом темном шарабане они были одни, не считая водителя за перегородкой. В желтом свете фар каруселили снежинки. В долгополой рясе Скифу сделалось тепло и уютно, и он не заметил, как его убаюкала дорога.

Прошла ровно неделя, как они отплыли на украинском судне из Белграда вниз по Дунаю. Пять дней кошмарной дремы в трюме, когда и в сон морит, а не заснешь из-за духоты и тесноты. Два дня с вокзала на вокзал, где тоже глаз не сомкнуть…

Проснулся Скиф, когда автобус стало швырять из стороны в сторону на занесенных сугробами городских улицах. Потом был путь по извилистой тропинке за покосившимися темными заборами, потом бревенчатая избушка, вросшая в землю, и русская печка с потрескивающими березовыми поленьями. Где-то в углу возились и попискивали мыши или крысы. Домашние, безобидные. Не те вечно голодные волосатые твари из танкерного трюма. Нет более чуткой твари, чем крыса. Всю жизнь настороже, сколько небось за все время ей приходится инфарктов перенести? Никто и никогда не застанет крысу врасплох. Но стоит ее приручить добром и если она приживется среди добрых людей, то тогда уже не отыщется на свете более беспечного создания. Среди своих она спит крепким сном праведника на спине кверху брюхом, вольно раскинув по сторонам все четыре лапы и беззащитный хвост. За него спящую крысу можно смело таскать, переворачивать ее с боку на бок – не проснется.

Скиф первый раз за последние десять лет не умом, а каким-то неведомым чувством проникся ощущением того, что он среди своих. В жарко натопленной избе он проспал почти сутки, и его никто не будил.

* * *

Последний раз он спал вот так спокойно больше двадцати лет назад, да еще с гаком. Скифу тридцать восемь лет, если можно верить человеку без документов, а тогда было четырнадцать, когда он увидел свой первый странный сон. Тогда еще не было Скифа – Скворцова Игоря Федоровича, – а был восьмиклассник Игорек со смешной фамилией Вовк. Смешной потому, что он сам был похож на взъерошенного волчонка с недоверчивым взглядом. И была квартира на первом этаже с окнами в палисадник с высокими мальвами. Были еще живы мать, отец, сестра и брат, даже бабушка была тогда еще жива. И все умещались в одной четырехкомнатной квартире.

Скиф из детства не помнил ни одного туманного росистого утра. Он мальчишкой был большой любитель поспать, а когда продирал глаза, в высоких тополях напротив окон весело играло южное солнце и вовсю распевали птицы, каждый день будившие его на каникулах. Потом ему ни разу в жизни нигде не довелось чувствовать себя по-домашнему комфортно. В пятизвездочных отелях солдат на постой не ставят, а в дешевых всегда пахнет казармой.

Тот самый первый из всех памятных снов начинался обрывистыми горами. Вот он стоит на остром хребте, а вокруг кроваво-коричневые ущелья, по дну которых плывут потоки огня. Пламя поднимается все выше и выше, и вот над бушующим морем огня торчат только красноватые пики гор. Кстати сказать, в то время он настоящих гор еще не видел.

Летний ремонт своими силами был святой традицией в его далеком доме. Да не просто ремонт, а чтоб с блеском и шиком. Чтобы краска на окнах и дверях блестела, олифу нужно было предварительно разогреть на газовой плите. Тут главное – не упустить момент, когда она начинает закипать и пучиться пенной шапкой из кастрюли… И вот однажды в тот самый последний миг недосмотрели. Кипящее масло вспыхнуло. Огонь пылал, словно продолжение сна, когда Игорь проснулся. Его, завернутого в одеяло, отец успел выбросить из окна в палисадник с цветущими мальвами…

А за несколько минут до беды отец неожиданно для всех крикнул из кухни, чтобы ему открыли входную дверь. Нужно было вышвырнуть кипящую огнем кастрюлю на улицу. Вся семья, налетая друг на друга, кинулась в коридор к дверям. Все с ужасом смотрели, как отец на вытянутых перед собой руках проносит мимо них пылающее варево. Горящая олифа с шипением расплескивалась, и пламя расползалось по его рукам. С треском лопалась на них обугленная кожа.

Отец поскользнулся на одной из горящих лужиц, которые оставлял по пути. Кастрюля со зловещим потрескиванием покатилась по полу, и сотни липких огненных брызг обдали прижавшихся в страхе друг к другу родственников. А на кухне пылали еще две кастрюли.

Так Скиф впервые узнал, на что похож настоящий напалм. Некоторым из объятых пламенем родственников удалось-таки вырваться из огненного ада. На стенах, вдоль которых они шли вслепую, оставались горящие лоскутья кожи…

Покойный отец был военпредом на «Ростсельмаше», военной формы не носил и только с Великой Отечественной сохранил воспоминания о тяготах службы. Так что говорить, что в душе Скифа с детства звенела армейская струнка, вряд ли стоит.

После трагической гибели всей семьи за Скифом приехал с Урала фронтовой друг отца, полковник-инженер, доктор технических наук Скворцов. У Игоря снова появились мать, отец и брат с сестрой, но спать, как прежде, беззаботно он уже не мог. Ему снились сны, которые стали частью его бытия.

Ему снились горы, города, в которых он никогда не бывал, но чувствовал их родными. Сны тянулись один за другим, как бесконечный сериал. В них звучала тягучая глубокая музыка, но почти не было слов. Он был в своих снах всегда главным героем и в каждом из них почти каждую ночь ехал куда-то, где его ожидали встречи с воспоминаниями детства и родными людьми. Этот несмолкаемый музыкальный призыв без слов и бесконечная погоня за уплывающим счастьем наполняли его сны привкусом дорожной романтики. Проснувшись, он был готов бросить все, отправиться на вокзал и сесть в первый попавшийся поезд.

Жить в новом доме Игорь больше не мог и скоро попросился в Суворовское училище в Свердловске. Его долго отговаривали новые родители, потом в спешке оформляли документы, а тут как раз пришла пора получать первый паспорт советского образца. Ему выдали на руки «серпастый и молоткастый» с записью: «Скворцов Игорь Федорович».

Паспорт он менять не стал – через пару лет все равно пришлось бы его сменить на военный билет, а затем на удостоверение личности офицера. Но и военный билет в Рязанском училище выправили на Скворцова, с этой же фамилией в удостоверении личности он и отправился воевать в Афганистан.

С выбором военной карьеры тоже вышла неувязка. Скиф закончил Суворовское училище всего лишь с одной четверкой по географии. Приемный отец, полковник Скворцов, ученый-программист с мировым именем, настойчиво упрашивал упрямого приемыша поступать в Харьковскую академию ракетных войск, но Волчонок, как звали его в новой семье, всякий раз встречал такое предложение в штыки: «Буду только боевым командиром!»

Скиф-Вовк утратил не только безмятежный сон, родную семью и фамилию. Обидную четверку по географии он давно уже исправил в скитаниях по дорогам войны на «отлично», семью обрел во фронтовом братстве, а имена менял с каждым новым документом. Но в нем осталась упрямая вера, что пусть хоть весь мир против тебя, зато у каждого в семейном тылу всегда есть человек, который примет тебя любого. Эту веру он ввел в закон жизни, и теперь у него оставались только два человека, ради которых он мог жить, – жена Ольга и дочь Ника. Жену свою он не видел почти десять лет, а дочери не видел никогда.

Еще мальчишкой придумал он себе слепую веру в непогрешимость семейного уклада. Он знал – верить можно только близким родственникам, которых у него тогда уже не осталось. Все жестче играли желваки на смуглых скулах взъерошенного пацаненка, злым волчонком посматривал он на мир прищуренными карими глазами.

Но майор Васильев, командир учебной роты, всегда держал Скифа подле себя, под попечительским крылышком. Знал, что, стоит отвернуться, он тут же устроит драку. Достаточно лишь косого взгляда или безобидной шутки, как воспитанник Скворцов мог налететь с кулаками даже на старшего по званию.

Из Суворовского его не смогли отчислить не только из-за почти отличной учебы, но и из-за прямого статуса круглого сироты, сына офицера. Ведь изначально суворовские училища были предназначены именно для ребят с такой судьбой.

В десантном училище вспыльчивость Скворцова понемногу улеглась, характер притерся – там все без исключения были сплошь задиристые хлопцы. Бесконечные сны о незнакомых городах и скалистых красноватых горах с ледяными пиками переросли, как и у большинства училищной десантуры, в мечту о грядущих подвигах. Но с самого начала учебы в Суворовском, а затем в десантном училище он как-то незаметно для самого себя стал искать предлог, чтобы не приезжать на каникулы домой к новым родителям. Из-за фамилии Скворцов чуть было не получил обидную кличку Шпак, что в переводе с украинского языка на русский обозначает «скворец». После этого он стал упорно насаждать среди друзей и знакомых будущий псевдоним – Скиф. Не выносил он и жалости к себе. Когда-то еще в школе родительский совет собрал деньги на новые ботинки для Игоря. Мальчишка сжал от обиды кулаки и швырнул подарок к ногам благодетелей.

Образцом мужества для него на всю жизнь остался погибший отец. Женщин до окончания училища он не только не знал, но и откровенно презирал. Единственными женщинами в его представлении были сгоревшие бабка, мать и сестра. Но все же в том, что Волчонок-Вовк так и не превратился после всех перипетий судьбы в матерого волка-уголовника, была повинна хрупкая девушка-былинка с голубыми глазами в поллица. В своих воспоминаниях о ней он всегда был счастлив и до сих пор не мог понять, как эта студентка-журналистка, выросшая в Москве в доме на набережной, могла выйти замуж за капитана-десантника.

В снах его она никогда не являлась. Но, как сказал бы отец Мирослав устами Экклезиаста, «что существует, тому уже наречено имя». И звали ее Ольгой. И сроку их семейной жизни был месяц, медовый месяц.

## Глава 7

Совещание в кабинете главного редактора канала длилось уже третий час. Шел нудный разговор о низком качестве передач, о засилье американских триллеров и чрезмерной эротике на телеэкране. Выступающие обращались не к хозяину кабинета, а к восседавшему в сторонке на крутящемся офисном кресле вертлявому человечку с умным и холодным взглядом за золотыми дужками очков.

Близость этого человечка к некоторым высшим должностным лицам страны заставляла выступающих взвешивать каждое слово и с затаенным страхом читать в его ускользающем взгляде реакцию на свое выступление. Между собой телевизионщики звали его Некрофил за страсть наносить удар строптивым работникам в самый неожидаемый момент. Известные тележурналисты и популярные ведущие программ в присутствии этого человечка съеживались, и на их лицах появлялось угодливо-лакейское выражение.

«А он ловит кайф от их страха и угодливости! – наблюдая со стороны за человечком, сделала для себя открытие Ольга и вспомнила встречу в цюрихском аэропорту папашей Коробовым „новых русских“, в число которых входил и этот человечек. – Вот так же он сам съеживался и по-холуйски гнул спину перед папашей Коробовым. Силен папашка! – со злорадством усмехнулась Ольга. – Цепко он их всех в руках держит…» Будто прочитав мысли Ольги, человечек перекрутился на кресле в ее сторону и заговорщицки подмигнул ей, но глаза его при этом оставались холодными и ускользающими.

«Кого он мне напоминает? – спросила себя Ольга и прикрыла ладонью улыбку. – Ну конечно, шакала из мультфильма „Маугли“. Те же ужимки и тот же ускользающий взгляд и невероятная энергия в плетении интриг».

На чью-то робкую реплику: не уменьшить ли количество шоу на канале? – человечек внезапно взвился как ошпаренный и забегал по кабинету.

– Надо думать о народе, господа! – частил он скороговоркой. – Жалеть, жалеть его надо!.. Надо наконец помочь народу забыть кошмар чеченской войны. Если у народа нет хлеба, то наш долг дать ему хотя бы зрелища. Больше шоу: ярких, остроумных, действующих на подсознание, прививающих понимание демократии и общечеловеческих ценностей. Нам не переделать имперского сознания стариков, но мы можем воздействовать на молодежь. Молодежь обожает шоу. Никакой политики, господа. Только больше шоу, больше шоу!.. Надо разрушать коллективистское сознание «совков» и без устали учить их надеяться не на государство, а только на себя. Учить и учить «совков» – это наш долг, долг, господа!

Далее человечек особо выделил цикл передач Ольги Коробовой и поставил ее в пример другим ведущим. Ольга принимала заискивающие, преувеличенно громкие поздравления коллег и неискренние поцелуи «теледам». Сам человечек чмокнул ее в щеку и приступил к анализу вещания.

«Это надолго», – подумала Ольга и, не дожидаясь конца трескотни человечка, выскользнула из кабинета. По дороге она позвонила по мобильному телефону водителю. По обыкновению, личные водители машин телезвезд в ожидании хозяев в подвале под бюро пропусков резались в домино и травили анекдоты.

– Алеша, заводи машину, едем домой! – бросила она в трубку и сразу попала в объятия толстушки Верки Мамонтовой, директора молодежной программы «Обо всем понемногу».

Верка была однокурсницей Ольги по журфаку МГИМО. Тележурналистки из нее не получилось по причине крайней стервозности, но, имея связи в верхах, она прочно оседлала директорское кресло. Телевизионщики знали, что Верка Мамонтова – любовница Некрофила, его глаза и уши на канале, и по этой причине заискивали перед ней и старались водить с Веркой компанию.

– Ольгуша-дорогуша, ищу тебя по всем монтажным! – зачастила Верка. – Выручай, мать, зашились с передачей, вся надежда на тебя. Режиссер – малахольный, из старых китов, мох из ушей прет. Ведущая Ирка Прошкина – дура набитая, сама знаешь, а передача в плане… Операторы за тебя двумя руками. Я уже согласовала с главным замену Прошкиной на тебя.

– О чем передача?..

– Тошниловка! – засмеялась Верка. – С американской сдута. Что-то про голубых и зеленых. Но хохмы и «гэги» – стон по стране пойдет! Классные актеры, политики, депутаты. Ты же с ними как рыба в воде. Выручай, Ольгушка-душка, горим синим пламенем!

Разговаривая, они спустились на лифте в вестибюль служебного входа.

– Соглашайся, – цепко держала Ольгу за локоть Верка. – Выручай, боевая подруга, ты же знаешь, в долгу не останусь…

– Дай подумать, – отбивалась Ольга. – Не моя редакция… Не мой стиль – Прошкиной подлянку кидать.

– Ой, тащусь!.. Главный эту тварь уже в другую передачу ввел, Ольгуша.

– Ну, хорошо, коли так, – кивнула Ольга и, чмокнув Верку в щеку, направилась к машине.

– Съемка завтра в семь вечера в пятой студии. В шесть на грим, – крикнула ей вдогонку Верка.

Водитель, увидев идущую от проходной Ольгу, поехал на «БМВ» ей навстречу. Когда до Ольги оставалось метров десять, под машиной сверкнула вспышка и громыхнул взрыв. Он подбросил автомобиль и перевернул его сначала на попа, а потом на крышу. На ряды припаркованных на стоянке машин обрушились градом осколки стекол. Взрывом Ольгу бросило на капот какого-то автомобиля. Вокруг нее суетились незнакомые люди с видеокамерами, что-то кричали, о чем-то спрашивали, но она не слышала их вопросов. Ее взгляд был прикован к окровавленному обрубку без рук и ног, вытащенному из горящей машины подоспевшими из проходной милиционерами.

– Атас, мужики, щас рванет бак! – раздался чей-то истошный вопль в толпе, окружившей машину.

Толпа метнулась в стороны, сбила с ног бегущих с огнетушителями пожарников.

Какие-то люди подхватили Ольгу под руки и потащили к проходной. В дверях она оглянулась на грохот взрыва за спиной – вокруг вставшей набок «БМВ» горели бетонные плиты стоянки…

В комнате дежурного по отделению милиции, охранявшей телецентр Останкино, ей дали кофе и полстакана коньяка. Она выпила все это и ушла в прострацию. Перед глазами стоял окровавленный обрубок на асфальте. Пришла в себя она только тогда, когда крепкий мужчина с волевым лицом и пронзительно синими глазами сильно тряхнул ее за плечи.

– Очнитесь, Ольга Викторовна, и отвечайте на мои вопросы, – властно сказал он.

– Вы кто? – спросила Ольга.

– Полковник ФСБ Максим Сергеевич Шведов. Я буду заниматься этим делом.

– Занимайтесь.

– Что вы можете сообщить по этому факту?

– Ничего.

– У вас есть враги?

– У всех они есть.

– Считаете ли, что покушение на вас связано с вашей профессиональной деятельностью?

– Нет, пожалуй. Нет.

– С вашим бизнесом?

– Теоретически возможно, но вряд ли.

– Но кто-то явно пытался убить вас? Кто?

– Не знаю.

– У вас много друзей в бизнесе?

– В бизнесе – компаньоны, а не друзья.

– А в жизни?

– Нет никого.

– Почему?

– Друзья – похитители времени.

– Где вы провели последнюю неделю?

– В Цюрихе с дочерью.

– С вами там ничего не случилось необычного?

– Ничего.

– На вас были еще когда-нибудь покушения?

– Нет.

– Не могли бы вы дать список ваших партнеров по бизнесу?

– Только с их согласия.

– Из-за конфиденциальности сделок?

– Да. А о законности сделок вы можете судить по документам моей фирмы «СКИФЪ».

– Если будет в том необходимость, мы заглянем в них.

– Я распоряжусь, чтобы вас с ними познакомили. А сейчас у меня очень болит голова.

– Понимаю. Заканчиваю. Скажите, а ваш муж не мог?..

– Сима Мучник?.. Он мухи не обидит!

Шведов дал Ольге подписать протокол допроса и, прежде чем отпустить ее, спросил:

– Извините, Ольга Викторовна, вопрос, вероятно, личного порядка… У вас есть какие-нибудь сведения о вашем бывшем муже, Скворцове Игоре Федоровиче, Скифе?

– Скиф погиб в Сербии.

– Погиб? Вы уверены?

– Я узнала об этом два года назад.

– Странно. – Шведов привстал со стула. – А по моим сведениям, год назад Скиф получил звание полковника сербской армии.

– Что вам и сказать, – смутилась Ольга. – Если бы Скиф был жив, может, того… – Она кивнула на окно, за которым все еще дымилась изуродованная взрывом машина. – Может быть, того и не случилось бы… И если он жив, глупо думать, что Скиф стал бы таким образом мстить мне.

– Вы меня не так поняли, Ольга Викторовна. – Шведов отвернулся к окну. – В Афганистане Скиф спас мне жизнь.

– Мне тоже, – кивнула Ольга.

– Я слышал об этой истории. А если все же Скиф жив?..

– Я бы порадовалась за нашу с ним дочь. Извините, у меня раскалывается голова.

– Мои люди доставят вас домой.

– В этом нет необходимости. – Ольга кивнула за окно. – За мной приехал муж, Серафим Мучник, которым вы только что интересовались.

Стоя у окна, полковник Шведов наблюдал, как здоровенный толстяк в длинном черном пальто от Версаче, путаясь в полах, бестолково суетился, усаживая Ольгу в молочно-белый «Мерседес-600».

– Красиво жить не запретишь! – кинул вслед «мерседесу» вошедший в комнату майор Кулемза и добавил, зло усмехнувшись: – Бандиты живут красиво, но – недолго. Я о муже Коробовой. Господин Мучник, по лагерной кликухе – Сима Косоротая. Два срока тянул… А глянь, какую паву отхватил при его-то склонностях…

– За склонности ныне не судят, – остудил его Шведов. – Что-нибудь по делу надыбал?..

Кулемза, не доверяющий никому и ничему, выразительно показал Шведову на потолок и телефоны. Шведов понимающе кивнул.

На улице, по пути к машине, Кулемза сообщил:

– Почти ничего не надыбал… Но вот компаньоны по бизнесу у нее… Ну, Мучник ладно, муж. А Анатолий Походин, сын того нашего Походина. Хоть срок еще не тянул, а личность, я тебе скажу, пальцы веером и весь такой уж понтовый из себя… Да и сам генерал, папаша его, каким-то боком на фирму завязан. Кстати, в Цюрих Коробова вместе с ним летала.

– Точно? – впился в него взглядом Шведов.

– У них в самолете даже места рядом были. Странно другое: собиралась Коробова, судя по обратному билету, провести в Альпах неделю, а вернулась почему-то кружным путем через три дня. И одна, без Походина.

– Едем к Инквизитору! – подумав, сказал Шведов.

…Генерал-лейтенант ФСБ Дьяков, по прозвищу Инквизитор, молча выслушал доклад полковника Шведова о неудавшемся покушении на тележурналистку Коробову и задумчиво прошелся по кабинету. В прямой спине генерала, в его волевом, вскинутом вверх подбородке чувствовалась военная косточка. В то же время в плавных кошачьих движениях, в его неторопливых жестах и особенно в темных непроницаемых глазах было что-то от матерого хищника, в любой миг готового к отражению агрессии и к стремительному нападению.

– Твои соображения, полковник, по этому делу? – наконец повернулся он всем корпусом к Шведову.

– Радиоуправляемая мина на двести граммов в тротиловом эквиваленте, – четко отрапортовал Шведов. – И тем не менее, похоже, Коробову не хотели убивать, товарищ генерал…

– Сказал «а» – говори «б», – тихим, но властным голосом сказал тот.

– Хотели пугануть грохотом, может, предупредить от какого-то ее шага…

– Основания для такой версии?

– Я спросил себя: а почему было не снять Коробову снайперу из какой-нибудь припаркованной у телецентра машины, а их там сотни. Пространство ровное, хорошо просматриваемое. Вероятность попадания для профессионала стопроцентная, и шума никакого.

– И это все? – строго посмотрел на Шведова Инквизитор. – Хило, полковник!

– Не все, товарищ генерал, – возразил тот. – Запугивание с громыханием – из арсенала Фармазона…

Фармазоном только в своем кругу они называли Походина.

– Это серьезней, – качнул подбородком Дьяков. – Думаешь, у Фармазона появились веские причины для подобного риска?

– Все может быть, – пожал плечами Шведов.

Инквизитор бросил на Шведова короткий взгляд и зашагал по кабинету. Минуты через две он остановился, затем подошел вплотную к нему и тихо сказал:

– Под «зонтиком» дело о покушении на журналистку, отложи все текущие дела и осторожно копни его. Но… но главное, мне нужна информация о цели визита Коробовой и Фармазона к Питону в Цюрих.

Питоном окрестил Виктора Коробова лично Инквизитор еще десять лет назад за его умение «заглатывать» свои жертвы целиком и умело уползать от возмездия за черные дела, которые он, Дьяков, кропотливо распутывает все эти десять лет.

Увидев хмурое лицо Шведова, Инквизитор спросил:

– Не любишь копаться в семейном грязном белье, полковник?

– Признаться, да, товарищ генерал. Мне кажется, лучше копнуть сделки Коробовой. До ее папаши Питона в Швейцарии нам не дотянуться, а тратить время на его семейные отношения с дочерью и Фармазоном…

Инквизитор чему-то усмехнулся одними своими непроницаемыми глазами.

– Англичане говорят: «В каждом доме есть свой скелет в семейном шкафу», – сказал он и добавил вполголоса: – Мне нужно знать все про скелет в шкафу Питона. Мои люди в Швейцарии, разумеется, заглянут в его дом, но ты постарайся открыть мне его семейный шкаф здесь, в Москве. Но открыть абсолютно без скрипа… Иначе таких полканов спустят, что на нас никто не поставит и ломаного гроша.

– Понял, Егор Иванович, – кивнул Шведов. – Через Фармазона и Коробову…

– Люблю понятливых!..

– Разрешите вопрос, Егор Иванович?..

– Разрешаю.

– А если эта версия тупиковая?

Инквизитор чему-то затаенно усмехнулся и показал на дверь.

После ухода полковника Шведова он достал из сейфа тоненькую папку без номера, с одной лишь надписью от руки: «Совершенно секретно. Дело Питона». Начато десятого января 1985 года. Более десяти лет назад схватку с Питоном Инквизитор проиграл, и не в том было дело, что он не любил проигрывать. Инквизитор твердо знал, что несвершившееся возмездие даже одному высокопоставленному преступнику развращает все общество в целом. Поэтому момента, когда под благовидным предлогом появится шанс добраться до бывшего функционера ЦК КПСС Виктора Коробова, жирующего ныне в Швейцарии, Инквизитор ждал все эти годы. И вот теперь, кажется, забрезжил шанс…

– Но Шведов прав, – охладил он себя. – Вот если бы удалось выманить Питона в Россию, было бы о чем поговорить нам с ним в Лефортовском СИЗО. Но осторожен, змей, знает, что я каждый шаг его пасу.

Пробежав глазами содержимое нескольких листков из папки, Инквизитор потер ладонью в области сердца и трясущимися руками открыл коробочку с валидолом. Сунув таблетку под язык, он подождал, когда боль отпустит, и снова склонился над папкой…

Прочитав последний листок, Инквизитор подошел к окну и долго смотрел на копошащийся в предзимних сумерках человеческий муравейник. Там, в этих угрюмых домах, уходящих в серое небо, криком кричит от страшных унижений, голода и холода человеческая плоть. Там умирают ограбленные больным шизофренией государством никому не нужные старики и старухи, ночуют в подвалах и на вокзалах брошенные нищими родителями дети. Там роятся стаи бандитских группировок, расплодившихся на их слезах, как мухи в жаркое лето, и бандитской масти чиновники – мздоимцы и казнокрады. И те и другие теперь рвутся к власти, чтобы, как упыри, сосать из народа последние соки без страха возмездия за дела свои черные. Там шныряют по улицам наркоманы, сутенеры и проститутки, ставшие ими по вине бездарных и алчных правителей. Цена человеческой жизни стала там копейка.

«Прошлое стреляет прямой наводкой из пушек в день сегодняшний, – подумал Инквизитор. – Но надо ли стрелять из пушек в прошлое? – задал он вопрос себе. – Может, пусть жируют Питоны и Фармазоны?.. Может, они и впрямь соль нашей несчастной, Богом проклятой земли? Как бы не так! – озлился на себя Инквизитор. – Упыри они болотные, опившиеся кровью и слезами людскими! Кол осиновый в их могилы, чтобы потомками были прокляты вовеки…»

– И вечный бой!.. Покой нам только снится… – вслух произнес он и подумал: «Главное – не жалеть себя».

Он был законченным прагматиком, но обожал поэзию и знал ее. И особенно поэзию Серебряного века. И еще: он совершенно разучился жалеть себя… «Не жалеть себя» – было девизом и смыслом его жизни.

## Глава 8

Скиф проснулся, как в далеком детстве, от яркого света и звонкого пения птиц. За окном только-только начинался декабрь, выморозивший оконные стекла по краям узорной рамкой, как серебряным окладом на иконе. А иконами самыми разными в этой избе были увешаны все стены. В клетках под потолком заливался кенар, титикали овсянки.

– Доброго утречка! – приветливо поклонилась ему молодая женщина с повязанной платком головой. – Вставайте, завтракать пора. Сегодня пятница – без маслица, значит. Но если отец Мирослав даст для вас благословение…

– Без маслица так без маслица. Порядок нарушать не будем. – Скиф поскреб рукой по бороде. – Может, вот только побриться бы, если церковь дозволяет в пятницу.

Он подумал, как отнесется жена к его бороде при их встрече. Его мало беспокоил шрам на лице, но жена не любила бородатых. О том, что она уже почти десять лет ему не жена, Скиф не хотел даже думать.

– В печке в чугунке водичка теплая, – снова приветливо улыбнулась женщина.

Скиф разложил на столе свои бритвенные принадлежности. Хозяйка поставила на стол чугунок с водой. Он пододвинул к себе потемневшее от старости зеркало – на него смотрел оттуда бородатый сербский четник. Даже в декабре с лица не сошел загар, только распустившиеся за глазами стрельчатые морщинки белели. Скиф усмехнулся в густо нависавшие над губами усы – если сейчас побриться, то вся нижняя часть лица останется белой, как намыленная.

В то самое лето 1986 года в Афгане, в день прилета жены в командировку в расположение части, капитан Скворцов на-гладко выбрился до синевы специально припасенным для этой цели золингеновским лезвием. Под носом после снятых усов осталась светлая полоска.

«Жена усатых не любит», – объяснил он тогда их командиру, полковнику Павлову.

Павлов после женитьбы Скифа на дочери высокопоставленного сановника из ЦК КПСС стал относиться к своему комбату с некоторой осторожностью. Не к каждому в Афган может прилететь на встречу жена. Но Ольга каким-то непонятным образом смогла. Жена с месячным стажем семейной жизни, а в невестах проходила и того меньше. Их расписали досрочно по просьбе родственников – у Скифа заканчивался отпуск, который он получил по случаю награждения его вторым орденом Красной Звезды. А медовый месяц им довелось провести на горных тропах в тылу моджахедов, и на этом на их семейной жизни была поставлена большая черная точка, как в уголовном деле.

Более трех лет в Афгане, три года пересылок и тюремных лагерей, побег из зоны перед самой амнистией. Почти два кровавых года в Нагорном Карабахе. Затем война на горных дорогах и тропах Югославии. Глаза истосковались по ровному простору Центральной России…

Хозяйка хлопотала у плиты, чудно пахло пирожками с капустой.

– Хозяюшка, телевизор можно включить? – спросил Скиф, подравнивая ножницами обвислые, как у моржа, усы.

Та вскинула на него испуганные голубые глаза. Понятно: пятница – постный день. Потом, перекрестившись и пробормотав что-то скороговоркой, она все-таки сняла с экрана кружевную накидочку.

Бравурный марш пропел славу новой России, началась программа новостей. Дикторша сидела вполоборота, лихо, по-боевому, говорила напористо, будто давила на зрителя. Скиф это часто видел по балканскому телевидению. Вот ручейки алой крови весело заструились по ступенькам на лестничной клетке, вот тщательно отрепетированный эпизод с «бандюгами» – всепобеждающая федеральная милиция заламывает им руки и тычет носами в капот иномарки.

Но вдруг ножницы выпали из рук Скифа в эмалированную мисочку с водой. Он всем корпусом подался к телевизору. На экране разбитый взрывом «БМВ», оторванные руки-ноги водителя разбросаны по асфальту. В углу фото Ольги. Дикторша бодро щебечет: «Вчера в 16.30 на ведущую нашей телекомпании Ольгу Коробову совершено покушение. Взрыв, оцениваемый специалистами в двести граммов тротилового эквивалента, разнес машину на части. Водитель погиб. По счастливой случайности Ольга Коробова задержалась в холле телецентра на десять минут. Получили легкие ранения двое прохожих…»

Скиф сдернул с шеи простынку и принялся яростно стирать с бороды мыльную пену.

– А! Проснулся, воитель славы… – В избу вошел отец Мирослав, перекрестился на икону и принялся обметать снег с подола рясы. – Чего взбеленился, будто черта, прости, господи, встретил?

– Мне в Москву надо!

– Всем туда надо.

– Мне в Москву – срочно, неотложно!

– Ты не воюй, ратоборец. Срочно только на двор по большому делу нужно, остальное можно отложить. Ты сутки во сне так командовал, что мою Марью Тимофеевну насмерть перепугал, а она в тягостях сейчас… Бриться собрался? Дело нужное. Только смотри бороду и усы подровняй немножко, а все подчистую не снимай.

– В попы, что ли, меня запишешь? Я еду прямо сейчас! У меня жена в смертельной опасности!

Гладко выбритый, коротко подстриженный и тщательно расчесанный отец Мирослав разительно отличался своим спокойствием от возбужденного, нечесаного Скифа с остатками мыла на лице.

– Присядь, брат мой, и поразмысли спокойно. Ты не поп, и жена, следовательно, у тебя не последняя. Но-но, не след бывшему красному командиру на духовное лицо с кулаками кидаться. А теперь помысли, с чем тебе в Первопрестольную ехать.

Отец Мирослав разложил перед Скифом его же деньги и документы, сомнительный украинский паспорт и двадцать семь долларов мелкими купюрами, не считая украинских купонов.

– Тебе эта фотография нравится? – Отец Мирослав вытащил из бумажника Скифа блок фотографий, на котором была отрезана одна. Это были последние снимки Скифа, сделанные в Югославии. Он снялся перед отъездом на Родину в фотоавтомате одного из белградских универмагов. – Мне лично не нравится. Ты на ней как библейский разбойник с большой дороги. Я одну отрезал себе на память, не возражаешь? – Отец Мирослав раскрыл паспорт, которым снабдили Скифа украинские ангелы-хранители в микроавтобусе. – «Смотрицкий Иван Петрович»… Добро, что хоть еще Мелентием не окрестили.

Отец Мирослав умолк и своими прозрачными польскими глазами едва ли не с издевкой посматривал на зло сжимающего кулаки и губы Скифа. Птички разом перестали чирикать и сквозь прутья клетки любопытными круглыми глазами уставились на замолкших людей. Мария Тимофеевна закрыла рот полотенцем и с ужасом наблюдала небывалую в этом тихом православном доме картину.

Накаленную обстановку разрядил участковый милиционер. Он вошел, держа перед собой фуражку, истово перекрестился на многочисленные образа, затем поклонился на лампадку, снова водрузил на голову фуражку для пущей официальности и с начальственной строгостью в голосе обратился к Скифу:

– Нарушаете, гражданин, паспортный режим Российской Федерации. Надо было отметиться в день приезда в отделении милиции по месту временного проживания.

– Я только что приехал и не успел заявить о себе.

Милиционер снова снял фуражку и протер ее изнутри по околышку вязаной перчаткой:

– Иван Васильевич, стало быть, участковый здешний. Вы уже третий день здесь, могли бы и побеспокоиться. Давайте сюда ваш паспорт и распишитесь вот здесь, – протянул он какие-то листки бумаги.

Скиф вопросительно поднял брови и взглянул на отца Мирослава, тот в ответ пожал плечами и хитровато улыбнулся.

Скиф протянул милиционеру свою украинскую «липу». Тот спокойно положил документ в карман, сделал какие-то пометки в своих бумагах и вынул из кармана… российский паспорт:

– Вот, Василий Петрович, держите ваш документ и больше никогда не нарушайте. На первый раз вам прощаю. Прописаны вы будете по этому адресу временно сроком на три месяца. Не забудьте в установленном порядке подать заявление о прописке, если понадобится.

Иван Васильевич снова перекрестился и козырнул.

– Угощайся, милок. – Хозяйка сунула ему пирожки в газетке. – Горячие, только из печки вынула.

Милиционер с достоинством принял подношение и громко хлопнул набухшей от снега дверью. Скиф раскрыл паспорт и с удивлением прочитал:

– Луковкин Василий Петрович… Один другого краше.

С фотографии в паспорте на Скифа смотрел знакомый бородатый сербский четник.

– Зато надежней, Василий Петрович, – видя замешательство постояльца, успокоил его отец Мирослав. – Так что бороду придется оставить, ты только ее цивилизованно подровняй.

## Глава 9

За окном на улице раздался причудливый сигнал клаксона. Услышав эту мелодию торжественного марша, Скиф осторожно отодвинул занавеску. Из-за покосившегося забора во всей своей красе появился новенький «мерседес». Из него неторопливо вышел молодой человек в дорогой, но старомодной дубленке, в каких прежде ходили партийные боссы первых лет перестройки. Он небрежно оперся на открытую дверцу машины и безжалостно жал на сигнал.

– Чего балаганишь, ирод окаянный? – крикнул ему с крыльца отец Мирослав. – Заходи в дом.

– Не хочу в твой курятник, сам выходи и садись в машину. Переговорить надо, Славик.

– Не могу я, охальник. Гость дорогой у меня. Собираемся к заутрене.

– Бери тогда своего гостя с собой. Я вас обоих подвезу, а по дороге обговорим одно дельце.

Скифа после Европы никаким «мерседесом» не удивишь, но в обрамлении кривых заборов и черных покосившихся изб, занесенных по окошки снегом, это уже была настоящая экзотика.

– Не вовремя ты заехал, – проворчал отец Мирослав, расправляя подол подрясника в машине. – Ко мне богомолец из дальних краев наведался, гость редкий и многожданный. В соборе сегодня сам владыка служит.

– Ничего, Славик, обождет твой архиерей.

Парню было лет двадцать пять, не больше. С крепких щек еще не сошел юношеский румянец, а шея еще не утратила детской округлости. Отцу Мирославу же, следует напомнить, было уже за пятьдесят.

– Служба эта для тебя не последняя, а дочка у меня родилась первая. Надо поговорить за крестины, понимаешь.

– Брат Василий, – повернулся к Скифу отец Мирослав, – ты в своих горных далях и высях оторвался от грешной матушки-земли. Теперь виждь и внемли – пред тобой заместитель главы администрации. То бишь наместник наместника.

Парнишка за рулем многозначительно воздел над собой указательный палец:

– Первый!.. Первый заместитель, не забудь добавить, понимаешь? А гость твой издалека? Видимость как бы нерусская.

– Издалека, сын мой, – благостным голосом изрек Скиф, поправляя на голове шапочку-скуфеечку. – Из сербов мы, народ есть такой православный.

– Тогда я, Славик, прокачу вас по районам новостроек. Пусть иностранный монах полюбуется, как у нас в России народ жить стал.

Скиф ожидал увидеть район однотипных многоэтажек советских лет, но на живописнейшем склоне среди столетнего бора в серебряном инее им навстречу поднимался целый город из коттеджей, один краше другого.

– Во-о-н, гля-ка, красотища какая! Хозяин мясокомбината ажно на четыре этажа размахнулся. А директор рыбкомплекса, то ись теперь хозяин компании по переработке рыбы, во какой замок отгрохал!

Это действительно был замок из красного кирпича с башенками со средневековыми флюгерами.

– Тот небоскреб построил бывший директор военторга, а этот японский городок принадлежит бывшему директору, а теперь хозяину водочного завода. Вот ведь народ стал жить как, не то что при большевиках.

По исконной русской традиции дома и тут жались друг к другу, как избы в деревне. Если бы не эта теснота, можно было бы подумать, что ты в Европе, так показалось Скифу.

У здания прилизанные чиновники кинулись наперебой к машине, каждый норовил первым открыть дверь, разве что руку мальчишке, как светской даме, не предлагали. На начальственных лестницах стало больше ковров, больше шика в отделке внутреннего убранства присутственных мест.

В необъятном кабинете юного начальника не хватало только переходящих красных знамен, остальное все оставалось на своих местах, как и прежде. Не было лишь портретов вождей мировой революции и ликов членов Политбюро ЦК КПСС на стенах. Их заменяли картины, купленные в художественном салоне. По своим эстетическим достоинствам они мало отличались от портретов бывших членов…

О новой моде говорил фотопортрет жены начальника на столе в рамочке из позолоченной бронзы. Рядом стояла пустая рамочка чуть меньшего размера, очевидно для фото новорожденной дочки. На стенах, как и в старое время, висели эскизы и чертежи архитектурных проектов и объектов народно-хозяйственного назначения. На диаграммах и графиках, отражавших динамику развития экономики, красная линия, которая должна была показать взлет реформаторских преобразований, уныло змеилась на одном и том же уровне и лишь в конце чуть-чуть приподнимала голову.

– Брат Василий – пустынник, – со смирением в голосе сказал отец Мирослав. – Он много лет обретался вдали от мирской жизни. Ты бы, ваше превосходительство, обрисовал всю картину в двух словах, а мы послушаем и, может быть, даже кое-что поймем своим скудным умишком.

«Превосходительство» мягко повернулось на шарнирном кресле и самодовольно ухмыльнулось той улыбкой, какую дарят людям только богатство и здоровье нерастраченной юности. «Оно» заговорило бархатно, мурлыкающим баском:

– Проснулась матушка-Россия, вздохнула от большевистского ига. Как горы, громоздятся в небо частные банки. Финансово-промышленные группы частного капитала все уверенней прибирают к рукам все, о чем раньше пелось в пропагандистской песне: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое…» Впервые в истории русская земля получила настоящего хозяина – предпринимателя с большой буквы. Ничейных земель больше нет и не будет. Не будет ничейных заводов, золотоносных месторождений и нефтяных скважин. К ним властно тянутся молодые руки, которые несут богатство и процветание всем трудолюбивым русским людям, которые не разгибаясь трудятся у станка или на поле. Как сказал один известный русский экономист, нам не нужно слишком большое количество богатых людей. Все богатыми быть не смогут, богатство – это природный талант. А талант – это удел немногих избранных. Нам нужно иметь небольшое количество сверхбогатых людей, которые сделают Россию процветающей… За точность цитаты я не ручаюсь, но мысль мне нравится.

Он закинул ногу на ногу так высоко, как это делают американские миллионеры в телефильмах.

– Простите, ваше превосходительство, – с деланым почтением в голосе перебил его Скиф. – Позвольте полюбопытствовать, а батюшка ваш родной был или есть кто таков?

– Отец мой был первым секретарем Ефремовского райкома партии в соседней области. Слышали о таком? Но он всегда в душе был скрытым антикоммунистом и противником советского строя. После демократической революции он в числе первых публично сжег свой партбилет. Теперь он председатель совета директоров одной из транснациональных горнорудных компаний.

Отец Мирослав недовольно заерзал на жестком стуле для бывшего партактива, затем монотонной скороговоркой выговорил Скифу:

– Брат Василий из единоверной нам Сербии уже утолил свою жажду мирских познаний? А теперь-ка удались в приемную и помолись там по здравом размышлении.

Минут через пятнадцать два монаха покинули здание администрации. Отец Мирослав сделался отчего-то сердит и по выходе не обмолвился ни словом со спутником. В тихом переулке он остановился. Извлек из складок рясы черную матерчатую торбочку и вручил ее Скифу:

– Вот так настоящему богомольцу бродить по Руси пристало. – Из другого кармана он, стыдливо поворотясь в сторону, вытащил перетянутую аптечной резинкой пачку российских банкнот: – Прими сие со смирением. Не взятка и не дань – подношение прихожан, святое дело… Пошли, светлый ходок. Сегодня нам с тобой придется изрядно потопать.

– Мне срочно в Москву надо! Жену у меня чуть не пришибли бандюги какие-то.

– Блажь оставь, поедешь завтра. Она без тебя почти десять лет жила и по миру с протянутой рукой и торбой, как ты, не ходила. И вот еще что… негоже ходоку переходящему, из чернецов, расспросы расспрашивать…

Отец Мирослав говорил с чуть заметным акцентом. Было что-то забавное в том, как старательно этот нерусский по рождению человек пользуется простонародной русской речью.

– Молчи да слушай, так вернее окажется… А в Москве на Киевском вокзале тебя, возможно, еще пасет толстомордый Тото со товарищи.

* * *

Так началось «хождение» по городу в тот недолгий декабрьский день. Ходили большей частью пешком, очень редко пользовались переполненными троллейбусами. К прихожанам за праведным подношением заходил лишь один отец Мирослав. Ненадежного по причине излишней болтливости инока он оставлял мерзнуть на декабрьском морозце у подъезда. Торба на плече Скифа раз от разу становилась все весомей. Между собой по дороге они почти не переговаривались. Скиф, чтобы отвлечься от мыслей об Ольге, с пытливостью туриста присматривался к ставшей чужой и непонятной жизни.

Еще утром, когда он дожидался на лавочке возвращения отца Мирослава по одному из адресов, из подъезда многоэтажного дома к Скифу подошла компания неплохо одетых и ухоженных ребятишек.

– Закурить есть? – спросили они, глядя на него чистыми голубыми глазами.

Скиф опешил. Он представил, что эдакий бородатый верзила в долгополом церковном одеянии сидит у чужого дома нога на ногу, курит и поплевывает на землю – хорошенький пример подает священнослужитель подрастающему поколению. Мальчишки еще настойчивей повторили вопрос, но он снова не ответил.

– Жалко тебе, поповская рожа, пацанов угостить, – раздался мужской голос за спиной Скифа.

Это какой-то справно одетый мужичок неторопливо вышел из подъезда и принялся угощать крепкими сигаретами без фильтра семи-, восьмилетних ребятишек.

– Курите, мужики, курите, дядя не жмот, как этот долгорясый идол. Ихнему брату только бы в колокола бухать да в церкви из народа последнюю копейку вытягивать… Курите, у меня еще с собой есть. А вот по сто граммов не дам – на работу несу. – Он вытащил из-за пазухи бутылку с самогонкой, посмотрел на нее и с грустью добавил: – Я ж до обеда на одной бутылке «чернил» не протяну. А еще братанов надо угостить…

Мальчишки уселись рядом с ним на лавочку и дружно задымили. Мимо проходили озабоченные, чаще всего хмурые люди, и никто не обращал внимания на малолетних курцов.

Еще с самого раннего утра на улицах Скифу попадались пьяные. Очень многие отходили от лотков и палаток с бутылкой спиртного в руках и тут же на месте опохмелялись прямо из горлышка.

Но в районе городского рынка, где им с отцом Мирославом пришлось надолго задержаться, другие мальчишки, оборванные и немытые, заставили Скифа просто ужаснуться. Ни мальчишки, ни базарные бродяги не были голодными. Скиф еще в лагере научился отличать голодных детей по тоскливому взгляду. Взгляды бродяжек на базаре были цинично-наглые, злые, тупые, но только не голодные.

Обойдя несколько домов недалеко от базарной площади, они решили перекусить в шашлычной под открытым небом.

– Грех великий, потому как пост, но тебя, ратоборец, только постным не прокормишь. – Пощупав изрядно пополневшую торбу, отец Мирослав добавил довольным голосом: – С миру по нитке – голому на дорогу. Москва эти деньги проглотит и не облизнется.

Не успели они зайти под парусиновый навес шашлычной, как прямо на них с ходу вырулила тяжелая фура и остановилась буквально в метре от их ног. Из кабины грузовика выпрыгнул дородный шофер-кавказец в каракулевой папахе и протянул вперед обе руки:

– Долгих лет жизни тебе, поп Мирослав!

– И тебя пусть Бог не обидит, Гамзат.

– Я тебя люблю, поп Мирослав, поэтому приглашаю.

По щелчку черных от смазки пальцев водителя-кавказца из шашлычной вынесли три стульчика и пластиковый столик. Чернявый официант нарезал копченого мяса и колбасы, открыл бутылку водки.

– Ты мне скажи, поп Мирослав, – спросил водитель после первой рюмки, – Бог – один?

– Един в трех ипостасях: Отца, Сына и Святого Духа.

– Значит, твой Бог, мой Бог, Бог азербайджанца Байрама – один Бог?

– Правильно мыслишь, Гамзат.

– А почему тогда азербайджанец Байрам-оглы на компьютере гороскоп смотрит? Судьбу свою хочет прочитать, против Аллаха пойти, а ты Байрама любишь… Вы пейте-пейте и кушайте-кушайте, – засуетился кавказец, заметив, как Скиф скромно положил себе на пластиковую тарелочку маленький ломтик копченого мяса.

– Гамзат, – сказал отец Мирослав, – я тебя тоже очень люблю, и Бог один для всех, и за гостеприимство твое спасибо, но я очень устал и продрог. Говори прямо, чего ты от меня хочешь. Монаха не стесняйся, он тоже наш друг.

– Выпей-выпей еще – и согреешься, поп Мирослав… Почему, скажи, азербайджанец Байрам отобрал у наших чеченцев три прилавка на рынке, а еще сказал весовщику, чтобы нашим чеченцам выдавал гири в последнюю очередь?.. Не молчи, скажи!

– Хорошо, Гамзат, я переговорю с директором рынка, он разберется с Байрамом.

– Переговори-переговори, а я в Москву поеду, муфтию расскажу, что шайтан Байрам на компьютере судьбу смотрит. Потом не скажет Байрам, что азербайджанец в Калуге шишку держит. Чеченец вот где всех держит. И он сжал волосатый, покрытый автосмазкой кулак.

* * *

Скиф не стал ни о чем расспрашивать отца Мирослава. Он тоже устал, хотелось как можно быстрей пройти последний пункт их «хождения» – службу в соборе. Заходить дальше первых ступенек в храм Скиф наотрез отказался:

– Опасно там толкаться. У меня деньги за спиной.

Отец Мирослав пристально заглянул в его неуловимые глаза и, наконец встретившись взглядом, сказал серьезно:

– Это черт у тебя за спиной. Нечистый тебя в храм не пускает…

Он не договорил – из собора важно шествовал архиерей со свитой. Прихожане с непокрытой головой кинулись к руке владыки под благословение.

Владыка поднял бороду и, густо напирая на «о», сказал:

– Мирослав, это кто с тобой на этот раз?

Отец Мирослав отвесил поясной поклон, рукой коснувшись земли, и, припав на одно колено, смиренно склонил голову под рукой архиерея:

– Еще один паломник из Сербии, владыко.

– Зайдите сегодня оба ко мне на беседу.

Свита двинулась к черной «Волге». Служки теснили калек и нищих, чтобы постелить коврики под ноги владыке.

Красное солнце садилось в морозную дымку, на золотых куполах разгоралась пожаром заря, и в каленом морозном воздухе разом с трех церквей ударил вечерний перезвон.

* * *

В архиерейских покоях пахло мылом, ванильной сдобой, душистой геранью и застоявшимся одиночеством. Румяный монашек в домашних тапочках неслышно провел Скифа и отца Мирослава в гостиную. Владыка сидел в кресле-качалке под диванным хрустальным бра и листал медицинский журнал. Он по-свойски коротким жестом пригласил гостей войти и присесть на диванчик напротив него.

Отец Мирослав подошел в поклоне под его благословение. Скиф вслед за ним попытался было неловко чмокнуть архиерея в пахнущую земляничным мылом и ладаном руку, но тот обеими руками приподнял его с колен:

– Не утруждайся, вам этого не нужно. Хоть не подвиг смирение, да не каждому дается. Мы с вами побеседуем в светской обстановке.

Владыка был без головного убора, в круглых стариковских очках, вязаном жилете и домашних тапочках. Глаза имел карие, мягкого орехового оттенка, и смотрел как бы со стороны из-под полуопущенных век. Седая пушистая борода спускалась почти на всю грудь. Служка, с розоватой широкой лысиной и курчавыми седыми завитками у самых ушей, с минуту постоял рядом, дожидаясь распоряжений. Не дождался и с поклоном удалился.

Он был весь из себя мягонький, чересчур смиренный. Наблюдавший за ними Скиф подметил еще в Сербии, что у православных монахов какой-то слишком мало подходящий для их суровой доли мягкий румянец на лицах. Он представлял себе этих отшельников бледными, изнуренными бесконечным постом, воздержанием и бесконечной молитвой. Их умиротворенные, смиренные взгляды не вязались с иконообразами монахов, худых и бледных, с горящими глазами, которые ему навязывали старые книги и кинофильмы.

Скиф в детстве и юности никогда не бывал по-настоящему с молитвой в храме. Заходил – что в церковь, что в костел, что в мечеть – как турист, иногда даже фотографировал роскошные иконы или причудливую арабскую резьбу по дереву. Никакого особенного трепета он здесь не испытывал. Его воспитывали на коммунистических принципах – кочергой по иконам!..

– Мирослав, – прервал недолгое молчание архиерей. – В одном из сел Думиничского района осиротел приход – сельский батюшка преставился, царствие ему небесное… У тебя последним часом случались явления?

– Одержим, владыко, – удрученно выговорил склонившийся пред ним отец Мирослав.

– Питие свое оставил бы, и бесы бы тебя оставили. Что виделось тебе в нашей будущности?

– Тьма, владыко.

– Это тебе любой социолог в своем журнале пропишет. Нетрудно узреть знак гибели при виде уязвленного тлением организма. Стань-ка теперь у дверей, хочу поговорить напрямую с твоим человеком.

Отец Мирослав после поясного поклона удалился к дверному косяку и замер там в смиренной позе со сложенными ладонями на груди.

Архиерей не смотрел прямо в глаза собеседнику, а как бы мягко и неназойливо время от времени на него посматривал. В беседе на приглушенных тонах равномерно шли одна за другой длительные паузы, а сам разговор тек медленно, слова плыли негромкие.

– Ответьте мне, пожалуйста, – спросил он Скифа, – как вас по имени-отчеству?

– Василий Петрович, владыко, – слегка поклонился Скиф.

– Василий Петрович, расскажите мне, как живется нашим единоверцам в Сербии.

– Трудно, но держатся они твердо.

– Трудно… – повторил архиерей и ненадолго примолк. Потом так же неторопливо вернулся к разговору: – А что им известно о тяготах нашей жизни?

– Совсем ничего. Они судят о нас по книгам и кинофильмам.

– Их церкви не пустуют?

– Все солдаты носят кресты. Убитых отпевают в церкви по канону. Православные праздники у них веселые, а их попы очень доступны для простого человека.

– Встречались ли вам греческие священники?

– Встречались миссионеры различных православных направлений. Сербы с ними нередко спорят. Я не понимаю так хорошо их язык, но сербы говорили, что греки якобы перешли на западный церковный календарь. Сами сербы нередко называют свой церковный уклад русским и большие надежды до сих пор связывают с Россией. Верят в православное славянское единство.

– Схожи ли серб и русский между собой?

– Чем-то схожи, чем-то нет. Серб не беден, крепок духом и честен. Наш человек…

– Спасибо, про нашего я знаю. – Владыка приподнял указательный палец, останавливая Скифа. – А вам самому дана молитва?

– Нет. Я до сих пор не смею преступить порог церкви. Атеистическое воспитание удерживает меня.

Скиф мог поклясться, что при этих его словах архиерей вздрогнул и широко раскрыл глаза.

– Это не атеистическое воспитание накладывает запрет, Василий Петрович. Темная сила угнетает вас под веянием злого рока. У вас случаются психические припадки?

– Нет, но я вижу сны, которые сбываются.

Архиерей на этот раз даже откинулся на спинку кресла и чуть громче обычного спросил:

– Мирослав, ты с умыслом привел ко мне гостя?

– Нет, владыко, – поклонился отец Мирослав. – По зову сердца и души.

– Брось, сердца твоего я фонендоскопом не прослушивал. Представляю, какие там шумы. А душу ты свою губишь питием. У вас нет такой пагубной страсти?

– Пока не замечал.

– Не обижайтесь, в миру я был врачом-психотерапевтом. Кандидат медицинских наук. Я мог бы снять с вас грех провидчества медицинскими методами, но это подорвет ваше физическое здоровье.

– Так меня дьявол карает?

– Карает всегда Бог. Ищите Бога в себе, поверните внутренний взор к душе вашей. Она сама укажет путь к исцелению, а за ним путь к Богу. Если же вам или братьям вашим по оружию понадобится душевное отдохновение, мы всегда найдем для вас обитель.

– Благодарю вас, владыко.

– Церковь – дом Божий, а мы, клирики, только слуги в нем. Слуги бывают разные… Порой священнослужитель выступает на телевидении прислужником минутного фаворита власти, есть среди православного клира и открытые враги всего русского. У такого раба лукавого вы не встретите разумения. Бойтесь их гостеприимства, бойтесь таких русских.

– Все понятно, владыко. Мы никому не доверяем.

– Доверять-то надо… У поляка Мирослава душа чисто русская, а у иного чистокровного русака на уме лишь продать мать родную из корысти… Подойдите ко мне! – неожиданно властным голосом приказал владыка.

Он встал и протянул к Скифу руку. Тот неловко присел под благословение. Архиерей прочитал над ним краткую молитву и троекратно осенил крестом. Словно электрическим током пронзило Скифа сверху донизу. Он заставил себя поцеловать протянутую ему руку.

– Это ничего для первого раза. Это пройдет… Лишь бы не загасла в душе искорка веры.

На выходе из покоев им поясно поклонился прежний служка:

– Извольте в трапезную.

– Спасибо, я не голодный, – ответил Скиф, с отвращением вспоминая водку и мясо, которыми сегодня угощал Гамзат.

Но отец Мирослав привлек его к себе и прошептал на ухо:

– Тут грешно отказываться. У владыки кормят каждого странника.

Сам архиерей к ним на вечерю не вышел, так как собирался в дорогу, но через келаря прислал красной икры и очень свежий осетровый балык с наказом служке: только Скифу – пятница.

Перед сном в жарко натопленной избе Скиф снова просмотрел в теленовостях сюжет о покушении на Ольгу. Опять показали ее портрет, разбитый автомобиль и оторванные конечности водителя в крови на асфальте. Ему вспомнилась колбаса Гамзата, и он еле добежал в сенцах до помойного ведра, где его вывернуло наизнанку.

– Пятница, – пригорюнившись, напомнила ему хозяйка Марья Тимофеевна. – Надо было бы без маслица.

Всю ночь Скиф проспал под иконами на удивление спокойно, без снов. Наутро отец Мирослав наотрез отказался провожать его до вокзала на электричку:

– Я тебе уже не нужен, пусть тебя твой ангел-хранитель ведет. За Алексеева не бойся, приищу его в наших краях. И дам тебе весточку.

– Как ты найдешь меня?

– Бог не оставит меня несведущим.

– А где мне тебя искать, батюшка?

– У тебя в паспорте штамп с пропиской по моему адресу. А номер телефона я в него на бумажечке вложил.

Они троекратно расцеловались на прощание, а Марья Тимофеевна утерла уголком платка слезу, приговаривая:

– Ишь птица божия по зиме на весну распелась. К добру это, прости, Господи, за предсказание.

* * *

Утро было ясное, морозное. За вокзальным шпилем в чистом небе по бокам от солнца стояли еще два небольших радужных полумесяца, словно обрамляя светило. Скиф подумал, что три – число счастливое, и тут же сплюнул три раза.

В электричке напротив Скифа села девушка с огромными голубыми глазами, удивительно похожая на Ольгу из его старых снов – жену с супружеским стажем в один медовый месяц.

Портрет Ольги на экране телевизора отдавал холодностью и искусственностью ретуши. Ту теледиву, с экрана, он, пожалуй, не сразу бы узнал, сядь она вот так напротив него в электричке. Хотя его Ольга, ведущая популярного телеканала, на электричках не разъезжает. Косметические кабинеты сотворили из нее холеную холодную красавицу. Скиф представил свое обветренное лицо с седой бородой рядом с обворожительной теледивой… и горько усмехнулся.

За Малоярославцем по вагону прошествовала процессия нищих беженцев. Впереди шел человек, тюбетейка которого едва не упиралась в потолок вагона. На нем был стеганый цветастый халат из подкладочного материала. На босу ногу шлепанцы, сделанные из обрезанных солдатских сапог. За ним следовала женщина в плюшевой жакетке и шелковых шароварах, с монистами на грязной шее. На голове у нее был прямоугольный головной убор без паранджи.

Замыкал процессию бритоголовый босоногий смуглый мальчишка лет семи. В руках он держал кусок картона от упаковочного ящика, на котором карандашом были наслюнявлены буквы:


БЕЖЕНЦИ ТАДЧИКИ С АФГАНИСТОНИ

ДАЙТЕ ДЕНЬГА

КУШАЙ НАДА


Мальчишка подошел именно к нему, сложил руки лодочкой и недетскими черными глазами долго испытывал Скифа взглядом.

– Дай… Дай… Отдай…

Скиф порылся в карманах и выгреб мелочь, российские рубли и мятые купоны кэпа Степаныча. Мальчишка не обратил внимания на скудное подаяние и продолжал стоять с протянутыми руками, пока всех беженцев не вспугнул милицейский патруль, обходивший вагоны.

– Во горлохваты, – пробурчал пьяный сосед у окна. – Им только дай волю, они не только твой карман, они тебе голову отрежут.

Он бережно проверил, цела ли на голове бобровая шапка, подоткнул руки под мышки, оперся на черный кейс и снова визгливо захрюкал во сне…

У Скифа не сохранилось фотографии, на которой они были бы сняты вдвоем с Ольгой. Она моложе его на пять лет, скоро ей исполнится тридцать три. На семейной фотографии, если бы они решили сняться вместе, Ольга бы выглядела сейчас как его дочь, по крайней мере как племянница. Но у них есть Вероника. Жаль, Скиф не знал дня рождения дочери. Из короткого намека жены в последнем письме, которое он получил в лагере, он знал наверняка лишь год рождения его девочки. Она никогда не видела отца. Захочет ли она видеться с таким бородатым дедом? Еще вчера Скиф был убежден, что Ольга примет его любого. Даже если замужем, все равно должна вернуться к нему, потому что такой любви, какая была у них, на свете не встретишь…

Он сидел, погруженный в свои мысли, уставив невидящий взор в девушку напротив. Та сразу же почувствовала себя неуютно. Начала оправлять пальто, глубже запахнула полу, из-под которой выглядывала соблазнительная коленка. Вытащила из косметички пудреницу, посмотрелась в зеркальце, привела себя в порядок. Бородатый мужчина напротив все смотрел и смотрел на нее. Она пробовала несмело улыбнуться. Импозантный бородач ничуть не изменился в лице. Она посмотрела на его правую руку – кольца не было. Выставила и свои пальчики, тоже без обручального кольца. Этот похожий на киноактера красавчик с проседью в бороде сидел как истукан. Смотрел, не видя. Девушка надула губки и отвернулась к окну.

Не велика птичка – телезвезда. Любой телеведущий центрального канала получает не больше армейского полковника. Он понятия не имел, сколько сейчас получает армейский полковник в России и можно ли сравнивать эти деньги хотя бы с заработком рядового депутата в Госдуме. Никакая слава, никакие связи не заменят надежного человека, который всегда рядом… Скифу снова начало казаться, что Ольга не замужем…

В комнате Вероники на стене, а может быть, даже на столе стоит его портрет в десантной форме при погонах. Одноклассники, мальчишки в пионерских галстуках и девчонки в бантиках, приходят в гости и с уважением спрашивают: «Это твой отец? Он герой афганской войны?»

Ей наверняка сказала мать, что отец ее геройски погиб. Может быть, специально для нее придумали какую-нибудь цветастую легенду про отца. Вероника конечно же отнесла его карточку в комнату боевой славы в своей школе… Интересно, его дочка черненькая, в него, или беленькая – в мать?

Скиф взглянул на часы: сегодня после обеда он обязательно увидит дочку, а до этого успеет заглянуть в «Детский мир» за подарками. Жалко, что ничего не удалось привезти из Белграда. За границей такие чудесные игрушки, у нас таких не достать… Он огорченно поскреб бороду. Кто знает, какие подарки покупают девочкам? Надежней всего – куклу. А Ольге он подарит обручальное кольцо взамен того, что у нее сняли в плену с руки моджахеды в Афгане. Купит симпатичное колечко, но непременно усыпанное маленькими бриллиантами. Можно себе представить, какая будет радость…

Его собственное обручальное кольцо исчезло с руки в карманах вертухаев из Ухталага. Теперь Скиф знал, какой подарок сделать жене и дочери. Мать с отцом обвенчаются в церкви на глазах у счастливой дочери. Себе он купит кольцо поскромней. И обвенчает их отец Мирослав, если только черт за спиной пустит Скифа в храм Божий.

При упоминании о церкви он почувствовал себя как-то неуютно. Он почмокал губами и понял, что ему чертовски захотелось закурить. Он вышел в тамбур. Там было пусто и холодно. На грязном полу валялись монетки и мелкие купюры. Скиф присмотрелся: это была та мелочь, которую он дал «голодному» афганскому цыганенку.

## Глава 10

У этой сказки был страшный конец, но начиналась она прекрасно. На рыжих пологих склонах с бесстыдной красотой распустились дикие розы. Скиф вел свой батальон после боя в ничейной «зеленке». Настроение было прекрасное: Скиф потерял машину, но – ни одного человека убитыми, лишь слегка контузило водителя. На обратном пути он направил колонну по сказочным зарослям розовых, красных и белых цветов. Командир, как мальчишка, спрыгнул с брони и штык-ножом нарезал такую охапку диких роз, что с трудом протиснулся потом в кабину.

Этими розами он осыпал жену при их долгожданной встрече…

…Той самой памятной весной 1986 года Скиф, совместив случайную командировку и отпуск, прилетел в Москву с твердым намерением выяснить отношения с «заочницей», с которой переписывался более двух лет. Она разыскала адрес его полевой почты после того, как вырезала из «Красной Звезды» портрет героя-афганца. Девушка работала экономистом в НИИ. В день своего рождения позвала в гости закадычных подруг, бывших одноклассниц. Еще бы, ее парень – орденоносец с атлетической фигурой, командир батальона десантников, героически воюет за правое дело в далеком Афганистане.

Хозяйке удобней сидеть с края стола, ближе к кухне, чтобы быстрее подавать новые блюда с угощениями. Поэтому своего героя-орденоносца она передала на попечение лучшей подруги Оли и больше его никогда не видела…

К тому времени уже прошла полоса легких побед советских моторизованных колонн и авиации над «мужиками в широких штанах», как окрестил мусульманских моджахедов один из не самых дальновидных советских генералов.

Афганская кампания была обречена. Не только Скиф видел ее печальный конец в своих странных снах. Высокородные родственники Ольги открыто говорили ей об этом, когда настойчиво отговаривали от опасной командировки. Предлагали сделать Скифу быстрый и весьма выгодный перевод на теплое местечко в Генеральном штабе, пока в Москве не изменилась политическая обстановка. В то время кресла под многими из сильных мира сего начинали шататься. Но в жилах Ольги играла молодая кровь, так хотелось романтики, что не было сил дожидаться своего законного медового месяца.

Полковник Павлов без особой радости принял сообщение о прилете в расположение полка дочки одного из ответработников ЦК КПСС. Любое ЧП с московской журналисткой могло бы стоить ему звания и должности, а ЧП с дочкой влиятельных родителей к тому же могло закончиться уголовным делом. Поэтому полковник с явным неодобрением посматривал в сторону комфортабельного генеральского микроавтобуса, замаскированного под санитарную машину. Он видел, как майор Чугуев, особист полка, с непривычной для него элегантностью подал руку девушке в светлом костюме туристки, состоящем из рубашки-распашонки и шортов.

В комнатке с двумя железными кроватями, отведенной по приказу полковника для гостьи, их встретил накрытый стол.

– Ого, вас тут кормят как на убой! – невольно вырвалось у Ольги при виде гастрономического великолепия, но тут же она прикусила язычок: рядовой Мамошин, колдовавший над сервировкой стола, невысокого росточка, худенький, с плаксивым лицом, как-то жалобно скривился и часто-часто заморгал выгоревшими ресницами: в то время в полку уже знали, что такое массовые потери личного состава.

Бандформирование полевого командира Хабибуллы обложило все окрестные ущелья. Душману удалось наладить доставку американского оружия и прочего снаряжения из Пакистана и понемногу перехватить оперативную инициативу. Власть представителей кабульской администрации в этой провинции была чисто номинальной. Реальной властью тут обладали только два человека – полковник Павлов и полевой командир Хабибулла. «Груз-200» из полушутливой-полузалихватской присказки обрел для каждого из них свою жуткую реальность…

* * *

Рядовой Мамошин уже пятый час расхаживал вокруг щитового домика с незаряженным автоматом, а его так до сих пор и не окликнули, чтобы он убрал со стола. Ради аппетитных объедков он даже от ужина в казарме отказался, но капитан со своей мадам так до сих пор ни разу и не вышли из своей комнаты с наглухо зашторенными окнами.

– Что ты заладил: ребята да ребята! Я в командировке, понимаешь? Приехала написать репортаж о собственном муже-герое. Не забыл, что я осталась под девичьей фамилией? Репортаж будет подписан Ольгой Коробовой. Никто не догадается, что герой очерка Игорь Скворцов – ее родной муж.

– Ты напиши про связистов или технарей-вертолетчиков. Гибнут как мухи, – Скиф с остервенением поймал назойливую муху на лету, – а на дембеле даже удостоверения участника войны не дают.

– Какое мне дело до твоих технарей? Ты после публикации получишь внеочередное звание, поступишь в Академию Генштаба. А папа тебе сделает распределение в Москву через два года. Лучше о наших будущих детях подумай.

Ольга сидела в той же простыне перед зеркалом и приводила в порядок опухшее после счастливых слез лицо. Щеки, исколотые щетиной Скифа, горели румянцем.

Скиф разжал кулак, муха со смятыми крыльями натужно пыталась взлететь, как перегруженный вертолет.

– Давай семейные скандалы отложим на старость.

– Ты как хочешь, но перевод в Москву я тебе через папу сделаю. Хватит, наигрался в войну.

– Тут не играют, а воюют.

– Это мне безразлично. Я имею полное право каждый день видеть в постели молодого здорового мужа.

– Виноват, имеешь, – улыбнулся Скиф.

Муха все-таки расправила крылышки и теперь с нудным звоном билась в оконное стекло.

* * *

В тот вечер полковник Павлов не велел их беспокоить, а на следующий день зам по тылу выдал комендантскому взводу новенькое обмундирование. Бойцов посадили на предварительно вымытый и подкрашенный бронетранспортер и вывезли за сто метров от контрольно-пропускного пункта, куда уже были стянуты два подбитых джипа-«уазика» и разведывательный бронетранспортер. От них тянуло свежим бензином и соляркой. Солдат с факелом на палке дожидался команды, чтобы поджечь машины, когда Ольга будет снимать постановку боя с моджахедами в натуральных декорациях.

В обед Ольга заявила командирским голосом:

– У меня еще осталась пленка. Ты должен отвести меня на восточный базар в ближайший кишлак. Мои снимки с руками оторвут в самых престижных журналах. Мне тоже нужно делать имя, не могу же я оставаться бледной тенью при муже-герое.

Приказом полковника Павлова такие вылазки для солдат и офицеров были самым строжайшим образом запрещены – оперативная обстановка диктовала свои жесткие условия. Поэтому Скиф смог совершить такую прогулку только в сопровождении старшего лейтенанта Василько, начальника патруля, и двух солдат.

* * *

– Оля, игрушки закончились. Пора уходить, – сказал Скиф, когда заметил в толпе провожавших их зевак двух усатых безбородых юношей, с головы до ног закутанных в верблюжьи одеяла.

– Нет, я хочу поснимать еще там!

Она показала на мастерскую стеклодувов под крышей на четырех столбах безо всяких стен, где работали голые по пояс люди в прожженных фартуках. Длинная трубка ныряла в белое пламя и выхватывала из котла с кипящим стеклом огненную каплю, готовую вот-вот сорваться.

Стеклодувы быстро вертели трубки в сухих ладонях, раздувая каплю в шар. Выпученные от напряжения глаза с яркими белками были подернуты красными прожилками.

– Помнишь, какие глаза у тебя были в день нашей первой встречи?

Ольга с нежностью прикоснулась пальцами к щеке мужа.

– Оля, тут не принято показывать нежность между мужчиной и женщиной, – раздраженно ответил Скиф, украдкой целуя ее пальцы.

– Это я лучше тебя знаю…

На следующий день моджахеды сожгли автобус, в котором ехали на аэродром дембеля, перебили пассажиров и захватили в заложницы возвращающуюся в Москву Ольгу.

* * *

Огибая высокие хребты, зависая в глубоких каньонах над горными речками, вертолеты второй час прочесывали каждую межгорную впадину. Скиф стоял за спиной пилота командирской машины и пытался перекричать рев двигателей:

– Не гони по прямой, круче бери! Они не могли далеко уйти, и спрятаться им тут негде. Пройдись еще разок на бреющем.

– Нэ могу! – крикнул в ответ пилот. – Сложный рельеф местности, дорогой. Провалимся в нисходящие потоки.

Он говорил по-русски, с небольшим грузинским акцентом. Опустив машину почти на двадцать метров над землей, он все же вошел в узкое ущелье, которое разветвлялось еще на несколько тесных коридоров. Слева по всему каньону лежала тень от остроконечного хребта. Гребень его резко вырисовывался на синеве неба. Голые скалы изредка разнообразились тусклой зеленью тамариска и джидды. От снежных пиков вниз грузно тянулись языки ледников, а далеко впереди еле проглядывал пунктир вьючной тропы. Ниже по дну ущелья пенилась река, обрывавшаяся тремя ажурными прядями водопада.

Темно-зеленые пятна кустов дикой розы горько отозвались в памяти тем букетом, которым он позавчера встретил Ольгу. Но вот внизу ровная зелень показалась подернутой оливковыми прочерками – обратная сторона листьев дикой розы светлая и матовая. Машинам там не пройти, только верблюдам или лошадям…

– Кобидзе, – положил Скиф руку на плечо пилота. – Высади нас метров за двести повыше той «зеленки».

В указанном месте громоздились острые одиночные утесы, и вертолетам пришлось сделать несколько заходов, прежде чем выбрать площадку для посадки.

– Я не хочу накаркать беду, Скворцов, – сказал второй пилот, – но вряд ли эти гады оставят ее в живых.

– Нэ говори глупости, дорогой, – сказал первый пилот Кобидзе. – Белая женщина стоит на базаре пятьсот тысяч афгани. Это для них целое состояние – автомат можно купить.

– Автомат они снимут с убитого… – сказал Скиф. – Особист зачитывал нам ориентировку: правительственные отряды захватили брата Хабибуллы.

– Тогда пойдет на обмен, не беспокойся, – кивнул второй пилот.

* * *

Их заметили издалека и встретили кинжальным огнем из пулеметов. Душманы согнали верблюдов в полукруг, уложили их на землю и меж горбов несчастных животных устроили огневые точки.

– Вызывай подмогу с бэтээрами! – крикнул Скиф старлею Василько, у которого была рация.

– Поздно, к ним подмога быстрей привалит.

Но оба пулемета душманов через полчаса смолкли, только громко хлопали однозарядные штуцера, которые передаются здесь от отца к сыну еще с прошлого века. Десантники, пользуясь преимуществом позиции в высоте, перебегая от камня к камню, подошли почти вплотную к каравану и добили очаги сопротивления из подствольных гранатометов. В наступившей тишине душераздирающе ревели умирающие животные. Из десяти душманов в живых оставалось только двое.

– Где шурави-ханум? – ткнул Скиф стволом автомата в поджатый от худобы живот старика пленника.

Но спрашивать было бесполезно: во рту шевелился обрубок языка, а на лбу было выжжено тавро раба. Скиф со злобным остервенением обломал стебель шиповника, не чувствуя шипов, пронзивших насквозь мякоть ладони.

Полковник Павлов с минуты на минуту ожидал звонка из Кабула, поэтому и не отпускал из кабинета Скифа. Ранним утром на КПП был задержан мулла с письмом Ольги, в котором она заклинала командование не вызывать огонь на кишлак Хабибуллы, пока будут идти переговоры об обмене ее на Абдулло.

– Тебе Ольга написала, что все должно решиться в Кабуле и в Москве. Брат бандита – Абдулло – вовсе не моджахед, а ученый-богослов. Взяли его кабульцы, чтобы связать заложником-братом руки несговорчивому полевому командиру.

– Зато у меня развязаны руки – пойду один.

– В одиночку ты ничего не сможешь сделать, – жестко отрезал Павлов. – Тут не кино про бравых десантников. Тут, между прочим, убивают.

Скиф подошел к зашторенной карте, раскрыл ее и нанес карандашом красный кружок:

– Вот здесь, вдали от территории, контролируемой людьми Хабиба, можно высадить небольшой десант и, по возможности, пару единиц бронетехники. Перерезав моджахедам самый короткий путь к Фальзагерскому хребту, мы не позволим Мусе кинуть своих людей на помощь Хабибу, выиграем время. В кишлак проникну я сам, а там уже дело случая, а случай всегда подвернется, по боевому опыту знаю.

Полковник покосился на телефон и устало отмахнулся:

– У меня, представь, тоже есть свой опыт. Он говорит: в этой идиотской войне никогда нельзя полагаться ни на свой, ни на чужой опыт… Небольшой десант!.. У Хабибуллы в косвенном подчинении десяток соседних бандформирований. Они обложили всю округу, и ты знаешь: с нашими генштабистами мы скоро будем паковать вещички и подтягиваться поближе к Кабулу. Когда они выбьют нас отсюда, они вырежут всех пионеров и комсомольцев в округе. О партийцах я не говорю, те сбегут вместе с нами. Душманы вырежут всех учителей, врачей и активистов, которые учились в России. Но прежде всего при первом же выстреле Хабиб перережет горло твоей Ольге. Тут не киностудия детских и юношеских фильмов, а грязная война.

– Я все продумал, – в тон полковнику жестко сказал Скиф. – Хабибулла никогда не делает вылазок на ближайших подступах к нашим гарнизонам. Зверь не режет овец у себя по соседству. Мы из-за пересеченной местности тоже не беспокоим. Медведь не станет менять удобную берлогу. Он боится только кабульских бомбардировщиков. На небольшой десант он трижды плюнет сквозь зубы. Ребята будут отвлекать, а я проберусь в кишлак…

* * *

На вертолетной площадке афганские летчики-стажеры готовились к первому самостоятельному вылету.

– Привет, Кобидзе! – Скиф протянул руку пилоту. – Летишь?

– Не я, афганцев наставляю. А ты тут чего ради круги нарезаешь? То тебя с собаками не сыщешь, а то сам к вертолетчикам лезешь.

– Я мириться пришел.

Кобидзе заинтересованно покосился на объемистую сумку в руке Скифа.

– Вот, как обещал… Пришел к твоим ребятам за вчерашний вылет поставить.

– Ты, Скворцов, наверное, вчера с нераскрывшимся парашютом прыгнул! Тут высокопоставленные афганцы из политуправления понаехали. Это же первый вылет стажеров. Сразу нашим настучат. Отнеси сумку в ангар.

– Сам отнеси. Мне тут с ребятами потолковать перед вылетом надо.

– Ладно, посиди здесь с афганцем. Если кто с лампасами на полосе заявится, свистнешь, – весело сказал Кобидзе и выпрыгнул из кабины на бетонку.

– Ну, лететь так лететь! – Скиф охотно перехватил протянутую руку, чтобы забраться в вертолет. – Держи пять, стажер, на счастье! Поздравляю с первым боевым вылетом.

Афганский летчик с благодарностью сжал Скифу руку, но тот резким рывком выдернул его из вертолета, как чеку из гранаты. Афганец головой вперед грохнулся на рифленую бетонку.

– Прости, браток! – крикнул Скиф под жужжание стартерных двигателей. – Другого выхода у меня нет.

Лопасти качнулись, провернулись, и двигатель запустился. Скиф, мокрый как мышь, с удовлетворением откинулся на кресло. Теперь главное, чтобы не сбили на взлете свои же.

Когда он завис над полосой, бедный афганец только пытался встать на четвереньки, а когда Скиф начинал маневр набора горизонтальной скорости, афганец уже прочно сидел на бетонке, а к нему во весь опор несся из ангара Кобидзе, размахивая технарским беретом, в которых ради перестраховки от снайперов ходили вертолетчики.

«Жив, бедолага, и слава богу…» Скиф помахал рукой одураченному стажеру и прислушался к хрипам в наушниках. «Борт пятнадцать-Аннабис! Нет подтверждения на взлет. Нет разрешения на взлет. Нет запроса на взлет», – затараторил как сорока диспетчер. Скиф со злостью сорвал с шеи ларингофоны.

Мимо зенитных батарей он летел с замиранием сердца, букеты из зенитных пулеметов зловеще развернулись в его сторону. Завертелись лопасти у боевых вертолетов на полосе, но светлый нимб вращающихся лопастей над ними тут же превратился в крест – пилоты заглушили двигатели. Легкий дымок затуманил одну зенитку, но снаряды ушли далеко в сторону… Еще лучше, значит, зенитчики свои ребята, на наборе высоты не срежут. Лишь бы вдогонку ракетой не долбанули…

В штабе полка майор Чугуев нервно пристукивал газеткой по столу перед полковником, а Павлов, заткнув левое ухо пальцем, кричал в трубку командиру вертолетного соединения:

– Владимир Кириллович, прошу тебя, не надо с ним никакого эфира. Ты его все равно не остановишь, а американцы из Пакистана радио перехватят, будет нам с тобой такое ЧП… Не дави на Кобидзе, он все равно за дружком не полетит. А если кто из твоих ребят его все-таки в небе завалит над самым логовом Хабиба, то через месяц половина твоих летунов-афганцев к нему перелетит, понял?.. Я теряю командира, ты теряешь машину и отпуск, только и всего…

Майор-особист по-прежнему выстукивал газеткой нервную дробь.

– Иди к себе в кабинет, мух гоняй, – сорвался Павлов. – У меня и без тебя нервных психов хватает. Вон один улетает, видишь?

– За это под трибунал пойдет, – в который раз повторил особист.

– Пойдет-пойдет, и ты иди к себе тихонечко… И как же это случилось, что особый отдел прозевал такого знатного перебежчика?.. Остынь, не кипятись… Тебе лучше моего известно, что за птица у Скворцова тесть. Если Хабибулла пришлет голову заложницы в Кабул на колу, нам с тобой голов не сносить, а Скиф дает тебе шанс. К тому же не я, а ты с этим Хабибом вместе в Высшей школе КГБ учился, мог бы по дружбе договориться насчет девчонки.

Гул вертолета затих вдали, в штабной комнате стало настолько тихо, что жужжание зеленых мух казалось невыносимым. Прапорщик Мирошниченко вежливо попросил у особиста газетку и принялся выгонять мух в раскрытые окна.

* * *

Сразу за перевалом Скиф снял форсаж и стал всматриваться в темные складки гор. На одном из склонов он заметил пологий, изрытый уступами соляной купол, выходивший на поверхность. Разработчики вырыли длинные шурфы-забои, соединенные меж собой окопчиками-ходами. Полуголые афганцы с кайлом в руках откалывали глыбы соли от монолита, на ровных площадках ее дробили, пересыпали в джутовые мешки. Босоногие мальчишки гнали маленькие караваны ишаков, нагруженных мешками, вниз по тропе.

Вот еще одно сказочное богатство полевого командира Хабибуллы в стране, где в прежние века соль ценилась на вес золота. Хабиб воюет не за Аллаха, а за барыши от наркотиков и соляных копей.

Прямо по курсу вертолета прошипела трассирующая очередь. Заметив, что стреляли из рощицы карагача в пойме мелкой речушки, Скиф пустил машину на крутой вираж, выходя из зоны обстрела. Кишлак Хабибуллы и летящую навстречу вертолету ракету Скиф заметил почти одновременно. Он едва успел завалить машину на правый борт, но ракета все же настигла вертолет, скользнула по его брюху и взорвалась. Видимых повреждений не было, но ротор заработал с подвыванием, и машину грузно потянуло книзу.

Как яичная скорлупа, хрустнул корпус от удара о базальт скалы. Лопасти со скрежетом лязгнули по камню и быстро затормозились, едва не опрокинув машину в пропасть. Скиф еле успел выбросить сумки и выпрыгнуть сам из зависшего над бездной вертолета.

Кишлак отсюда был виден как на ладони, но пешком к нему было часа три хода. В горах глазомер всегда подводит человека. Селение примостилось, как птичья колония, на краю каменного выступа, который тянулся вплоть до того места, где приземлился Скиф. Чуть ниже скалистого карниза бежала речка, похожая на ручей, куда по выбитым в скале ступенькам спускались женщины за водой. Река вытекала из пещеры.

С десяток таких пещер, словно нанизанные на шнур четки, тянулись вдоль каменного массива. Последняя находилась метрах в ста от Скифа.

Над головой уже свистели шальные пули. Скиф в спешке накинул на себя жилет с боекомплектом и сумку с НЗ. Успел еще установить на всякий случай «сторожок» – растяжку из бинта, привязанную с одной стороны к ручке дверцы балансирующего на краю пропасти вертолета, а с другой стороны к гранате. Бежать к ближайшей пещере означало бежать навстречу душманам.

Приметив рощицу арчи, он короткими перебежками от валуна к валуну помчался туда. Вблизи рощица оказалась десятком корявых от старости деревьев, среди которых трудно было найти укрытие. К тому же часть из них была переломана камнепадом. Широкая каменная плита сползла куда-то вниз, перепахав склон. Камнепад был недавно – корни у вывороченных деревьев не успели засохнуть.

Под плитой образовалось укрытие – тесная щель размером с полметра, человеку в снаряжении еле втиснуться. Скиф заработал ладонями, расширяя ее. Скинув автомат, жилет и сумку, он все же подлез под плиту. Едва успев втянуть сапоги в укрытие, он услышал взрыв, и сверху пошел новый камнепад. Начался он после того, как душманы попытались попасть в вертолет, но сработала растяжка. За шумом падающих камней Скиф не слышал, как духи прочесывали автоматными очередями рощу. Не слышал он и собачьего бреха. Ведь нет более глупого создания, чем афганская сторожевая собака. У нее одна задача – облаять волка, которого она боится без памяти и всегда бежит прочь от него, чтобы лаять из укрытия. Зато она с великим удовольствием рвет глотку своим сородичам. Поэтому стравливать собак – самая азартная игра для душманов в лагере…

* * *

Скиф прошел все круги ада. С боями он пробился к кишлаку и освободил Ольгу. Потом еще долгих пятнадцать дней после расставания со Стражами Гинду они выбирались горными тропами из страны, где собираются феи. А потом… потом было возвращение на Родину…

* * *

В Кабуле их на две недели положили в госпиталь «для устранения дефицита веса». Ольга слезно упросила начмеда, чтобы их положили в двухместную «генеральскую» палату. Тем и закончился их медовый месяц.

Вскоре Скифу сделали срочную командировку в Москву. Из Кабула они вылетели вместе, но в Москву прилетела только Ольга. В Актюбинске их самолет посадили для дозаправки. В буфете аэропорта к столику подошел военный патруль – лейтенант с двумя солдатами. Лейтенант предложил Скифу пройти с ними к военному коменданту аэропорта, чтобы переоформить проездные документы, в которых штабной писарь допустил ошибку. С тех пор Скиф и Ольга больше не виделись.

Особист из полка Павлова отлично понимал, что если Скифа вместе с Ольгой встретит во Внукове его тесть на черном лимузине, то потом его уже не выцарапать из высоких кругов на нары. Тогда Скифу мог грозить в худшем случае лишь перевод в Забайкальский военный округ на должность старшего лейтенанта.

Поэтому майор Чугуев предусмотрительно принял меры по своим «особым» каналам, и Скифа перехватили в Казахстане местные гэбисты. За проявленную инициативу майор Чугуев вскоре получил боевую награду и перевод в Москву.

## Глава 11

За Внуковом промелькнуло Солнцево. Электричка Калуга – Москва приближалась к конечной станции.

Симпатичная блондинка давно сошла, а сосед, прохрапевший почти всю дорогу, так и не проснулся. Его бобровая шапка несколько раз падала на пол, Скиф из жалости к пьяному ее поднимал и водружал на лысину хозяину. Дорога прошла без эксцессов. Правда, ходили по рядам какие-то ухари в наколках, постреливая по сторонам глазами.

Оставался самый трудный этап – Киевский вокзал, но у Скифа на этот раз было хорошее предчувствие. Еще раз почистили вагоны афганские цыгане. Босоногий оборвыш снова пристал к Скифу: «Дай, дай… Отдай!», но он только отвернулся, вспомнив рассыпанную в тамбуре мелочь… Мальчишка, уходя, плюнул в его сторону, а дервиш на деревянных колодках пропел петухом, кружась на цыпочках.

– И-и-и, проспит Москву запойный! – прошамкала беззубым ртом старушка, кивая головой на пьянчугу в бобровой шапке. – Назад в Калугу поедет.

После станции Москва-Сортировочная Скиф несколько раз толкнул выпивоху под ребро. Тот замычал и всего лишь перестал храпеть.

– Вставай – Москва уже! – Скиф приподнял соседа за воротник и встряхнул, как пыльный мешок. – Проснись, а то оберут!

Мужичок очнулся, замотал головой, потом ошалело уставился в залитое солнцем, изукрашенное морозными узорами окно. Зачихал, громко закашлялся, слышно испортил воздух и суетливо начал обтирать руками одежду на себе:

– Нет… Что?.. Нет… Москва?.. Нет, а ты кто?

– Да никто я тебе…

Скиф направился было к выходу, но проснувшийся вцепился за его куртку:

– Нет, ты погодь… Я сперва свое богатство проверю.

Он сильно трясущимися руками раскрыл сначала пухлый бумажник, затем свой черный кейс, где Скиф заметил несколько толстых пачек американских долларов.

– Нет, ты парень честный… Нет, ты погодь… Нет, я в командировке… Нет, я из Барнаула, с завода «Алтайдизель»… Я в Калуге был по делам на турбинном заводе… Нет, ты погодь, меня встречают. Выведи меня. Вот номер машины на бумажке… посади меня в нее, а то меня штормит и буквы перед глазами прыгают… Нет, я тебе налью за это.

* * *

Скифу только этого недоставало – попасться на глаза милиции с ранним питухом под ручку. Его самого, возможно, встречают эти хмыри Бабахла с Хряком. Он как в воду глядел: у вокзала милицейский патруль разбирался с афганскими побирушками.

Что-то громко бухтел высоченный нищий в тюбетейке, стеганом халате из подкладочного материала и в сапогах, обрезанных в форме шлепанцев. Он возвышался чуть не на две головы над милиционерами. Перекошенный дервиш приплясывал, ни на минуту не переставая дергаться, а мальчишка подбежал к Скифу:

– Этот бабай наша знает!

Сержант козырнул Скифу:

– Предъявите документы!

Барнаулец смело дернулся вперед и обязательно бы упал, если бы Скиф не держал его.

– Нет, что вы, ребята… Мы ж в командировку приехали… Нет, то ж государственное дело… Осваиваем производство нового российского двигателя, равного которому не будет в мире…

Сержант презрительно глянул на него и буркнул себе под нос:

– Знаем, Россия – родина слонов и вечных двигателей.

Сержант тщательно сличал фото в паспорте Скифа с оригиналом. Из динамиков раскрытой на все двери милицейской машины неслось на всю привокзальную площадь: «Первый в лисьем малахае и синих джинсах, на вид лет тридцать. Второму под сорок, больше о нем ничего не известно. Оба – лица кавказской национальности. Ограбление на улице…»

– Возьмите, – вернул паспорт сержант безо всяких извинений. – В таком виде не ходите, вас часто будут останавливать. Вы похожи на человека с лицом кавказской национальности.

Скиф снял с себя каракулевую кубанку, которую купил в Калуге на базаре по совету отца Мирослава, и, обращаясь к сержанту, сказал с сомнением:

– В такой и казаки ходят.

– Казаки другое дело.

Барнаулец и тут вмешался:

– Нет, какое он лицо? Нет, какой еще национальности?.. Это наш коренной русак из Калуги, просто за его мамой в молодости цыган гнался. Ты, друг, ищи мою машину. Я тебе налью за это…

Скиф без труда разыскал серебристый «опель» и загрузил в него барнаульца. Босоногий мальчишка закричал ему вслед что-то обидное на своем языке. Скиф хотел захлопнуть дверь, но барнаулец и на этот раз вцепился в него:

– Нет, не уйдешь так просто. Нет, я тебе налью… Сиди тут, карауль машину, а мы с водилой по ларькам побегаем.

Скиф сел в машину и оглядел площадь. Никто его не собирался ловить. Отец Мирослав наплел с три короба…

…Барнаулец с водителем надолго припарковались у пивного ларька. От щедрот своих барнаулец поил пивом и того самого босоного цыганенка. Скиф снял трубку телефона в автомобиле, раскрыл блокнот и набрал номер. За десять лет телефонный номер его тещи не изменился – для жильцов сталинских небоскребов в стиле «Победа», подумал он, все даруется на века.

– Марья Александровна? Здравствуйте, я Игорь Беспалихин. Мы с Олей в одной группе учились, помните меня?

# Примечания

1

Зензеля – землетрясение (дари). – Примеч. авт.