Несение звезды
Лариса Бухвалова

Дизайнер обложки Владимир Фуфачёв

© Лариса Бухвалова, 2021

© Владимир Фуфачёв, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0053-7500-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Как рождаются мои стихи? Откуда они? От мира и не от мира. И от земли, от трав, от природы, от неба и от бабушки. От её прибауток, от кудели тянется нить. Э то вращается веретено. Там. Ниточка от облака тянется. Прялка верная. К ней кудель привязана. Мир старый, мир новый свиваются. Царствие небесное и земное. Впрядается в нить. Скручивается. В судьбу заплетается. В стихи. В поэму жизни.

Лариса Бухвалова

НИТОЧКА ПОСКОННАЯ, НЕБЕСНАЯ

В каждый нитяной клубок бабушка вкладывала тело – орешек, бумагу – мой тетрадный ученический лист. Начиная накручивать, творила молитву, о жизни говорила, думала, смотрела в окно на наш кургузый тополь – на лето, осень, зиму, на вЁсну. Именно на «вЁсну». В ней были вёсла, лодка смолёная, в путь налаживаемая. По весне, по волне, по первой борозде на усаде. С лопатой, с лопастью по винту накручивалась на спираль пряжа, кудель галактики, запрягалась с нитью клубка, шло повествование, сотворение, стихотворение.

Голубая нитка на бобине*

Помню с детства – мамина любимая —
крепкая, в коробочке хранимая
нитка на бобине очень прочная.
Мама умерла, а нить не кончена.
Ушивали многое и разное
этой нитью выгоревшей, ситцевой:
Бабушка с иголкой умудряется,
мамино лицо, моё – традиция.
Ниточка посконная, небесная
не порвётся, потому что честная.
Ариадны нить во тьме космической.
Третье поколенье – не истрачена.
Сколько ей и платьев перетачано*,
сколько ей носков, трусов заштопано.
Нитка жизни. Ниточка семейная.
Из бобины, переданной Макошью*.
От иконы Троицы, от вервия*.
Тянется она, как будто вечная.
Дочке подаю – вот нитка крепкая,
голубая, бесконечно прочная.
Связанная тайной связью с предками,
Через сто галактик не закончится.

Бобина* – (франц.) большая катушка для прядильных машин.

Тачать* – шить сквозной ниткой.

Макошь* – покровительница женщин и женских ремесел.

Вервие* – верёвка, шнур (устаревшее). В православии это длинная верёвка (около 40 метров), опоясывающая престол поверх катасарки. Вервие символизирует собой путы, которыми был связан Христос, ведомый на суд, и Божественную силу, которая держит собою всю Вселенную.

«От кромешной тоски…»

Памяти бабушкиной сестры Грунюшки

(некоторые слова на местном диалекте)

От кромешной тоски,
между небом «осьмым» и девятым,
баба Груня носки
полосатые вяжет робятам.

Не своим, а чужим,
коль своими судьба обделила.
Нитка жизни спешит,
что давно померла, позабыла.

Месяц, ровно, январь,
воскресение дня выходного.
В печке, в вольной, стоят
караваи большие ржаного.

Свет от утречка свят,
скрозь герань пробивается резкий.
На окошках хрустят,
инда снег по зиме, занавески.

Из деревни, из всей —
На показ ришелье вырезное.
В Елизарово ей.
Припасла накануне сувои.

Только хлебу остыть.
А кукушка молчит. Эка жалость.
Видно, встали часы.
Вот и «Утро в бору» задержалось.

В сени выйти дока.
Нынче дух, аж зашлось, осязаем.
И отколь облака
на приступок крыльца наползают?..

Покупка кильки

После этой долгой спячки,
Сна в слепой зиме медвежьей,
Вышла я на снег горячий,
Лёд перчёный семисвечный.

И в период всехней линьки,
В поселковом магазине
Встала за солёной килькой
В очереди, посредине.

Для семи голодных кошек —
Сфинксов, спящих на окошке,
Продавец, продай на грошик
Горстку кильки в чёрной крошке.

В дивном марте, в этом веке,
Мир и килька да прибудет!
Кошки тоже человеки.
Кошки – мартовские люди!

Всем видна с небес парадных,
Я топчу снега земные —
С килькой, с хлебом, псом патлатым
В марте, в эти выходные

На тропе спляшу слоистой
В ботах дырчатых, сюрпризных:
– Распалиться, просолиться —
Вот она – соль нашей жизни!

«Из избы несу в корыте…»

Из избы несу в корыте
Горы тряпные, отжатых
Простыней белёных кипы,
Занавесок мятый бархат.

Глубоки снега по марту.
Облака, в них Солнце светит.
А бельё-то вешать надо,
Чтоб проветрил ткани ветер.

Чтоб от смерти до бессмертья,
Въявь, их сквозь ветра продули,
Провертели в круговерти
Мировой небесной бури.

Над ноздрястым настом марта,
Над малин седой тесьмою,
В бархатных кистях косматых
Обдаёт меня весною.

Как шагну назад снегами —
Облаками неба, Рая —
Провалилась, ровно камень,
Грубая, насквозь земная.

Игра с огнём

Одна – ни братьев, ни сестёр.
Мне ближе всех стал враг.
Бегу стремглав кормить костёр,
С мальчишками в овраг.

И вот – огонь большой горит —
Полынь и сухостой.
Трещит, гудит и говорит
Со мною злой огонь.

Он жулик рыжий, как и я.
Он рвётся в языки.
И дым пускает на меня.
И ест с моей руки.

Как пёс голодный и родной.
И я в восторге вся.
Любуюсь золотой золой,
Как выводком лисят.

Ему я снова есть даю —
Возьми, поешь, живи!
Щенки твои с ладони пьют
Дары моей любви.

За сердце бабушка схватясь,
Взмолилась в вышине,
С обрыва, набожно крестясь.
А я чуть не в огне.

А я с костром-то говорю,
Девчонка – друг огня…
И страшно ей, что сотворю.
Ей страшно за меня:

– Огнёвка то, растёт в дому,
Она ж нас всех сожжёт!..
…А я огонь люблю! Ему
гудрон дарю, как мёд.

И вот уж чувствует меня.
Сметливый конь—огонь.
Я для него – дитя огня,
Сама огонь – лишь тронь.

А бабушка мнит о худом,
Схватилась за ремень.
От топота гудит наш дом
В кромешный Божий день.

И вот, как в детстве, я с огнём —
стихами выжгла мир —
Горячим, золотым пером.
И жизнь прожгла до дыр.

«Он – надувной воздушный шар…»

Он – надувной воздушный шар,
мой мир. И я лечу.
Смеются, глядя стар и мал
на сей небесный чум.

Из неизвестных я пород.
А шар – из лоскутов.
Тряпичный дом, где будет род
сиять сквозь тьму веков.

Хоть много не скажу я слов,
но я в Его руке.
Меня ваял Андрей Рублёв,
мазнув лишь в уголке.

И я чумная и черна.
Но смел мой Божий дар.
С сожжённых досок я сошла.
Пожёг мой мир пожар.

А я и с чернью в серебре
твержу, что я в Раю.
И вижу – что есть на Земле.
Что вижу, то пою.

Пётр и Павел ловят рыбу

Качает волны Океян,
А попросту – Ока.
Стоит Апостол, осиян,
В обличье рыбака.

Высокий, в лодке золотой.
А звёзд над ней не счесть.
И над бегущею волной
Забрасывает сеть.

Вся в серебре блестит вода,
Так рыбою полна.
Улов великий невод дал
Апостола Петра.

Пришли и щука, и карась,
Покорные судьбе.
И стерлядь бьётся тут, и язь
На лунном серебре.

Апостол Павел тянет сеть
Помощником ему.
И, чувствуя – там кто-то есть —
Порой глядит во тьму.

И вдруг из тьмы идёт корабль.
Огни зажёг дозор.
Он освещает смело даль,
Как местный рыбнадзор

И ставленник всея земли.
Он начал им грозить:
– Вы кто такие?! Как могли
Сетями тут ловить?!

Мы знаем здесь всех рыбаков,
Какие живы есть.
И арестуем весь улов,
И заберём мы сеть!

Тут рыба Язь вдруг молвит им:
– Сама я в сеть пошла!
Апостол Пётр и Павел с ним —
Святой Небес всея!

И эта сеть есть дар Небес,
Святых Синайских гор.
Но ей вовеки не владеть
Вам, грешный рыбнадзор!

Взглянули стражи с корабля —
А в небе Звёздный лес —
Святые светлые стоят
И смотрят все с небес.

Да сполохи играют там.
И видят мужики,
Как лодка плавно к небесам
Поднялась от реки.

Кого же брать на абордаж?
Ни сети, никого.
Луна на волнах, как мираж,
Сияние одно.

Большое море-Океян,
А попросту – Ока.
Здесь чудеса то тут, то там,
Где Божия рука.

Беление льна

Стелю на снег холсты льняные —
Заплаты тусклые земные,
Что первозданны и черны,
Натканные во тьме зимы.
Проволгнуть, вызябнуть, отмякнуть.
На солнце – глянь – лежат и яснут.
Всех деревень и всех времён —
Белись, мой домотканый лён.
Холсты – картины жизни, мира.
Так бабушка моя белила.
Так жили люди испокон.
Его растили, били, мяли.
Страдали век, любили, ткали,
Носили и рождали вновь.
Всё тело ноет, руки в кровь.
Белись, мой лён, моя любовь.
Дубей и звёздни в ночь, а в утро
Весь в инее звени, как будто
Ты жизнь и смерть, мой вечный лён.
Для жениха – в конях рубаха.
Для сына, дочери, для брата,
Для савана и для икон —
И причащенье, и поклон.
Моя любовь – мой белый лён.

Фотимья – бели льны

Взошло Ярило на холмы.
Над миром золотое встало.
Горят снега – конец зимы.
Звенят и плавятся кристаллы.
И я – Фотимья – вышла в Русь.
С холстами жизни над снегами,
Босыми лёгкими ногами
Лебёдушкой плыву – белюсь.
На Солнце, на Ярило, гляну.
И на снега, как лебедь, лягу —
Жених мой в небе – им белюсь.
Не отступлюсь и не угасну.
Под ним, сомлев, со льнами ясну
Во всю полуденную Русь.
Фотимья я, как лён белюсь.
Свети, Ярило, неустанно!
Я лён – крылами встрепенусь.
Лишь для тебя лилейной стала —
Светла, чиста, бела, как Русь.

Перунов огонь

Вот он – дикарь лесной, степной —
Перунов вострый меч —
Огонь горячий, золотой,
Способный всё прожечь.

Сквозь мрак кромешный пронести
И на ладонь земли
Упасть, как сокол, острый клин,
Стрела всея Любви.

Над огородом, от земли,
Он из кустов возрос —
В него швыряю мусор тьмы,
Всё прошлое, без слёз.

Зимы сотлевшее быльё,
Свихнувшуюся боль.
Сожги страдание моё,
Стремительный огонь.

Солому чёрную беды,
Тряпья пустого мглу,
Расплавь беды рябые льды,
Гнилых лаптей хулу.

В клочки порви и лют, и ал,
Переруби мечом
Мирской, сердитый матерьял
С подложным сургучом.

Любовей зло, труху и пыль,
В сердцах кромешный мрак,
Всю ложь от тверди до Звезды,
Где настоящий ад.

Всё растопчи, как красный конь,
Чтоб отлетела тьма.
Чтоб жизнь вращалась посолонь
Вокруг веретена.

«Как носила, как рожала …»

Как носила, как рожала —
Будто целый мир бездонный.
Словно с Неба я сымала
Бога чудную икону.

Он-то светлый, весь во злате,
Сам стоит над облаками.
А я маленькая матерь.
У меня на сердце камень.

А во чреве голый морок —
Там народ пал на колени —
Семя будущего рода,
Порушаемое всеми.

Уж от края и до края
В небесах зажглись зарницы.
И ночьми не затухают,
Чтоб ребёночку родиться.

Выше всякого закона
Да пребудет род, продлится!
Велика моя Икона.
Высока Её десница.

«Среди зимы, где сыплет белый снег…»

Среди зимы, где сыплет белый снег,
во тьме ночной, где синие барханы,
мой дом плывёт, как маленький ковчег —
навстречу дню сквозь злые ураганы.

Его качнуло на семи холмах
так, что почти вверх дном перевернуло.
Но не погиб, гляди – на парусах —
Среди зимы стоит январским утром.

Он Ванька-Встанька, маленький мой дом.
Приют котов, собак и кучи книжек.
Мы с дочкой две – отчаянно гребём,
хотя от ветра часто сносит крышу.

Живые снова. Зло минуло нас.
Мы всё ж ушли от ненасытных пастей.
Наперекор ветрам Господь нас спас,
Ладонью защитив от всех напастей.

Навоз

Февраль пришёл. Не поле роз.
Не на приступках сада Рая.
Трём бабам привезли навоз.
И мы навоз тот убираем.

Аж крушья смачные летят
На белый снег, жирнее сала.
Три бабы на родной усад —
Мы возим клад в корыте старом.

Весь снег в следах и колеях.
Рядами ухнутые груды.
Навозом сдобно мир пропах.
И дух поддонный абсолютно.

Мы к вечеру в навозе все.
Как розы пахнем паром пахот.
А чем, скажите, на земле,
К её груди припавши, пахнуть?

Мы, улучшая пуп земли,
Пупок родимый надорвали,
Впрямь у столпов святой любви,
По-бабьи сгорбившись над краем

Руси, где клином Солнца свет
В заречье пал, к макушкам сосен.
А мы – торты кладём на снег,
По голубому насту возим.

Неведома нам цифра тонн.
И не важна нам, бабам, точность.
Сошлись на раз мы с трёх сторон,
Соединяя звёзды с почвой.

И флягу с ледяной водой
Втроём затаскиваем в баню.
Гудит в печи рябой огонь,
А снег на валенках не тает.

Я знаю, что за нас никто,
И там, в Его Садах простёртых,
Псалом Земли не пропоёт
В седое небо в знаках твёрдых.

Чтоб вправду встало поле роз
В недостижимых кущах Рая,
Нам надобно возить навоз,
Из грешной жизни прорастая.

Несение Звезды. 5 марта

Как над пропастью иду —
Всюду дали синие.
А в руках – несу Звезду.
Я, наверно, сильная.

Космос, видишь ты меня
Среди поля травного?
Маленькая в поле я,
а Звезда Державная.

Восемь ясных уголков
В перекрестье сходятся —
Ойкумена и альков
Девы Богородицы.

Час несения огня
В марте на озимое.
Небо я хочу обнять
Чёрное звездимое.

На ладонях ту Звезду
Подыму-ка бережно.
Как гвоздястую судьбу,
Как тавро, чем мечена.

Жизнь-то плещет через грудь
Опрометью смелою.
На мечту хочу взглянуть
Бабьим белым телом я.

Мартовской зари крыло
За спиной расчерчено.
Как мне в жизни повезло,
Что я просто Женщина.

Лесное ухоженье. 28 марта

Шли мы на широких лыжах
К мрачному, над миром, Храму.
Вот он – на холме возвышен,
Подступает волчьим мраком.

Как шатун, лохмат и страшен,
Он гудит над головами,
Высекая в сердце пламя
Несусветными ветрами.

Древне-зверьей руной имя,
Когтем по медвежьей шкуре.
Как возвысит да обнимет,
Так поглотит в страшном гуле.

Велес щедрый, страж, кормилец,
Лес свечной живой и мёртвый —
Брёвнами дубов великих
Небеса с земли подпёрты.

От твоей ли мы грибницы?
От неё питаем роды.
От твоей ли мы криницы?
Все, медведь, твоей породы.

Склад, ладья и домовина,
Стол и стул, черпак и чаша,
На коре, на голубиной,
Сказ и песня жизни нашей.

Сам очаг, тепло постели,
Лад игрушки под руками —
От лубочной колыбели
Ты нас пестуешь веками.

Праотец, могучий Велес,
Дичь дарующий для пищи
И одежды – тело зверя.
Ягоды податель нищим.

Пали мы, восторгом полнясь,
На снега пред сущим Храмом —
Кланяемся в пояс, в корень,
Мы твоим стволам и травам.

Птица моя

Корабли облаков над стремниною
проплывают в чужие края,
где живёт и летает крикливая
чайка белая – птица моя.

Травы синие, терпкие, горькие
по откосам оврага текут.
Будто чаша Грааля проволглая
между горами держит Оку.

Глаз прищурив, гляжу на сияние —
вся от солнца живая вода.
Эта чаша есть неупиваема,
ведь не выпить её никогда.

А над ней – птица белая, гордая —
над обрывом парит, как в Раю.
Я, девчонка с окраины города,
в чаше – малой песчинкой стою.

Птица белая, чайка крикливая,
два надлома распахнутых крыл,
ты, наверно, такая счастливая —
Бог красивой тебя сотворил.

Тренируя цыплёнкино горлышко,
я ладони слагаю трубой.
А они от полыни-то горькие,
и в шамоте, во глине земной.

– Ларка, слышишь? Я – ты, птица белая!
Чайка тоже! В овраге, на дне!..
Под ногами тут ящерки бегают,
И взлететь очень хочется мне.

Я лепила такую же – смелую
птицу рыжую, чтобы жила
и летала, как ты, птица белая —
два, с надломом, высоких крыла.

Но, пока не просохла дремотная
глина крыл и не спала с пера
пелерина земными шамотами,
птица рыжая не ожила.

Я мечтаю, я верую в лучшее,
светлым будущим вся возгорясь.
Вкус полыни от крыльев почуявши,
ты узнаешь её и меня.

Как надломит мне жизнь руки белые,
над оврагом и чашей распяв,
закричу я. И ты, птица верная,
отзовёшься, крыла распластав,

в раструб чаши Грааля над берегом,
в горн, наполненный плазмой огня,
над посёлком немым и растерянным,
не поверившим в птицу – в меня.

Кикимора

Миром, ладом ли облапьте,
Обнесите ль образами —
Я иду в русальем платье,
Волчьими сверлю глазами.

У меня петля на шее,
Бус рябины и рубины.
Месяца в ночи острее
нож, за поясом хранимый.

Видишь – звёзды, чёрный космос,
Маки вспыхнувшие в росах?
Смоль в моих русальих космах,
Ночи непроглядной пропасть.

Поперёк встаю дороги
Ятаганом поцелуя.
И мои босые ноги
Холода камней не чуют.

Не разбойница, не тать я,
А любой меня боится.
Я – кикимора лесная
И любовь-самоубийца.

Я в ночных оврагах таю,
Твердь не чуя под ногами.
И кочую с волчьей стаей,
Не прирученная вами.

Ни креста на мне, глядите —
Взгляд голодный и горючий.
Приголублю лаской хитрой,
Увлекая в лес дремучий.

Ты пойди со мной к озёрам,
Добрый муж и светлый инок.
Там тростник высок зелёный,
Чашечки стоят кувшинок.

Будешь милый и желанный.
Подарю тебе полмира.
Погляди – какие храмы —
Лютый свет неопалимый.

Обнажу тебе я тело —
Потеряешь свой рассудок —
Стройный стан, как мрамор белый,
Длинный хвост под тьмою юбок.

Огневая пляска на Масляной неделе в Весновей

Мы огнями обносили
Избы все и храмы наши.
Весновеем озарится
Вера, правда, грады, пашни.

Ветер с юга повернул к нам.
Дождь по лицам хлестанул как.
А потом зима рванулась —
Снега хлопья – с неба стружка.

Кутерьма. Начало круто.
Факелы нам дождик тушит.
И шипят на перламутре
Отраженья в чёрных лужах.

В месиве дороги с кашей,
Где телеги и машины,
Мы с огнями марта пляшем
Вкруг намокшего овина.

Раскраснелись в пляске бабы —
Щёки жаркие и взоры.
На платках, как пёстрых флагах,
Мира множатся узоры.

Вот мужик – в сугроб цигарку —
Под гармошку – прыг вприсядку.
И летят огней огарки
Вдоль соседского порядка.

Улица гудит, гуляет
Под плакучим снегом марта,
С Весновеем-огнетаем
В гульбище гремит поддатом.

У ворот, гляди-ка, стынут,
Нелюдимы от стесненья.
Бросьте – март летит палимый
Птицей пёстрого веселья.

Мы с огнями и с блинами,
Со сметаной жёлто-белой,
Скатерть стелим над снегами,
Над зимы лежащим телом.

Вот и праздничные снеди.
И икра глаза таращит.
Водку льёт сосед соседу
В одноразовый стаканчик.

Самогон – первач голимый.
Варежки* вы мне налейте!
Масленый рукав родимый
У фуфайки не жалейте —

Выпьем вместе и закусим
Мы блинком, и рукавом тем
Оботрём-ка рот по-русски,
И споём над поворотом

Года, неба, мира, Солнца,
Всей Земли в снегах горящих.
Спляшем так, что мир прогнётся
Под весенней пляской нашей.

Варежка* – самогон, настоянный на травах, который делают в селе Вареж, Нижегородской области.

Берегиня Лада

На весну и на любовь
Лажу жизнь и веру
В день хороший, золотой,
Отметая скверну.

Ты гляди, печной огонь,
Делаю я Ладу.
Лыко режу я с ладонь,
Лён руками глажу.

Я для Лады жемчуга —
Бус прозрачный камень
Сохранила, сберегла —
Радугу и пламень.

Свет, надёжу и мечту,
Лад земного сада
Во власы её вплету —
Оживляйся, Лада.

Льняной нитью обовью
Лыковые космы.
Золотую девы грудь —
Домотканым кросном.

Как ладонь моя тепла —
В лад моё моленье,
Космоса и дома лад,
Ладный день весенний.

Млечным морем, по волне,
Жизнью через вёсны
В золотой плыви ладье,
Лада, в небе звёздном.

Да наладится уют
Очага и мира.
Наш конёк глядит на юг,
В небо – на Ярило.

Птица с юга к нам летит
Доброй, светлой вестью.
С Ладой ладной ладься, жизнь,
Превращайся в песню.

Жемчуга блестят в власах —
В космах, в лыке, в косах.
Ты храни родной очаг —
Дома лад и кросна.

«Среди суматохи и взрослых потерь…»

Среди суматохи и взрослых потерь
пиратский кораблик пускаю в апрель:
В пальтишке клетчатом, коленки в грязи,
овражная глина, спаси, помоги.
С небесного края бабуля следит.
Мы – злые корсары – команда и Флинт.
Я в снег провалилась, ползти не могу.
Где пара извилин в дырявом мозгу?
Бурлива стремнина, а склон – Эверест.
И, кажется, амба, погибнем мы здесь.
С небес обещают нам порки, ремня!
Но смотрят команда и Флинт на меня.
Пиратские флаги все встали во фронт.
Соседская шхуна ладонь подаёт.
Мы лезем на гору. Гора как треска —
скользят по спине, по тресковой, войска.
У стражей порядка намётанный глаз —
мушкеты разряжены в гибнущих нас.
Пиратский кораблик летит под откос…
Не надо, мой Флинт, пораженческих слёз.
Никто не спасёт от родителей нас,
но цепко впились мы в подтаявший наст.
В гремящем потоке и с пулей в виске
мы выживем, вырвемся к главной реке.
И плюнем на пулю, взбираясь на борт.
А рана до свадьбы ещё заживёт.
Да мало ли в жизни случится потерь.
По палубе снова гуляет апрель.
И, если удача послала нас в даль,
тогда остаётся – пиратский корабль!
Мой Флинт, я в команде! Поднять паруса!
И чайка, над мачтой, парит в небесах.

Заброшенный Рай

С утра, росою серебримый,
подходит август к середине.
В садах заброшенных рябины
горбатые нагнули спины.

Они глядят на тело Рая —
В былье каком грушовки тонут.
А выше – яблони сгорают,
хрустя корой в изгибах чёрных,

Увязнув в мире по колени,
набрякшие к излёту лета,
запретные, на дне столетий,
одни меж тем и этим светом…

Тут Рай заросший и обвисший,
где в брюньках рыжих облепиха
курчавая плывёт меж вишен,
с поклоном к утреннему Кришне.

И я иду, как посторонний,
но августейший соучастник,
глядеть на щедрые уроны
чьего-то брошенного счастья.

Я за грибами и с корзинкой —
Захожий странник в дальнем Рае.
Мне подаёт плоды поминок,
крестясь, седая ветка с края.

Кто я? Садовник? Огородник?
Нет никого. Никто не скажет.
А боровинка-одиночка
с дичинкой – и горчит, и вяжет.

Боровинка* – сорт яблок

«Кто я?.. Что я?.. Знать не стоит…»

Кто я?.. Что я?.. Знать не стоит.
А живу – в Раю.
Я из старой драной шапки
звёзды раздаю.
Рассыпаю их горстями —
тьма в той шапке их.
С голубями, новостями,
в рыбах золотых.
Раздаю за так, за посвист.
Мне под хвост шлея —
Забирайте яства, гости!
Сыпься, жизнь моя!
Вся, что есть, как в дырках шапка
на пустой калган.
Трёт карман душа-монадка —
Золото! Отдам!
Серебром осыплю грядки:
«Сейся, серебро!..»
Разберёте на подарки
ягодок добро.
Получите, милый мальчик,
сладкий петушок.
Это солнышко в нём скачет.
Накоплю ещё!
Я для вас скачу по свету —
долам и полям.
В уголке «пальта» монетка.
Утаила я.
Надо всё раздать, до крошки,
до дыры, до дна!
Колокольцы скоморошьи
звонкие звенят.
Богатеть неловко очень —
грех держать в себе.
Раздарю-ка глазки-очи,
не возьму себе!
Вот они: морские ветры,
карее кольцо —
не нужны и две монеты
им перед концом.
За последнею звездою
зимней, на заре,
над голодною судьбою
снега на дворе,
небесами над домами
пролетаю я.
Придорожный киньте камень
в глупую меня.

КОШКА – ЭТО СФИНКС САДОВЫЙ

Бабушка нить пряла. Веретено вращала – щёлк пальцами – и оно крутится в воздухе, без всякой поддержки. Ниточка из шерсти вытягивается, прядётся. Спрашиваю её: «Бабушка, как так веретено у тебя летает?» Она засмеётся: «А вот угляди». Щёлк пальцами, и петлю на кончик накинет, щёлк – и пустит его. Веретено в воздухе закрутилось. Летит! Я на коленках сижу перед бабушкой – гляжу, как веретено летит, крутится и колышется. Да не просто, а по кругу. Да не просто по кругу, а по конусу. Как вокруг невидимой чаши. А бабушка, тем временем, не торопясь, другой рукой из кудели, привязанной к прялке, нить вытягивает. И раз – ладонь открыла – а веретено само в ладонь летит! Как к магниту! Поймала и петельку пальцем скинула. Нить на веретено накрутила. «Ну что? Не углядела?» – «Нет, – говорю, – волшебное оно?» – «Волшебное на небе, в космосе, а у меня простое. Попробуй-ка». Усаживаюсь на бабушкино место. Беру веретено, кудель тяну, пускаю веретено – крутись… А оно падает. Не получается. «Что же, бабушка, – говорю, – у тебя руки волшебные?» Бабушка на свои, в морщинах руки смотрит и говорит: «Может, и волшебные… за жизнь стали». «Может и с космосом у них связь?» – спрашиваю. «Может…", – вздыхает бабушка.

А стихи? Тоже в воздухе, в пустоте, как нити. Не получались, не получались… А вот и получились! Крутится веретено! А где оно? На небе, в космосе – волшебное!

С точки зрения здравого смысла – стихотворение – на чём оно держится? Пустота вокруг. А оно, как планета, крутится. Летит в космосе. Чудо или чудачество? Кто его знает. А что в нём творится? Околесица куролесится. А оно крутится! Веретено в космосе. Потому, что жизнь сама невероятна, как явление космическое.

«Был ураган. И бабушка летела…»

Был ураган. И бабушка летела,
как бабочка летит через поля.
Её крутило в небе и вертело.
«Ой, батюшки, неужто это я?»

Платок цветастый ситцевый трепало
и космы облаков над головой.
«Не потерять бы новые чувяки,
рублёвые, с опушкой меховой».

Зачем она, во сне ль моём возникла,
Явилась в неустроенность, бардак?..
И к облаку привязанная нитка
не сдерживала воздуха атак.

Внизу, как щепки, плыли сухогрузы
в стремнине, отливавшей синевой.
И видно было белые рейтузы.
«Ах, Боже мой, сыночки, Боже мой».

Сама себя порочила – разиня!
Народ её историю трепал,
что разные широкие резинки
сверкнули на коричневых чулках.

Да если б титул ангельский, вселенский
да крылья, как у птицы, за спиной.
Она ж летела так по-деревенски,
нелепо, над Семёновой горой.

С округлою хозяйственною сумкой,
где пачка чая, сахар да батон.
А сколько было хохота и шума,
и злыдней, и зевак со всех сторон…

«Наверно, это бабушка к погоде!
К дождю и снегу! К повышенью цен!»
«Приметы есть, что мор пойдёт в народе,
хотя не сообщал Гидрометцентр!»

Я бабушке протягиваю руку
в небесный безоглядный окоём.
Ты, бабушка, держись за жизнь, за сумку.
Авось всё сон, авось не пропадём.

«Кошка – это сфинкс садовый…»

Кошка – это сфинкс садовый.
Занята спонтанным делом —
спит, привязанная к дому
шерстяным кошачьим телом.

Или смотрит, не мигая,
как плывёт по небу мимо
скумбрии святая стая,
язь, архангелом хранимый.

Видит всплески волновые
и себя над белой чайкой.
И медуз в сети печальной,
на пути к печам Аида.

А потом идёт к коленкам,
чтобы притчу промурлыкать,
как же сладко в мире пенном,
где ей чайка ловит рыбок.

***
Жизнь истончилась до толики.
Полон грехов орех.
Я ж подаю алкоголикам.
Вижу – им хуже всех.

Не без амвона со свечками,
злата на куполах —
без тепла человечьего
бытность вся порвалась.

Вижу – с тщедушной малости
счастливы – ё-моё!
Может, в горе и в радости
за здоровье моё

выпьют из рюмки отколотой,
в мировую грозу.
Может, глядючи с облака,
Боже, смахнёшь слезу:

«Архимандритовы стольники!..»
Жизни увечный край…
Боже, подай алкоголикам,
слабых не обделяй.

«Я – баба, упавшая с воза…»

Баба с воза – кобыле легче.

(пословица)

Я – баба, упавшая с воза,
кусочек загадочной тьмы.
Как русские наши берёзы,
летящая в небо из мглы.

Парящая в космосе звёздном,
как лодка на всех парусах.
По хляби дорог многослёзных
с соломинкой слов в волосах.

Я – баба, летящая в небо,
как вспыхнувший хвост НЛО.
И в руки надёжные мне бы
побольше, покрепче весло.

На скорости взмыть с паровоза,
что в грозную темень спешит.
Да будет полёт мой не познан,
как кремень кромешной души.

Так бабе, летящей, поётся
про речку, про лес, про холмы.
Простите, когда мне придётся
упасть на кого-то с Луны.

Я – баба, подвластная небу.
И делаю всё, что хочу.
Хочу и в колхоз не поеду.
Я лучше на Марс улечу!

«Кто жизнь надломит легко и тонко…»

Кто жизнь надломит легко и тонко,
кто вечно кается в маяте.
А я – украла себе ребёнка,
взяла и спрятала в животе.

Кому – улыбка, кому – ошибка.
Мир как взбесился, поднялся шум.
Я золотую поймала рыбку,
никем не званную, и несу.

«Как неприлично! Так не типично!»
А я всё выдумала сама.
Во мне гнездится семейство птичье
и просит хлебушка и зерна.

Вот и скачу я на ножках тонких,
на шпильках, в пёрышках, с хохолком.
А мир кривится, а мир хохочет:
«Не Богородица! С ветерком!»

«А как всё будет?.. А что ей светит?..»
«В хлеву рожать ей!.. Закрыть роддом!»
А я же птица – сижу на ветке —
не предъявляю святой диплом.

«А где Иосиф?.. А был Архангел?..»
«А замуж выйти ей не с руки?..»
Сопит в две дырочки милый ангел.
Какие всё же вы мудаки.

Моя проблема, а всем дилемма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.