Григорий Вахлис
Полет внутрь
(Сборник)

© Г. Вахлис, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Сентябрь

Лучшее время – раннее утро. Насчет радиации и тому подобное. Но, главное, на пляже никого. Пробежит одинокий атлет или атлетка. Еще не потная, в бирюзовом бикини. Вылазят на поверхность крабы, да и сам песок, реанимированный ветром и ночным прибоем, еще дышит. Я лежу рядом со своими брюками, явился на рабочее место на полчаса раньше – специально для этой вот бессолнечной ванны. Светило ненавижу. Будет давить весь день. Прохлада лишь в туалете. Обдашь его мощной струей из шланга, посидишь пяток минут на лавочке – метла, совок с длинной ручкой, гарпун для изымания из песка бумаги и пластика, а также экологического цвета форменная майка – ждут не дождутся меня за зеленой, исписанной похабщиной дверью.

На пирсе уже маячит этот тип. Отсюда трудно разглядеть, но я знаю, у него худые ноги, сутулая спина и тугое маленькое брюшко, похожее на резиновый мяч. Лысина, хотя, если смотреть спереди, скорее плешь. Удивительные леопардовые плавки, в начале лета их давали в киоске. Вечером он ходит «в город». Я всегда встречаю его на площади, тут она одна. И почему-то всегда около телефонной будки. Вроде бы собрался кому-то звонить. Но в будке я его ни разу не заметил. Он – бывший «совок». Под сандалиями у него носки. Весь его «призыв» давно уже адаптировался и носит вьетнамки или «на босу ногу». Он пытается пользоваться костюмом – видно, так ему привычней, но жара берет свое и пиджак, серый в клетку, повисает на согнутой клюшкой руке. Я знаю, где он живет: все они живут в «отеле», не таком уж, впрочем, дешевом. Платит Сохнут. У себя в «номере» он готовит на плитке и пьет воду из крана.

По утрам он на пирсе. Смотрит в даль. Даль – единственное, что здесь есть. За исключением блядей: шикарных, ухоженных, сладко воняющих на всю улицу духами «Ланком» и «Шанель», и подешевле, в жидких кустах за диким пляжем, рядом с раздолбанной «Субару». Тяжкие черные патлы свисают на широко расставленные колени, а на коленях лежат усталые руки, в тачке курит «прораб». Утром они спят.

Люди смотрят на море. На теплоход. На телок. Смотрят вообще – как оно тут все… в общем – недорого, по карману. Шашлычки-фалафели, пепси и кока-колы… Виски «Би-джи 40». Ликеры «Драмбуй» и «Пина-колада».

А он смотрит в одну точку. А, может, и не в точку… Ветер приподымает черненькое колечко, жиденькую кудряшку, шевелит ее, и это единственное, что живо в нем…

Провинциальный бухгалтер-снабженец-товаровед? Золотой перстень с крошечным бриллиантиком в углу, нажитой полуправедными трудами, гастритом и бессонными ночами. Примерный семьянин с внезапными скачками «налево»…

Где же его шумливый выводок? Где жена в голубой соломенной шляпке, где дочери-зятья, внуки-внучки? Кофеварки-микровели, вывезенные из Фастова ковры? Где Эренбург-Фейхтвангер и Графиня де Монсоро в синем с золотом переплете?

Из-за горизонта уже полыхнуло белым электросварочным светом: пухленькие, измазанные арахисовым маслом щечки, наманикюренные пальчики, мускулисто-волосатые зятьевы ноги, шумливые ссоры и застольные примирения, походы «в город», да и сами леопардовые плавки начинают расплываться, опадать и уходят в песок. Железной необходимостью дышат уже накаленные солнцем совок и гарпун.

Толпы бредут вдоль набережной. Вечер. Тепленькая прохлада. Пахнет жратвой, чавкает музыка. Туго набитые витрины, безмолвная борьба вывесок, маргариновый дымок грилей, запах духов, лосьонов и пота. Фонари с натугой отодвигают темноту к морю. Оттуда доносится сдержанное повизгивание и кашель. И вдруг – огромные, с кулак, золотые звезды в просвете полосатых тентов. Набережная кончается. Я машинально бреду дальше, шарканье, бормотанье и визг стихают, доносятся лишь низкие частоты и рев автомобилей. И тут ослабевшие глаза различают столик и две скамеечки, вросшие в песок. Вокруг шевелятся пластиковые упаковки из-под «Кгс&Ко», которые я подберу завтра утром, да блестит под звездами жестянка из-под «Red bull».

За столиком кто-то сидит, на столик не опираясь. Руки на коленях, знакомая плешь тускло отсвечивает под луной. «Накушался», – думаю я. Когда возвращаюсь назад, за столиком никого.

Он снова стоит на «пирсе». Сегодня я узнал его историю! Он – учитель истории! Но вчера случилось еще кое-что: в самый полдень, когда я шел «на обед», увидал его в кафе. Мимо неспешно прошуршали шины, и он тут же вскочил и, выбежав ну улицу, стал смотреть вслед – вероятно, услыхал знакомый звук мотора.

Я взял себе сандвич с туной, майонезом и солеными огурцами, а к нему – бутылку «Маккаби» и, выйдя наружу, устроился на парапете, в узенькой полоске тени. Жара достигла своего дневного пика, но здесь, на ветерке, все равно было лучше, чем там, где под грязно-желтым потолком вяло помахивал вертолетными лопастями вентилятор. Ледяное пиво сконцентрировало на миг растекающиеся мысли, и вдруг вспомнилось – старое желтое «Вольво» принадлежало хозяину «отеля».

Ителла мне все рассказала: никакой не бухгалтер, а приехал с женой. У нее была депрессия и почки, а он за ней очень красиво ухаживал, цветы и все такое… А две дочери живут в Ашдоде. Очень хорошо устроились, приезжали раз или два. А она жила с ним в Хайфе, а потом тут, в «отеле», и устроилась тоже сперва уборщицей, а потом стала кастеляншей, и хозяин… Ах черт, точно! Я тут же вспомнил, как однажды это самое «Вольво» остановилось вдруг на набережной, в нем сидел приятного вида седой пухлый человек и курил сигару. Из-за сигары я его и запомнил, но потом забыл. И к нему в машину села пожилая, пухлая блондинка, я еще подумал – русская. Она закурила сигарету. Я сидел на складном стуле и все видел, как они молча курили. У нее было очень белое лицо с мелкими чертами, и она вся подрагивала, когда, спотыкаясь на своих каблуках, торопливо шла через пляж от машины к пирсу с бутылкой «колы» и длинным сандвичем в бумажном пакете.

Скоро придет зима, народу поубавится. Ителла закончит свои курсы и, сугубо по-деловому распрощавшись со мною, уедет в Тель-Авив, бляди прекратят работу «на пленэре», да и мне пора подумать о себе. Последним, что я увижу тут, будут полосы мусора на песке, сложенные в штабеля пластмассовые стулья и забитая досками дверь.

Поездка в Швейцарию

Запомнилась бутылка с водой, ломаная зубочистка, салфетка для протирания рук и собственная плешь в экране компа. Прямо над экраном ее голова, она спит. Рука придерживает бутылку с минеральной водой, за окном среднеевропейский пейзаж: зеленая муть растительной стены обращается в стеклянную стену, в бетонную стену, в стеклобетонную стену. Выскакивает вдруг серебристая даль, на горизонте лениво вращаются два-три пропеллера на гигантских мачтах. Ослепительно-синие кроссовки на перроне, с вставленной в них малозаметной дамой.

«Германия, Германия: чешу, чешу в кармане я» – пришли вдруг на ум собственные строки.

Помимо трехкилометровой аллеи декоративно искалеченных деревьев, символизирующих победу древнеальпийской цивилизации над еловым лесом, Люцерн поражает посетителя идиотским вокзалом: на крыше авторитетный небожитель, по всей видимости, Зевс, несется в экипаже, представляющем собой ось железнодорожного вагона с приделанными к колесам лебедиными крыльями. Слева и справа от него скрюченные пролетарии старательно прилаживают рельсы к шпалам. Зевс же ленинским жестом указывает путь на противоположную сторону озера, рекомендуя приобрести там предметы первой необходимости: осыпанные бриллиантами швейцарские часы и гигантские шоколадные наборы.

На Пилатус можно въехать по канатной дороге. Чертовски комфортабельная штука. Если оборвется толщиной в ногу трос, будешь еще долго падать любуясь изумительным пейзажем. Вагончики и кресла спроектированы эргономически безукоризненно. Народ вполне приличный, лишь в самом конце, у последней станции, запахло пиццей «Маргарита» – видимо, кто-то, не сдержавшись, испустил газы, но совершенно бесшумно.

Здесь побывали Лев Толстой и Достоевский, Ленин и Бунин. Толстому точно понравилось: по утверждению Н. Н. Гусева, «очерк „Люцерн” был написан в три дня и в дальнейшем не подвергался…»

По хрустальной (какая же она хрустальная!) – по бутылочно-зеленой глади озера скользят (еле-еле ползут) катера.

«Катера, катерки, катерочки служат людям всегда и везде. Не найти на воде даже точки, катерки не нужны были б где» – это уже плагиат. Говорят, в хороших стихах запоминаются хорошие строчки, а в плохих – плохие. Давным-давно ушел из жизни автор, а как помнится! Писал обо всем: о стройках, лампочках, гидравлических прессах – была у него и такая песня. К юбилею кабельного сочинил о верно служащих людям проводочках. Не найти на земле даже точки… А умер, как какой-нибудь Шекспир, – от цирроза печени. Почему это если поэт – обязательно пить?

Идиотское совпадение – продавщица сыров на Grendel-strasse напомнила ей… «Смотри – точно как твоя сучка!» Ведь ничего же общего! Ну продавщица, ну, блондинка… Просто раздражена. Ищет повода. Конечно, ей не позавидуешь. В такие годы женщина нервничает и вовсе без всякой причины – попросту глядя в зеркало. Ну, блондинка, ну продавщица… руки в пластиковых перчатках… И магазин в полуподвале. Квартира не ремонтирована с 1969 года. Какой-то козел приватизировал и сдает: «Работа на 10 000 гривен. Иногородних обеспечиваем житлом» – так и написано «житлом». Мебель осталась от бывшего хозяина-покойника: тахта, гардероб… в окно глянешь – в горле ком. Овраг тот же, деревья в снегу, заборы ломаные… И затылки у них одинаковые – беспомощные.

Отвернулась, бутылку минеральной в руке держит и спит. Трагедия у нее! Муж-предатель: адюльтер с продавщицей продтоваров!

Сыр, кстати, отличный. Не смею опровергать, что швейцарский. Гауда, эмментальский… Ела бы сыр да любовалась вокзалом. Отвлечь решила – Люцерном да Базелем! Вот уж скукота – мухи не увидишь – все передохли! Тараканы были изгнаны из страны после Станского соглашения. Но с приходом реформации, вероятно, вернулись. А потом в горах стали добывать шоколад: пробурят скважину, а оттуда фонтан говенного цвета, – разливай в формы и на прилавок!

Удивительная страна: именно швейцарцы устроили у себя первый в мире путч. Всё, что было до этого, называлось иначе. «Zuiputsch – крестьянские волнения в Швейцарии 1839 года, вызванные приглашением на работу в местный университет известного либерала Давида Штрауса. Приняв петицию в 39 225 подписей, правительство сняло с должности Штрауса. Но тем временем в окрестных деревнях под воздействием клерикальной пропаганды было создано ополчение в 8000 человек, которое вошло в Цюрих. В уличных стычках пострадало 13 человек; известный ботаник Иоганнес Хегетшвайлер, представлявший городские власти в переговорах, был убит шальной пулей путчистов. Правительство подало в отставку».

Вот что бывает, когда Штраусы не пишут вальсов, а власть представляют ботаники. Чем-то напоминает недавние события на Украине. Но там все иначе. Не Швейцария, все же… В первой четверти двадцать первого века концепция женщины обнаружила существенный дрейф в сторону сугубо независимого члена общества. И у члена этого агрессивное и неженское выражение лица. А у этой – ну той самой, которая – безнадежные бабьи глаза третьей четверти двадцатого. Ноготь на безымянном правой руки, обломан. Комочек туши на реснице. Колонка на кухне. Извинилась за слабый напор в душе. Сердце вдруг забарахлило… Присел на край облупленной ванны, а кипяток по спине течет… След остался – целовала потом. Целовать любит, жалеть… Себя бы пожалела!

И эта себя не жалеет – спит и спит. Нашла место! А открывались бы двери – сиганула бы прямо на камни, там, внизу. Но с ее удачей зацепилась бы за ель и, вывихнув бедро, лежала бы в местной клинике. Интересно, покрывает ли страховка вызов спасательного вертолета? К счастью, двери тут на канатной дороге, открываются и закрываются автоматически. Что существенно снижает процент самоубийств. И почему только эти шведо-швейцары в таких количествах сигают в окна – ведь у них вполне сносная жизнь. Индусы, те напротив: лежат полуголыми на асфальте, ждут, когда Шива пришлет автобус и, если повезет, именно их повезут на работу. И тогда, заработав себе дневное пропитание, они, лежа в ночной прохладе на этом же асфальте, будут перебрасываться шутками, а самые везучие найдут упаковочный ящик и подложат картон под себя. И никакой депрессии! В холодные ночи будут обогреваться с помощью бродячих собак, которые втиснутся меж человеческими телами. Кстати, у собак температура тела – 38 градусов. В Швейцарии же бродячая собака может вызвать Zuiputsch.

Какое тебе дело до того, что старик-муж съездил в родной город полюбоваться пейзажем из окна хрущовки, и, ностальгируя, подцепил сорокалетнюю девушку своей юношеской мечты? Скоро от нас троих останется меньше чем от пятого прокуратора Иудеи, именем которого названа эта гора. И что удивительного в том, что пергидрольная блондинка живет в такой же точно квартире, как твоя бывшая: ты сама перекрашенная – и почти в тот же цвет. А мне крышу снесло – сел в драное чешское кресло, и слушал, как на кухне посуда гремит. Больше не сяду – мир стал слишком динамичен, все рассыпается едва состоявшись. И нечего психовать – надо любоваться оплаченным уже пейзажем!

Нетрудно было придумать самооправдательную рационализацию: она – это ты в молодости. Пошленькая ложь, конечно – но ведь не запретишь же мозгу думать! Спи, спи лучше. Как-то раз, еще в стране исхода передавали по радио: две восьмиклассницы покончили с собой по причине отказа родителей предоставить им средства, необходимые для приобретения американских джинсов. Дети выпили уксусную эссенцию и скончались в муках. Но тебе-то, моя девочка, уже шестьдесят!

А может, восьмиклассницы – это я, и продавщица из полуподвала способна довести до эссенции? Последние двадцать примерно лет меня мучит сон: стою у окна в твоей квартире и вижу этот овраг в снегу. Тут на окраинах кругом овраги и кругом хрущовки. Кафель на кухне тот самый. Однажды вечером, когда я шел к тебе, влез от радости по пожарной лестнице на крышу. Мне хотелось увидеть небо.

И ты спросила – что это с тобой? Там тоже такая лестница – вот только не растет у стены груша, и не долезть до первой ступени, да и ступени нет – отсутствует по причине неумолимого времени, многое изменившего в нашем городе. Глянешь с горы – ни черта не узнать: небоскребы словно гвозди, вбитые в кусок фанеры группой сумасшедших. Видел как-то раз в Павловской – там психи занимались изотерапией с помощью таких вот нехитрых инструментов. Конечно, жизнь со мной не сахар. Пусть, я, идиот, все сам тебе рассказал, да еще показал фото – ее и квартиры, но ведь я тебя люблю. Тут кругом Швейцария. Сесть бы в шезлонг на колесиках, укутаться пледом, как князь Мышкин, а ты чтоб повезла на террасу спать. Вот и спи, если не можешь иначе.

Под шум вентилятора

…и я позвонила ей. Она достойная вполне женщина. Я даже как бы влюбилась в нее. Она умная. И пишет стихи. Хорошие. У нее свой сайт. Она разместила 490 фотографий, и я там нашла его! Как бы в тумане, но узнать можно… Они были в Испании. Но он сказал, что ездил со старшим сыном. Сначала она не поняла, кто я. Пришлось долго объяснять. Я как-то поделикатней старалась, сказала, что мы с ней как сестры… Ну, по несчастью. Но она все отрицала. Ей было очень неудобно. Она всё старалась выяснить, кто я. Долго не хотела верить. Но потом сдалась – когда я ей все выложила… Как я и предполагала, она ездила за ними и сняла номер – они договорились, и днем он был с сыном, а по ночам у неё. Я вообще вижу все в картах – как Ленорман, ну, вы знаете, девица… Она ведь Наполеону сказала, что будет императором, когда он был еще просто этим… Ну, я не разбираюсь в званиях. Мой покойный муж был совсем другим человеком, он никогда мне не лгал. Хотя все бывало.

Вам хорошо слышно? Тут плохая связь. Но я сейчас сяду – тут, около балкона, получше. Вы слышите? Короче, я карты раскинула, и вижу – он был в этой Испании не один… Я ему сказала, а он спрашивает: откуда ты так все знаешь? А я ему говорю: карты! Он не поверил. Но всё же… Он вообще-то человек далеко не умный, поверхностный. Я стала задавать вопросы – скрыть не сумел… Он только и умеет, что производить хорошее впечатление. Сам красивый, крупный. И лицо знаете, такое… И он всегда несчастен. С женой живут в разных комнатах, но он её не может оставить – в таком возрасте! А младший сын – по компьютерам. Он утверждает, что с женой они давно уже не живут. Но верить нельзя. Да… а она, про которую я вам рассказываю, – эта все для него. Она человек небедный: свой дом, машина, ездила с ним всюду: и в штаты, и в Испанию, на острова… Но я одного не понимаю: зачем врать? Когда мы познакомились, (он вообще-то летчик), он мне сразу понравился, очень обаятельный. Мы приехали шесть лет назад – ну, вы знаете, сначала было тяжело, но постепенно всё устроилось, у дочери с мужем своя квартира, – а я в хостеле, а потом тоже получила однокомнатную, от государства «диюр муган»[1], и тут он…

В Афганистане воевал, и там его сбили – он много рассказывал, получил ранение, и его уже не допускали… Он и тут хотел что-то по авиации, показывал документы, но кому он тут нужен! Он меня просил помочь с работой. Это ж надо! Сам в Израиле двадцать с лишним лет! Но я пыталась, обзвонила всех подруг по ульпану… Я вам все это рассказываю не просто так… Это такой сюжет, такой сюжет! Может, вы когда-нибудь опишете… Одну минуточку – я выпью воды… Вы любите колу? У нас всё было хорошо, он приходил, такой веселый, приносил разные вещи, например, занавеску, – хочу, говорит, тебе помочь! Один раз микроволновку принёс… Все мне рассказывал…

Мы с ним ходили всюду и все восхищались. Но оказалось, он всем рассказывает одно и тоже, и его жалеют. Три раза его бросала, даже четыре… Но он все время звонил. Я подумала: это же классический тип! И этот рассказ про летчика, – я же не такая дура! Но он не альфонс, – скорее, донжуан. Потому что, конечно, да, – пользуется женщинами, но ужасно непрактичен! Она ведь всё хотела для него, – а у неё и дом, и всё… А он хотел перед своей семьей выглядеть… И всем врет. Я ему так и сказала: ты патологический лжец! Зачем всё это? Я ведь всё могу простить, и измену и всё… Но только не ложь! Ложь я не могу простить, это отвратительно. Получается – две женщины и жена. Многоугольник какой-то. И врёт. Я ему говорю: решись, наконец, на что-нибудь. И он исчез… А у меня операция предстояла… И тут он является, в семь часов утра, с цветами. Я ему так и сказала: у меня операция. Короче говоря, бросила его. Я не могу, когда такой совершенно безответственный. Но он опять стал звонить – и все одно и тоже: помоги мне! Вот вы говорите: «не надо так переживать», – это очень верно!

Мне сейчас всё понятно стало! То есть он, по сути, не хотел лгать. Просто не мог иначе, ничего не умел придумать… Совершенно беспомощная ложь. Он такой, знаете… беззащитный. Но я не могла переносить. Это ведь так унизительно! Но он не корыстный. Совсем не умеет пользоваться тем, что ему дают…

В последнее время опустился страшно! Я сделала ему подарок, довольно дорогую вещь. Купила в антикварном магазине, между прочим. Это такой слон – из настоящей слоновой кости. Очень красиво сделано. Я слыхала когда-то: слоны приносят счастье. Как-то связано с хорошей кармой. Но у него – плохая. И в картах это видно… Я ему сказала. Что этот слон заговоренный и принесет ему хорошее, и все у него исправиться.

Он мне пообещал, что этот подарок будет беречь. Но через некоторое время я почувствовала – что-то не то! Мужчины вообще врать не умеют. И когда я спросила про слона, у него стало такое лицо… Я спрашиваю: мой подарок еще у тебя? И он начал: «почему ты спрашиваешь», и «как ты могла подумать», и все такое. А я ему говорю: ты этого слона принеси и покажи мне, – если он, конечно, еще у тебя! И он опять исчез… И, конечно, потом оказалось, что он ей переподарил… У него ведь никогда нет денег! Жена ему что-то там на счёт переводит, но у него деньги не держаться… все как-то уплывает, а куда – он и сам не знает. А тут у этой как раз день рождения, – ну, он ей и принес. Это такой ужас! Как вы думаете – ведь ужас? Ведь это уже всё?! И это он рассказал мне – я из него вытянула! Как это можно? Как же признаться в таком, – женщине? Я ему сказала: если ты не заберешь у неё этого слона, у тебя все будет плохо! И я точно знаю – ему теперь будет плохо. И я теперь так жалею, так жалею. И я подумала: ведь ему всегда было плохо, зачем же еще и это? Ведь это не случайно так совпало?

Это ведь его карма проявилась? Как вы думаете? Вы ведь сможете это описать? Почему-то вокруг столько такого… эти инстаграмы, и все помещают фотографии, и пишут, пишут… Он еще позвонит, как вы думаете?

Ариэль

Дверь отворилась, волна густого смрада ударила в лицо.

«Здрасьте», обращенное к мятой пижаме, осталось без ответа.

– Фая! Сколько раз тебе повторять – запирайся, тут бог знает кто ходит! – я поднял пижаму и вместе с комнатными тапками швырнул в ванну.

Фая Чапкис страдала патологическим неряшеством, недержанием мочи и легким идиотизмом. Стояла на учете в психиатрической… Работала в супере на кассе – в памперсах. В конце дня добрый менеджер давал ей кулек с вялыми овощами и мясными остатками, посуду держала на подоконнике, привезенные из Минска книги – в картонных ящиках: так и не распаковала. Грязное белье сваливала в угол. Зверообразный дикий кот брезговал этой кучей, хотя до вселения в квартиру столовался на мусоросборнике. Влезал в окно и располагался на диване, кресла располосовал когтищами и шипел на любого, кто приближался.

Когда я вошел в «зало», Ариэль сидел на полу. Перед ним стояла тарелка варёного риса с кусочками курицы. Ложку он держал в крошечном кулаке и довольно ловко попадал коту по морде. Кот уже разодрал ему руку до крови. Они бились за еду.

Иногда мы брали Ариэля к себе. Жена семенила за ним, и он вертел ею, как хотел – мне было не до мелких засранцев.

Но как-то раз, утром, когда она ушла в магазин, Ариэль вышел из спальни в своей коротенькой рубашечке, с голой жопкой, размером с кошачью голову. Эдак, с полминуты разглядывал меня глазами старого наперсточника, а затем ловко опрокинулся на спину, забил ногами и завыл.

Я подошел к нему и пинком забросил обратно в спальню. Полуголое тельце завертелось волчком и затихло. Минуты через две он появился в дверях. «Ступай, умойся!» – скомандовал я. Одинокий ребенок нашел, наконец, могучего покровителя – прозорливого и безжалостного, о каком в глубине души мечтает всякая незрелая еще человеческая особь. Ходил за мной по пятам, засыпал на моих руках, и видя в маленьком маргинале себя самого, засыпал и я – мы были счастливы. Депрессия, которой я страдал с самого приезда, пошла на убыль.

Кто бы мог подумать, что я сделаюсь управдомом! Я! Который… Но – жизнь делает с нами что хочет. Когда тёща болела, а лифт не работал, приходилось носить ее по лестницам. В конце концов, за переговоры с ремонтниками взялся, а там и за газ, и прочее… Постоянной работы все равно не было, а тут я затребовал 100 шекелей за управдомчество, да и халтурками сам себя обеспечил: зашпаклевать-окрасить, завинтить-подтянуть. Денежки собрал на капремонт, которые вот уже четыре года… Еврей ведь как: насчет уплатить, соглашается. Но как деньги давать – заболевает, плохо ему! Кто упирался, мнил о себе – под суд! Ожил дом. Короче – твердая рука!

Ариэля она родила в сорок лет. Интересно, от кого? Но – всякий товар имеет своего покупателя…

Однажды прибежала в истерике: «Эта гойка раскашировала мне всю посуду!» Оказалось, несчастная её жиличка с просроченной рабочей визой решила сделать хозяйке приятное – но насчет кашрута не слыхивала. А у Фаи один подоконник был «молочный», а другой «мясной».

– Гам зу ле тойво, всё к лучшему! Она тебе и кухню вымыла! Благодари Всевышнего, что жить у тебя согласилась!

– Это я её пожалела, проститутку!

– За комнату платит?

– Обещала в следующем месяце!

– Мне вот только делать не хер – деньги из неё выбивать!

Капремонт в подъезде сделал сам, даже дверь поменял – сталь с рёбрами жесткости, ключи жильцам пораздавал и запирать за собой велел – чтоб наркоманы не шлялась. Эти недоумки сперва тусовались у голубятни, а потом пробили дыру в кирпичном строении, где стояли газовые баллоны, и курили там. Полицейский долго грозил, а потом признался мне, что по существу ничего сделать не может – это как бы еще дети…

Тем временем тёща умерла. А я… привык. Ковырялся. Проводил собрания домкома… В свободное время – живопись, графика, прозу пописывать стал. Ариэля в садик водил. Там он заправлял всеми. Воспитательки его уважали. А которая не уважила раз – он мне доложил, так я с ней поговорил.

Да и кота на место поставили. Научил, чтоб ногами его… Ну, и погоняло ему присвоили – чтоб себя помнил.

– Фер-хан, ко мне! – кричал Ариэль (два передних зуба он потерял еще в раннем детстве, когда выполз площадку и скатился по ступеням вниз к подвалу) – и совал трущобнику тарелку с костями. Кот деловито подходил, вгрызался, но поглядывал по старой привычке, чтоб не ложкой по морде…

Взрослых Ариэль терпел, во дворе верховодил, дети вдвое старше его слушались.

Где ты теперь, Ариэль? Баллотируешься в мэры, переводишь денежки на Каймановы острова, раскачиваешься в синагоге или досиживаешь второй срок?

В сексшопе

Тут театр кукол был, теперь синагога. По сути – то же самое… Холодно, однако. Ночью снег шел, под утро прояснилось.

Подмерзло, чуть с лестницы не сверзился. С горы глянешь – что за город? Огни кругом разноцветные, прожектора по небу – laser light show какое-то…

Не поскользнуться бы на улице родной. За углом магазинчик, помню, хлебный… В три полки. Хлеб украинский, паляница, кирпич… Еще калачи, булочка городская – бывшая «французская». Трамвай убрали к чертям собачьим, теперь у них «маршрутки». Хорошее дело: сядешь, глаза закроешь – р-р, д-р-р-р-р… раскачивает туда-сюда, бросает на ухабах – будто едешь по проселку в колхоз…

Вот он, магазинчик. Крылечко пристроили – зеленый пластик, и сердечки какие-то розовые. Ступени те же – вытертые, первая с глубокой щербиной, а по бокам побелено. Кафешка, что-ли… А вот и вывеска… ё-моё!

С потолка «овощи» свисают – с подствольниками и так себе, поскромнее… Некоторые чересчур концептуальны, зато цветовое решение богатое: от пастельно-дымчатых до откровенно спектрально-синих и малиновых… Но встречаются и полные излишних подробностей, так что скакнет из памяти белым по кумачу лозунг: «Будущее за реалистическим искусством!», и засереет в тумане вестибюль Харьковского художественно-промышленного…

В углу, на тумбочке, безрукий бюст с далеко выпученными трубочкой губами. Блондинистые патлы и лазурные глаза – скорее всего, женские. За прилавком пожилая продавщица, читает, подперев щеку пухлой рукой.

– Слушаю вас, мущина!

– Я это… посмотрю пока!

– А, смотрите себе… на здоровье! Я не в курсе – учтите!

Сына заменяю, он у меня плохо чувствует.

– А что с ним – если не секрет?

– Простудился! Пошел с друзьями на дискотеку, вспотел и на холод – пожалуйста! Полоскали-полоскали – я в аптеке взяла, розовое такое… Горчичники ему поставила… А вы откуда будете?

– Я? Издалека…

– Оно и видно!

– Что же вам такое видно, простите?

– Да так, ничего…

– А все-таки?

– Никакой вы не издалека! Приехали откуда-то… В смысе – уехали.

– Да… уехал! Тридцать лет почти.

– Да вы что… Тридцать лет! Я тогда еще на соковом работала… не замужем. Дура дурой… Пролетели годочки, жисть прошла!

– Ну зачем же так… Вы еще молодая, симпатичная!

– ?

– В смысле – жить надо, радоваться!

– С кем жить? Муж умер, кругом одни козлы… Сын с армии пришел, подался на стройку… А зарплата сами понимаете… Пошел на это… бодибилдер, чи шо… Тренером. Он же в спортроте два года гири таскал. Ну, в конечном итоге сорвал себе что-то – он нервный, а там требования были… Врачи тупые, операцию зделали… Ну, пошел охранником на фитнес-клуб. Стал эту гадость курить… Я женить его хотела, так они щас все такие… Вы постойте, постойте тут – увидите… Синие-зеленые… И не стыдятся – перебирают, кому какой. Мужиков, говорят, нормальных не стало. А ты на себя посмотри в зеркало! Поработай как я, двадцать шесть год… Человеком будь – так мужик найдется! А то…

– Да… понимаю… А я, знаете, думал… Хлеба, конечно, того уже нету… думал просто зайду, погляжу…

– Хлебный! Тут сперва телефоны эти, а потом фотографии делали. Народ, правда, ходил – всякому интересно, какая у него аура. И диагностика по фото… Напрасно вы не верите…

Надо эзотерику читать! Но потом выкинули их. Гадость эту повесили… Как гляну шо сын тут, ей богу, втопилась бы! А на кого его оставить – оно ж дурное, сам – два метра, а ума настоящего бог не дал!

– Я это… идти надо!

– Заходите…

– Зайду.

Пожар

Даже не знаю, как это рассказать… На поселке дом сгорел.

Потом рассказывали каждый по-своему… Типа муж сидел и смотрел в одну точку, а жена сожгла дом. Я сам устал жить среди этих долбоебов. А приходится… Религиозные, те, конечно, по-своему переворачивают, но эту чушь пересказывать вообще не буду. У них все сводится к тому, что жениться надо в рабануте[2], а иначе хорошего не жди. По-моему, хорошего ждут одни идиоты. Ждать вообще ничего не надо, а если уж не можешь иначе, то жди всего, что только может случиться. Я ни с кем особо не сближаюсь, живу один. У нас все тут по домам сидят, большинство в Иерусалиме работает. Приедет, выйдет из машины – и хрен увидишь его. Разве что кто в синагогу ходит…

Четвертый год живу, а многие меня не узнают. На работу езжу тремпом. И там, в машинах, всего наслушался. Набьется народу в микроавтобус, в развозку какую-нибудь – и пошла болтовня. Усредненная версия такая: жила она в Неве-Якове, сама откуда-то из Нальчика. Работала там-сям, мать пенсию получала, взяли они машканту[3], купили квартиру. Ну, вы знаете: Неве-Яков вдруг подорожал чуть не в полтора раза… ну да – типа Машиах[4] туда прийти должен. Они квартиру и продали, купили дом со вторых рук, тут, на территориях. А эта, про которую я рассказываю, она замужем была, но как приехали в Израиль, сразу развелись. Тогда, вы помните – эпидемия была этих разводов. Жили-жили – а тут никак. Потом, лет через восемь, мать умерла. Короче, осталась одна. Встречалась с каким-то чуваком, а потом они поженились на Кипре. Мужик ничего себе, работал по электронике. Живи – не хочу! Дом, две машины – они, когда с матерью квартиру продали, так у них еще на машину осталось сколько-то… Кстати, я это место видел – после пожара уже, любопытно стало – отличный сад!

Маслины, лимоны, инжир… цветов полно. Думаю, садом она занималась. Дом как бы на высотке, и вид очень красивый: трава колышется, а на горизонте – холмы.

Отличное место! А он, мужик этот, как говорили, вообще ни с кем не общался. Здрасьте-до свиданья – и всё. С женой он давно развелся, она уехала в штаты.

А с этой прожили они ни больше ни меньше – шесть с половиной лет, и на тебе! Приезжает он с работы, глянул на это дело – и сейчас же назад, в машину. Только его и видели.

Страховщики с пожарными разбирались – причина возгорания неясная. Потом она созналась.

А я как раз познакомился с ее бывшей подругой, встречались где-то полгода… Короче, как она мне рассказывала, сперва было все в порядке… а потом как-то этой стало мерещиться.

Ну, как у баб бывает. Что-то ей всё не то и не так. Говорила подруге, что ничего такого, но чувствует, будто у него другая. Дома он тихий, внимательный, счет у них общий, так что деньги все на виду, после работы всегда дома – чего еще? Подруга эта ее успокаивала – не сходи, мол, с ума! Радуйся, что нашла, наконец, нормального человека! А та наоборот – курить начала, дальше – больше: таблетки какие-то…

Мне бы эта хрень быстро надоела. А они жили и жили. В общем, так: чувак приходит домой, обедает, туда-сюда по дому – и к себе в комнату. Там садится в продранное кресло, от бывшего хозяина еще осталось, сидит и в окно смотрит. А комната самая дурацкая, ее когда-то жильцам сдавали, типа полуподвала. Она ему сколько говорила: две спальни рядом на втором этаже, а ты там… Ну, он в ответ неразборчивое несет: нравится ему в этом полуподвале, прохладней и вообще. А какой там прохладней, если у них центральный кондиционер. Она по специальности наконец устроилась – операционной медсестрой и зарабатывала прилично, он тоже, ездили в Италию… В конце концов она понесла уже полную фигню: что он как из фильма про этих… ну, типа маньяк или воевал где-то и теперь у него видения. А он рассказывал простейшие вещи: жил в Пушкине, потом в Петербурге, окончил вуз, работал в каком-то театре, потом в Израиль, с женой развелся. В армии вообще не служил: ни там, ни тут, заболевание какое-то у него, и видит плохо: очки как телескопы…

Да, вот ещё: они, когда ремонт делали, так он в своей комнате не хотел – сказал, не надо, и так, мол, отлично. Ну, там все чисто, нормально, и правда, можно было не перекрашивать. Но она завелась: что это за причуды такие, ремонт так ремонт и тому подобное. А он ни в какую, и впервые наорал на нее, чтоб в покое оставила и не лезла – у него, понимаешь, «личное пространство». Это ее доконало.

Стала за ним следить, в вещах рыться, ищет – сама не знает, что. Бессонница у нее началась. Вообще говоря – она этим с подругой делилась – как мужик он все в порядке. Дело свое исполнял. А после этого ремонта она, как бес ее попутал, стала к нему в этот полуподвал лезть, сидеть у него. Он как раз был не против и про это самое «личное пространство» не начинал. Но однажды она к нему там с нежностями начала, и он – ни в какую. Пойдем, говорит, наверх, в спальню. А она – ну, они же кожей все чуют – нет, давай здесь! Тут у тебя диван двухместный, мы тут с тобой еще ни разу… Легли – он ничего не может. Она распсиховалась, к подруге этой – они по соседству жили – ночью, в полдвенадцатого прибежала, рыдает, курит, чепуху несет. Про сглаз, парапсихологию, биоэнергетику – всю эту херню из интернета. Сама нормальный человек, образование медицинское, никогда в жизни в эту чушь не верила…

Хотя со мной тоже был один случай, в армии, под Новодвинском. У нас там пугали – наденут противогаз, будят какого-нибудь молодого среди ночи и в рожу ему ревут диким голосом. Ну, где-то так раз на третий я рассердился, хватаю за хобот и противогаз этот с него срываю – а там опять противогаз. Но оказалось – это я спал.

А познакомились они так: у них в поселке как раз напротив ее дома был детсад, и он пару раз там бывал – припаркуется и в машине сидит. Она думала, ребенка забирать приезжает. Но лицо запомнилось. А потом они совершенно случайно встретились в одной компании – день рождения, что ли… И как-то у них завязалось – звонки, потом встречи. Она ему сказала, что видела на поселке, а он сказал, что бывал по делам каким-то.

Комп у этого чувака был на пароле. Ну, она как-то подсмотрела, или научил кто – она же как с ума сошла на этой почве, долбала всех, кого можно. А пароль сломать – чепуха! Могу показать…

Лазила-лазила – время у нее было – там в больнице дежурства, а потом дни свободные, и что бы вы думали – докопалась! Фотографии какой-то бабы, на улице и в доме, и как во сне: что-то знакомое, а что – не поймешь. Сидит она перед этим компьютером, а тут заставка выплыла – она, заставку эту и раньше видела, кстати ей нравилась – заснят их дом, кусочек сада на заднем плане, облака плывут. Фото, правда, не очень – размытое какое-то. Смотрит она на эту заставку – и вдруг дошло: снимок очень давний – дерево там лишнее! Которого с самого начала не было. Один пенек когда-то был, когда они с матерью покупали, а через лет пять, когда сад переделывали, садовник его убрал.

Короче говоря, пошла она в маскирут[5], и, хотя там бардак нечеловеческий, навела справки, оказалось, что мужик ее шестнадцать лет назад эту комнату у хозяина бывшего снимал – с женой, которая в Америке.

А когда я служил в Новодвинске, у нас еще случай был: двое пошли в самоволку, нажрались, но уже в части, под утро, когда добрались, присели отдохнуть, думали – посидим, покурим, и – на казарму. Но сигарет не оказалось. И они, усталые, пьяные, заснули, и снегом их занесло. Хорошо, разводящий как раз об них споткнулся: они на дорожке сидели, где расчищено было, но занесло капитально – ветер был. Оказалось – живые!

Corpus delicti

– Долго ещё?

– Минут пятнадцать-двадцать. Скоро подъедут… Машины две-три, не больше. Человек тридцать. Наши типа работают. На самом деле – ШАБАК[6]. Убить можно обыкновенным кирпичом, а у них там…

– Большинство из них просто хотят кормить свои семьи!

– Ну да, разумеется… Трудяги! И только некоторые – молотком по башке, учитывая строительный характер инструментария.

– ШАБАК людей проверяет!

– Ну да – мозги им просвечивает!

– Сплошной театр! Стою, как дурак, у главных ворот, чтоб эти долбоёбы видели охранника, а сзади, где стройка, – никого. И заборчик там символический – секции проволокой скручены…

– Количество жертв дорожно-транспортных происшествий…

– Ага: более чем вдвое или почти втрое…

– Да гораздо больше! Только об этом мало кто говорит.

– Есть куда более модные темы…

– Открыл Америку!

– Кстати, о долбоёбах… полегче о богоизбранном народе!

Небо и не думало светлеть. Лишь на востоке прорезалась бледненькая полоска, словно кто-то несмело черкнул отсыревшим школьным мелком по непроницаемому лику мирового зла.

– Израиль, как верный защитник демократических ценностей, совершенно откровенно признался в наличии пороков!

Нашему президенту ничего не оставалось, как повторить Билла Клинтона в оральном кабинете. Причем, будучи типичным эпигоном, он пошел значительно дальше своего наставника – домогнулся не одной, а сразу нескольких.

– За те же деньги он мог иметь то же самое, только лучше и дешевле!

– Да и моложе!

– Лично я вообще на них не смотрю… Стараюсь!

– Это не гарантия! Некоторым кажется, что ты на них смотришь – и не просто так!

– Раньше еврей-насильник не котировался. Под него нельзя было получить ни цента. Я знавал одного фотографа из Старого города, так он говорил мне, что никто не хочет издавать его документальный альбом о войне Судного дня. У него там повсюду с оружием… Хорошо идут лишь фото на коленях в полосатой робе!

Воздух, напитанный водяной взвесью, вздрогнул, по ущелью рвануло ветром. Промокшие плащи вздулись пузырями.

Мелкой рябью подернуло бурую жижу под ногами, пригнуло к земле разбухший от воды бурьян. Понеслись над головой, треща липкими крылами, сорванные с кустов да заборов кульки-кулёчки, померещилось, что вот-вот и сам махнёшь на своём ветром подбитом дождевике – куда-нибудь в неведомую даль, в землю обетованную, где воры не крадут, где моль и ржа не истребляют и лев с ягнёнком лежат себе рядом, бог знает, о чём помышляя…

– Если вы успели заметить, само небо восстало против обсуждения темы!

– Дуй ветер, дуй, пока не лопнут щеки! Нам начхать! Так ты говоришь, наш президент, этот Кацав[7], их лапал по причинам чисто политическим?

– За президентом, как водится, потянулись и рядовые граждане – вот, прямо из мобильника: 10-го декабря 2017 г., в 14:16 окружной суд в Лоде приговорил к шести годам тюрьмы 38-летнего Шая Ритберга из Нетании, признанного виновным в развратных действиях в отношении двух девушек. В обвинительном заключении сказано, что насильник вышел на связь с ними через Facebook и выдал себя за модельного агента. Встретившись с девушками, обманом убедил их вступить с ним в интимную связь, чтобы «фотографии вышли хорошими».

– И за это шесть лет тюрьмы?

– А ты как думал? Ясно сказано – обманом!

– Так они же сами! По собственному желанию!

– Да, но обман – это форма насилия… Я бы даже сказал – изощренная!

– Ага… я подаю на этого козла Йоси, нашего кабата[8], он меня имеет в изощренной форме… Вот уже шесть лет обманывает! Пусть его упекут! Лет двадцать строгого режима!

– Вот вы смеетесь, а мне плакать хочется. Общество, взятое в совокупности отдельных членов! Каждый сам за себя.

Максимум, за кума за шурина – это я со школьной скамьи… вынес.

– С древнейших времен элита напряженно задумывалась над тем, как именно нами управлять…

– Всех не перевешаешь!

– Именно! Желательно чтобы одни члены – других…

Необходимо, чтобы любого можно было бы обвинить в чем-нибудь нехорошем. Возьмем ту же инквизицию…

– Кстати, пожрать у кого есть?

Присутствующие переглянулись.

– У меня в будке хумус. Но это со столовки школьной… со вчера.

– Сам жри этот говенный кейтеринг!

– Так вот я и говорю: живет где-нибудь в Севилье какой-нибудь недовольный Фердинандом Арагонским… Трупы, кстати сказать, заливали смолой…

– А это еще для чего?

– Для лучшей сохранности – я читал…

– Принцип наглядности… Но не в этом дело: народ, глядя на болтающиеся на виселице останки, задуматься может: чем этот повешенный был так недоволен? Не Фердинандом ли? А надо чтобы каждый чувствовал – этот, который в смоле, лично ему вредил! Скажем, практиковал на дому порчу да сглаз, в сговор вступил не с кем-нибудь там, а с самим диаволом…

Как бы в ответ громыхнуло издалека, сверкнуло что-то типа электросварки, но вяло как-то, будто классная руководительница глянула в угол, откуда донеслось до неё что-то ненормативное… И закружились в очумелой от бессонницы голове поганые картинки: выкрашенная шоколадно-говённым щербатая крышка с врезанными перочинным именами подельников и на ней – чернильница-невыливайка в фиолетовых потёках, серая торбочка с китайскими кедами в пыльной глубине парты и лысый потртретик в лакированной рамке над бурым линолеумом, исписанным детским неустойчивым почерком…

– Маккартизм-антисоветчина. Охота на ведьм… Ты с какого года?

– Пиисят второго… Сталин еще жив был!

– Да ты чего? У нас дома висел до двадцать второго съезда!

– А потом маодзедунизм-ревизионизм… Но это не всякий понять мог. Хотя и пострадали…

– Хорошо, чтобы и невиновные в штаны наложили! Сказал Господь левитам: «Возложите свой меч на бедро своё, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего».

– Так это же за Золотого Тельца! Это ж когда было!

– Короче, руки на одеяло!

– Щас никакой ереси выдумывать не нужно. Улики у каждого в штанах! Любого старого пер… я хотел сказать: кого-нибудь вроде меня обвинить можно! Даже того, кто сам еще не решил, какой у него гендер… Заявят, что домогнулся – и всё!

– Это и есть эффективный менеджмент!

Розоватая полосочка на горизонте мигнула и погасла.

Черно-лиловые тучи надвинулись на блокпост. Ярче обозначилась в желтом свете фонарей колючая проволока на г-образных столбах.

Настало время утренней молитвы.

Евангелие от Никодима

– Бабушка, неужели ты это делала?

– Делала, сыночек… как было не делать!

Прохлада стекала с развешанных под потолком простыней. Виднелся лишь полный локоть и кусочек темно-синего платья. Слышно было, как булькает в кастрюле.

Бабушка была вдовая. Может, аэродром разбомбили, а может, свои… Политруков тогда стреляли – слишком много они наобещали. Родной брат – враг народа. И по радио все о нем рассказали: насчет троцкизма и вообще… А сама – воровка. Крала деньги из кассы – во время войны.

– Оля, катлеты нэ бэри! – говорил ей повар-грузин Никодим. – Ат катлеты жир на карманэ! Дэнги бэри – панэмножку!

Это было в какой-то дыре под Алмалыком, где уже вовсю жрали ботву и камыш. Так что «котлета» была всего лишь фигурой речи. Артельские роскошествовали в столовой, поедая макароны. Никодим разваривал их так, что выходило на десяток-полтора порций больше… Кому попало не дашь: можно и срок схлопотать – лет пятнадцать, по годочку за порцию. Так что только знакомым. А Оля сидела на кассе и забирала оттуда излишек. Такой у них был преступный сговор. У Никодима было четверо своих, и парализованный «атэц».

В дороге бабушку разбомбили дважды – так что старшая чуть не рехнулась, а младшая писалась до 17 лет. Четырнадцатилетняя «тетя Муся», которая в 33-м году пухла от голода у себя «на селi» сперва считалась как бы няней, а когда началась война, бабушка вписала ее в аттестат и заимела третью дочь.

Муся мне рассказала, как они стояли на какой-то станции у киоска, где продавали мыло, рядом лежал мужчина в ватном комбинезоне и просил пить, а внутренности у него вывалились на асфальт. Кругом горело, а самолеты зашли еще по разу, так что они оглохли и не слышали друг друга. Всё стояли, где им велела мама, пока ее не привели, – в зимнем пальто, с чемоданами в руках. Кто-то ей сказал, что в тот киоск попала бомба, тогда она открыла чемодан: «Я пойду их искать… а как я буду искать без пальто?» Пальто было надето шелковой подкладкой наружу.

А еще до того один врач в поезде посоветовал подложить меньшую к больным скарлатиной: «Она у вас неплохо выглядит, – чем ребенок младше, тем легче переносит!» У нее как раз начался жар, но тогда не заметили, а врач со своими таблетками куда-то пропал и они его больше никогда не видели.

Муся сидела на скамейке. За оградой сквера по мостовой грохотали автомобили. Платье у нее было клетчатое, а руки сложены под грудью. Мне тогда было тринадцать лет, и она считала, что я уже большой.

Врач тот как в чистую воду глядел – переболев скарлатиной, моя тетка чуть не умерла от кори. Потом, когда плыли в Красноводск, горело море. Огненные столбы вставали прямо из воды, вода была багровой, а пароход шел на огонь. Тетку держали на руках – то Муся, то старшая сестра, а она со страху снова описалась и оглохла. Потом ей объяснили: это немцы подожгли танкер.

Как-то на перемене, после урока истории кто-то припомнил текст немецкой листовки: «Бей жида-политрука, морда просит кирпича» – прямо про моего дедушку. Но я упорно воспроизводил в уме картину: горящий самолет несется к горизонту и под ним раскрывается купол парашюта.

Мне нравился тот Никодим. Он был очень умен. Когда работал на пуговичной фабрике, то таскал домой кости, вываривал, а потом относил назад. Получалось столько бульона, что хватало и на соседей. Набегали со всей улицы – каждый со своей посудой. И все молчали…

– Бабушка, как же ты могла?

– Это я начала войну? Бог рассудит… Если он есть! – И посмотрела сквозь толстенные линзы огромным, как у лошади, глазом.

Пухлая ляжка елозит по моему лицу. Сзади кто-то поддает коленом. Плакать нельзя – это стыдно!

– Ку-уда ты, пупсик! – чья-то рука хватает за ворот, надвигает фуражку на самый нос. Вся лестница забита ими. Жаркие, пахучие тела – не шевельнуться! Они же курят! В уборной… Хихикают! А эта дрянь специально…

– Доогие ольники! Уваа… дители!..аздника! Я… ада приветствовать ас на… пусть… том году… тересными… а ужба епкой!.. олезный трут… а также хрупп лённого дня!

– Урра-а-а! Га-аа!

Мой отец всегда улыбается ей. А она делает ему «глазки».

Сомкнутые над переносицей брови похожи на черную птицу.

Старшеклассники дразнят ее «узбекистон».

Она курит «Сальве». Кто-то ей привозит. От этого развивается туберкулез – как у моего отца. Все время лечится и курит. Однажды я высыпал папиросы в унитаз. В уборной шесть ламп, над дверью оконце, а в коридоре шесть счетчиков. За квадратными стеклышками железные колесики меряют электричество. Я вспомнил Нёму. Он всегда курил в уборной. По ночам влезал на унитаз, читал стоя и курил. Их лампочка была под самым потолком. Нёма тоже был влюблен в нее, но она «на него плевала» – так он сказал. Она гуляла с офицерами и курила. «Нёма повисывся!» – закричала Муся, увидев в дыму под потолком желтое лицо. А он просто читал.

Год прошел, меня перевели в третий класс. Школу я не любил. В первый день каникул гулял до темноты. Фонари лили в сквер желтый свет, черные тени убегали из-под ног.

Сжавшись в комок, она сидела на пустой скамейке, обхватив голову руками. Я спрятался за дерево. Она стонала. Меня трясло, хотелось плакать и кричать, но я не мог издать ни звука.

Нужно что-то сделать… Погладить по голове? Я гладил шершавую кору каштана и шептал: «Зумруд! Зумруд!» С грохотом промчался вниз по улице грузовик.

Потом они вернулись в Киев. До революции квартира принадлежала моему прадедушке, но им оставили две комнаты. Бабушкины сестры вышли замуж: старшая – за ювелира, а средняя – за работника органов, но он застрелился, и тогда она вышла замуж второй раз – за горного инженера. А бабушка вышла замуж за летчика.

Дуры в сквере пели: «Мама, я летчика люблю!» Я помню, как они рвали ромашки: «Любит-не любит, плюнет-поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет!» Летчик давным-давно пропал без вести. Вокруг скамеек валялась подсолнечная шелуха и белые лепестки.

Маму освободили от физкультуры и от всех экзаменов: у нее «было сердце» – так сказала Муся. Случались обмороки. И тогда школьный врач ее освободил. Всю жизнь она чего-то боялась, особенно когда бояться было нечего. Боялась за отца, который все время куда-то уезжал, потом за меня, а когда мы оба бывали дома и все было хорошо, боялась неизвестно чего, и это было ей тяжелей всего. И в детстве, и в юности бабушка ее опекала и берегла, а тетке внушала: «Ты можешь все, – как я!» И тетка ходила зимой без перчаток, с красными руками, и говорила: «А у меня руки не мерзнут, я как моя мама!»

Когда школа получила вещевой талон, серую шубку искусственного меха присудили тетке как «недостаточной отличнице». Через два года бабушка дотачала рукава мехом другого цвета – на манер отворотов, и шубка превратилась в «меховую куртку». Мама была очень красивая, и у нее было много ухажеров, но тетке нравился только мой отец. Когда приходили другие поклонники, она бежала в ванную, снимала с веревки бабушкины панталоны и демонстративно вешала их на батарею отопления – сушить.

В Израиле мама боялась воздушной тревоги – вой сирен доводил ее до исступления. Но, в общем, была всем довольна и очень хвалила страну и правительство. Она умерла от легочной эмболии, и когда в морге ее вынули из бокса, чтобы я мог опознать и подтвердить, что это и правда моя мать, на ее замерзшем лице я увидел хорошо знакомое выражение страха и удивления, с которым она прожила свою жизнь.

– Результаты?

– Вот: хищение материалов с территории пу…

– Какие там у них материалы на вашей «пу»?!

– С ума спятил? Там продукт питания тоннами в арык уходит!

– Вот тихо было… а…

– А теперь вылазки врага!

– Так голод в районе…

– Значит, не всех еще выявили!

– Работаем!

– А где этот самый… Который с костями…

– Убыл в город Алмалык, Ташкентской области! Я знаю о вылазках… На центральном базаре…

– Сюда его! А то получается – одно лишь руководство…

– Тут цех надо… Чтоб сублимировать… Кубики делать!

– Где я тебе его возьму?

У Муси был специальный зуб. Когда-то я думал, что их делают напильником. Потом оказалось, что такие зубы у всех сельских, а треугольная выемка образуется от лузганья семечек. Семечки грызли по вечерам при свете керосиновой лампы. Шелуху кидали в расстеленную на столе газету «Радянська Украiна». Каждую зиму Мусина сестра Катя читала книгу В. Каверина «Два капитана». Начинала в ноябре и к марту заканчивала. Книга ей очень нравилась. Газеты бережно хранила и растапливала ими печь. Как-то раз я поинтересовался, зачем она это делает, когда топит соломой. Ответа не получил. Сминание газеты происходило в строгом молчании. Солома вспыхивала, как порох, внутренность печи освещалась ярким светом, по стенам пробегали огненные сполохи, газета обращалась в черные лохмотья, а потом бесследно исчезала. Создавалось впечатление какого-то ведьмовского действа, с годами я укрепился в мысли, что так оно и было. Зимой топили торфом, который Катя упрямо называла «торт».

Политрук по ночам писал: то план политзанятий, то стихи. У него были старшие братья, и на свидания он ходил, когда наступала его очередь носить сапоги, а в сапогах, как известно, куда легче добиться взаимности.

Самого старшего брата расстреляли в шесть утра в августе 1952 года – он тоже писал. Но младший не узнал об этом.

Дедушкины стихи остались в ящике стола, а когда бабушка вернулась из Алмалыка, стола уже не было, а были матрасы на полу, и на них – незнакомые люди.

Вор сунул руку в форточку и плавно отжал задвижку. Отворил бесшумно, присел на корточки, вглядываясь. Потянул носом…

– Сиди не рыпайся… А то вниз полетишь, – прошептало в самое ухо. – Перед ним стоял мужик в нижнем белье, сам лысый, а в зубах окурок.

– Назад давай… потихонечку… Ты чего? – А тот дышал шумно, дрожал крупной дрожью, вцепившись обеими руками в белую ткань.

– Руку пустил – и назад! Ишь, развезло… Пусти, говорю!

Политрук достал спички и прикурил. – На, потяни! – И вставил окурок в смрадно лязгающий рот. – Ну всё? Да-ай сюда! – Погасил в пепельнице. Когда обернулся, в проеме было лишь небо. Зашуршало только вниз по водосточной…

– Им из Кнессета виднее…

– Значит, отдать этим уродам?

– Мир в обмен на территории!

– Не мир ты получишь, а…

– Попрошу не выражаться при раве Зеликовиче!

– Хорошо, только пусть он нальет!

– Там каких-то козлов нагнали с дубинками… Говорят, по головам бьют!

– Стрелять их надо! А мы сидим тут, четверо вооруженных мужиков, и только…

– При уважаемом раве Зеликовиче!

– Кого ты будешь стрелять – своих?

– У меня там две дочери!

– Как же ты их туда пустил? Это же дети!

– Пустил?! Они обозвали меня предателем!

– Я же говорю – стрелять!

– А солдаты – не дети?

За окошком вагончика летели лепестки акации и казалось, что это пошел снег. На полу валялся разнообразный инструмент, пахло бензином и финиковым самогоном. Мы начали около семи утра, и сейчас, – к полудню, грохот грузовиков по мостовой, влажные простыни в кухне, глаза Зумруд и четыре пальмы за колючей проволокой слились в одно: по-прежнему бухало сердце и скакали перед глазами оранжевые протуберанцы, но казалось уже, что так и должно быть…

– Сказано, что надо пить по четыре стакана, но не сказано, чего… Вот пусть уважаемый нам расскажет!

– Сказано пить, пока не возвеселится душа! Извлекай из зла добро, – как сказал Иермияху…

– Хорошенькое веселье!

– У тебя есть выбор?

В 1948 году в школе зачитали «Положение о школьной форме». После чего тетка нацарапала в первой попавшейся под руку тетради пародию на приказ министра просвещения УССР.

Теткин приказ касался поведения советской школьницы при отправлении большой и малой физиологической надобности и содержал излишние подробности. Тетрадь пошла по рукам, училка заметила, отобрала и побежала к завучу. Волна паники ударила по теткиной подруге – закоренелой двоечнице, уличенной к тому же в некоторых не по возрасту тяжких преступлениях против нравственности. Тогда тетка побежала в учительскую и «встала на путь деятельного раскаянья».

Бабушка была вызвана в школу в тот же день.

– Я кладу эту гадость под сукно! – заявила директриса. – Якщо нихто… никто не сообщит куда следует, это так и останется, а если… – она очень волновалась, – то… вам что, мало было вашего брата?

Бабушка никогда не повышала голоса и не говорила грубых слов (она окончила Фундуклеевскую женскую гимназию), сказала лишь: «Я всегда полагала, что ты умный человек, но я ошибалась!» Этого оказалось вполне достаточно – тетка рассказывала, что была «убита на месте».

Случилось чудо: никто так и не обеспокоил «славные органы» враждебной вылазкой племянницы врага народа. Но мне хочется верить не в чудо, а в самые обычные вещи.

А Никодима в Ульминском ИТЛ подсадили к уголовникам, и те забили его ногами, а для смеха натянули на мертвые глаза кепку, так что оторванный козырек дребезжал, когда по нему с размаху хлопали кончиками пальцев. Об этом написала Оле его жена, которая туда к нему поехала, но опоздала, а ей рассказал один расконвоированный, с которым она сошлась. Человек, писала, хороший…

Голова распухла, кепку не снять – так и кинули в ров.

Пропала вещь!

Поэты

Гангаев достал револьвер – просто показать. Странно выглядел в худой лапке чудовищный «Кольт». Непомерным стволом цеплялся за продранные сидения, за рулевую колонку, за брюки. И приспособил его Гангаев между сидениями, так что ручка торчала наподобие рычага – только бы не пальнуть сквозь поржавелое дно в асфальт.

– Ты знаешь, не трогай его пока! – сказал я неуверенно.

Надо бы хоть раз в тир сходить, на занятие. Пусть объяснят, как и чего, где предохранитель…

За неделю до того мы посвятили послеобеденное время социальной адаптации.

В скверике пальмой заросшем на скамейке – сидел. Грузный, в суконном пальто, борода черноседая, исковерканной лопатой.

Человекочудище.

Рядом – авоська! Классическая, советская, объедками набитая.

То да се, за пивом сходили, разговор пошел.

– Вы видитесь мне интеллигентными людьми, не так ли? Я трижды лауреат премии Голды Меир, в антологии Американской поэзии…

А сам неделю, как из психбольницы. Звать: Иосиф Бейн.

Назавтра принесли: я свое, а Гангаев тоже, целую тетрадку – чтоб не лицом в грязь.

Маэстро одобрил!

– Раз так, на работу устрою!

– Потрясающе читает! – сказал Гангаев.

– А пишет?

– Лауреат – это правда…

– И баба у него – видал? Красавица! Глаза… Там в больнице и снял. Такие глаза – только там! Женщина с Большой Буквы. И фигура потрясающая: Рубенс – хотя и брюнетка…

– А Хайфа, отсюда, с горы – ничего себе…

– Потому как лесок, тишина, а главное – зима! Первая моя зима, Женечка…

– Знаешь, мне полегчало, и поверь, не потому что наконец работу нашел. Старикан этот, с ним все иначе. Верится во что-то такое…

Однажды старик позвонил: терроризируют, говорит, двое. Деньги отобрать хотят. Гангаев кольт нацепил – зачем, думаю? Ну, побежали. И правда стоят: один масличного цвета, мелкохулиганистой складки, второй вообще бабозадый, узкоплечий. Причем оба бейновские дружки. Ну, второму сразу объяснили кто он, он и сам знал. Намекнули на вазелин, – в смысле, что без вазелина. Первый вякнул было, но я невзначай наступил ему на ногу и толкнул на второго, а Гангаев сделал страшное лицо. Тут Бейн многословно напомнил о каком-то водолазе, но об этом потом.

И тут я отозвался о бейновских дружках – нехорошо отозвался: в смысле, что дрянь. А Бейн возьми и скажи: «Кто считает себя выше других – дрянь и есть!»

И когда потом уже я со всей компанией встречался: мутноглазыми пидорами, пожилыми проститутками, от волос липких до костей хлипких пролосьоненными, с набрякшими веками и синими жилами на дряблых ногах, и с вертлявыми жуликами-разводилами, и всех прочих мастей пакостных, унылыми бездельниками-на-пособии, алкоголиками-хрониками трясучими и прочим отбросом, старался не шибко блистать. Оно конечно, все мы люди. Альфа и бета самцы. А кое-кто и гамма – до самого Z-еда включительно… и эти, как их, – из «Пэнклуба». Шимпанзоиды, гибономаны, мандриллы и гамадриллы обоих полов. Литераторы ведь тоже делятся на три сорта, как товары в магазине «Гастроном». И при том все демократически равны «надменной улыбкой».

Да, о водолазе! Выходил он из будки осторожно, чтобы чего не сломать. И двери в бесплатную столовку открывал бережно, за стул брался тремя пальцами, будто из коробочки брошь дамскую, и руку по-мужески не жал, чтоб не попортить ненароком. Вообще не обижал никого. Собачку уличную подкармливал – с тарелок собирать не стеснялся.

К чему это я о нем? Ведь не поэт – подводный ныряльщик. А как без него, ведь был?! С Бейном за одним столом суп ел, одним воздухом дышал! А главное, при них обоих и правда легче дышалось.

Однажды мы с ним свернули к пляжу. В кустах помятый «Ситроен», в нем, раскрыв обе двери, дремлет некто. Видна была лишь оливковая щека. Неподалеку, на складном стульчике одна из трудящихся. Крупная пожилая, мелкозавитые черные космы, жилистые руки. Мощные ляжки широко расставлены, из-под мини-юбки розовым треугольником трусы.

Водолаз кивнул ей, она чуть улыбнулась в ответ – как старому приятелю.

Ошибка

– Скоро все там увидимся!

– О, сказанул! Подумать можно!

– Лично я устал от всей этой чуши, что пишут… ну, в этих…

– Нет, ты скажи, ты и вправду веришь? Возьми Владика – еще в позапрошлом… И что? Как это – увидимся?

– Я, слава богу… Ну, вы знаете: «белочка», в коме два раза! Подшился – было. Сейчас без этого лечат как-то… Так вот: у нас в башке много всего. Понятно?

– Что?

– Что мы тут сейчас стоим? А ну как давно уже где-то померли, и… это все, что вокруг, парк, и Сидор – и есть загробный мир!

– Ты с ума только не сходи – жутко как-то! Ну и сказанул! Аж морозом по коже!

– А ты вот присмотрись, гляделки открой пошире – увидишь!

– Э! Э, я говорю! Ка-нчай перекур! Заходим организовано унутр! – санитар улыбался широкой улыбкой, приплюснутый его череп походил на обросший серыми волосами панцырь черепахи. От новой, светло-голубой формы веяло миром и тишиной. Вечно запаздывающего Мирона он подбодрил легчайшим подсрачником.

– Ну, как вам нравиться? Чем не рай?

– Ай да Сидор – ангел!

Я запретила себе… И Боря, и Маргарита, и Наум Исаевич, все, кто пришли провожать нас. Я не могла это вынести. Я запретила себе думать, помнить. Я изо всех сил сжала кулаки, закрыла глаза, крепко-накрепко сомкнула веки – мне показалось, что глаза сейчас лопнут… И что-то случилось. Я онемела, потеряла чувствительность. Я видела, как они улыбаются и машут руками, как плачет Зина, но мне было уже все равно.

Когда поезд тронулся, их лица стали уплывать, я села и не могла понять, где мои руки. Я положила их на столик – они словно исчезли. Я не чувствовала рук.

Вот, – на ночь рукавчики одеваю, ортопедические. Немеют руки… Врач сказал – это от клавиатуры. Только клавиатура тут не при чем.

Сколько прошло? Сейчас, это… Двадцать восемь лет. Куда-то все подевалось. Муж умер – в позапрошлом году. Дочь в Канаде… Она очень аккуратно пишет! Вот – это внучка! А это они на Сицилии… Между прочим, именно так и надо выражаться: на Сицилии, – потому что это остров. А вы правильно говорите – в Украине… Хотя Тарас Григорьевич Шевченко писал: «Як умру то поховайте… на Вкраини мылий»… Да, я вернулась в… сюда. Там никого не осталось – одна квартира, – шучу! Сдала внаем. На здешнюю жизнь хватает… Вот, навещаю, лимоны принесла! У нас там шутили: Где вы достали лимоны?

А они чуть не на каждом дереве висят. И знаете – удивительно! Пожелтеют, потом опять зеленеют… а падают на землю, так никто не подымет, не собирают там, в магазине копейки стоит, не копейки, конечно, а шекели. Один шекель – семь гривен! Муж умер в позапрошлом… я уже говорила. Так вот я вам и говорю… Я шла по улице, и вдруг мне стало плохо. Я даже присела на скамеечку – на автобусной остановке. Смотрю – люди идут, машины едут… А я чувствую, как тяжелеют руки, просто ужас какой-то! И вижу – как они лежат на том столике в поезде, и окно, и всех…

У вас тут хорошо – медсестры такие вежливые, и врач… я, правда, сперва испугалась, как он глянул на меня! Как схватил своими глазищами, а так – ничего, голос приятный, и сам такой аккуратный, внимательный. Он меня обо всем расспросил, и тоже наблюдает как бы. Такой человек. То есть, это и правда врач. А Сидор, я хотела сказать: Пилип Оксентьевич, – это у него фамилия такая – Сидорчук, он тоже… Даже если не в приемные часы. Вообще, санитаром – это не сахар! Но я тоже стараюсь помочь – и вы знаете – просто чудо! Позавчера взялась за щетку – держу! В общем, надежда есть! А как красиво тут на территории – у меня свободный выход! Трава немятая чуть не по пояс! Позавчера зайчика видела, и представляете – не боится, сидит и смотрит…

Да, мы ехали из Бадена, муж… сидел и писал что-то в своем компьютере. А я взяла и вышла на станции…

В Миквэ[9]

– Как себе хочешь, а я молчать не буду. Можешь уши заткнуть. Хотя тебе нечем. Пальцы у тебя такие, что в уши не влазят… такими пальцами… Можешь надергать из матраса ваты, если хочешь. Но своего матраса я тебе не дам, а твой обоссаный. И выключи телевизор – ты и так идиот: причем не просто, а с медицинским диагнозом. Что у тебя там написано? Ага, вот-вот… Выключишь – дам сигарету. Но не сейчас, – когда на прогулку поведут. Потому как ты во время оправки норовишь… а за это наказывают. Садко на тебя и так зуб имеет!

Эта относительно складная речь доносится под навязчивое журчание: за ломаной фанерной перегородкой – унитаз.

Глаза бычьи, невиданных размеров живот укрывает непропорционально скромный пенис. Похож на кого-то из «Двенадцати цезарей», скорее всего, на Виттелия, а может и на самого Нерона. Неподвижный взгляд присущий статуе, не живому голому человеку. Тщательно моет резиновой губкой любого желающего. Вначале я заподозрил у него латентный гомосексуализм – но зря. Просто любит мыть. Имеет склонность поддерживать вылезающего из ванны, открывать двери, а также брить и причесывать. Доброта (к удивлению обывателя) может быть и симптомом заболевания, но она примиряет с обстановкой. С тем, что и губка, и мыло, и выдаваемый ежепомывочно одноразовый бритвенный станок, и расческа с выломанными посредине двумя зубьями на все отделение в единственном числе. Спасает то, что моются редко и неохотно. Желающих обычно, не больше шести-восьми, и станка хватает на всех.

– Вотымено! – сказал Сельдюша.

– Зельдин! – пытается крикнуть медсестра, но из набитой железом пасти вылазит «Сельдин!» А Натан Ароныч и видом схож с пересохшей морщинистой селедкой из колхозного магазина, и запах от него тот же…

Языковая норма в больнице, как мне думается, куда как подвижней, чем за ее стенами. Стоит ли говорить о причинах?

Больница ведь модель общества. Причем – и я в этом уверен – куда более эффектная, чем тюрьма. Так называемая «феня» есть порождение не только и не столько мест заключения, но уголовного сообщества вообще, как отдельной социальной группы. Душевнобольные же не принадлежат к какой-либо консорции, а являются совершенно обычными членами общества, каковыми считают себя сами. Им вовсе не нужно сочинять какой-то особый «душевнобольной» язык, дабы отделить себя от небольных. То, что мне приходится наблюдать здесь является динамикой обычного языка в пространстве необычной психики.

Превращение Зельдина в «Сельдюшу» можно считать определенным симптомом, каковой наблюдаем ныне повсеместно. Например, совершенно нормальный офисный служащий, круглосуточно надрачивающий свой айфон, вместо «я вам позвоню» долбит отманикюренным пальцем: «я вас наберу». Человек этот окончил высшее специальное учебное заведение.

Имеет даже что-то похожее на манеры. Успешно трудится на своем посту. В связи с чем следует считать вышеприведенное «я вас наберу» вполне пристойным выражением, надежно вошедшим в практику межличностных отношений не только в одном отдельно взятом офисе, но и в межофисном простран стве. Именно офис, но не семья есть та основная ячейка где формируется парадигма этих самых отношений. И не беда, что «набирающий» человек в культурном отношении «ни то, ни се». Об этом последнем словосочетании следует сказать несколько слов: в подростковые мои годы так было принято обозначать промежуток между половым органом женщины и ее же анусом.

Между тем никто – вы слышите? Никто! Ни один из наших не заслуживает подобного наименования. Даже Шеншин, который подымается с кровати лишь в столовую да в туалет.

Каждый здесь – ярчайшая индивидуальность, личность – пусть и ненормальная. Да и кто это сказал! И кто это такой – нормальный? Может врач? Саул Давыдовыч Драбкин? Тяжелый социопат и старый нимфоман? Любую дамочку младше шестидесяти называет «нимфа». Портит санитарок, да и врачих… Больных не трогает, но лишь из врачебной этики, – надо отдать должное… Мы с Горошко делали у него ремонт, так соседка жаловалась, что за восемнадцать лет он не сказал ей ни слова, кроме как «Пошла вон!» – да и то лишь однажды.

Правда, следует отметить что тогда ей было уже за восемьдесят. «Кого хотите в подъезде спросите – ни с кем ни слова!» – прошамкала она в ответ на намеки Горошко.

Вполне нормален лишь зав. отделением Грабов – лентяй и скотина.

А у Давыдыча каждый день «на троих» и сам к столу присаживался. Закуска вполне приличная: картофель отварной, селедочка с луком… и т. п. Один раз медицинского принес – разлил по стаканам, водой разбавил и велел ладонью накрыть – кислород, мол, попадет, испортит… Горошко возьми и спроси: а почему же когда плохо, дают кислород? Так Давыдыч даже не улыбнулся – вот что значит врач-психиатр!

Очень возможно, что разбирается в живописи – картина у него висит: «Даная в подземных покоях». Репродукция плохонькая, но все же… Над тахтой двуспальной. С музыкой картина неясная – проигрыватель старинный, фирмы «Грюндиг» но пластинок лишь две: «И. С. Бах. Соната для скрипки и ф-но № 3–4», исп. Мария, Юдина с Мариной Козолуповой – великолепный вкус! Да песня Варлаама из оперы: «Как во городе было во Казани», Шаляпин. Обе фирмы «Мелодия» – антиквариат!

Похоже, была когда-то коллекция… а куда сплыла – одному богу известно. Может, жена, которая ушла, а может на вещевой – коллекционерам. Но что на «нимф» все улетело – это как пить дать. На полупустых книжных полках рассыпаны черноватые зернышки. – Мыши у вас тут! – травить будем! – обрадовался Горошко. Там же Л.Н. Толстой «Полное собрание сочинений в 90 томах», томов пять – словно обломки в старческой пасти, подозреваю – «Письма к Черткову», футляр от кларнета, «Фройляйн подтягивающая чулок» – немецкий фаянс с отбитой головой, молоток сапожный и плоскогубцы. Медная солдатская кружка времен первой мировой. Куча толстого зимнего белья – под газетой «Труд» – рядом иссохший огрызок яблока, «…и конец немецкой классической философии» – растрепанный, лишенный обложки и первых двух десятков страниц. Там же Ницше «Так говорил Заратустра» и его сомученик Франц Кафка со своим «Превращением». Полный окурков горшок с почерневшим стеблем неизвестного растения. Статуэтка Будды – почему-то спиной к зрителю, а рядом с ней незатейливое латунное распятие – будто Христу не больно, а даже так себе, ничего… работа такая! Корешком к тылу второй том Талмуда – а рядом самиздатовский учебник иврита. Зато поэзии навалом – весь «серебряный век», Заболоцкий-Тарковский, и заграничные: Бодлер и т. п. Античные тоже – и Греция, и Рим… Оказалось – неслучайно! Как-то раз после «кислорода» Давыдыч стихи зачитал:

Вышла из ванны, грядет влажнокудрая нимфа.
К поросли нежной душой трепеща припаду:
локон тугой дрожащими трону перстами,
легкий пушок потревожу, губами томясь…

– Это ещё чего такое? Эх вы, нимфоплёт! – извините, нимфолепт! – начал было я. Давыдыч смутился.

– На хрена тут рифма – и так красиво! – заключил Горошко. А ванну освежить надо – кафель, краны заменить…

Как-то раз, когда Горошко впал в делирий, набежали санитары – числом восемь. Пытались фиксировать – простынями к кровати. Один сел ему на лицо – старинный медицинский способ… Простыни порвал, санитары кинулись вон, дверь закрыли. Тогда Горошко лег на кровать и затих – только руками шевелил, знаки кому-то делал… Потом лежа на спине повел диалог уже словами – но не грубил… Ноги просунул меж прутьями спинки – иначе не помещался. (В котельной у него была специальная кровать полуторной длины – сам сварганил из обломков. Сварщик, кстати сказать, гениальный! Всё железо в больнице в порядок привёл!) Когда он временно отключился, самый храбрый санитар подкрался и связал накрепко эти просунутые меж прутьев ноги.

Горошко вообще мастер на все руки: унитазы – он! Кочегар запьет – он! Решетки – он! Демонтировать – он же! Водопровод, электричество – незаменимый человек. Даже паркет… Хотя в больнице всюду линолеум.

Пусть жена считает меня ненормальным – это ее дело.

Главное – не отрекается. Я ей честно все выложил: в больнице куда лучше! Чем на работе и дома. «А питание? Совести у тебя никогда не было!» – кричит она своим бесцветным голосом. Питание, и правда, отменное… Она у меня кулинар. И человек. Но у нас как-то теплее… Никто никому никаких претензий. Народ без всяких амбиций – какие могут тут тревожить надежды и упования? Разве что на лишнюю сигарету… И если кто кому скажет: «Дебил!» – то не обидно. Передачами «с воли» делятся поровну в обязательном порядке – это святое! «Город Солнца» – ей богу! О каком мечтал Кампанелла или кто там…

Белесым облаком надо мною пухлый живот, прикрывающий непроросший желудь. Я с наслаждением погружаюсь глубже в горячую воду, но кстати ли мои размышления о том, что художественное в художественном, как и в философском, отодвигает срок попадания автора сюда. Взять хоть того же Ницше…

Honorum[10]

Просперу Мериме

Однажды, в начале апреля 1812 года, в тишайшем венском кафе, между яблочным пирогом и чашкой кофе, я обнаружил, что отцовское наследство исчерпало, наконец, свои возможности поддерживать тот образ жизни, какой я усвоил себе в университете. По недолгом размышлении, тут же, за мраморным столиком, я нашел выход из положения, какой открыло для себя целое поколение промотавшейся молодежи начала века: путем несложных манипуляций, на последние крохи был приобретен мною офицерский патент, и я присоединился к несметным толпам, двинутым по дорогам Европы железной рукой императора. Через две недели я очутился в Царстве Польском, в городишке, чье название навсегда выветрилось из моей головы. Опередив свой полк, находящийся еще на марше, я застрял в придорожной траттории, или по-здешнему корчме, где мои товарищи по несчастью коротали время в компании офицеров корпуса князя Шварценберга[11] за бильярдом, картами, курением трубок и сигар, крепкими напитками и однообразными дорожными разговорами. В случае внезапного начала военных действий, ввиду предстоящих в наступлении потерь офицерского состава, нам надлежало присоединиться к ближайшим воинским частям.

Суета и гам стояли невообразимые, и вскоре я потерял терпение и не мог думать ни о чем ином, как только о приказе. Мой денщик, долговязый костлявый бретонец (упокой, Господи, его грешную душу), с утра был отослан на станцию, и мы ждал его, как сыны израилевы ждут своего Избавителя. Изрядное уныние наводили на меня бредущие по дороге нескончаемые войска, и в особенности нарядные офицеры, гарцующие на сытых лошадях – уверенные, занятые своим делом… Приказа ждали со дня на день и каждую минуту. Заветное слово вот уже несколько раз вылетало из обрамленных усами ртов вместе с клубами табачного дыма – но все напрасно! – то были лишь пустые слухи. Удивительно работает в таких случаях курьерская служба – порядка тем меньше, чем более его требуется. Должно быть, уже в десятый раз попытался я обнаружить новое в трехдневной давности газетах, но потерпел очередное фиаско и обратил свое измученное внимание к бильярду. Крошечное зальце, куда был втиснут этот чуждый обстановке предмет (приобретенный, а возможно и позаимствованный нашим хозяином в каком-нибудь разоренном имении), едва вмещало его, так что у окна оставалось еще место для небольшого стола и десятка стульев, на одном из которых я имел честь восседать. Зальце это, отделенное от большего помещения, именуемого «людовой», служило своеобразным прибежищем тем господам известного сорта, которые после 19 июня[12] начали терять привычку чураться прочих. Всё и вся перемешалось тогда в Великой Армии, но внимательный наблюдатель обнаружил бы подобный кружок не только в любом сколько-нибудь многочисленном собрании военных, но даже и у походного костра, где передают из рук в руки медную кружку горячего напитка, отдаленно напоминающего кофе. Но и тут, «в салоне госпожи Рекамье», как не без сарказма прозвал комнатку с тесовыми стенами остряк Перен, аристократия являла весьма пеструю картину. Венгерский гусар, князь Золтан Фаркаш, обсуждал достоинства своей лошади с доктором медицины из Йозенфинума[13], профессором Адлером, аристократом более духа, чем крови, штаб-хирургом из мелкопоместных дворян, а изысканнейший маркиз Парни соседствовал с польским шляхтичем Ржевуским, человеком непомерного роста и аппетита, в малиновом кафтане с изумрудными пуговицами и чудовищной дедовской саблей на боку. Он оказался, впрочем, милейшим человеком, славным малым, чья простота подчас разряжала напряжение лучшим из существующих для этого средств – смехом веселым и освежающим.

Между тем за бильярдом разыгралось нешуточное сражение. Барон фон Ренк, проигравший с утра не одну партию, вот уже в который раз пытался взять верх над каким-то проезжим полковником, степенным и полноватым, как и все представители инженерной службы. Полковник, отдаленно напоминающий самого императора, к тому же имел двусмысленную привычку закладывать правую руку за борт сюртука, всякий раз, как ему удавалось поразить шар барона. Все это сказывалось на игре последнего, и без того излишне нервной и резкой. Зеленое сукно, продранное неловкими ударами кия, усыпанное пеплом и залитое красным вином, поразительно напоминало поле боя – по нем, наподобие ядер, беспрерывно летали щербатые шары, с грохотом сталкиваясь и отскакивая рикошетом от бортов.

И тут изменчивая фортуна склонилась вдруг благосклонно к слабейшему – шары расположились в порядке, дававшем надежду на неожиданный выигрыш. Бледное лицо фон Ренка побледнело еще больше, его усики-стрелки взлетели вверх вместе с коротким носом и верхней губой, обнажая лопатообразные резцы. И вот, вытянувшись во весь свой изрядный рост, отставив далеко назад одну ногу, он буквально прилип к столу, согнувшись почти пополам и вознеся правый локоть едва ли не к самому, довольно низкому, впрочем, потолку. В этой невероятной позе он замер на несколько секунд, примериваясь к шару. Его сослуживец, приятель и чуть ли не земляк, фон Буслов, взволнованный, кажется, не меньше самого Ренка, пытаясь вникнуть глубже в ситуацию, изогнулся за его спиной, всем телом как бы помогая последнему, при этом в руке он держал длиннейшую голландскую трубку. Многочисленные зрители замерли, вытянув шеи.

Странный треск предварил ожидаемый звонкий щелчок по шару, а вслед и глухой стук возвестил о фатальной неудаче фон Ренка – шар выскочил за борт. Оказалось, произошла нелепейшая случайность – тупым концом кий расколол фарфоровую чашечку трубки Буслова, что, возможно, сбило прицел. Еще мгновение Ренк оставался приклеенным к столу, не веря в произошедшее, затем вскочил, оглядываясь, ища причину, и наконец обнаружил ее.

– Какого черта! – дико вскрикнул он. – Нет, какого дьявола вы торчите у меня за спиной! Вы испортили мне игру! Вы, баварский боров!

Буслов залился огненной краской, запыхтел, поводя руками. Он был жалок и нелеп. – Что же вы молчите, болван! – надрывался Ренк – Да! Чертов болван! Я просадил шесть риксдаллеров! Последние шесть риксдаллеров!

Кто-то громко рассмеялся. Буслов нахмурился и вцепился обоими руками в искалеченный чубук.

Спектакль был как раз впору, десятки глаз следил за событиями, ожидая развязки. Из «людовой» на шум потянулся новый поток усатых физиономий. – Но… Карл! Ты не должен был… не должен был… – начал наконец Буслов – вы не имели права назвать меня болваном и… баварским… баварским… я офицер… одним словом, не потерплю даже и от вас…

– Да катитесь вы ко всем чертям! – с горечью крикнул Ренк. – Я вызываю вас! – закончил Буслов.

Стоит ли описывать дальнейшую сцену? Мгновенно сыскались секунданты, а также знатоки дуэльного кодекса из всех частей Европы, не было недостатка и во вдумчивых комментаторах. Тут же обнаружилось две партии – сторонников барона фон Ренка и его противников. Предприняты были также и попытки примирить стороны, решительно отвергнутые самим фон Ренком. – Предложение компенсировать мой проигрыш является непереносимым оскорблением, каковое можно смыть лишь кровью! – заявил он. Разгоряченный своими сторонниками Буслов был также против примирения, он также обнаружил оскорбления невыносимыми для его чести и, кажется, упомянул даже разбитую трубку. Решено было стреляться, и слуга фон Буслова был отправлен в расположение полка за дуэльным оружием. Роковая встреча должна была состояться после обеда. Вскоре, однако, противники очутились за накрытым столом – правда, не рядом как прежде, а по раз ные его стороны, стараясь к тому же не глядеть друг на друга.

Умонастроение общества, впрочем, было далеко от драматизма – такова парадоксальная примета военного времени – в изобилии лились вина и цветные польские водки, звучали шутки, смех, тосты за здравие императора и победу нашего оружия. О дуэлянтах, казалось, и вовсе позабыли. К обеду, в корчму набилось огромное количество проезжающих, военных и штатских, которые подняли невообразимый шум.

Мне показалось, там зашла речь о каком-то скандальном событии, случившемся несколькими днями ранее, еще в Варшаве.

В непродолжительном времени явился молодой офицер, адьютант уланского полка, с поразительной новостью. Непринужденно присев на подлокотник моего кресла, он выпил бокал белого вина, а затем, прерывая свой рассказ большими кусками мясного пирога, поведал историю, героиней которой явилась некая дама под черной вуалью, которую все называли уже просто «наша инкогнито». Загадочная дама сия, прославилась тем, что, прибыв однажды вечером, заняла целый этаж в гостинице, убогая комнатка в которой обошлась бы вам дороже, чем номер «люкс» в лучшем отеле Парижа, и занялась активными поисками своего супруга, чего ради, по слухам, предприняла весьма длительное путешествие, но уже к утру оказалась причиной столкновения двоих соискателей ее благосклонности. Один из них следовал за ней, говорят, от самой Болоньи, а другой, обнаруженный им в спальне, успел выразить свои чувства лишь накануне вечером. Произошла нелепейшая стычка, в ходе которой соперники схватились врукопашную, а затем и дуэль на эспадронах, благо оба оказались кавалеристами и имели холодное оружие при себе.

– Положительно, вот уже целую неделю почти, невозможно отобедать без этой особы! – сказал майор Ортель.

– Но! Господа! Господа, это лишь завязка! – кричал улан, – развязка впереди! Дело в том, что только нынче явился упомянутый ротмистр де Брессак, мой сослуживец, и все последующее известно мне от него лично! Так вот, едва оправившись от раны, с перевязанной грудью он помчался назад, к предмету своей внезапной необоримой страсти – его встретили запертой дверью! Каково же было его удивление, когда в ответ на бешенный стук и угрозы, дверь внезапно распахнулась и перед моим другом предстал новый соперник – лицо столь значительное, что я не рискну назвать его здесь… Но в таких летах, что… довольно странно было бы предположить, что его могут заинтересовать подобные вещи. Мой друг ретировался, и был безутешен до сегодняшнего утра, пока ему не сообщили через третьих лиц, что после того у его предмета объявился – и не без успеха, еще один воздыхатель, на этот раз попроще, какой-то фельдфебель из фуражиров, ничтожество, с буквой «Т» на кивере, изуродованный чахоткой, который – подумайте только! – прибыл в гостиницу, чтобы уладить дела с кормом для лошадей!

Раздались возмущенные голоса – лучшие чувства присутствующих были задеты. – Невероятно! – воскликнул майор Ортель, – невероятно и недоступно пониманию, с чем мы имеем тут дело! Крайняя развращеннось, или… быть может…

Нет, положительно, не слыхал ничего подобного!

– Позвольте! – перебили его, – Дама высшего света! Возможно ли?

– Да кто вам сказал – высшего света? Есть такие дамы, которых примешь и за герцогиню, а между тем это…

– Вздор, вздор, господа! – а ее бриллианты? А выезд? Да таких лошадей я не видывал и в Мадриде! А ее манеры не оставляют никакого сомнения… Известного свойства аппетиты еще можно понять – дело тут не в высшем свете, но больной чахоткой фельдфебель? Подумайте – ведь это простой мужик! – Но кто же она в конце концов! Неужели до сих пор неизвестно?

– Известно! Так вот, господа, ротмистр де Бриссак почти уверен, что это это…

– Графиня де Риенци! – закончил за него маркиз Парни.

– Как, вы уже слыхали? Но от кого? Когда? – воскликнул пораженный поручик.

– Слыхал еще год назад, в Милане, представьте себе… Графиня де Риенци! Едва только вы заговорили об этой вашей «инкогнито», как уже знал, что не ошибусь! Подобного рода скандалы весьма трудно скрыть…

– Вот вы давеча говорили об авторитете церкви, пошатнувшемся в Европе, в связи с… со времени столь печального. Не является ли это причиной – пусть и косвенной, влияющей на поведение некоторых особ… – глубокомысленно изрек вдруг молчавший на протяжении всего обеда фон Буслов.

– А я как раз думал о муже этой особы – вообразите, а? – гусарский поручик Перен засмеялся вдруг весело и звонко.

– Так вы находите это смешным? – спросил некий господин в мышиного цвета пелеринке, не отрываясь от газеты.

– Во всяком случае я не хотел бы оказаться на его месте! – отвечал поручик.

– Как знать, – возразил Парни, – быть может, это оказалось бы для вас высокой честью!

– Что? Честью? – поручик заметно смутился, – но позвольте узнать, каким же это образом?

– Таким образом – отвечал Парни, что графиня де Риенци – урожденная Браганца-и-Чаккони, чей род по материнской линии восходит к Франциску Первому. Ее личное состояние составляет четырнадцать миллионов франков, не считая недвижимости: дворцов, вилл, а также земельной собственности в Европе и колониях. К тому же вы бы стали родичем архиепископа Тосканского и приятелем кардинала Гоцци.

– О! – развел руками Перен. – И тем не менее, не думаю, что кто-нибудь из нас, господа согласился бы…

– Позвольте, позвольте господа, – довольно невежливо перебил его вдруг доктор Адлер, заметно волнуясь. Я, возможно, даже обязан сообщить, – тут он несколько смешался, – думаю, учитывая сказанное маркизом, речь здесь не может уже идти о нарушении врачебной тайны… Я, видите ли, был дружен с ассистентом профессора Левена, некогда пользовавшего графиню, – она, да будет вам известно, страдает весьма редким заболеванием. Подобным недугом, если вам приходилось слыхать, была поражена и святая Евпраксия, канонизированная еще во времена Карла Великого. Оно состоит в том, что женщина отдается любому, кто только проявит к ней известного рода интерес, и не может никаким образом воспротивиться. По сути, это душевная болезнь… Графиня потеряла ребенка в результате неудачных родов, а длительная горячка столь пагубно отразилась на психическом составе, что… Временами ее состояние, в целом почти нормальное, усугубляется нервными потрясениями, неизбежными, к сожалению, особенно в наше время, и в эти периоды имеют место припадки. К тому же, некоторые опиаты, к которым графиня приобрела приверженность в результате лечения, предпринятого в Италии…

– Невероятно! – вымолвил фон Буслов, – ни о чем подобном я и не слыхивал. Святая Евпраксия? Я, впрочем, как вам должно быть известно, лютеранин… Но помогло хоть сколько-нибудь предпринятое лечение?

– Ее родственники и супруг истратили целое состояние, обращались к известнейшим светилам медицины – все бесполезно, заболевание неизлечимо. В конце концов граф потерял всякую надежду. Его карьера и положение в свете…

– И что же?

– Графиня, по слухам, возвратилась к себе, в Болонью, намереваясь принять постриг в одном из тамошних монастырей, – вставил маркиз.

– Но, в таком случае, каким же образом она оказалась нынче здесь?

– Вы же слыхали – в поисках своего супруга!

– Ах да, супруга! Но что же произошло с графом?

– Исчез, разумеется! – не отрываясь от газеты, произнес господин в пелеринке, – однажды утром сел в почтовую карету и, – только его и видели!

– Ну да, ну да! Ведь графиня ищет его здесь, в Польше! – промолвил Перен.

– Примкнул к Великой Армии, – продолжал господин в пелеринке, словно не слыша, – понадеялся, что ему удастся позабыть о своем личном несчастье среди великих потрясений Европы! – и совершенно напрасно…

– Этого следовало ожидать! – веско сказал Буслов, – но, вам, что же, это известно наверное? Господин… господин, не имею чести знать вашего имени!

– Ах, простите! – господин в пелеринке отложил газету – это моя оплошность! Честь имею представиться, – граф де Риенци!

– Матка боска! – охнул Ржевуский. Стало тихо, так тихо, что было слышно, как в «людовой» убирают посуду, оставшуюся после обеда. Никто из нас не в силах был не то, что вымолвить слова, но даже пошевелится.

– Господа, господа! – произнес граф снова разворачивая газету, да не смутит вас ни в коей мере мое присутствие!

– Но! – воскликнул вдруг Перен, – ради создателя… весь тот вздор, какой мы тут имели несчастье… не предполагая… О, если бы я только знал! Этот мой варварский смех!

Граф, вы вправе требовать удовлетворения, и если вы…

– Полно, полно, друг мой! – де Риенци снова отложил газету, – вас послушать, так я имею право требовать удовлетворения от всех присутствующих, или даже у этих… – он сделал пренебрежительный жест в сторону «людовой». Признаюсь, когда-то я смотрел на вещи подобным образом, и даже хватался за оружие, но… мне пришлось переменить мои прежние взгляды на иные. Нынче же нам представился случай убедится, что они не так уж плохи. Неужели же необходимо считаться с мнением людей моего круга, если оно не слишком отличается от мнения тех, кого не следует впускать и в прихожую. Мне остается, по-видимому, обратится к мудрости мудрейшего из императоров – о, нет, нет, господа, – я имею ввиду всего лишь Марка Аврелиуса! – «Скоро ты забудешь обо всех, а все забудут о тебе».

В это самое мгновение дверь корчмы отворилась и вбежал мой денщик.

– Приказ! Господин поручик, приказ! – оглушительно закричал он, – наши переходят Неман! Все вскочили со своих мест и бросились к выходу.

– Вот, видите, господа! – сказал граф.

На Фейсбуке

Нужно было улыбнуться. Навел камеру и, глядя на свое изображение, попытался сделать это. Раздвинул углы рта в стороны – глянули с экрана тревожные глаза над чуть ощеренным ртом. Встал и пошел в ванну. Выпустил на щеку струю синего геля и размазал его ладонью по щетине. Выбритая физиономия уже не пугала. Скорчил самому себе несколько рож, а потом попробовал улыбнуться. Получилось, но плохо. Растянутая майка придавала улыбке некоторую развязность. Переодевшись, вернулся в кабинет и попробовал снова – открыто, приветливо! – улыбка оказалась несколько жалкой, даже заискивающей. Попытался придать уверенной твердости, опустил брови, чуть прищурился – получился очень плохой человек – правда, он улыбался…

Все дело было в глазах – зеркалах души. Надел очки.

Появилась определенность, деловитость… Хоть на что-то похож! – и ужаснулся: на что? Это навело на мысль: вернулся на «страничку» своей дочери и бегло просмотрел «друзей».

Там, в Европе, все было тип-топ. Многие были в очках, а некоторые решили сняться без очков и – напрасно. Они выпадали из общего празднично-восторженного тона. Один, спортивного вида молодец, снялся в черных очках на фоне ослепительно-синего моря с пальмой и доской для серфинга. Плечи у него были правильного цвета, а майки не было вовсе.

– Фон! Фон! – нужен правильный фон! Посмотрел на торцевую стену – там стоял стол, а на нем наваленные кучей книги, фото бывшей жены с дочерью в картонной рамке, семисвечник с одной отломанной ветвью, которую все собирался приклеить, обувная коробка со старыми негативами и фотографиями, а над всем этим, на вбитых в стену гвоздях – пучки лекарственных трав. С таким фоном ничего не поделаешь. В этом фоне вся жизнь, тут очки ничего не решают.

Взял штатив, навинтил на него «мыльницу» и вышел наружу. Пересек усыпанный гравием грейдер. Установил замедление в три секунды и встал на фоне пальмовой рощи. Аппарат щелкнул. Казалось бы, все хорошо. Но какое-то сомнение все еще не оставляло. Глянул в экранчик – так и есть! В кадр попала стремянка и, казалось, что только что лазил на пальму. Убрал стремянку и повторил опыт. И тут заметил, что обут в старые сандалии, а на плечах пиджак. Вернувшись в комнату, сел за комп и обрезал ноги.

Без ног все было хорошо, но ему вдруг расхотелось отсылать дочери свое фото.

Знак и гвоздь мысла, или буква «Фэ»

«F» – вот она выскочила, буква иностранная… а я ведь хотел кириллицей! «По-русску», как говорят на Ближнем Востоке. Получилось – лишняя буква. А еще говорят, что лишнее – это как раз самое необходимое.

Конечно, так говорят не все. Все заняты необходимым, и потому у них многое оказывается лишним. И лишь достигнув заветной цели, понимают, что вскоре то, чего они с таким трудом достигли в поте лица своего, ради чего претерпели столько лишений, уже позади, а стало быть, вскоре окажется лишним – таким же точно, как и то, от чего они отказались в самом начале.

Вот я и решил прямо сейчас задуматься: а к чему же это «Ф»? Может, это неброское «фэ» моему дешевенькому эксперименту-экспромту? А может, таинственный намек потусторонних сил, призывающих через этот Знак прийти к… Чему?

Прежде всего, бегом на родной яз: опробуем простейший метод ассоциаций! Вспомним слова на букву «эф»:

фига, фортка, фатум, финтифлюшка, ферфлюхтен швайн,

фифа, фанера, фан, фен, фуфло… фирн, Фира Абрамовна,

Феона Борисовна, Фима Серебряный со второго этажа…

Файскопф, Фар-Села, фитературный факультет, фемина,

Фрина, фрамуга, фазан, фаска… фланель, фиоритура, Ferrary,

Фигаро… Фрейд… флагалище, физда, феллацио, фпендюрить, фжопу.

А может, стихи?

«Фешние фоды фегут с фор фучьями, Фтицы фесенние фесни фоют!» Фолучается! Филофофия! Филолофия! Филофогия! Фемиотика! Фуква-фимфол, фнак фместо флофа, дафе фместо фысли… что-то там у них такое факральное у филолофоф этих, филофофоф, – Профефор Файскопф фисал… Фочти фее согфафные фукфы лифние! А мофет, и флафные! Фофоче ффе фукфы!

А что если ассоциации не те? Если всмотреться, игнорируя все эти финтишлюшки: символ, знак и прочую чушь?

Что оно по сути такое, это «Ф»? То есть, ежели увидеть, как есть, то есть вообще?

М-да. Опять это… Женственная какая-то буква, даже женская.

А если взять смелым экспериментом? Новым подойти, совершенно неожиданным подходом? Поставить вверх ногами, так сказать, вниз головой? Было «Ф», а стало – «Ф»!

И вывод тут единственно-верный и вполне научный: не все еще открытия открыла наука, многое сделано, но еще больше у нее впереди.

Потому-то поэт-писатель, драматург, и эссеист, и ученица фосьмово фласса, фишущая фочинение, – да что там! Ткните пальцем в первого попавшегося человека, – вот он, по пояс в снегу у колючей проволоки стоя выводит головешкой на дрожащем от ветра листе железа: «Рафиоакфифные отфофы! Беф сфецфофтюма фе ффодить!» – одним словом, всякий, кто работает с буквой, понимать должен: от её много чего зависит!

Тамара

– Дети ничего не боятся – считается, что ничего не понимают. А что, собственно, понимать? «Мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года»… Вы знаете Мандельштама? Стихи – вещь абсолютно ясная! – тут его детская голова упала на грудь и реденький седой пух приподнялся над ней.

– Кажется, сквозняк! – подумала Тамара, – встала и закрыла окно. В холле было тихо. – Спит, что ли?

Но он не спал. – «Наши зрелые года» – просто глупость человеческая! Мы полагаем, зрелость – это когда знаешь точно, чего тебе надо и как это сделать, и сколько у тебя сил… А это пора, когда ясно, что уже ничего не надо, что сделать ничего нельзя, и сил уже нету и больше не будет, но все и так хорошо… с тобой, – и без тебя! Человек стоит, расправив ветви, листва шумит… а у корней – свежая вода[14], и все хорошее на этом свете делается само по себе. Тамаре показалось, что он заговаривается: Какие ветви? Как это – само по себе? – Вот окно же закрылось! – сказал старик. – Я и подумать не успел, а ты уже вскочила… Да… О чем это я? Когда-то люди знали, кто они, а мы… забыли. «Вши в волосах на моей груди – что кузнечики в траве», как сказал Басё. Но вы скажете «вши – это плохо».

Старичок устал. Паузы в его речах становились все длиннее, одна из них тянулась так долго, что он едва слышно захрапел. Это был совсем сухонький маленький старичок, когда-то он был важная птица, но врач рассказывал об этом на своем «высоком иврите», а не на «иврит-кала», который Тамара учила в ульпане[15], да так и не доучила. Старичков и старушек у нее было одиннадцать, потом десять, а потом восемь, как в песенке о поросятах, которые купались в море. На их места тут же прибывали новенькие. И с ними, непривычными, было еще тяжелее.

Когда-то Тамара очень хорошо знала, кто такой Басё. Она увлекалась поэзией и умилялась, и восхищалась. Но жизнь прошла как-то так, что теперь, на склоне лет, стихи вызвали у нее совсем иные ассоциации: мысленно она видела жирных вшей, ползающих по впалой груди среди бледных старческих волос. Ей хотелось санировать этого Басё, выкупать в ванне и накормить рисом – у них на кухне всегда оставалось много риса и куски курицы… Впрочем, скоро Тамару вышибли из бейт-авота[16] – за ум. Она слишком старалась. Делала по-своему, да еще и других учила. Может, оно и правда было лучше, да только всем мешало – сиделкам, сестрам, а иногда и врачу. Сиделки шушукались у нее за спиной и делали мелкие гадости. Это страшно ранило и казалось ужасной несправедливостью – ведь она так старалась помочь! Как раз накануне старичок умер – тихо, в своем кресле на колесах, именно там, где они говорили в последний раз, перед стеклянной стеной холла. За стеклом был сад, а в нем зеленые деревья, кактусы и розы, и на всем этом целый день лежал снег. – Такая редчайшая красота и такая прекрасная смерть! – подумала Тамара.

Вскоре она сама залетела в больницу – в психиатрическое. Дети ее навещали редко, у них была своя жизнь, а у Тамары уже не было. В больнице она познакомилась с Алиной, но Алина была совсем как родная дочь – все делала по-своему, и вскоре они разъехались, после того, как прожили вместе полтора года. Сын отдал Тамаре старый компьютер, и она связывалась со всеми при помощи «Skype». Дети звонили редко, а Алина наоборот – звонила по пять раз в день – у нее были планы, и ей было совершенно необходимо, чтобы Тамара ее выслушала. Потом планы рушились, и все повторялось сначала.

Тамара боялась выключать «Skype», вдруг кто-нибудь позвонит! Ей так хотелось быть полезной: помогать детям, и она подолгу размышляла о том, что скоро станет для них обузой, хотелось давать Алине умные, полезные советы, но она лишь чувствовала себя глупой и никчемной, неспособной наладить собственную жизнь. Ей казалось, что необходимо как-то решительно и немедленно все переменить к лучшему, и она была уверена, что единственное, чего ей не хватает – это энергии! Но вместо действия появилась мысль о близкой смерти. Что будет тогда с детьми, с Алиной, с домашними цветами? Цветы почему-то заботили ее больше всего: она регулярно поливала их и вовремя пересаживала в более просторные горшочки.

Тревожили и дворовые кошки – ей виделось, как они обнюхивают зеленую мисочку, тщетно ожидая курицы с рисом. Она пыталась работать: продавщицей парфюмерии, потом кассиром, но сил не хватало. Кроме того, таблетки от депрессии, на которые ее подсадили в больнице, тормозили многие процессы, необходимые для работы, в первую очередь, быстроту восприятия. Сотрудники называли Тамару «астронавтом». И в самом деле, она чувствовала себя так, будто летит в ракете, с каждым днем удаляясь от всех и всего. Кроме того, она почти перестала спать. Она ходила к врачу, врач выслушивал ее и прописывал новые таблетки, убирал старые, экспериментировал… Дома у нее скопилась целая аптека.

Жизнь вскоре замкнула очередной круг – Тамару, наконец, вышибли из магазина, и после недолгих скитаний она вернулась в тот же бейт-авот, из которого ее вышибли несколькими годами раньше. Там уже полностью поменялся весь состав, включая врача со старшей сестрой, и Тамару никто не помнил. Умудренная жизнью, а главное, лишившись сил и задора, она ни с кем не спорила, никого не учила, тихо делала, что могла. Единственное, чего ей хотелось, это чтобы выпал снег – как тогда! Но повторилось лишь то, что случалось постоянно…

Старух, как всегда, увели в холл, а тело оставили лежать в палате до приезда скорой, и тогда Тамара, уставшая до полного отупения, легла там на свободную кровать и накрылась с головой. Разбудили ее чьи-то незнакомые голоса, с ней стали что-то делать, ей казалось, что она уже ничего не чувствует и не слышит, она проваливалась, уплывала и тонула в чем-то похожем на бурую антисептическую мазь, которой мазали пролежни. Тут вошла одна из сестер, окликнула ее, убрала простыню и начала тормошить, но она не могла и не желала просыпаться. Скоро ее оставили в покое, некоторое время возились у соседней кровати, а потом все вышли и стало тихо, только из коридора долетел приглушенный смех. На другой день Тамара заметила, что на нее стали указывать пальцем, но ей почему-то было все равно.

В тот день, когда она пришла домой, позвонила Алина и очень долго говорила. Тамара слушала и вдруг подумала, что ей неинтересно. Сунула мобильник в верхний карманчик своего белого халата и занялась грязной посудой. Алине это нисколько не мешало, и разговор протекал как обычно. Тамара докончила мытье, закрутила кран и стала смотреть в окно. Там, за пыльным стеклом, все было по-прежнему. Сверкал жестяными листьями эвкалипт, желтел высохший бурьян да кружил на крошечном велосипеде чей-то сын. – Зачем это он ездит… туда-сюда, туда-сюда, – подумала она. Слева, на самом углу, чьи-то заботливые руки огородили ржавой арматурой пару-тройку чахлых кустиков герани, и это неприхотливое растение цвело ярко-красными цветочками, а рядом кошки шуровали в мусорном контейнере: – рвали когтями пакеты, вытаскивали и тут же пожирали какую-то требуху. И тут дикая мысль озарила Тамару: будто ее действительно увезли, и она лежит в морге, холодная и твердая, а двор этот на самом деле уже без нее, так… сам по себе… Неведомый доселе покой снизошел на нее с облупленного потолка. Как никогда ясно увидела она вдруг заставленную посудой плиту, кухонный шкафчик, подоконник с пыльными кактусами – все было как надо.

– Идиты нахер! – отвердевшим вдруг голосом сказала она в карманчик. Потом затеяла уборку: вымыла полы, окна, отдраила, наконец, плиту, набила и запустила стиральную машину, полила цветы, собрала в кучу все таблетки, старые и новые, сложила в обувную коробку и выкинула в мусорный бак, вместе с рваными домашними тапками. Окончив все, выключила «Skype» и легла спать.

На плаву

– Надо что-то делать! Если, конечно ждать, что приедет Машиах на белой лошадке, то… Нет, я не против – я за!

Пускай приедет Машиах! Но пока он еще не приехал, я что-то уже делаю… (Ветерок шевельнул пластмассовые листья гигантского фикуса.) – Это мы так купили, с садом, когда переехали сюда, в Кейсарию! Мой брат – дурак! Он уехал в Канаду… Скажу вам по секрету: без него только лучше! Я сам все делаю! Он теперь жалуется, что у него не получилось, а кто виноват? Я вообще считаю, что лохи сами виноваты, что они лохи. Кто хотел, тот чего-то добился, а если ждать чуда… Пока он еще думает, я уже делаю! У нас не было почти ни копейки, когда мы занимались Гербалаевом, мы приехали в Хайфу и купили гараж – нам кто-нибудь помог? Ему надо было тут жениться? А ей не подошел климат! Ей было жарко! Теперь ей там холодно, потому что не хватает на керосин… Между прочим, мы тоже считаем, что это лучше, что они там, но им не хватает… Когда они еще были здесь и у нас не пошел гараж – так я занялся тивухом![17] А он сказал, что хочет по профессии – зачем он учился на зубного? Но если ты не доучился, и у тебя нету на что доучиться, так делай то, что есть! Я зарабатывал до семи с половиной – это плохо? А он со своей взяли ссуду и купили хату – она уже забеременела, как будто нельзя было подождать, и он пока пошел работать на завод. А на заводе он не мог, потому что у него ноги. Что-то с венами, а там надо было стоять. И тогда мы с ним подумали – и я решил! Мы взяли ссуды… Они и мы. И открыли дискотеку в Кармиеле, я все посчитал, но не повезло – началась интифада, и были страшные долги… Так я временно уехал в Чехию, а они не выкрутились… Я им писал, что делать, но они же умные!

Короче говоря, они в Канаде! Как раз выплатили все долги…

Но зачем же тогда ехать в Канаду? Кому нужна эта Канада! Он мне недавно пожаловался по телефону, что дожил до шестидесяти двух и ничего не понимает в жизни. У кого не получается – те не понимают! Я это давно заметил…

К себе

Дверь захлопнулась. Тускло блеснул стеклянный глазок.

У самого порога пустые бутылки, жестянка с намертво присохшим флейцем – ремонтик молодоженам!

Краем мозга виделось: прихорашивается в ванной, вглядывается в сияющее лицо, подводит тушью глаза, переливается смуглоподвижным телом в серебряном стекле. Будь же счастлива, будь кто угодно, только живи!.. Хоть последней вокзальной шлюхой, только бы не в палате, не в рубашечке горошком синим…

Жалеешь себя всегда в некоем образе живом: вазон с геранью засыхает на подоконнике, в общем, на шесть квартир, коридоре. А над ним, в стемневшем небе ржавый отблеск городских огней.

Еще дверь на лестничную площадку. Потянул ручку, чуть с петель не сорвал. «Что, очумел?» – спросил себя и медленно, дрожащей рукой, распахнул. Затопотал по лестницам. Внизу дверь, последняя, грохнула за спиной, понеслось эхо по гулким этажам.

С полутора лет воспитывали дедушка с бабушкой. Мать, красавцем-караимом безжалостно покинутая, всё искала в себе себя – желанную. Моряки, мичмана, средний комсостав, просто мужчины. Под танго аргентинское. Прости ее, Господь, у самого синего моря, где площадка-дощатка в такт погромыхивала… А во дворе, желтом и пыльном, некий (прости заодно и его) зазвал четырехлетнего ребенка в сарай, расстегнул штаны и показал неясный сине-лиловый кусок внутренностей… Темнота, запах пыли и тлена, и слышно, как за щелястой стеной мячом по асфальту кто-то стукает. И тут ворвалось солнце, а с ним полковник в отставке, в мыльной пене, с помазком в руке, в светло-зеленых кальсонах, нечеловеческий его вопль!

Нескончаемые для успокоения (себя, не худореброго заморыша) расспросы, ужасом искореженные, неузнаваемо чужие лица.

Не стало мира – один не-мир, непостижимого ужаса полный. Рассказала все это как-то раз мне – ни с того, ни с сего… Дедушка с бабушкой восстановились: нитроглицерином, валидолом, валокордином… Спасло их время – лучшее лекарство. Не их в сарай зазвали. Да ничего ведь и не было! Бог не допустил?

Во дворе с уважением вспоминали отлетевшие пальтовые пуговицы – все до единой. Эх, полковник! Рука-то! За ворот тащил, по брусчатке. Кое-кто даже успел сам приложиться до прихода милиции. В общем, все нормально.

Дитя росло. На улицу одно не выходило. Возможные последствия сарая, да и красавца-караима тоже… На прииск «Мама» добровольно убывшего, подальше от тестя-полковника, зам. начальника радиосвязи Черноморского флота, к тому же. Который с бабушкой, дир. мебельного магазина, «все ему дал».

Решил так: дочь потом. Сперва «на ноги встать»! Приеду – гоголем пройдусь, ковер на пол кину, денег на счет, приданое, значит…

Такие-то вещи и развивают в ребенке удивительное чувство музыкальной гармонии, а с нею и слух – абсолютный. Я так полагаю (теперь уже, через сорок лет): абсолютный слух – это когда слушаешь, слушаешь – и не слышишь. Оглушило «absolute» и навсегда, и кругом одни ангелы поют, херувимы да серафимы…

Дитя кучерявое огромнейшими глазами газели (гепардом настигнутой), на двор с деревом-платаном, с кошкой рябой, глядело. Выходить боялось. По улице гуляло с дедом-бабой за руку. На стульчике смешном само себя вертело, а стульчик вертясь подымался. Пока до клавиатуры не возвысил.

Талант удивительный! Сперва мать родная учила. Потом Борис Исакович. В училище музыкальное, в Симферополь, одно-одинешенько в электричке ездило – туда-сюда. Бывало и ночью, в скором поезде, где можно и в купейном на мягком выспаться. Дедушка с бабушкой ничего не жалели с пенсии полковничьей. А гепард, Владимир Николаевич Герберов, как раз из Москвы, в командировку тоскуя сослан – в город-герой. По вопросам радиолокации доктор наук, тридцати семи лет. И в купе как раз увидал. Третьего лишнего, лысоватого в пиджаке кофе-с-молоком, за четвертак отселил. У Герберова эти четвертаки в отдельном карманчике лежали. С проводником уладили мигом – за еще пятерик. Ну, и разговорился с первокурсницей…

А в квартире с видом на Артбухту – бабушка в жемчужно-сером шелковом платье с камеей, на черном столе с львиными лапами суп с кнелями, на кресле-качалке дедушка с книгой, по стенам – боевые друзья, в белых фуражках, в кортиках, – в резных рамках, над ними фрегат в бурю по волнам несется, хрустальная люстра на потолке, ковер на полу, кудряшки за маминым пианино…

Стоял у хлебного минут сорок, а может больше. Идти ли, стоять – все равно. Договорились: к десяти-одиннадцати вернусь. Доктор наук уже откланяется, сказал – проездом, тёщин хороший знакомый-командированный по делу в Киеве, конфеты шоколадные передать. Внученьке дорогой. От близких родственников… Только я-то уже все знал – от неё самой!

На доктора накануне взглянуть хотел. Без которого никак. Девственности лишил, это, во-первых. Из Москвы – во-вторых. А детские впечатления, как известно, неистребимы. И вот, молодая жена (шести месяцев после свадьбы не минуло!) признается. И глазами ранеными: «Жить без него не могу. Хоть раз увидеть – и все!»

У телефонной будки женщина. Ищет что-то в сумке, найти не может. В будке (я знаю) в углу подсолнечная шелуха, окурки. По утрам звонил оттуда в Севастополь – весной, когда к матери ездила. Шкаф открывал и платья ее перецеловывал одно за другим, и накидку, и дурацкое зимнее пальто с огромными пуговицами, которое она упорно носила вместо того, красивого: иссиня-черные кудри по черной норке! Шифоньер стоял вплотную к стене, а там выключатель, так она палочку специальную придумала, чтоб включать-выключать, с петелькой красной шерсти, плетеной на конце – «декоративно»! И гвоздик в стену вбила, палочку за шифоньером подвешивать. Милое чудачество.

Фонари, еще троллейбус проехал. Бывает, кто-нибудь заболеет и умрет – не возразишь ведь. Если любишь, можешь повеситься, а нет – живи, как можешь. Кончился проспект. Площадь пустая, трамвайная колея, за ней лес. Там, среди кустов, лицом вниз… Лето было, тепло. Сыростью пахло. Землей, мятой травой. Звуки с площади долетали, трамвайчик скрипел, ругань неразборчивая.

Доктора я видел накануне, когда с конфетами. Атлет древнегреческий. Дорифор с копьем немалым. Только ростом повыше, и в прикиде московском. Глаза миндалевидные, изящные небольшие ладони, полированные ногти. Одеколон не наш. Умен, интеллигентен. Доброжелателен (почему бы и нет?). Шутил, правда, несколько тяжеловато. Откланялся – руку мне пожал. Походкой лаун-теннисиста удалился. Улыбаясь: спиной – мне, лицом – миру, солнцу.

Жить теперь раздавленным тараканом. Вспоминать. Ионическую бородку с рыжинкой и светскую улыбочку – столичную в провинции… В Скифии у Борисфена? «Нимфа, дефлорируемая Идуменеем». Мастерская Фидия и учеников – предположительно. Пластическое богатство, исключительная выразительность и динамика. Музей моей памяти.

Сосны стоят, тишина. Над городом все то же рыжеватое светится, а над головой черным-черно.

Что-то думалось в ту пору, а что – напрочь забыл. Должно быть, самое обыкновенное: а нельзя ли… а может… а что если… Каким-то неизвестным доселе образом пришло: главное – дотянуть до утра. Я так решил, я это избрал – дотянуть. Войти в квартиру, отчужденную отныне, чужим. А там – будь что будет. Когда доктор, галантно раскланявшись и пообещав приветы несуществующим знакомым, останется навсегда – во мне! Как в ней тот, которого за воротник через двор и ногами, ногами – кто куда достал. А соседка Нина Эдуардовна в волосья ему, клок выдрала и ходила всем показывала: вот, они, гады какие бывают!

Красавец-караим, помнится, на свадьбу, прибыл. Как и планировал, с ковром: на Дальнем Востоке по разнарядке давали тем, кто на золоте… В овощи он влюбился, в баклажаны соленые да помидоры зеленые в банках. Изрубит все столовым, луку туда, и жрал с постным маслом. Про Сирано де Бержерака рассказывал, биографию и вообще. У них на прииске библиотека была, а в кабине – серво-управление! Техника вся японская, допуск не каждому – так-то вот.

Плакала по ночам, пока не убыл. На самолет его вместе посадили. На обратном пути тоже плакала – в троллейбусе, и сквозь рубашку слезы горячие, а волосы кудрявые – в папашу, только нежные, завитками… Шея детская ещё, затылочек поцеловал ей тогда.

Пианино «Красный Октябрь», бывший «Бекштейн», купили. Народ к нам набивался – слушать. Музыканты, артисты, студенты. Оказывается, игра необыкновенная, особенно тридцать две Бетховена, Шопен, Рахманинов… Хлопали, вопили, распивали… Музыкальный салон вповалку на полу, до самой ванной, кухни не считая.

Меня, кажется, любила. Выбегала встречать на остановку. Раз поздней осенью, в дождь, простудилась, воспаление легких, поил ее молоком с содой. Вообще, странная какая-то, полузнакомой девице платье новое подарила. А в театр в старом ходила. Но мне такое почему-то очень нравилось. Может быть, это убеждало: не притворяется. Что на ум пришло, то и делает. Когда я приходил с работы, клала руки на плечи, подпрыгивала от радости, выкрикивала разные глупости, имена смешные выдумывала.

Ум, кстати, весьма причудливый. Какую-нибудь сонату раз услышит и тут же сыграет, а фильм или книгу пересказать не может. Речь вроде ясная, а все равно ничего не поймешь. А госпитализация была! Имела место – на четыре недели: в Симферопольскую психиатрическую, ул. Розы Люксембург, 1. Подруга ее (да и моя тоже) рассказала, уже потом, после свадьбы, через месяц. На кухне под коньяк «Ахтамар», который сама из Еревана привезла. С тёщенькой она работала, в музшколе… Она-то и свела… По просьбе коллеги: девочку-доченьку, мол, с хорошим человеком познакомить – красавица семнадцать лет… А подруга подумала и решила: хороший – это я!

Интересно, вешался ли кто в этом лесу? Или еще как…

Думаю, да. Бывало. Причины всегда найдутся. А выход не всегда. Не Дорифор, так Антиной… В почку кухонным не годится – ничего не решает… так, злоба безысходная, пустяк. Хотя подумалось: может, и полегчает? Только кто её в затылочек целовать будет?

Птица какая-то голос подала, робко, неуверенно. Свис-ви-сви, тррррр… тррррр… Врасти бы тут в землю и слушать.

Чистый Лермонтов: «Надо мной чтоб вечно зеленея…»

Странно, про путь кремнистый неплохо начал, во здравие, а окончил – за упокой.

Небо заметно посветлело. Потом по верхушкам золотистым засветилось. Лес зашумел тихо-тихо… Вроде бы ежели кто и помер тут, то ему так лучше. Стволы закраснелись, хвоя колоть начала, на которой ночь пролежал… Сел. Встал. До колеи дошел. И двинул по шпалам в обратный путь. А кто – неизвестно. Одни руки да ноги. Вот и площадь, трамвай пустой еще. Водитель зачем-то двери открыл, пригласил как бы. Я зашел, на сидении посидел, а когда пассажиров прибавилось, вышел. Пешком, минут через сорок, был уже у дома. Стоянку миновал, пустошь, где гаражи, и в окно глянул, но ничего не разглядел. Потом до десяти примерно, сидел на скамейке, у другого подъезда. Не знаю, сколько просидел.

Видел, как доктор вышел. Довольный, жизнерадостный. На часы поглядел – и исчез.

Тогда я встал и пошел домой.

Любовь

– Таракаша! Сумки неси! Да не болтай ими, как яйцами!

– Ладно.

По приезде в Иерусалим Паша Котова прошла гиюр[18]. Нашивала длинную юбку и шляпу, похожую на немецкую каску времен ВОВ. Пыталась устроиться в театр «Гешер» по специальности, и даже какое-то время поработала там уборщицей. Завела нужные знакомства… Потом четыре года отработала в «Ешиват Двир»[19], где тайно курила в туалете. Носила домой куриные ножки без кожи, вред которой недавно открыли учёные. Тут же, в столовой, работала диетолог Неля Нехамкис: «Идиоты! Могли бы делать шкварки!» – говорила она.

Котова любила шкварки. С фасолью, на печеночном паштете, и просто так, с хлебом. Хлеб она могла бы купить в русском магазине. Там продавали «Бородинский». Но денег хватало только на «лехем каль». Вынутый из тостера этот продукт напоминал поджаренный картон – и по виду тоже.

Таракаша невнимательно слушал ее. Он был занят поисками подходящего симпозиума. На симпозиумах неплохо кормили, выдавали мраморные глыбы, заселяли обычно во вполне приличные помещения: хостели, кемпинги, а иногда и в настоящие гостиницы – правда, по двое-трое в один номер. Но главное, на симпозиумах ему встречались молодые скульпторы женского пола.

Паша контролировала телефонные счета, занималась всеми финансовыми вопросами и в конце месяца подводила итоги. Кроме того, могла заранее предсказать, будут ли пользоваться успехом его произведения.

– Знаешь, во что обошлась твоя последняя поездочка?

Считай, что ты съездил в Милан два раза: первый и последний!

– Оставь, пожалуйста, свои шутки!

– И не говори, что я ревную тебя к твоему творчеству!

Оно в последнее время не может вызвать эмоций.

– Только не надо…

– Таких, как ты, в обществе приличных людей называют альфонсами. Кстати, это вовсе не имя нарицательное…

– Прекрати! Я сейчас взорвусь!

– Только не обляпай стены говном!

Диалог временно прервался. В давно неметенной комнате зависла угрюмая тишина.

– Ну, будет, Таракаша… Я ведь все еще люблю тебя. Хоть ты полный ноль и блядь в шортах. Давай, побрейся и выщипли волосы из ноздрей… Стой! Дай-ка я! Не вертись, а то будет больно! А еще мужик… Посмотри, какой славный волосок! Будто не из носа вовсе, закрученный такой… Может, ты его на симпозиуме подцепил? Дай нос вытру… Рыльник отверни, из пасти воняет! Лучше скажи, Таракаша: ты ведь эрудит! Видел ли когда-нибудь фильм… Ну, знаешь, такой легкий, светлый, и в конце хэппи-энд… И чтоб никаких дурацких трудностей… Скажем, он и она, молодые, красивые, познакомились, встречаются, он водит ее в кино, кормит мороженым с ложечки… они смеются, а в конце – свадьба?

– Нет. Я такого фильма не видел. Я вообще ничего подобного не встречал… Ни в кино, ни в литературе. В скульптуре – да: «Поцелуй» Родена! Вроде бы все у них идет хорошо…

Но знаешь ли, некий драматизм все же имеет место. Сама, как бы это сказать, пластика, что ли… Изгибы тел какие-то трагические. Словно они уже знают – все на этой земле временно, все тлен.

– Роден! Ты-то какое отношение к нему имеешь? Какого черта ты его приплел? Я устала, понимаешь? Я хочу отдохнуть. От всего. В первую очередь – от тебя. Чтоб ты стал человеком как все, нашел бы нормальную работу, а не играл бы в искусство. Ты ведь сам отлично знаешь, чего стоишь. Ты тратишь заработанные мною деньги на этих шлюх!

– С ума только не сходи!

– Ну конечно! Это они тратят на тебя! На непризнанного таланта с внешностью пожилого Аполлона! У тебя типичная сексуальная зависимость! Носишься со своим членом, как с партбилетом… А дорогу туда-обратно оплачиваю я! Взять бы твои поганые гантели и по мозгам! Хотя какие у тебя мозги?

– Ты отлично знаешь: скульптура – наименее доходный вид искусства. А на симпозиумах…

– Твоя последняя дура, эта Верочка…

– Котова, ты опустилась до чтения чужих писем!

– Каких там чужих! Это обо мне: «Она тебя не понимает!» – было бы что понимать! «Ты должен бросить её, и вернуться к творчеству!» – а где ты будешь харчеваться, она не поинтересовалась? Сама – скелет, кое-где обтянутый кожей, видно, что питается как попало… И фото скинула: никакой задницы, а грудь минус первого размера! Зато лобок булыжником… Ты себе ничего не отбил?

– Котова, ты унижаешь себя! Читать письма, адресованные другому человеку, это…

– Ты ведь до сих пор не кумекаешь, как это работает! Из аккаунта надо выходить, козел!

– Все равно, как только поняла, что это не тебе пишут, ты обязана была прекратить чтение!

– Ага, – сразу после слова «любимый»…

Потом они пошли в супермаркет.

– Посмотри только, какое дитя! – умилилась Паша, – господи, какие ручки, а глаза… Чубик! Ты глянь, как смутился, отвернулся, губки поджал и смотрит искоса… Когда я работала у Вырыпаева… Нет, ты только глянь – амурчик! А ресницы! Удивительная пластика…

– Важно одно – что из него вырастет! – задумчиво заметил Таракаша.

– Такая же падаль, как ты!

На закате

В сияющей вышине проплывает облако, похожее на блоху. А другой кто, какой-нибудь Данте, увидит другое. Профиль Беатриче или ещё что…

То же самое женщина…

Вот она, нескладная, измученная девственностью, умирая от скуки едет в плацкартном вагоне, и, потрясенная, принимает протянутую ей книгу, всматривается в страницу, ни слова не разбирая, и дышит, дышит… Я переворачиваюсь на другой бок и всем телом приникаю к узкому окошку, где улетают назад мокрые елки.

На этот раз ее зовут Оля. Она махонькая, бледненькая, я сажаю ее в рюкзак, вскидываю на спину. Иду через двор, преследуемый осуждающими взглядами трех старух в тяжелых пальто и серых пуховых платках. Неужели они могут знать, что там у меня за спиной? Не знают – чуют! Что-то тут не так, в этом смазливом студентике, не так он идет, не так улыбается… Она неопытная, такая боязливая, что у нас почти ничего не получается. Все это и прекрасно, и мучительно. Утомленные и голодные, мы засыпаем. Свернулась в комочек спиной ко мне, а я… обнимая ее, вижу во сне продолжение наших попыток, так что это не сон, а бред. Встречи продолжаются, но вскоре мы застигнуты на месте преступления бдительным хозяином наемной квартиры, угрюмым старым ханжой.

Целый год она пишет мне в армию безумные письма, полные таких описаний и подробностей, что я тут же рву их в клочки.

Когда проехав полстраны, измученная шестисуточной дорогой, она наконец прибывает в ВЧ, я добиваюсь краткосрочного отпуска «в связи с прибытием невесты», и, о чудо!

Оказывается, полтора месяца тому, там у них, в Белой Церкви, некий, такой же миниатюрный как она лейтенантишко сумел совершить то, что никак не удавалось мне. Спасибо тебе, неизвестный друг! Она показывает мне его фотокарточку – светленький, худенький, уши оттопырены. Хохоча, мы решаем повесить его портрет над нашим ложем: узким диванчиком, застеленным желтоватой простыней и прохудившимся одеялом, поверх которого приходится накидывать мою шинель, и он глядит со стены на наши занятия, пришпиленный растопыренной английской булавкой.

А вот атласно-смуглая, плотная, с лицом «вамп» и подмалеванной сине-черной родинкой. Два года в колонии для малолетних… Как-то раз, в скверике у Бессарабского рынка, будучи в нетрезвом состоянии, ударила бутылкой подругу – и та ослепла. В дурацком раздражении я сказал ей грубость, она развернулась ко мне звериным движением, ее карие глаза показались мне белыми, лишенными роговиц и зрачков. Невольно отступил на несколько шагов…

А длиннотелая мерзавка-манекенщица, спекулянтка валютой, гибкая как гадюка, с лицом владелицы майората в триста тысяч десятин и старинной польской фамилией? Занимаясь любовью, смотрит на себя в зеркало: поправляет прическу, вертится, следит за осанкой, драпируется индийской шалью, подаренной каким-то турком.

А кудрявая простушка из портового города Николаева, невинно жующая бутерброд в позе «всадницы»? Сыр голландский и капельки пота на глупом носике? Обломанный штырек на пряжке заношенной туфельки пришлось заменить гвоздиком – благо, ящик с инструментами у меня всегда под кроватью!

А многодетная завкадрами пищевого треста, десять лет писавшая в Израиль письма? А женщина-врач скорой помощи с чукотским косоглазием и жестким завитком-чубчиком над розовой глазурью? Почему же я не Данте, не Петрарка?

Освещенная тусклым солнцем блоха медленно расплывается в темной лазури, клубится, но я вижу, вижу!

Прыжок

Это случилось в провинциальной гостинице. Жена куда-то вышла, а сын играл на постели. Нераспакованные чемоданы валялись на полу. С улицы доносились шум и выкрики – под окнами базар. Только что унесли оттуда темный липкий виноград и горячие лаваши в газете. Номер был полон духоты и гостиничной вони, я решил распахнуть окно. Скрипнула рама.

Серый комочек мелькнул на заоконном карнизе, кольнули игольчатые глазки и мышь не раздумывая кинулась вниз. Потрясенный, я сбежал по лестницам, обнаружить маленький трупик, но асфальт был чист и горяч. Не веря глазам, взглянул вверх, за стеклами мне почудилось лицо сына. Медленно, ступень за ступенью подымаясь на третий этаж, лишившись вдруг сил, я добрел до постели и, рухнув на нее навзничь, закрыл глаза. За одну-две минуты увидел вдруг всю свою жизнь: мелкую, нерешительную и пустую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«диюр муган» – дешевое жилище для пожилых (ивр.)

Вернуться

2

Рабанут – религиозный суд (ивр.).

Вернуться

3

Машканта – ссуда на приобретение жилья (ивр.).

Вернуться

4

Машиах – мессия (ивр.).

Вернуться

5

Маскирут – секретариат (ивр.) – здесь: поселковое управление.

Вернуться

6

ШАБАК – Шерут ха-Битахон ха-Клали – Общая служба безопасности Израиля (ивр.).

Вернуться

7

Кацав – мясник (ивр.) Моше Кацав – бывший президент Израиля.

Вернуться

8

Кабат – старший офицер службы безопасности (ивр.).

Вернуться

9

Миквэ (ивр.) – в практике иудаизма водный резервуар для омовения с целью очищения от ритуальной нечистоты.

Вернуться

10

Honorum – честь (лат.)

Вернуться

11

Генерал князь Карл Филипп Шварценберг – командующий Австрийским корпусом.

Вернуться

12

19 июня 1790 года провозглашено равенство сословий.

Вернуться

13

Йозефинум – Военно-медицинская академия. Основана в Вене в 1785 году.

Вернуться

14

Псалмы, I.I.

Вернуться

15

Ульпан – начальная школа иврита для репатриантов (ивр.).

Вернуться

16

Бейт-авот – дом престарелых (ивр.).

Вернуться

17

Тивух – посредническая деятельность (ивр.).

Вернуться

18

Гиюр – обряд обращения нееврея в иудаизм (ивр.).

Вернуться

19

«Ешиват Двир» – религиозное училище.

Вернуться