Кристофер Морлей
Книжный магазин с привидениями

Книжный магазин с привидениями

Если вы когда-нибудь окажетесь в Бруклине, в этом районе великолепных закатов и великолепных видов детских колясок, управляемых мужьями, можно надеяться, что вы случайно наткнетесь на тихую улочку, где есть очень замечательный книжный магазин.

Этот книжный магазин, который ведет свою деятельность под необычным названием "Парнас дома", расположен в одном из уютных старых домов из коричневого камня, которые были радостью нескольких поколений водопроводчиков и тараканов. Владелец бизнеса изо всех сил старался перестроить дом, чтобы сделать его более подходящим святилищем для своей торговли, которая занимается исключительно подержанными товарами. В мире нет букинистического магазина, более достойного уважения.

Было около шести часов холодного ноябрьского вечера, порывы дождя стучали по тротуару, когда молодой человек неуверенно шел по Гиссинг-стрит, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на витрины магазинов, как будто сомневаясь в своем пути. У теплого и сияющего лица французской вертушки он остановился, чтобы сравнить номер, эмалированный на фрамуге, с запиской в руке. Затем он несколько минут продвигался вперед и наконец добрался до нужного адреса. Над входом его внимание привлекла вывеска:

ПАРНАС ДОМА

Р. И Х. МИФФЛИН

КНИГОЛЮБАМ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

В ЭТОМ МАГАЗИНЕ ВОДЯТСЯ ПРИВИДЕНИЯ

Спотыкаясь, он спустился по трем ступенькам, ведущим в жилище муз, опустил воротник пальто и огляделся.

Это место сильно отличалось от тех книжных магазинов, которые он привык посещать. Два этажа старого дома были объединены в один: нижнее пространство было разделено на маленькие альковы; наверху вдоль стены тянулась галерея, по которой книги поднимались к потолку. Воздух был насыщен восхитительным ароматом размягченной бумаги и кожи с сильным ароматом табака. Перед собой он обнаружил большой плакат в рамке:

В этом магазине водятся призраки

Из всей великой литературы, в частности;

Мы не продаем подделок или мусора.

Любителям книг здесь рады,

Никакие клерки не будут болтать вам на ухо,

Пожалуйста, курите, но не роняйте пепел!

––

Смотрите книги так долго, как вам нравится.

Цены на все книги четко указаны.

Если вы хотите задать вопросы, вы найдете владельца

там, где табачный дым гуще всего.

Мы принимаем наличные деньги.

У нас есть то, что вам нужно, хотя вы можете и не знать, что хотите этого.

Позвольте вам помочь.

Автор: Р. И Х. МИФФЛИН

В магазине царила теплая и уютная темнота, что-то вроде дремотного сумрака, пронизанного то тут, то там яркими конусами желтого света от электрических приборов с зелеными абажурами. Всепроникающий поток табачного дыма клубился и дымился под стеклянными абажурами. Проходя по узкому проходу между нишами, посетитель заметил, что некоторые отсеки были полностью погружены в темноту; в других, где горели лампы, он мог видеть стол и стулья. В одном углу, под вывеской с надписью "ЭССЕ", читал пожилой джентльмен с выражением фанатичного экстаза на лице, освещенном резким светом электричества, но вокруг него не было ни облачка дыма, так что новоприбывший заключил, что он не был владельцем.

По мере того как молодой человек приближался к задней части магазина, общий эффект становился все более и более фантастическим. В каком-то световом окне далеко над головой он слышал барабанную дробь дождя; но в остальном в помещении было совершенно тихо, и только (так казалось) булькали завитки дыма и яркий профиль читателя эссе. Это было похоже на тайный храм, некое святилище любопытных обрядов, и горло молодого человека сжалось от напряжения, которое было наполовину возбуждением, наполовину табачным дымом. Над ним во мраке возвышались бесконечные полки с книгами, уходящие в темноту до самой крыши. Он увидел стол, на котором лежал цилиндр из коричневой бумаги и бечевки, очевидно, туда можно было завернуть покупки, но продавца нигде не было видно.

– Это место действительно может быть населено призраками, – подумал он, – возможно, восторженной душой сэра Уолтера Рэли, покровителя сорняков, но, по-видимому, не владельцами.

Его глаза, обшаривающие голубые и туманные перспективы магазина, зацепились за яркий круг, который сиял странным яйцевидным блеском. Он был круглым и белым, поблескивающим в свете висячего фонаря, ярким островком в облаке табачного дыма. Он подошел ближе и обнаружил, что это была лысая голова.

Эта голова (как он потом увидел) принадлежала маленькому остроглазому человеку, который сидел, откинувшись на спинку вращающегося стула, в углу, который казался нервным центром заведения. Большой письменный стол перед ним был завален всевозможными томами, жестянками с табаком, газетными вырезками и письмами. Старомодная пишущая машинка, похожая на клавесин, была наполовину завалена листами рукописи. Маленький лысый человечек курил трубку из кукурузного початка и читал поваренную книгу.

– Прошу прощения, – любезно сказал посетитель, – вы хозяин?

Мистер Роджер Миффлин, владелец "Парнаса дома", поднял голову, и посетитель увидел, что у него проницательные голубые глаза, короткая рыжая борода и убедительный вид компетентной оригинальности.

– Так и есть, – сказал мистер Миффлин. – Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Меня зовут Обри Гилберт, – сказал молодой человек. – Я представляю рекламное агентство "Серое вещество". Я хочу обсудить с вами целесообразность того, чтобы вы позволили нам управлять вашей рекламой, и подготовить для вас быструю версию и разместить ее на носителях с большим тиражом. Теперь, когда война закончилась, вы должны подготовить какую-нибудь конструктивную кампанию для более крупного бизнеса.

Лицо книготорговца просияло. Он отложил поваренную книгу, выпустил расширяющуюся струю дыма и поднял глаза.

– Дорогой мой, – сказал он, – я не занимаюсь рекламой.

– Невозможно! – воскликнул посетитель, ошеломленный, словно какой-то беспричинной непристойностью.

– Это не то, что вы подумали. Такая реклама, которая приносит мне наибольшую пользу, делается для меня самыми ловкими агентами в бизнесе.

– Полагаю, вы имеете в виду компанию “Побелка и Позолота”? – Задумчиво произнес мистер Гилберт.

– Вовсе нет. Люди, которые занимаются моей рекламой, – это Стивенсон, Браунинг, Конрад и компания.

– Боже мой, – сказал агент из “Серого вещества”. – Я вообще не знаю такого агентства. Тем не менее, я сомневаюсь, что в их рекламе больше бодрости духа, чем в нашей.

– Не думаю, что вы меня понимаете. Я имею в виду, что моя реклама делается книгами, которые я продаю. Если я продаю человеку книгу Стивенсона или Конрада, книгу, которая восхищает или ужасает его, этот человек и эта книга становятся моей живой рекламой.

– Но эта реклама из уст в уста устарела, – сказал Гилберт. – Вы не можете получить известность таким образом. Ваша торговая марка должна быть известна публике.

– Клянусь костями Таухница! – воскликнул Миффлин. – Послушайте, вы же не пойдете к врачу, к медицинскому специалисту, и не скажете ему, что он должен дать объявление в газетах и журналах? Врач рекламируется телами, которые он лечит. Мой бизнес рекламируется умами, которые я стимулирую. И позвольте мне сказать вам, что книжный бизнес отличается от других профессий. Люди не знают, что им нужны книги. Я могу видеть, просто глядя на вас, что ваш ум болен из-за отсутствия книг, но вы блаженно не осознаете этого! Люди не идут к книготорговцу, пока какой-нибудь серьезный психический несчастный случай или болезнь не заставит их осознать опасность. Потом они приходят сюда. Для меня реклама была бы так же полезна, как и указание людям, которые чувствуют себя прекрасно, что им следует обратиться к врачу. Знаете ли вы, почему люди сейчас читают больше книг, чем когда-либо прежде? Потому что ужасная катастрофа войны заставила их осознать, что их умы больны. Мир страдал от всевозможных психических лихорадок, болей и расстройств и никогда не знал об этом. Теперь наши душевные муки слишком очевидны. Мы все читаем, жадно, торопливо, пытаясь выяснить, после того, как неприятности закончились, что случилось с нашими умами.

Маленький книготорговец уже встал, и его посетитель наблюдал за ним со смешанным чувством удивления и тревоги.

– Знаете, – сказал Миффлин, – мне интересно, что вы сочли нужным прийти сюда. Это укрепляет мою убежденность в удивительном будущем, которое ждет книжный бизнес. Но я говорю вам, что будущее заключается не только в том, чтобы систематизировать его как торговлю. Оно заключается в том, чтобы возвысить его как профессию. Бесполезно издеваться над публикой за то, что она жаждет дрянных книг, шарлатанских книг, лживых книг. Врач, вылечи себя! Пусть книготорговец научится знать и почитать хорошие книги, он научит покупателя. Жажда хороших книг более общая и более настойчивая, чем вы могли бы себе представить. Но это все еще в некотором смысле подсознательно. Людям нужны книги, но они не знают, что они им нужны. Как правило, они не знают, что книги, в которых они нуждаются, существуют.

– Почему бы им не сообщить об этом с помощью рекламы? – Довольно резко спросил молодой человек.

– Мой дорогой друг, я понимаю ценность рекламы. Но в моем случае это было бы бесполезно. Я не торговец товарами, а специалист по приспособлению книги к потребностям человека. Между нами говоря, абстрактно нет такой вещи, как "хорошая" книга. Книга "хороша" только тогда, когда она удовлетворяет какой-то человеческий голод или опровергает какую-то человеческую ошибку. Книга, которая хороша для меня, скорее всего, будет ужасна для вас. Мне доставляет удовольствие выписывать книги для таких пациентов, которые заходят сюда и готовы рассказать мне о своих симптомах. Некоторые люди позволили своим способностям к чтению прийти в упадок, так что все, что я могу сделать, – это провести вскрытие. Но большинство из них все еще открыты для лечения. Нет никого более благодарного, чем человек, которому вы дали именно ту книгу, в которой нуждалась его душа, и он никогда не знал об этом. Ни одна реклама на земле не обладает такой силой, как благодарный клиент. Я расскажу вам еще одну причину, по которой я не рекламирую, – продолжил он. – В наши дни, когда каждый держит свою торговую марку перед публикой, как вы это называете, не рекламировать – это самая оригинальная и поразительная вещь, которую можно сделать, чтобы привлечь внимание. Именно тот факт, что я НЕ афиширую, привлекла вас сюда. И каждый, кто приходит сюда, думает, что он сам открыл это место. Он идет и рассказывает своим друзьям о книжном приюте, которым управляет чудак и сумасшедший, и они по очереди приходят сюда, чтобы посмотреть, на что это похоже.

– Я бы сам хотел еще раз приехать сюда и посмотреть, – сказал рекламный агент. – Я хотел бы, чтобы вы прописали мне лекарство.

– Первое, что нужно, – это приобрести чувство жалости. Мир печатает книги уже 450 лет, и все же порох все еще имеет широкое распространение. У меня здесь есть несколько хороших книг. В мире существует всего около 30 000 действительно важных книг. Я полагаю, что около 5000 из них были написаны на английском языке, и еще 5000 были переведены.

– Вы открыты по вечерам?

– До десяти часов. Очень многие из моих лучших клиентов – это те, кто работает весь день и может посещать книжные магазины только ночью. Настоящие любители книг, как вы знаете, обычно относятся к более скромным классам. У человека, страстно увлеченного книгами, мало времени или терпения, чтобы разбогатеть, придумывая схемы для того, чтобы обхаживать своих товарищей.

Лысина маленького книготорговца блестела в свете лампочки, висевшей над упаковочным столиком. Его глаза были яркими и серьезными, короткая рыжая борода щетинилась, как проволока. На нем был потрепанный коричневый норфолкский пиджак, на котором не хватало двух пуговиц.

Сам немного фанатик, подумал клиент, но очень интересный.

– Что ж, сэр, – сказал он, – я вам очень благодарен. Я приду еще. Спокойной ночи. – И он направился по проходу к двери.

Когда он приблизился к передней части магазина, мистер Миффлин включил группу ламп, которые висели высоко, и молодой человек оказался рядом с большой доской объявлений, покрытой вырезками, объявлениями, циркулярами и маленькими уведомлениями, написанными на карточках мелким аккуратным почерком. Его внимание привлекло следующее:

Рецепт

Если ваш разум нуждается в фосфоре, попробуйте "Мелочи" Логана Пирсолла Смита.

Если ваш разум нуждается в дуновении сильного ветра, голубого и очищающего, с вершин холмов и долин первоцветов, попробуйте "Историю моего сердца" Ричарда Джеффри.

Если ваш разум нуждается в тонизирующем железе и вине, а также в тщательной грубой и кувыркающейся работе, попробуйте "Записные книжки" Сэмюэля Батлера или "Человек, который был четвергом" Честертона.

Если вам нужны "всевозможные ирландцы" и рецидив безответственного уродства, попробуйте "Полубогов" Джеймса Стивенса. Это книга лучше, чем кто-либо заслуживает или ожидает.

Хорошо время от времени переворачивать свой разум с ног на голову, как песочные часы, чтобы позволить частицам двигаться в другую сторону.

Тот, кто любит английский язык, может очень весело провести время с латинским словарем.

РОДЖЕР МИФФЛИН.

Люди обращают очень мало внимания на то, что им говорят, если только они уже что-то об этом не знают. Молодой человек не слышал ни об одной из этих книг, предписанных практикующим библиотерапевтом. Он уже собирался открыть дверь, когда рядом с ним появился Миффлин.

– Послушайте, – сказал он со странным оттенком смущения. – Меня очень заинтересовал наш разговор. Сегодня вечером я совсем один, моя жена уехала в отпуск. Вы не останетесь и не поужинаете со мной? Я как раз искал новые рецепты, когда вы вошли.

Молодой человек был в равной степени удивлен и обрадован этим необычным приглашением.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал он. – Вы уверены, что я не помешаю?

– Вовсе нет! – Воскликнул книготорговец. – Я ненавижу есть в одиночестве: я надеялся, что кто-нибудь зайдет. Я всегда стараюсь приглашать гостей на ужин, когда моей жены нет дома. Видите ли, мне приходится сидеть дома, чтобы присматривать за магазином. У нас нет прислуги, и я готовлю сам. Это очень весело. А теперь закуривайте трубку и устраивайтесь поудобнее на несколько минут, пока я все приготовлю. Предположим, вы вернулись в мою берлогу.

На столе с книгами в передней части магазина Миффлин положил большую карточку с надписью:

ХОЗЯИН УЖИНАЕТ

ЕСЛИ ВАМ ЧТО-НИБУДЬ ПОНАДОБИТСЯ

ПОЗВОНИТЕ В ЭТОТ КОЛОКОЛЬЧИК

Рядом с карточкой он положил большой старомодный обеденный колокольчик, а затем направился в заднюю часть магазина.

За маленькой конторой, в которой этот необычный торговец изучал свою поваренную книгу, с обеих сторон поднималась узкая лестница, ведущая на галерею. За этой лестницей короткая лестница вела во внутренние ниши. Посетителя провели в маленькую комнату слева, где под потускневшей каминной полкой из желтоватого мрамора горели угли. На каминной полке стоял ряд почерневших трубок из кукурузного початка и банка с табаком. Наверху было потрясающее полотно, написанное выразительными масляными красками, изображавшее большую синюю повозку, запряженную крепким белым животным, очевидно, лошадью. Фон пышных пейзажей усиливал мощную технику лимнера. Стены были заставлены книгами. Два потертых, удобных кресла были придвинуты к железной решетке, а горчичного цвета терьер лежал так близко к свету, что запах паленой шерсти был вполне ощутим.

– Вот, – сказал хозяин, – это мой кабинет, моя часовня покоя. Сними пальто и сядь.

– В самом деле, – начал Гилберт, – боюсь, что это…

– Чепуха! А теперь сядь и вверь свою душу Провидению и кухонной плите. Я побегу и приготовлю ужин.

Гилберт вытащил трубку и с чувством восторга приготовился насладиться необычным вечером. Это был молодой человек приятной наружности, любезный и чувствительный. Он знал свои недостатки в литературных беседах, потому что учился в отличном колледже, где хоровые кружки и театральные представления оставляли ему мало времени для чтения. Но все же он был любителем хороших книг, хотя знал их главным образом понаслышке. Ему было двадцать пять лет, он работал агентом в рекламном агентстве "Серое вещество".

Маленькая комнатка, в которой он очутился, явно служила святилищем книготорговца и содержала его личную библиотеку. Гилберт с любопытством осмотрел полки. Тома были в основном потрепанными и истертыми; очевидно, их по одному брали в скромных яслях продавца подержанных вещей. Все они имели следы использования и медитации.

У мистера Гилберта была искренняя мания самосовершенствования, которая омрачила жизнь стольких молодых людей, страсть, которая, однако, похвальна для тех, кто чувствует себя ущербным из-за карьеры в колледже и украшенной драгоценностями эмблемы братства. Ему вдруг пришло в голову, что было бы полезно составить список некоторых названий из коллекции Миффлина в качестве предложения для его собственного чтения. Он достал записную книжку и начал записывать книги, которые его заинтриговали:

Работы Фрэнсиса Томпсона (3 тома.)

Социальная история курения: Апперсон

Путь в Рим: Илер Беллок

Книга чая: Какузо

Счастливые мысли: Ф. К. Бернанд

Молитвы и размышления доктора Джонсона

Маргарет Огилви: Дж. М. Барри

Признания бандита: Тейлор

Общий каталог издательства Оксфордского университета

Утренняя война: К. Э. Монтегю

Дух человека: под редакцией Роберта Бриджеса

Цыганская рожь: Одолжи

Стихи: Эмили Дикинсон

Стихи: Джордж Герберт

Дом паутины: Джордж Гиссинг

Так далеко он зашел и уже начал говорить себе, что в интересах Рекламы (которая является ревнивой любовницей) ему лучше остановиться, когда в комнату вошел его хозяин, его маленькое лицо пылало, а глаза были голубыми точками света.

– Идем, мистер Гилберт! – крикнул он. – Еда готова. Хочешь помыть руки? Тогда поторопись вот так: яйца горячие и ждут.

Столовая, в которую провели гостя, выдавала женственность, не заметную в закопченных помещениях магазина и кабинета. На окнах висели занавески из смеющегося ситца и стояли горшки с розовой геранью. Стол, освещенный лампой в пламенеющей шелковой ширме, был ярко сервирован серебряным и голубым фарфором. В хрустальном графине сверкало красновато-коричневое вино. Острый инструмент Рекламы почувствовал, как его дух безошибочно поднимается вверх.

– Садитесь, сэр, – сказал Миффлин, приподнимая крышу тарелки. – Это яйца Сэмюэла Батлера, мое собственное изобретение, апофеоз куриных плодов.

Гилберт приветствовал изобретение аплодисментами. Яйцо Сэмюэля Батлера, для записной книжки домохозяек, можно суммировать как пирамиду, основанную на тостах, из которых главными масонами являются кусочек бекона, яйцо, сваренное вкрутую, венок из грибов, пучок красного перца. Все это капает теплым розовым соусом, секрет которого изобретатель хранит в секрете. К этому книготорговец – шеф-повар добавил жареную картошку из другого блюда и налил своему гостю бокал вина.

– Это калифорнийская катоба, – сказал Миффлин, – в ней виноград и солнечный свет очень приятно (и дешево) выполняют свое предназначение. Я обещаю вам процветание в черном искусстве рекламы!

Психология искусства и тайны рекламы покоятся на такте, инстинктивном восприятии тона и акцента, которые будут соответствовать настроению слушателя. Мистер Гилберт знал об этом и чувствовал, что, вполне возможно, его хозяин больше гордился своим причудливым увлечением кухней, чем своей священной профессией книготорговца.

– Возможно ли, сэр, – начал он на ясном джонсоновском, – что вы могли приготовить такое восхитительное блюдо за несколько минут? Вы не разыгрываете меня? Между Гиссинг-стрит и лабораториями "Ритца" нет потайного хода?

– Ах, ты бы попробовал стряпню миссис Миффлин! – Сказал книготорговец. – Я всего лишь любитель, который балуется ремеслом во время ее отсутствия. Она в гостях у своей кузины в Бостоне. Она, вполне оправданно, устает от табака этого заведения, и раз или два в год ей полезно дышать чистым спокойствием Бикон-Хилла. Во время ее отсутствия я имею честь ознакомиться с ритуалом ведения домашнего хозяйства. Я нахожу это очень успокаивающим после непрекращающегося волнения и спекуляций в магазине.

– Я думал, – сказал Гилберт, – что жизнь в книжном магазине восхитительно спокойна.

– Отнюдь нет. Жить в книжном магазине – все равно что жить на складе взрывчатки. На этих полках стоят самые яростные горючие вещества в мире – человеческие мозги. Я могу провести дождливый день за чтением, и мой ум работает так страстно и беспокойно, решая смертные проблемы, что почти лишает меня сил. Это ужасно действует на нервы. Если вы окружите человека Карлайлом, Эмерсоном, Торо, Честертоном, Шоу, Ницше и Джорджем Эйдом, вы удивитесь тому, что он взволнован? Что будет с кошкой, если ей придется жить в комнате, завешенной кошачьей мятой? Она сойдет с ума!

– Честно говоря, я никогда не думал об этой стороне книготорговли, – сказал молодой человек. – Но как же получается, что библиотеки – это святыни такого сурового спокойствия? Если книги так провокационны, как вы говорите, можно было бы ожидать, что каждый библиотекарь будет издавать пронзительные крики иерофанта, стучать экстатическими кастаньетами в своих тихих альковах!

– Ах, мой мальчик, ты забыл про картотеку! Библиотекари изобрели это успокаивающее средство для жаропонижающего воздействия на их души, как я возвращаюсь к обрядам кухни. Библиотекари все сошли бы с ума, те, кто способен к сосредоточенному мышлению, если бы у них не было прохладной и целебной картотеки в качестве лекарства! Еще немного яиц?

– Спасибо, – сказал Гилберт. – Кто этот человек, чье имя ассоциируется с блюдом?

– Что? – Взволнованно воскликнул Миффлин. – Ты не слышал о Сэмюэле Батлере, авторе "Пути всякой плоти"? Мой дорогой юноша, тот, кто позволил себе умереть до того, как прочитал эту книгу, а также Эревон, сознательно лишил себя шансов на рай. Ибо рай в грядущем мире неопределенен, но на этой земле действительно есть рай, рай, в котором мы обитаем, когда читаем хорошую книгу. Налей себе еще бокал вина и позволь мне…

(Далее последовало восторженное развитие извращенной философии Сэмюэля Батлера, которую, из уважения к моим читателям, я опускаю. Мистер Гилберт записал этот разговор в свою записную книжку, и я рад сказать, что его сердце было тронуто осознанием его беззакония, так как несколько дней спустя его видели в Публичной библиотеке, когда он просил экземпляр "Путь всякой плоти". Наведя справки в четырех библиотеках и обнаружив все экземпляры книги в обращении, он был вынужден купить один. Он никогда не жалел об этом).

– Но я забываю о своих обязанностях хозяина, – сказал Миффлин. – Наш десерт состоит из яблочного соуса, пряников и кофе. – Он быстро убрал со стола пустые тарелки и принес второе блюдо.

– Я заметил предупреждение над буфетом, – сказал Гилберт. – Надеюсь, вы позволите мне помочь вам сегодня вечером? – Он указал на карточку, висевшую возле кухонной двери. На ней было написано:

ВСЕГДА МОЙТЕ ПОСУДУ

СРАЗУ ПОСЛЕ ЕДЫ

ЭТО ИЗБАВЛЯЕТ ОТ НЕПРИЯТНОСТЕЙ

– Боюсь, я не всегда соблюдаю это правило, – сказал книготорговец, наливая кофе. – Миссис Миффлин вешает его там всякий раз, когда уезжает, чтобы напомнить мне. Но, как говорит наш друг Сэмюэл Батлер, тот, кто глуп в малом, будет глуп и в большом. У меня есть другая теория о мытье посуды, и я радую себя, потакая ей. Раньше я считал мытье посуды просто позорной рутиной, своего рода ненавистной дисциплиной, которую нужно было выполнять с нахмуренными бровями и бесстыдной стойкостью. Когда моя жена уехала в первый раз, я установил подставку для чтения и электрическую лампу над раковиной и читал, в то время как мои руки автоматически выполняли низменные жесты очищения. Я сделал великих литературных духов соучастниками моей печали и выучил наизусть немало из "Потерянного рая" и Уолта Мейсона, пока я читал и барахтался среди кастрюль и сковородок. Я утешал себя двумя строчками Китса:

– И движутся воды в своем священном занятии, совершая чистое омовение вокруг человеческих берегов земли …

Затем меня осенило новое понимание этого вопроса. Для человека невыносимо продолжать выполнять какую-либо задачу в качестве епитимьи, под принуждением. Независимо от того, что это за работа, нужно каким-то образом одухотворить ее, разбить старую идею о ней на куски и перестроить ее ближе к желанию сердца. Как я мог сделать это с мытьем посуды? Я разбил много тарелок, пока размышлял над этим вопросом. Затем мне пришло в голову, что здесь было как раз то расслабление, в котором я нуждался. Меня беспокоило умственное напряжение, вызванное тем, что я весь день был окружен громогласными книгами, выкрикивающими мне свои противоречивые взгляды на славу и муки жизни. Почему бы не сделать мытье посуды моим бальзамом и припаркой? Когда смотришь на упрямый факт под новым углом, удивительно, как все его контуры и края меняют форму! И тут же моя кастрюля засияла каким-то философским ореолом! Теплая мыльная вода стала лекарством, которое помогает отвести горячую кровь от головы; домашний акт мытья и сушки чашек и блюдец стал символом порядка и чистоты, которые человек навязывает окружающему его неуправляемому миру. Я сорвал книжную полку и убрал настольную лампу над раковиной. Мистер Гилберт, – продолжал он, – не смейся надо мной, когда я скажу, что у меня есть своя собственная философия кухни. Я нахожу кухню святыней нашей цивилизации, средоточием всего прекрасного в жизни. Румяный блеск печки прекрасен, как любой закат. Хорошо отполированный кувшин или ложка так же прекрасны, так же полны и прекрасны, как и любой сонет. Щетка для мытья посуды, тщательно вымытая, отжатая и вывешенная на просушку за задней дверью, сама по себе является целой проповедью. Звезды никогда не выглядят так ярко, как из-за кухонной двери, после того как кастрюля со льдом опустошена и все вокруг "покраснело", как говорят шотландцы.

– Поистине восхитительная философия, – сказал Гилберт. – А теперь, когда мы закончили трапезу, я настаиваю, чтобы вы позволили мне помочь вам с мытьем посуды. Мне не терпится испытать это ваше блюдо-пантеизм!

– Мой дорогой друг, – сказал Миффлин, сдерживая своего порывистого гостя, – это плохая философия, которая время от времени не терпит отрицания. Нет, нет, я не просил тебя провести со мной вечер, чтобы ты мыл посуду. – И он повел его обратно в гостиную.

– Когда я увидел, как ты вошел, – сказал Миффлин, – я испугался, что ты, возможно, газетчик, ищущий интервью. Однажды к нам пришел молодой журналист, и это плохо кончилось. Он добился расположения миссис Миффлин и, в конце концов, поместил нас обоих в книгу под названием "Парнас на колесах", которая стала для меня настоящим испытанием. В этой книге он приписывает мне ряд поверхностных и слащавых наблюдений за книготорговлей, которые раздражают торговлю. Тем не менее, я рад сообщить, что его книга была продана лишь небольшим тиражом.

–Я никогда о нем не слышал, – сказал Гилберт.

– Если ты действительно интересуешься книготорговлей, то тебе следует прийти сюда как-нибудь вечером на заседание клуба "Кукурузный початок". Раз в месяц здесь собираются несколько книготорговцев, и мы обсуждаем вопросы, волнующие книжников. У нас есть трубки и сидр. Здесь собираются представители самых разнообразных взглядов. Один – фанатик библиотек. Он считает, что каждая публичная библиотека должна быть взорвана. Другой считает, что движущиеся картинки разрушат книжную торговлю. Какая чушь! Несомненно, все, что пробуждает умы людей, что делает их бдительными и вопрошающими, увеличивает их аппетит к книгам. Жизнь книготорговца очень деморализует интеллект, – продолжал он после паузы. – Он окружен бесчисленными книгами; он не может прочитать их все; он погружается в одну и берет отрывок из другой. Его ум постепенно заполняется разными обломками, поверхностными мнениями, тысячью полузнаний. Почти бессознательно он начинает оценивать литературу в соответствии с тем, что пользуется спросом у людей. Он начинает задаваться вопросом, не является ли Ральф Уолдо Трайн на самом деле чем-то большим, чем Ральф Уолдо Эмерсон, не является ли Дж.М. Чаппл таким же великим, как Дж. М. Барри. Это путь интеллектуального самоубийства. Одно преимущество, однако, есть у хорошего книготорговца. Он терпим. Он терпелив ко всем идеям и теориям. Окруженный, поглощенный потоком человеческих слов, он готов выслушать их всех. Даже к продавцу издательства он снисходительно прислушивается. Он готов быть обманутым ради блага человечества. Он непрестанно надеется, что появятся хорошие книги. Видишь ли, мой бизнес отличается от большинства других. Я торгую только подержанными книгами; я покупаю только те книги, которые, по моему мнению, имеют какую-то честную причину для существования. Насколько может судить человеческое суждение, я стараюсь убирать мусор с моих полок. Врач не торгует шарлатанскими лекарствами. Я не торгую поддельными книгами. На днях произошла забавная вещь. Есть один богатый человек, некий мистер Чепмен, который давно посещает этот магазин…

– Интересно, может быть это мистер Чепмен из компании " ЛакомстваЧепмен "? – Спросил Гилберт, чувствуя, как его ноги касаются знакомой почвы.

– Думаю, да, – сказал Миффлин. – Ты его знаешь?

– Ах, – воскликнул молодой человек с благоговением. – Это человек, который может рассказать вам о достоинствах рекламы. Если он интересуется книгами, то именно реклама сделала это возможным. Мы обрабатываем все его заказы, я сам много написал. Мы сделали чернослив Чепмена основным продуктом цивилизации и культуры. Я сам придумал лозунг "Мы хорошеем на нашем черносливе", который вы видите в каждом крупном журнале. Чернослив Чепмена известен во всем мире. Микадо ест их раз в неделю. Папа их ест. Мы только что узнали, что тринадцать ящиков с ними должны быть доставлены на борт "Джорджа Вашингтона" для поездки президента на всемирную конференцию. Чехословацкие армии питались в основном черносливом. В офисе мы убеждены, что наша кампания за чернослив Чепмена многое сделала для победы в войне.

– На днях я прочитал в объявлении, может быть, ты и это написал? – сказал книготорговец. – Что дозор Элгина выиграл войну. Однако мистер Чепмен уже давно является одним из моих лучших клиентов. Он слышал о клубе "Кукурузный початок" и, хотя, конечно, он не книготорговец, умолял разрешить ему приходить на наши собрания. Мы были рады, что он это сделал, и он с большим рвением включился в наши дискуссии. Часто он давал много проницательных комментариев. Он так увлекся образом жизни книготорговца, что на днях написал мне о своей дочери (он вдовец). Она посещала модную школу для девочек, где, по его словам, ей забили голову абсурдными, расточительными, снобистскими представлениями. Он говорит, что она имеет не больше представления о пользе и красоте жизни, чем померанская собака. Вместо того, чтобы отправить ее в колледж, он спросил меня, не возьмем ли мы с миссис Миффлин ее сюда, чтобы она научилась продавать книги. Он хочет, чтобы она думала, что зарабатывает себе на жизнь, и собирается заплатить мне лично за привилегию, чтобы она жила здесь. Он думает, что окружение книгами придаст ей хоть какой-то смысл. Я немного нервничаю из-за эксперимента, но это комплимент магазину, не так ли?

– О боги, – воскликнул Гилберт, – что это будет за рекламная компания!

В этот момент в магазине зазвенел звонок, и Миффлин вскочил.

– Эта часть вечера часто бывает довольно занята, – сказал он. – Боюсь, мне придется залечь на дно. Некоторые из моих завсегдатаев скорее ожидают, что я буду под рукой, чтобы посплетничать о книгах.

– Не могу передать, как мне понравилось, – сказал Гилберт. – Я собираюсь прийти еще раз и изучить ваши полки.

– Что ж, держи в тайне молодую леди, – сказал книготорговец. – Я не хочу, чтобы все вы, молодые агенты, пришли сюда, чтобы расстроить ее разум. Если она и влюбится в кого-нибудь в этом магазине, то только в Джозефа Конрада или Джона Китса!

Когда он уходил, Гилберт увидел, как Роджер Миффлин спорит с бородатым мужчиной, похожим на профессора колледжа.

– Карлайл – это Оливер Кромвель? – Говорил он. – Да, действительно! Прямо здесь! Вот это да, это странно! Это БЫЛО здесь.

Клуб кукурузных початков (вы можете пропустить эту главу, если не являетесь книготорговцами)

Книжный магазин с Привидениями был восхитительным местом, особенно по вечерам, когда его сонные альковы освещались ярким светом ламп, освещавших ряды томов. Многие прохожие, спотыкаясь, спускались по ступенькам с улицы из чистого любопытства; другие, знакомые посетители, заходили с тем же приятным чувством, которое испытывает человек, входя в свой клуб. Обычно Роджер сидел за своим столом в дальнем углу, попыхивал трубкой и читал, хотя, если какой-нибудь клиент начинал разговор, маленький человечек был быстр и стремился продолжить его. Лев разговоров только спал в нем, раззадорить его было нетрудно.

Можно отметить, что все книжные магазины, которые открыты по вечерам, заняты в часы после ужина. Может быть, истинные книголюбы – это ночные дворяне, отваживающиеся выходить только тогда, когда темнота, тишина и мерцание огней в капюшонах непреодолимо наводят на мысль о чтении? Конечно, ночное время имеет мистическое сродство к литературе, и странно, что эскимосы не создали великих книг. Конечно, для большинства из нас арктическая ночь была бы невыносимой без О. Генри и Стивенсона. Или, как заметил Роджер Миффлин, во время мимолетного увлечения Амброзом Бирсом, истинные noctes ambrosianae – это noctes ambrose bierceianae.

Но Роджер поспешил закрыть "Парнас" в десять часов. В этот час они с Боком (горчичного цвета терьером, названным в честь Боккаччо) обходили магазин, проверяли, все ли в порядке, вытряхивали пепельницы, предназначенные для покупателей, запирали входную дверь и выключали свет. Затем они удалялись в гостиную, где миссис Миффлин обычно вязала или читала. Она заваривала какао, и они читали или разговаривали в течение получаса или около того перед сном. Иногда Роджер прогуливался по Гиссинг-стрит, прежде чем свернуть на улицу. Весь день, проведенный с книгами, оказывает довольно изнуряющее воздействие на ум, и он обычно наслаждался свежим воздухом, проносящимся по темным бруклинским улицам, размышляя над какой-то мыслью, возникшей из его чтения, в то время как Бок принюхивался и шлепал по ночам, как пожилая собака.

Однако, пока миссис Миффлин отсутствовала, распорядок дня Роджера был несколько иным. Закрыв магазин, он возвращался к своему столу и с застенчивым видом украдкой доставал из нижнего ящика неопрятную папку с заметками и рукописями. Это был скелет в шкафу, его тайный грех. Это была основа его книги, которую он составлял по меньшей мере десять лет и которой он предварительно присвоил такие разные названия, как "Заметки о литературе", "Муза на костылях", "Книги и я" и "Что должен знать молодой книготорговец". Это началось давным-давно, во времена его одиссеи в качестве сельского торговца книгами, под названием "Литература среди фермеров", но она разветвлялась, пока не стало казаться, что (по крайней мере, в целом) Ридпэту придется искать свои лавры на линолеуме. Рукопись в ее нынешнем состоянии не имела ни начала, ни конца, но она усиленно росла в середине, и сотни страниц были исписаны мелким почерком Роджера. Глава "Ars Bibliopolae", или искусство книготорговли, станет, как он надеялся, классикой среди еще не родившихся поколений книготорговцев. Сидя за своим беспорядочным письменным столом, окутанный плывущим табачным туманом, он корпел над рукописью, вычеркивал, вставлял, перекраивал, а затем ссылался на тома на своих полках. Бок храпел под стулом, и вскоре мозг Роджера начинал колебаться. В конце концов, он засыпал над своими бумагами, просыпался с судорогой около двух часов и раздраженно со скрипом ложился в одинокую кровать.

Все это мы упоминаем только для того, чтобы объяснить, как случилось, что Роджер задремал за своим столом около полуночи, вечером после звонка Обри Гилберта. Его разбудил порыв холодного воздуха, пронесшийся, как горный ручей, по его лысой голове. Он с трудом сел и огляделся. В магазине было темно, если не считать яркого электрического фонаря над его головой. Бок, более привычный, чем его хозяин, вернулся на свою кушетку в кухне, сделанную из упаковочного ящика, в котором когда-то хранился комплект Британской энциклопедии.

– Забавно, – сказал себе Роджер. – Я, конечно, запер дверь? – Он прошел в переднюю часть магазина, включив группу ламп, которые свисали с потолка. Дверь была приоткрыта, но все остальное выглядело как обычно. Бок, услышав его шаги, выбежал из кухни, стуча когтями по голому деревянному полу. Он поднял глаза с терпеливым вопросом собаки, привыкшей к эксцентричности своего хозяина.

– Кажется, я становлюсь рассеянным, – сказал Роджер. – Должно быть, я оставил дверь открытой. – Он закрыл и запер ее. Затем он заметил, что терьер обнюхивает исторический альков, который находился в передней части магазина с левой стороны.

– В чем дело, старина? – Спросил Роджер. – Хочешь что-нибудь почитать в постели? – Он включил свет в нише. Все казалось нормальным. Затем он заметил книгу, которая выступала на дюйм или около того за ровную линию переплетов. Это была причуда Роджера держать все свои книги в ровном ряду на полках, и почти каждый вечер перед закрытием он проводил ладонью по корешкам томов, чтобы выровнять любые неровности, оставленные небрежными читателями. Он протянул руку, чтобы поставить книгу на место. Затем он остановился.

– Опять странно, – подумал он. – Карлайл – это Оливер Кромвель! Вчера вечером я искал эту книгу и не смог ее найти. Когда этот профессор был здесь. Может быть, я устал и плохо вижу. Я пойду спать.

Следующий день был полон событий. Мало того, что это был День благодарения, а на вечер было назначено ноябрьское заседание Клуба Кукурузных початков, но миссис Миффлин обещала вернуться из Бостона вовремя, чтобы испечь шоколадный торт для книготорговцев. Поговаривали, что некоторые члены клуба были верны клубу скорее из-за шоколадного торта миссис Миффлин и бочонка сидра, который ее брат Эндрю Макгилл каждую осень присылал с фермы Сабин, чем из-за книжных разговоров.

Роджер провел утро в небольшой уборке, готовясь к возвращению жены. Он был немного смущен, обнаружив, сколько смешанных крошек и табачной золы скопилось на ковре в столовой. Он приготовил себе скромный обед из бараньих отбивных и печеного картофеля и был доволен эпиграммой о еде, которая пришла ему в голову. "Дело не в еде, о которой ты мечтаешь, – сказал он себе, – а в еде, которая входит прямо в тебя и становится членом семьи". Он чувствовал, что это нужно немного отшлифовать и перефразировать, но в этом был зародыш остроумия. У него была привычка сталкиваться с идеями во время своих одиноких трапез.

После этого он был занят тем, что мыл посуду в раковине, когда с удивлением почувствовал, как две очень компетентные руки окружили его, а на голову был наброшен розовый клетчатый фартук.

– Миффлин, – сказала его жена, – сколько раз я тебе говорила, чтобы ты надевал фартук, когда моешь!

Они приветствовали друг друга с сердечным, ласковым простодушием тех, кто женится по духу в среднем возрасте. Хелен Миффлин была полногрудым, здоровым созданием, богатым здравым смыслом и хорошим чувством юмора, хорошо питавшимся как умом, так и телом. Она поцеловала Роджера в лысую голову, повязала фартук вокруг его фигуры и села на кухонный стул, чтобы посмотреть, как он заканчивает вытирать фарфор. Ее щеки были прохладными и румяными от пронизывающего воздуха, лицо светилось спокойным удовлетворением тех, кто жил в уютном городе Бостоне.

– Ну, моя дорогая, – сказал Роджер, – это настоящий День благодарения. Ты выглядишь такой же пухлой и полной материи, как Домашняя Книга стихов.

– Я прекрасно провела время, – сказала она, похлопав по Боку, который стоял у нее на коленях, вдыхая знакомый и таинственный аромат, по которому собаки узнают своих друзей-людей. – Я уже три недели не слышала ни о какой книге. Вчера я заглянула в книжный магазин "Олд-Энджл", просто чтобы поздороваться с Джо Джиллингсом. Он говорит, что все книготорговцы сумасшедшие, но ты самый сумасшедший из них. Он хочет знать, не обанкротился ли ты еще.

Серо-голубые глаза Роджера блеснули. Он повесил чашку в шкаф и, прежде чем ответить, закурил трубку.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что в нашей лавке водятся привидения.

– Хулиганка! И что на это ответил Джо?

– Что мы чекнутые!

– Ну, – сказал Роджер, – когда литература обанкротится, я готов пойти с ней. До тех пор -нет. Но, между прочим, очень скоро у нас будет прекрасная девица. Помнишь, я говорил тебе, что мистер Чепмен хочет отправить свою дочь работать в магазин? Ну, вот письмо, которое я получил от него сегодня утром.

Он порылся в кармане и достал письмо, которое миссис Миффлин прочла:

ДОРОГОЙ МИСТЕР МИФФЛИН,

Я так рад, что вы и миссис Миффлин готовы провести эксперимент, взяв мою дочь в ученики. Титания действительно очень очаровательная девушка, и если только мы сможем выкинуть из ее головы какую-нибудь чепуху про "окончание школы", она станет прекрасной женщиной. У нее был (это была моя вина, а не ее) недостаток в том, что ее воспитывали или, скорее, унижали, удовлетворяя все возможные желания и прихоти. Из доброты к себе и своему будущему мужу, если он у нее будет, я хочу, чтобы она немного научилась зарабатывать на жизнь. Ей почти девятнадцать, и я сказал ей, что, если она попробует какое-то время поработать в книжном магазине, я возьму ее с собой в Европу на год.

Как я уже объяснял вам, я хочу, чтобы она думала, что действительно зарабатывает себе на жизнь. Конечно, я не хочу, чтобы рутина была для нее слишком тяжелой, но я хочу, чтобы она получила некоторое представление о том, что значит жить самостоятельно. Если вы будете платить ей десять долларов в неделю в качестве новичка и вычтете из этого ее пансион, я буду платить вам двадцать долларов в неделю, в частном порядке, за вашу ответственность по уходу за ней и за то, чтобы вы и миссис Миффлин дружески смотрели на нее. Завтра вечером я приду на собрание "Кукурузных початков", и мы сможем окончательно договориться.

К счастью, она очень любит книги, и я действительно думаю, что она с нетерпением ждет этого приключения. Вчера я подслушал, как она говорила с одной из своих подруг, что собирается этой зимой заняться какой-то "литературной работой". Это та чепуха, которую я хочу, чтобы она переросла. Когда я услышу, как она говорит, что нашла работу в книжном магазине, я буду знать, что она вылечилась.

Сердечно ваш, ДЖОРДЖ ЧЕПМЕН.

– Ну что? – Сказал Роджер, так как миссис Миффлин ничего не сказала. – Тебе не кажется, что будет довольно интересно узнать реакцию наивной молодой девушки на проблемы нашего спокойного существования?

– Роджер, это твоя вина! – Воскликнула его жена. – Жизнь больше не будет спокойной, когда рядом будет девятнадцатилетняя девушка. Ты можешь обманывать себя, но меня тебе не одурачить. Девятнадцатилетняя девушка ни на что не РЕАГИРУЕТ. Она взрывается. Вещи не "реагируют" нигде, кроме Бостона и химических лабораторий. Полагаю, ты знаешь, что берешь в арсенал человеческую бомбу?

Роджер посмотрел с сомнением. – Я помню что-то в "Уир оф Гермистон "о девушке, которая была "взрывным двигателем", – сказал он. – Но я не вижу, чтобы она могла причинить здесь большой вред. Мы оба довольно хорошо защищены от контузии. Самое худшее, что может случиться, – это если она заполучит мою личную копию “Беседы у камина в эпоху королевы Елизаветы”. Напомни мне, чтобы я ее где-нибудь запер, ладно?

Этот секретный шедевр Марка Твена был одним из сокровищ книготорговца. Даже Хелен никогда не разрешалось читать его, и она проницательно рассудила, что это не по ее части, потому что, хотя она прекрасно знала, где он хранится (вместе с его полисом страхования жизни, несколькими облигациями Свободы, письмом с автографом от Чарльза Спенсера Чаплина и фотографией, сделанной во время их медового месяца), она никогда не пыталась изучить его.

– Что ж, – сказала Хелен, – Титания или не Титания, но если Кукурузные Початки хотят сегодня вечером свой шоколадный торт, я должна заняться делом. Отнеси мой чемодан наверх, будь другом.

Собрание книготорговцев – это приятный синедрион для посещения. Члены этого древнего ремесла обладают манерами и отличительными чертами, столь же определенно узнаваемыми, как и представители бизнеса плащей и костюмов или любого другого ремесла. Они, вероятно, будут немного, скажем так, изношены на переплетах, как и подобает людям, которые отказались от мирской выгоды, чтобы преследовать благородное призвание, плохо вознаграждаемое наличными. Возможно, они немного озлоблены, что является отличным поведением для человечества перед лицом непостижимых небес. Многолетний опыт общения с продавцами издательств заставляет их с подозрением относиться к книгам, которые хвалят в перерывах между обильными трапезами.

Когда продавец издательства приглашает вас на ужин, неудивительно, что разговор заходит о литературе примерно в то время, когда последний горошек гоняют по тарелке. Но, как говорит Джерри Глэдфист (он держит магазин на Тридцать Восьмой улице), продавцы издательств удовлетворяют давнюю потребность, потому что время от времени они покупают обед, подобный которому ни один книготорговец в противном случае не стал бы есть.

– Ну, джентльмены, – сказал Роджер, когда гости собрались в его маленьком кабинете, – сегодня холодный вечер. Подтянитесь поближе к огню. Освободитесь от сидра. Торт на столе. Моя жена специально вернулась из Бостона, чтобы сделать его.

– За здоровье миссис Миффлин! – Сказал мистер Чепмен, тихий маленький человек, который имел привычку прислушиваться к тому, что слышал. – Надеюсь, она не возражает оставить магазин, пока мы празднуем?

– Ни капельки, – ответил Роджер. – Ей это нравится.

– Я вижу, Тарзан из племени Обезьян идет во дворце кино на Гиссинг-стрит, – сказал Гладфист. – Отличная штука. Вы его видели?

– Нет, пока я еще могу читать Книгу джунглей, – сказал Роджер.

–Ты меня утомляешь своими разговорами о литературе, – воскликнул Джерри. – Книга есть книга, даже если ее написал Гарольд Белл Райт.

– Книга есть книга, если тебе нравится ее читать, – поправила Мередит из большого книжного магазина на Пятой авеню. – Многим людям нравится Гарольд Белл Райт так же, как многим нравится рубец. Любой из них убил бы меня. Но давайте будем терпимы.

– Ваш аргумент – это целая череда непоследовательностей, – сказал Джерри, возбужденный сидром до необычайного блеска.

– Это сильный удар, – усмехнулся Бенсон, торговец редкими книгами и первыми изданиями.

– Я имею в виду вот что, – сказал Джерри. – Мы не литературные критики. Не наше дело говорить, что хорошо, а что нет. Наша задача – просто снабжать публику книгами, которые ей нужны, когда она этого хочет. Какие ей понадобятся книги, нас не касается.

– Ты из тех, кто называет книготорговлю худшим бизнесом в мире, – тепло сказал Роджер, – и ты из тех, кто претворяет это в жизнь. Полагаю, ты скажешь, что книготорговец не должен пытаться повысить аппетит публики к книгам?

– Аппетит – это слишком сильное слово, – сказал Джерри. – Что касается книг, то публика едва в состоянии сесть и принять немного жидкой пищи. Твердая пища ее не интересует. Если вы попытаетесь запихнуть ростбиф в глотку инвалида, вы его убьете. Оставьте общественность в покое и благодарите Бога, когда она приходит в себя, чтобы отщипнуть часть из своих с трудом заработанных денег.

– Ну, продавай по самой низкой цене, – сказал Роджер. – У меня нет никаких фактов, на которые можно было бы опереться…

– И никогда не было, – вставил Джерри.

Этот разговор был прерван появлением еще двух посетителей, и Роджер раздал кружки с сидром, указал на торт и корзину с крендельками и закурил трубку из кукурузного початка. Новоприбывшими были Куинси и Фрюлинг: первый – клерк в книжном отделе огромного магазина сухих продуктов, второй – владелец книжного магазина в еврейском квартале Гранд-стрит – одного из самых богатых магазинов в городе, хотя и малоизвестного любителям книг из верхнего города.

– Ну, – сказал Фрюлинг, и его яркие темные глаза сверкнули над богато подкрашенными скулами и густой бородой, – что за спор?

– Как обычно, – ухмыльнулся Глэдфист, – Миффлин путает товар с метафизикой.

МИФФЛИН: – Вовсе нет. Я просто говорю, что это хороший бизнес – продавать только самое лучшее.

ГЛЭДФИСТ: – Опять ошибся. Ты должен выбрать свой запас в соответствии с твоими клиентами. Спроси Куинси. Будет ли какой-то смысл в том, чтобы он загружал свои полки Метерлинком и Шоу, когда торговля универмагами хочет Элеонору Портер и вещи Тарзана? Курит ли сельский бакалейщик те же сигары, которые указаны в винной карте отеля на Пятой авеню? Конечно, нет. Он покупает сигары, которыми пользуются в его профессии и к которым он привык. Книготорговля должна подчиняться обычным правилам торговли.

МИФФЛИН: – Нет обычным правилам торговли! Я приехал сюда, на Гиссинг-стрит, чтобы уйти от них. Мой разум взорвался бы, если бы мне пришлось подчиняться грязным мелким соображениям спроса и предложения. Насколько я понимаю, предложение СОЗДАЕТ спрос.

ГЛЭДФИСТ: – И все же, старина, ты должен придерживаться грязного маленького соображения зарабатывать на жизнь, если только кто-то не одарил тебя?

БЕНСОН: – Конечно, моя сфера деятельности не совсем совпадает с вашей, ребята. Но мысль, которая часто приходила мне в голову при продаже редких изданий, может вас заинтересовать. Готовность клиента расстаться со своими деньгами обычно находится в обратной зависимости от выгоды, которую он ожидает получить от того, что он покупает.

МЕРЕДИТ: – Звучит немного похоже на Джона Стюарта Милля.

БЕНСОН: – Даже если так, это может быть правдой. Люди заплатят гораздо больше за то, чтобы их позабавили, чем за то, чтобы их образовали. Посмотрите, как человек выкладывает пять монет за пару мест в театре или тратит пару долларов в неделю на сигары, не задумываясь об этом. И все же два или пять долларов за книгу обходятся ему в сущие муки. Ошибка, которую вы, ребята из розничной торговли, совершаете, это попытка убедить своих клиентов в том, что книги – это предметы первой необходимости. Скажите им, что это роскошь. Это подействует! Людям приходится так много работать в этой жизни, что они стесняются всего необходимого. Мужчина скорее будет носить костюм до тех пор, пока он не протрется, чем выкурит использованную сигару.

ГЛЭДФИСТ: – Неплохая мысль. Вы знаете, Миффлин называет меня материалистичным циником, но, клянусь громом, я думаю, что я более идеалистичен, чем он. Я не пропагандист, постоянно пытающийся уговорить бедных невинных клиентов купить ту книгу, которую, по моему мнению, они должны купить. Когда я вижу беспомощный пафос большинства из них, которые приходят в книжный магазин, не имея ни малейшего представления о том, чего они хотят или что стоит прочитать, я бы с презрением воспользовался их слабостью. Они полностью во власти продавца. Они купят все, что он им скажет. Теперь почтенный человек, возвышенный человек (под которым я имею в виду себя) слишком горд, чтобы швырнуть в них какую-то мерцающую чушь только потому, что он думает, что они должны ее прочитать. Пусть глупцы валяют дурака и хватают, что могут. Пусть действует естественный отбор. Я думаю, что это увлекательно наблюдать за ними, видеть их беспомощное ощупывание и изучать странные способы, при помощи которых они делают свой выбор. Обычно они покупают книгу либо потому, что считают ее привлекательной, либо потому, что она стоит доллар с четвертью вместо полутора долларов, либо потому, что они говорят, что видели рецензию на нее. "Отзыв" обычно оказывается рекламой. Я не думаю, что один покупатель книг из тысячи знает разницу.

МИФФЛИН: – Твоя доктрина безжалостна, низка и ложна! Что бы ты подумал о враче, который видел людей, страдающих от излечимой болезни, и ничего не сделал, чтобы облегчить их страдания?

ГЛЭДФИСТ: – Их страдания (как ты их называешь) ничто по сравнению с моими, если бы я запасся большим количеством книг, которые никто, кроме высоколобых, не купил бы. Что бы ты подумал о низменной публике, которая день за днем проходит мимо моего магазина и позволяет высокомерному обитателю умереть с голоду?

МИФФЛИН: – … Твоя болезнь, Джерри, в том, что ты считаешь себя простым торговцем. Я говорю тебе, что книготорговец – государственный служащий. Он должен получать пенсию от государства. Честь его профессии должна заставлять его делать все возможное, чтобы распространять хорошие вещи.

КУИНСИ: – Я думаю, ты забыл, как сильно мы, занимающиеся в основном новыми книгами, зависим от издателей. Мы должны запастись новым материалом, большая часть которого всегда ерунда. Почему это ерунда, одному богу известно, потому что большинство книг о бродягах не продаются.

МИФФЛИН: – Ах, это действительно загадка! Но я могу дать вам справедливую причину. Во-первых, потому, что не хватает хороших вещей, чтобы ходить по кругу. Во-вторых, из-за невежества издателей, многие из которых, честно говоря, не узнают хорошей книги, когда видят ее. Это вопрос чистой небрежности в выборе того, что они намерены опубликовать. Крупная фармацевтическая фабрика или производитель известного варенья тратит огромные суммы денег на химический анализ и анализ ингредиентов, которые должны входить в его лекарства, или на сбор и отбор фруктов, которые должны быть приготовлены в варенье. И все же они говорят мне, что самый важный отдел издательского бизнеса, который занимается сбором и отбором рукописей, является наименее продуманным и наименее оплачиваемым. Я знал читателя одного издательства: он был ребенком, недавно окончившим колледж, который не отличал книгу от булавки братства. Если на фабрике по производству варенья работает квалифицированный химик, почему издателю не стоит нанимать опытного анализатора книг? Есть некоторые из них. Посмотрите, например, на парня, который управляет книжным бизнесом Pacific Monthly! Он кое-что знает.

ЧЕПМЕН: – Я думаю, что, возможно, вы преувеличиваете ценность этих подготовленных экспертов. Однажды у нас на заводе был такой, и, насколько я мог понять, он никогда не думал, что мы делаем хороший бизнес, за исключением тех случаев, когда мы теряли деньги.

МИФФЛИН: – Насколько я смог заметить, зарабатывать деньги – самая легкая вещь в мире. Все, что вам нужно сделать, – это создать честный продукт, то, что нужно общественности. Затем вы должны дать им знать, что у вас есть это, и убедить их, что они нуждаются в этом. Они будут колотить в вашу входную дверь в своем нетерпении получить ее. Но если вы начнете раздавать им золотые кирпичи, если вы начнете продавать им книги, построенные как многоквартирный дом, весь мраморный фасад и весь кирпич сзади, вы перережете себе горло или, скорее, перережете свой собственный карман, что одно и то же.

МЕРЕДИТ: – Я думаю, Миффлин прав. Вы знаете, что это за место, где находится наш магазин: обычный магазин на Пятой авеню, весь стеклянный фасад и мраморные колонны, светящиеся в непрямом освещении, как береза в полнолуние. Мы продаем барахло на сотни долларов каждый день, потому что люди просят об этом, но я говорю вам, что мы делаем это с неохотой. В нашем магазине принято издеваться над покупателями книг и называть их дурачьем, но им действительно нужны хорошие книги, бедняги не знают, как их достать. Тем не менее, у Джерри есть определенная доля правды в его заслугах. Я получаю в десять раз больше удовольствия, продавая экземпляр книги Ньютона "Удобства коллекционирования книг", чем от продажи экземпляра … ну, Тарзана; но навязывать своим клиентам свои личные вкусы – плохое дело. Все, что вы можете сделать, это тактично намекнуть им, когда у вас будет возможность, на то, что имеет значение.

КУИНСИ: – Ты напоминаешь мне о том, что произошло на днях в нашем книжном отделе. Вошла девушка и сказала, что забыла название книги, которую хотела, но там было что-то о молодом человеке, которого воспитывали монахи. Я был в тупике. Я перебрал все: Монастырь, Очаг, Монастырские Колокола, Легенды о Монашеских Орденах и так далее, но ее лицо было пустым. Потом одна из продавщиц подслушала наш разговор и сразу догадалась о чем речь. Конечно, это был Тарзан.

МИФФЛИН: – Ты, бедный простак, у тебя был шанс познакомить ее с Маугли и бандар-логом.

КУИНСИ: – Правда, я об этом не подумал.

МИФФЛИН: – Я хотел бы узнать у вас, ребята, какие идеи насчет рекламы. На днях здесь был молодой парень из рекламного агентства, который пытался заставить меня поместить какую-нибудь рекламу в газетах. Вы обнаружили, что это окупается?

ФРУЛИНГ: – Он всегда платит кому-то. Вопрос только в том, платит ли он человеку, который платит за рекламу?

МЕРЕДИТ: – Что ты имеешь в виду?

ФРУЛИНГ: – Вы когда-нибудь задумывались над проблемой того, что я называю касательной рекламой? Под этим я подразумеваю рекламу, которая приносит пользу вашему конкуренту, а не вам? Например, на Шестой авеню есть прекрасный магазин деликатесов, но довольно дорогой. В ярко освещенном окне выставлены все мыслимые виды сладостей и приправ. Когда вы смотрите на это окно, у вас просто слюнки текут. Вы решаете что-нибудь съесть. Но доберетесь ли вы туда? Шансов немного! Вы идете немного дальше по улице и получаете лакомство в Автомате или в Хрустальном ресторане. Продавец деликатесов оплачивает накладные расходы за эту прекрасную выставку продуктов питания, а другой человек получает от этого выгоду. То же самое происходит и в моем бизнесе. Я нахожусь в фабричном районе, где люди не могут позволить себе иметь ничего, кроме лучших книг. (Мередит поддержит меня, сказав, что только богатые могут позволить себе бедных.) Они читают рекламу книг в газетах и журналах, рекламу магазина Мередит и других, а затем приходят ко мне, чтобы купить их. Я верю в рекламу, но я верю в то, что за нее платит кто-то другой.

МИФФЛИН: – Я думаю, что, возможно, я могу позволить себе продолжать кататься на рекламе Мередит. Я об этом не подумал. Но я думаю, что когда-нибудь помещу небольшое объявление в одной из газет, просто маленькую открытку с надписью:

“ПАРНАС ДОМА”

ХОРОШИЕ КНИГИ ПОКУПАЕМ И ПРОДАЕМ

В ЭТОМ МАГАЗИНЕ ВОДЯТСЯ ПРИВИДЕНИЯ

Будет забавно посмотреть, что я получу взамен.

КУИНСИ: – Книжный отдел универмага не имеет большого шанса насладиться этой касательной рекламой, как называет ее Фрулинг. Почему, когда наша акула по отделке интерьера выставляет в витрину несколько томов пиратского Киплинга, переплетенного в мятую клеенку, или экземпляр "Историй о стуке коленями", чтобы показать будуар Людовика XVIII, выставочное пространство заряжается против моего отдела! Прошлым летом он попросил меня "что-нибудь от этого парня с кольцом, я забыл его имя", чтобы нанести эффектную отделку на макет мебели для крыльца. Я подумал, что, возможно, он имеет в виду оперы Вагнера "Нибелунги", и начал их выкапывать. Потом я понял, что он имел в виду Ринга Ларднера.

ГЛЭДФИСТ: – Вот то-то и оно. Я все время говорю вам, что продажа книг – это невозможная работа для человека, который любит литературу. Когда книготорговец когда-либо вносил какой-либо реальный вклад в счастье мира?

МИФФЛИН: – Отец доктора Джонсона был книготорговцем.

ГЛЭДФИСТ: – Да, и не мог позволить себе платить за образование Сэма.

ФРУЛИНГ: – Есть еще один вид косвенной рекламы, который меня интересует. Возьмем, к примеру, картину Коула Филлипса для какой-нибудь марки шелковых чулок. Конечно, высокие огни картины искусно сфокусированы на чулках в высшей степени красивой леди; но в картине всегда есть что-то еще: автомобиль, или загородный дом, или кресло Морриса, или зонтик, – что делает ее столь же эффективной рекламой этих товаров, как и чулок. Время от времени Филлипс вставляет книгу в свои картины, и я ожидаю, что книжная торговля на Пятой авеню выиграет от этого. Книга, которая подходит для ума так же, как шелковый чулок для лодыжки, обязательно будет продаваться.

МИФФЛИН: – Вы все грубые материалисты. Я говорю вам, что книги – это хранилища человеческого духа, который является единственной вещью в этом мире, которая сохраняется. Что там говорил Шекспир…

Ни мрамор, ни позолоченные памятники

Принцев не переживут эту мощную рифму…

Клянусь костями Гогенцоллернов, он был прав! И подождите минутку! В "Кромвеле" Карлайла есть что-то, что мне вспоминается.

Он взволнованно выбежал из комнаты, и члены братства Кукурузных Початков улыбнулись друг другу. Гладфист почистил трубку и налил себе еще сидра.

– Он ушел к своему хобби, – усмехнулся он. – Мне нравится его дразнить.

– Кстати, о Кромвеле Карлайла, – сказал Фрулинг, – я не часто слышу, чтобы о такой книге просили. Но на днях один парень пришел за экземпляром, и, к моему огорчению, у меня его не было. Я очень горжусь тем, что держу такие вещи на складе. Поэтому я позвонил в "Брентано", чтобы узнать, могу ли я купить один экземпляр, и они сказали мне, что только что продали единственный экземпляр, который у них был. Кто-то, должно быть, подстегивал Томаса! Может быть, его цитируют в "Тарзане", или кто-то купил права на фильм.

Вошел Миффлин. Он выглядел довольно раздраженно.

– Вот странная вещь, – сказал он. – Я чертовски хорошо знаю, что экземпляр Кромвеля был на полке, потому что я видел его там прошлой ночью. Сейчас его там нет.

– Это ерунда, – сказал Куинси. – Вы знаете, как люди приходят в секонд-хенд, видят книгу, которая им нравится, но не хотят покупать ее прямо сейчас, и убирают ее с глаз долой или на какую-нибудь другую полку, где, как они думают, где никто другой ее не заметит, но они смогут найти ее, когда смогут себе это позволить. Вероятно, кто-то сделал это с вашим Кромвелем.

– Может быть, но я в этом сомневаюсь, – сказал Миффлин. – Миссис Миффлин говорит, что не продавала его сегодня вечером. Я разбудил ее, чтобы спросить. Она дремала за своим вязанием за столом. Наверное, она устала после поездки.

– Мне жаль, что я пропустил цитату из Карлайла, – сказал Бенсон. – В чем была суть?

– Кажется, я записал это в блокнот, – сказал Роджер, обшаривая полку. – Да, вот он. – Он прочел вслух:

"Труды человека, похороните их под какими угодно горами Гуано и непристойным совиным пометом, они не погибнут, не могут погибнуть. То что из Героизма, из Вечного Света было в Человеке и его Жизни, очень точно добавляется к Вечностям, и навсегда становится новой божественной частью Суммы Вещей.

– Итак, друзья мои, книготорговец – один из ключей к этой универсальной арифмометрической машине, потому что он помогает в перекрестном оплодотворении людей и книг. Его восторг от своего призвания не нужно стимулировать даже яркими черенками картины Коула Филлипса.

– Роджер, мой мальчик, – сказал Глэдфист, – твой невинный энтузиазм заставляет меня вспомнить любимую историю Тома Дейли об ирландском священнике, который упрекал свою паству за любовь к виски. “Виски, – сказал он, – это проклятие этой паствы. Виски крадет у человека мозги. Виски заставляет тебя стрелять в домовладельцев – и не попадать в них!” Тем не менее, мой дорогой Роджер, твой энтузиазм заставляет тебя стрелять в правду и никогда не приближаться к ней. Твоя тень ядовита!

– Итак, джентльмены, – сказал мистер Чепмен, – я знаю, что миссис Миффлин хочет, чтобы ее освободили от вахты. Я голосую за то, чтобы мы закрыли заседание пораньше. Ваша беседа всегда восхитительна, хотя я иногда немного сомневаюсь в выводах. Моя дочь собирается стать книготорговцем, и я с нетерпением буду ждать ее мнения о бизнесе.

Когда гости вышли из магазина, мистер Чепмен отвел Роджера в сторону.

– Все нормально насчет приезда Титании? – Спросил он.

– Абсолютно, – сказал Роджер. – Когда она хочет приехать?

– Завтра не слишком рано?

– Чем скорее, тем лучше. У нас наверху есть небольшая свободная комната, которую она может занять. У меня есть кое-какие собственные идеи о том, как обставить ее для нее. Присылайте ее завтра днем.

Прибывает Титания

Первая трубка после завтрака – ритуал, имеющий некоторое значение для опытных курильщиков, и Роджер, стоя у подножия лестницы, поднес пламя к трубке. Он выдохнул большой поток сильной синей вони, которая закружилась позади него, когда он бежал вверх по пролету, его разум нетерпеливо размышлял о подходящей задаче организовать маленькую свободную комнату для предстоящего сотрудника. Затем, поднявшись по ступенькам, он обнаружил, что его трубка уже погасла.

– Набивать трубку, выбивать ее, раскуривать снова и снова, – думал он, – у меня, кажется, не так много времени для серьезных жизненных забот. Если подумать, курение, мытье посуды, разговоры и слушание разговоров других людей в любом случае занимают большую часть жизни.

Эта теория ему понравилась, и он снова побежал вниз, чтобы рассказать ее миссис Миффлин.

– Иди и приведи в порядок эту комнату, – сказала она, – и не пытайся подсунуть мне какие-нибудь фальшивые доктрины так рано утром. У домохозяек нет времени на философию после завтрака.

Роджеру доставляло огромное удовольствие готовить гостевую комнату для нового помощника. Это была небольшая комната в задней части второго этажа, выходящая в узкий коридор, который через дверь соединялся с галереей книжного магазина. Из двух маленьких окон открывался вид на скромные крыши этого квартала Бруклина, крыши, которые скрывают так много храбрых сердец, так много детских колясок, так много чашек плохого кофе и так много коробок чернослива Чепмена.

– Кстати, – крикнул он вниз, – лучше съешь немного чернослива на ужин сегодня вечером, просто в качестве комплимента мисс Чепмен.

Миссис Миффлин хранила шутливое молчание.

Поверх этих уклончивых вершин ясный глаз книготорговца, поправлявшего только что отглаженные муслиновые занавески, выделенные миссис Миффлин, мог различить проблеск залива и паромы "Левиафан", которые связывают Стейтен-Айленд с цивилизацией.

– Просто немного романтики в перспективе, – подумал он про себя. – Этого будет достаточно, чтобы держать пресыщенную молодую девушку в курсе волнений существования.

Комната, как и следовало ожидать в доме, возглавляемом Хелен Миффлин, была в идеальном состоянии, чтобы принять любого жильца, но Роджер вызвался психологизировать ее таким образом, чтобы (как он думал) оказать благоприятное влияние на заблудшую молодую душу, которая должна была стать ее жильцом. Неизлечимый идеалист, он очень серьезно относился к своим обязанностям домовладельца и нанимателя дочери мистера Чепмена. Ни у одного обитаемого наутилуса не было лучшей возможности расширить нежные обители своей души.

Рядом с кроватью стояла книжная полка с настольной лампой. Проблема, которую обсуждал Роджер, заключалась в том, какие книги и картины могли бы быть лучшими проповедниками для этой конгрегации одной души. К тайному удовольствию миссис Миффлин, он снял картину сэра Галахада, которую когда-то повесил там, потому что (как он сказал), если бы сэр Галахад был жив сегодня, он был бы книготорговцем.

– Мы не хотим, чтобы она пировала своим воображением на молодых Галахадах, – заметил он за завтраком. – Это путь к преждевременному браку. Что я хочу сделать, так это повесить в ее комнате одну или две хорошие гравюры, изображающие настоящих мужчин, которые были так восхитительны в свое время, что все молодые люди, которых она, вероятно, увидит сейчас, покажутся холодными и цепкими. Таким образом, у нее возникнет отвращение к нынешнему поколению молодежи, и появится некоторый шанс, что она действительно сосредоточится на книжном бизнесе.

Соответственно, он провел некоторое время, роясь в мусорном ведре, где хранил фотографии и рисунки авторов, которыми издатели "рекламщики" всегда осыпали его. Немного подумав, он отказался от многообещающих гравюр Гарольда Белла Райта и Стивена Ликока и выбрал фотографии Шелли, Энтони Троллопа, Роберта Луиса Стивенсона и Роберта Бернса. Затем, после дальнейших размышлений, он решил, что ни Шелли, ни Бернс не подойдут для комнаты молодой девушки, и отложил их в сторону в пользу портрета Сэмюэля Батлера. К ним он добавил текст в рамке, который очень любил и повесил над своим столом. Однажды он вырезал его из "Жизни" и нашел в нем большое удовольствие. Он звучал таким образом:

Возвращение книги, одолженной другу

“Я выражаю смиренную и сердечную благодарность за благополучное возвращение этой книги, которая, пережив опасности книжного шкафа моего друга и книжных шкафов друзей моего друга, теперь возвращается ко мне в довольно хорошем состоянии.

Я выражаю смиренную и сердечную благодарность за то, что мой друг не счел нужным подарить эту книгу своему ребенку в качестве игрушки, не использовал ее ни в качестве пепельницы для своей горящей сигары, ни в качестве кольца для прорезывания зубов для своего мастиффа.

Когда я одолжил эту книгу другу, я считал ее потерянной. Я смирился с горечью долгого расставания. Я никогда не думал снова заглянуть на ее страницы.

Но теперь, когда моя книга вернулась ко мне, я радуюсь! Принесите сюда хорошую сафьяновую шкуру, и давайте перевяжем том и поставим его на почетную полку: для этого моя книга была одолжена и снова возвращена.

Поэтому в настоящее время я могу вернуть некоторые из книг, которые я сам позаимствовал”.

– Вот! – подумал он. – Это передаст ей первый элемент книжной морали.

Эти украшения были развешаны по стенам, и он подумал о книгах, которые должны стоять на полке у кровати.

Это вопрос, который допускает предельную тонкость обсуждения. Некоторые авторитеты считают, что книги, подходящие для комнаты для гостей, обладают снотворным свойством, которое вызовет быстрый и безболезненный покой. Эта школа предлагает Богатство народов, Рим при Цезарях, Ежегодник государственного деятеля, некоторые романы Генри Джеймса и Письма королевы Виктории (в трех томах). Вполне правдоподобно считается, что книги такого рода нельзя читать (поздно ночью) более нескольких минут за раз и что они дают полезные обрывки информации.

Другая ветвь мнений рекомендует перед сном читать короткие рассказы, тома содержательных анекдотов, быстрые и сверкающие вещи, которые могут не дать вам уснуть на некоторое время, но, в конце концов, принесут пользу более сладким сном. Даже истории о привидениях и душераздирающие вещи поддерживаются этими учеными мужами. Этот класс чтения включает О. Генри, Брета Харта, Леонарда Меррика, Амброза Бирса, У. У. Джейкобса, Доде, де Мопассана и, возможно, даже книгу “В Медленном поезде через Арканзас”, этого печального классика железнодорожных книжных магазинов, мистера Томаса У. Джексона, который сказал: "Это будет продаваться вечно и через тысячу лет". К этому можно было бы добавить еще одну атаку мистера Джексона на человеческий интеллект – “Я из Техаса, вы не можете управлять Мной”. Есть и другие книги мистера Джексона, названия которых ускользают из памяти, о которых он сказал: "Они – динамит для скорби". Ничто так не раздражало Миффлина, как то, что кто-то приходил и просил копии этих работ. Его шурин, писатель Эндрю Макгилл, однажды подарил ему на Рождество (просто чтобы позлить его) экземпляр "На медленном поезде через Арканзас", роскошно переплетенный и позолоченный в том, что известно в торговле как "Голубиная тина". В ответ Роджер прислал Эндрю (на его следующий день рождения) два тома "Бранна – иконоборца", переплетенные в то, что Роберт Кортес Холлидей называет "тисненой жабьей кожей"." Но это не относится к истории.

Размышлениям о том, что поставить на книжную полку мисс Титании, Роджер посвятил радостные утренние часы. Несколько раз Хелен звала его спуститься и заняться магазином, но он сидел на полу, не обращая внимания на онемевшие голени, и корпел над томами, которые принес наверх для окончательного отбора.

– Это большая честь, – сказал он себе, – иметь молодой ум для экспериментов. Так вот, моя жена, хотя и восхитительное создание, была … ну, определенно зрелой, когда мне посчастливилось встретиться с ней; я никогда не был в состоянии должным образом контролировать ее умственные процессы. Но эта девушка Чепмен придет к нам совершенно неграмотной. Ее отец сказал, что она училась в модной школе: это, несомненно, является гарантией того, что тонкие усики ее ума никогда не начинали прорастать. Я проверю ее (без ее ведома) по книгам, которые я положил здесь для нее. Отметив, на какие из них она отвечает, я буду знать, как действовать дальше. Возможно, стоило бы раз в неделю закрывать магазин, чтобы провести с ней несколько кратких бесед о литературе. Восхитительно! Позвольте мне провести небольшую серию бесед о развитии английского романа, начиная с Тома Джонса – хм, это вряд ли подойдет! Что ж, я всегда мечтал стать учителем, похоже, это шанс начать. Мы могли бы предложить кому-нибудь из соседей присылать своих детей раз в неделю и основать небольшую школу. На самом деле, Causeries du lundi! Кто знает, может быть, я все еще Сент-Бев из Бруклина.

Перед его мысленным взором промелькнуло видение газетных вырезок: "Этот замечательный литературовед, который скрывает свои блестящие способности под скромным существованием букиниста, теперь признан…"

– Роджер! – крикнула снизу миссис Миффлин. – Подойди! Кто-то хочет знать, есть ли у нас мыльные истории.

После того, как он вышвырнул незваного гостя, Роджер вернулся к своей медитации.

– Этот выбор, – размышлял он, – конечно, только предварительный. Это должно послужить предварительным тестом, чтобы увидеть, что ее интересует. Прежде всего, ее имя, естественно, наводит на мысль о Шекспире и Елизаветинцах. Это замечательное имя, Титания Чепмен: в черносливе должна быть великая добродетель! Давайте начнем с тома Кристофера Марло. Потом Китс, я думаю: каждый молодой человек должен дрожать над “Кануном Святой Агнессы” ярким холодным зимним вечером. Над "Бемертоном", конечно, потому что это история из книжного магазина. "Трибюн" Юджина Филда испытает ее чувство юмора. И Арчи, безусловно, тоже. Я спущусь вниз и принесу альбом с вырезками об Арчи.

Следует пояснить, что Роджер был горячим поклонником Дона Маркиза, юмориста газеты "Нью-Йорк Ивнинг Сан". Мистер Маркиз когда-то жил в Бруклине, и книготорговец никогда не уставал повторять, что он был самым выдающимся писателем, который украшал этот район со времен Уолта Уитмена. Арчи, воображаемый таракан, которого мистер Маркиз использует в качестве средства для столь отличного развлечения, был постоянным удовольствием для Роджера, и у него был альбом вырезок из всех произведений об Арчи. Этот объемистый том он теперь вынес из грота у своего стола, где хранились его особые сокровища. Он пробежал его глазами, и миссис Миффлин услышала, как он пронзительно расхохотался.

– Что такое? – спросила она.

– Только Арчи, – сказал он и начал читать вслух:

…внизу, в винном погребе под городом

сидели два старика, они выпивали.

Их одежда была разорвана волосы и бороды были грязными

У одного было пальто, но почти не было обуви.

Над головой, по улицам ездили машины,

наполненные счастливыми людьми, которые возвращались домой на Рождество

в адирондакские горы, все охотники охотились

большие корабли плыли вниз по перешейку.

Вошла маленькая малышка, чтобы поцеловать своего дедушку,

такая маленькая малышка, что она едва могла пошевелиться,

говоря: "поцелуй меня, дедушка, поцелуй свою маленькую крошку".

Но старик ударил ее бутылкой виски.

Снаружи начали трепетать снежинки,

далеко в море плыли корабли с моряками,

и больше ангел крошка не произнесла ни слова.

Ее дед усмехнулся и поклялся, что демон виски

заговорил со вторым мужчиной, который был измучен и устал.

Слезы омыли его лицо, которое в остальном было бледным,

она любила своих родителей, которые ездили на эри.

Брат я боюсь, что ты немного поторопился,

она пришла повидаться с тобой во всех своих красивых

вещах, принесла рождественские букеты из сада своей матери,

она каталась в туннеле под Гудзоном.

Брат, это ром заставил твое сердце ожесточиться…

– Что в этом смешного? – спросила миссис Миффлин. – Бедный ягненочек, я думаю, это было ужасно.

– Это еще не все, – воскликнул Роджер и открыл рот, чтобы продолжить.

– Больше не надо, спасибо, – сказала Хелен. – За такое использование счетчика Любви в Долине полагается штраф. Я иду на рынок, так что, если прозвенит звонок, тебе придется ответить.

Роджер положил альбом с вырезками Арчи на полку мисс Титании и продолжил просматривать собранные им тома.

– "Негритянка из "Нарцисса", – сказал он себе, – потому что даже если она не прочтет рассказ, возможно, она прочтет предисловие, которое не переживут ни мрамор, ни памятники принцев. Рождественские рассказы Диккенса, чтобы познакомить ее с миссис Лиррипер, королевой домовладелиц. Издатели говорят мне, что Норфолк-стрит, Стрэнд, больше всего известна благодаря знаменитому литературному агенту, который имеет там свой офис, но интересно, многие ли из них знают, что именно там миссис Лиррипер снимала свое бессмертное жилье? Записные книжки Сэмюэла Батлера, просто чтобы дать ей немного интеллектуального джаза, потому что это лучший фарс на языке. “Путешествует с ослом”, чтобы показать ей, что такое хорошее письмо. “Четыре всадника Апокалипсиса”, чтобы привить ей чувство жалости к человеческим горестям, хотя, подождите минутку, это довольно большая книга для юных леди. Я думаю, мы отложим это в сторону и посмотрим, что еще есть. Некоторые каталоги мистера Мошера – отлично! Они покажут ей истинный дух того, что один любитель книг называет библио-блаженством. “Бумаги с тростью” – да, все еще есть хорошие эссеисты. Переплетенная папка Еженедельника Издателей, чтобы дать ей представление о торговых вопросах. “Мальчики Джо” на случай, если ей понадобится немного расслабиться. “Песни Древнего Рима” и Остин Добсон, чтобы показать ей хорошие стихи. Интересно, дают ли им в наши дни книги для чтения в школе? У меня ужасный страх, что они воспитаны на битве при Саламине и жестоких красных мундирах 76-го года. А теперь мы будем действовать исключительно тонко: мы остановимся на Роберте Чемберсе, чтобы посмотреть, купится ли она на это.

Он с гордостью рассматривал полку.

– Неплохо, – сказал он себе. – Я просто добавлю этого Леонарда Меррика, “Шепчущегося о женщинах”, чтобы позабавить ее. Держу пари, что этот титул заставит ее гадать. Хелен скажет, что мне следовало бы включить Библию, но я нарочно опущу ее, просто чтобы посмотреть, не пропустит ли ее девушка.

С типичным мужским любопытством он выдвинул ящики комода, чтобы посмотреть, как распорядилась ими его жена, и с удовольствием обнаружил в каждом муслиновый мешочек с лавандой, распространявшей тихий аромат.

– Очень мило, – заметил он. – Действительно, очень мило! Единственное, чего не хватает, – это пепельницы. Если мисс Титания такая же современная, как некоторые из них, это будет первое, что она попросит. И, может быть, копия стихов Эзры Паунда. Я очень надеюсь, что она не из тех, кого Хелен называет большевиками.

В сверкающем лимузине, остановившемся на углу Гиссинг-стрит и Суинберн-стрит в начале дня, не было ничего большевистского. Шофер в зеленой ливрее открыл дверцу, достал чемодан из красивой коричневой кожи и почтительно протянул руку видению, возникшему из глубины сиреневой обивки.

– Куда мне отнести сумку, мисс?

– Это горькое расставание, – ответила мисс Титания. – Я не хочу, чтобы вы знали мой адрес, Эдвардс. Некоторые из моих сумасшедших друзей могут вытянуть это из вас, и я не хочу, чтобы они спускались и беспокоили меня. Я буду очень занята литературой. Остаток пути я пройду пешком.

Эдвардс с усмешкой отсалютовал, он боготворил молодую наследницу, и вернулся к своей машине.

– Я хочу, чтобы вы сделали для меня одну вещь, – сказала Титания. – Позвоните моему отцу и скажите, что я на работе.

– Да, мисс, – сказал Эдвардс, который, если бы она приказала, загнал бы лимузин в правительственный грузовик.

Маленькая рука мисс Чепмен в перчатке опустилась в интересную сумочку, пристегнутую к ее запястью яркой цепочкой. Она вытащила пятицентовик, для нее было характерно, это был очень яркий и привлекательный на вид пятицентовик, и с серьезным видом протянула его своему вознице. Столь же серьезно он отдал честь, и машина, проехав несколько достойных дуг, быстро поплыла по бульвару Теккерея.

Титания, убедившись, что Эдвардс скрылся из виду, повернула на Гиссинг-стрит быстрым шагом. У нее был очень наблюдательный взгляд. Маленький мальчик крикнул, – вам понести сумку, леди?

И она уже собиралась согласиться, но потом вспомнила, что теперь она работает за десять долларов в неделю, и отмахнулась от него. Наши читатели почувствовали бы справедливую обиду, если бы мы не попытались описать юную леди, и мы воспользуемся для этой цели несколькими кварталами ее маршрута по Гиссинг-стрит.

Идя за ней, наблюдатель, к тому времени, как она добралась до Клеменс-плейс, увидел бы, что ее одежда была безупречно сшита из добротного твида; что ее маленькие коричневые сапожки были прикрыты гетрами того бледно-коричневого цвета, который демонстрируют носильщики Пуллмана на Пенсильванской железной дороге; что ее фигура была стройной и энергичной; что на ее плечах был роскошный мех цвета, описываемого торговлей как нутрия или, возможно, опаловый дым. Слово шиншилла несомненно пришло бы в голову этому наблюдателю сзади; кроме того, если бы он был отцом семейства, у него могло бы возникнуть мимолетное видение множества корешков с автографами в чековой книжке. Общее впечатление, которое он сохранил бы, если бы свернул в сторону на Клеменс-плейс, было бы "дорого, но оно того стоит".

Однако более вероятно, что исследователь феноменов продолжил бы свой путь по Гиссинг-стрит до следующего угла, являющегося улицей Хэзлитта. Пользуясь случаем, он догнал бы даму на тротуаре, украдкой, искоса поглядывая на нее. Если бы он был мудр, то прошел бы мимо нее с правой стороны, где ее наклоненная шляпка позволяла видеть ее под более широким углом. Он мельком увидел бы щеки и подбородок, принадлежащие к категории, известной (и по праву) как очаровательные; волосы, которые удерживали солнечный свет в самый тусклый день; даже маленькие платиновые наручные часы, которые можно было бы простительно извинить за то, что в своей волнующей карьере они бьются немного быстро. Среди сероватых мехов он заметил бы букет таких фиалок, которые никогда не цветут сырой весной, но их приберегают себя для ноября и зеркальных окон Пятой авеню.

Вполне вероятно, что, каково бы ни было поручение этого зрителя, он прошел бы по Гиссинг-стрит еще несколько шагов. Затем, с расчетливой невинностью, он остановился бы на полпути к Вордсворт-авеню "Л" и оглянулся бы назад с тщательно наигранной нерешительностью, как будто обдумывая какое-то забытое дело. Казалось бы, невидящими глазами он осмотрел бы яркую пешеходную дорожку и уловил бы полное воздействие ее насыщенного голубого взгляда. Он увидел бы маленькое решительное лицо, довольно живое на вид, но со странным пафосом молодости и рвения. Он бы заметил, как щеки загорелись от возбуждения и быстрого движения в бодрящем воздухе. Он, конечно, отметил бы нежный контраст меха дикой нутрии с мягким V-образным вырезом ее обнаженной шеи. Затем, к своему удивлению, он увидел бы, как эта привлекательная особа остановилась, осмотрела окрестности и сбежала по ступенькам в довольно грязный на вид букинистический магазин. Он занялся бы своими делами с новой и удивительной уверенностью в том, что Всемогущий держит Бруклин под Своей особой опекой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.