Максим Лазарев
Хроника Карантина 2020. Дневник-роман

© Лазарев М. В., 2021

Предисловие

Вы держите в руках книжку, которую я даже и не собирался писать, которая никогда не задумывалась и не имеет никакого сюжета. Это книжка-размышление, с одной стороны, и зеркало, отражающее всё, что вокруг нас, – с другой. Она необычна и по форме, и, надеюсь, по содержанию. Думаю, что те, кто читал её по частям, получая ежедневные публикации дневника, с удовольствием прочтёт её в настоящем книжном формате. А те, кто прикасается к ней впервые, не будут разочарованы. Потому что, повторю, это не совсем обычная книжка…

Как и многие в нашей стране, да и во всём мире, я был отправлен на карантин. Или, как у нас это назвали, «самоизоляцию». И то ли от скуки, то ли от желания общения хотя бы в соцсетях со своими друзьями я начал вести что-то типа дневника, рассылая со смартфона, ежедневно эти заметки в Вотсапе своим друзьям и знакомым. Сначала они были малюсенькими, просто заметками из семейного дневника. Потом сами собой стали превращаться в уже похожие на настоящие рассказы творения. Они росли, становились глубже, наполнялись смыслом вместе с непрекращающейся самоизоляцией. Времени было предостаточно, чтобы и оглянуться назад в своё и наше прошлое, вспомнить тех, кого с нами уже нет, и посмотреть по сторонам, попытавшись разобраться, как мы сейчас живём, как живут страна, мир. Некоторые рассказы получались грустными, некоторые смешными. В общем-то, как и вся наша жизнь, где не всегда поймёшь, смеяться ли или плакать… В какой-то момент, когда я хотел уже бросить, оказалось, что многие люди полюбили это моё «ежедневное чтиво» и не представляют себе вечеров без чтения «нетленных произведений», они стали просить и даже требовать продолжения. Вдруг оказалось, что эти мои «записки», благодаря веерной рассылке, уже распространяются всё шире и шире по всей стране, их читают от Севастополя до Владивостока. И что всё новым и новым людям они становятся интересны. Таковы сила и масштаб интернета, и так родилась эта книжка. Можно сказать, что вы держите в руках новый вид писательского творчества, родившейся в наше непростое время. Я условно назвал её жанр «вотсап-роман».

Я благодарен и судьбе, и, конечно, всем моим друзьям и близким, которые не дали мне остановиться и которые своим желанием читать заставляли меня писать даже тогда, когда уже не хотелось.

Огромное вам спасибо!

Будьте здоровы и берегите себя!

Всегда ваш

Максим Викторович Лазарев

День 1-й (28 марта)

– Дорогая, надо ехать за припасами. Смотри, что творится в магазинах! Паника! Эти придурки не понимают, что если каждый будет покупать по сто рулонов туалетной бумаги, то она реально кончится. Просто у нас в стране ёлок не хватит. А гречка закончится уже скоро. Нужно ехать. А то будем подтираться газетками. Я так привычный, у меня задница тренирована двумя годами службы в армии и множеством командировок в такие места, где и газетка была за счастье, чаще лопушок выручал. А тебя мне жалко. И, главное, нужно купить водки!

– Ну куда уж ты без водки! Я бы очень удивилась, если бы карантин проходил у тебя с кружкой чая!

– Ты зря иронизируешь, дорогая! Поверь мне, если паника продолжится, то водку сметут вслед за гречкой, солью и спичками. Ты молодая, а я проходил это ещё при Горбачёве. Сначала гречка, потом соль, спички, сигареты и водка. Так паника выглядела у советского человека. Сейчас в самой демократической стране мира на первое место вылезла туалетная бумага. И это, конечно, объяснимо. Но не будем вдаваться в подробности. Короче, едем за бумагой, гречкой и сигаретами. А водку и вино я закажу по интернету. Для начала по ящику.

– Ты думаешь, что это всё так серьёзно? Президент же сказал, что всего на две недели, – жена оторвалась от пылесоса и серьёзно посмотрела на Максима.

– Если бы президент сказал на месяц, то завтра бы в магазинах не осталось вообще ничего! Он всё правильно сказал. На две недели. Он же не сказал ВСЕГО на две недели! После двух недель будет ещё две. Только этим баранам не нужно сразу всё знать.

– Правда, что ли? А как же моя мама? Значит, я к ней не поеду целый месяц?

– Танюш, послушай меня теперь серьёзно. Во-первых, ездить к старикам сейчас очень опасно. Если мы с тобой заразимся, то, наверно, выкарабкаемся. Старики – однозначно нет. Так зачем тогда ставить под угрозу жизнь наших любимых мам? Это первое. Второе: я почему-то думаю, смотря на весь мир, что это только начало. Самое-самое начало. И все эти восторженные возгласы, что через две недели всё будет хорошо, – это ерунда. Это для тех, кто кричит «всё пропало», даже если просто разбил тарелку или потерял сто рублей. Ничего не будет хорошо. Будет совсем наоборот – очень плохо. Всё только начинается. И это нужно осознавать. Слава Богу, что сейчас уже не зима, а скоро настоящая весна, и там лето. Это может дать шанс. Но сейчас я уверен, что будет только хуже и хуже. И карантин – это на долго. Я думаю, что его продлят до майских праздников, потом на все майские. Что логично. А где-то числа 6–7 мая отменят, и Владимир Владимирович примет Парад Победы. Уже с двумя смыслами – Парад Великой Победы и победы над коронавирусом. Ну это в очень хорошем случае. Если карантин будет жёстким. Если же всё пойдёт, как всегда, «по-русски», то есть бардак бардаком, то думаю, что и май месяц отсидим дома. Дай Бог, конечно, чтобы я ошибался, но, думаю, так и будет. Поэтому давай собирайся и поедем по магазинам, пока эти паникёры всё не растащили по своим норам. И, главное, повязки не забыть. В интернете их уже нет. Всё смели. А нам нужно хотя бы штук двадцать, чтобы за хлебом ходить.

Шёл первый день карантина…

День 2-й (29 марта)

Запах жарящегося мяса возбуждал и бередил вкусовые рецепторы, создавая иллюзию праздника. Работающий телевизор, напротив, изо всех сил старался убить плывущий по кухне мираж, заунывно транслируя сцены накрывшего мир апокалипсиса. Максим пощёлкал пультом в бесполезных поисках позитива и выключил. Покрутил ручкой настройки музыкального центра, нашёл радиоволну, отвечающую его приподнятому настроению, и, открыв форточку, закурил. Холодный сырой ветер ударил в лицо, словно работая в паре с телевизором и перехватывая у того инициативу по подрыву благостности и спокойствия. По улице в сером облаке то ли дождя, то ли измороси шагали люди, продолжающие с невиданным упорством набивать свои многоквартирные ульи всем, что ещё оставалось в магазинах. Ему вспомнились вчерашняя поездка и эти толпы людей, тащащие, словно жуки-скарабеи, тюки с туалетной бумагой. Он улыбнулся. Было слышно, как в комнате с кем-то нервно и на повышенных тонах разговаривает по телефону супруга.

– Интересно, с кем она там ругается? Опять с председателем, наверно, – он выкинул сигарету и, перевернув на сковородке отбивные, стал нарезать помидоры. Закончился очередной музыкальный трек, и ведущая стала зачитывать новости, всё больше напоминающие сводки Совинформбюро. «За сутки выявлено… умерло за сутки…» – он невольно прислушался, мотнул головой и повернул ручку поиска каналов до очередной песни ни о чём, но бодрой и весёлой.

– Сговорились, что ли, все?! Так и норовят испортить настроение! Ни хрена не получится! Ну прибавляется больных, и что теперь? Забиться под кровать и молиться двадцать четыре часа?! Нужно просто соблюдать карантин. Настал момент, когда спасти мир можно просто не выходя из дома! – он усмехнулся. – А хороший мэм получился! Нужно в «Одноклассниках» его дать. И вообще! Буду я, наверно, каждый день вести дневник и рассылать его в вотцапе. Что-то типа «Хроники карантина»! А чего?! Посмеёмся и поплачем вместе с друзьями. Нужно же хоть какое-то общение! Но это вечером. По итогам дня, так сказать. А пока – семейный вкусный обед. Мы будем сегодня веселиться! Есть мясо и пить вино!

Дверь распахнулась, и вошла жена. Сразу было видно, что она заведена, и заведена не на шутку. Злость просто-таки сыпалась искрами у неё из глаз.

– Дорогая, что случилось? Мне кажется, ты сейчас занавески подожжёшь или ударишь меня разрядом тока вольт этак в тысяч сто!

– Да прикинь! Гриша, блин, дурак. Дал Бог братца… Злости не хватает на него! Собрался к маме ехать, да ещё со всей своей оравой. Я ему говорю: Гриша, нельзя. Дети переносчиками вируса могут быть, ты что, хочешь маму заразить? А он мне говорит, что у меня на ушах вермишель и что в коронавирус верят только идиоты. Нет, говорит, никакой заразы. Это всё выдумки Путина, чтобы нас дурачить.

– А ты не спросила, при чём тут Путин, если в Италии люди мрут, как мухи, в Китае, в Америке? Это там кто придумал? Тоже Путин? Или страшное ФСБ? – Максим рассмеялся. По поводу интеллектуального уровня брата жены, Григория, он не питал особых надежд, но всё-таки столь явная демонстрация тупости и нигилизма поражала.

– Да всё я ему сказала. Только там без толку. Там же есть Маша и интернет. Телевизора у них нет. Есть интернет, и то только какой-то свой, для очень продвинутых. Они будто в раковине живут.

– А, ну это да. Тут не поспоришь. Маша, это серьёзно! Как она там говорит… – Максим задумался, вспоминая. – А! Карл Маркс и Фридрих Энгельс – это один и тот же человек? Ну тогда о чём можно ещё разговаривать?! Перестань! Не злись. Горбатого могила исправит. Там просто коллапс головного мозга. Гриша сам с гордостью заявляет, что прочитал в жизни одну книжку. А ты себя заводишь! Перестань! Скажи лучше, ты будешь шампанское или вино? Ставить шампанское в холодильник? – он обнял жену и поцеловал в щёку.

– Ну а как не заводиться?! Мне наплевать на него с Машей! Мне маму свою жалко! Припрутся всей оравой и заразят. Я ему так и сказала, только попробуй поехать! Своих детей не жалко, так хоть стариков пожалейте. Но не знаю… Ему, по-моему, хоть кол на голове теши. Они всё равно на своей волне. И эти волны не ловятся человеческим приёмником. Обидно только. Был же нормальный парень, и так измениться после этой Маши…

– Ну всё! Перестань. А то вон и так ситуация в стране и в мире тяжёлая, давай ещё и мы будем тут истерить. У нас сегодня праздник! Выпьем за здоровье всех близких и за Путина, который нам нежданные выходные подарил! Иди в комнату пока, я как накрою, сразу позову.

Шёл второй день карантина…

День 3-й (30 марта)

– Максим! Ма-акси-и-им! – жена тронула его за плечо. – Вставай. Уже два часа. Я в парикмахерскую. Буду через два часа. Если захочешь кушать – всё на плите. Просыпайся. Пора приходить в себя. Всё. Я ушла.

Он открыл глаза. Голова раскалывалась, и эти осколки перемешивались с острыми осколками звука, доносившегося из работающего на кухне телевизора. И кололи, кололи и кололи и без того повреждённые вчерашним алкоголем клетки головного мозга. Вечернее веселье по нежданно свалившемся выходным, сегодня безвозвратно пропало. Ирония и сарказм растворились в похмельной дымке и, казалось, уже никогда не вернутся. А зомбиящик противным голосом ведущего маниакально вбивал в тягостное настроение свои ржавые гвозди: количество заражённых в Москве составило сегодня… количество умерших в Китае… Вводится запрет на… Прекращается работа…

Он тяжело вздохнул, заставил себя встать и побрёл на кухню. Разгоняя серость и мрак, включил свет. Пару-тройку раз щёлкнул пультом, переключая с «говорящих голов» и ища хоть что-то в телеэфире, что могло бы остановить казнь головного мозга. Наконец попался здоровый, румяный мужик, с наслаждением рассказывающий, на какого именно опарыша лучше всего весной клюёт лещ, а на какого подлещик. На экране ослепительно светило солнце, сияло летней синевой небо и успокаивала своим раздольем какая-то среднерусская речка. Сразу стало легче. Заботливо оставленная женой записка указывала, что в холодильнике есть бутылка пива. Он лениво потянул ручку дверцы семейных закромов, достал бутылку, отвернул пробку и сделал два крупных глотка. Зажмурился, как бы проверяя эффект, и отпил её наполовину. Потряс головой, стряхивая последние остатки сна и возвращаясь в реальность происходящего. Карантин же… Коронавирус… Всё очень серьёзно… Он допил пиво, вспоминая события последнего дня.

– Да… Прибавилось за сутки. – Его взгляд, влажный от боли за страну, скользнул по батарее пустых бутылок. – Прибавилось… Уже десять.

Он открыл форточку и закурил сигарету. Серое небо и пустые до боли улицы только усиливали тоску.

– И где все? Даже этих… с туалетной бумагой и гречкой нет. Может, уже все умерли, пока мы тут отмечали карантин…

Защемило сердце. Докурив сигарету и тяжело вздохнув, он уже твёрдым уверенным движением открыл холодильник и достал бутылку водки.

– Хрен вам, а не вирус! Русские не сдаются!

Шёл третий день карантина…

День 4-й (31 марта)

Утро начиналось тяжело. Выпавший за ночь снег и мелкая, колючая метель за окном, придавленная серым, совсем не апрельским, а скорее декабрьским небом, подавляли и, конечно уж, никак не поднимали настроение. Казалось, что кто-то свыше, наблюдая три дня за идиотами, жарящими шашлыки и разгуливающими толпами под ласковым весенним солнышком, вдруг всё понял и решил, что это самое солнышко ещё нужно заслужить, и опустил на город мрачное серое покрывало. Уже по привычке, у открытой форточки с малюсенькой чашкой кофе на подоконнике, он закурил. Телевизор в очередной раз транслировал сцены апокалипсиса из Италии.

Италия… Рим… Венеция… В мозгу замелькали кадры – Колизей, Спартак, Данте, площадь святого Марка, порнуха Тинто Брасса, Челентано, Орнелла Мути… Откуда-то из глубин сознания зазвучала песня про пять сольдо из «Ликвидации». Аккорды смешивались, словно в калейдоскопе, и превратились в партизанскую «Белла чао».

Сначала её изысканно выводил Магомаев, выгоняя из души серость. Но вот Муслим потихоньку превращается в Гарика, и уже потный Сукачёв рвёт душу этой самой «беллой чалой». Да уж… Италия… Неужели и у нас будет, как в Бергамо?! Италия… Взгляд упал на стопку пачек с макаронами. Спагетти… Спагетти! Точно! Сегодня будет итальянский обед! Карбонара? Болоньезе? Да какая хрен разница! Интернационале! Бандьеро Россо! Белла чао! Наконец пришло осознание того, почему всё так в Италии! Лимончелло. Вот в чём проблема! Испортить лимоны и перевести столько сахара впустую! Не лимончелло, а лимонная водка!

И уже полностью успокоившись и взяв себя в руки, чётким отработанным движением он достал из морозилки заиндевевшую бутылку водки и стал аккуратно резать лимон.

Вива Италия!

Белла чао!

Смерть коронавирусу!

Пандемия не пройдёт!

Победа будет за нами!

Шёл четвертый день карантина…

День 5-й (01 апреля)

Солнце резало глаза, отражаясь в аквариуме, рассыпалось на десятки осколков и скакало зайчиками по комнате, как будто, вырвавшись из заточения последних двух дней, хотело доказать, что на дворе весна. Пыталось заставить всех начать улыбаться и, распахнув окна, выгнать из дома тоску. Оторвав лист календаря, он тоже улыбнулся. Бодрая единичка над словом апрель напоминала про день дурака. При воспоминании про шашлычников двухдневной давности, подумалось, что, наверно, стоит объявить его общенациональным праздником. С парадом и демонстрацией дебилов на Красной площади. Он ещё раз улыбнулся и открыл окно. Тяжёлое ощущение последних дней куда-то ушло, улетучилось. Солнце. Всё дело в солнце…

Закурив, он прикрыл глаза, и ветер, ещё холодный, но уже напоенный весной, приятно холодил лицо. Даже сигарета была какой-то вкусной и сочной. Из мутной глубины сознания стали всплывать и, перемешиваясь словно в калейдоскопе, расставляться залитые солнцем картинки… Вот он, совсем маленький, в матроске, а рядом мама. Молодая, очень красивая, с высокой удивительной прической и в ярком жёлтом костюме. Они смеются и едят мороженое… А это уже другая… Пионерский лагерь, августовское тёплое вечернее солнце, и он, усталый, но счастливый бредёт вместе с друзьями после футбольного матча. Калейдоскоп перевернул, встряхнул и сложил новый пазл… Севастополь. Залитый солнцем город, улыбающаяся и счастливая жена в эффектном красном сарафане… В голове заиграла мелодия… «Самое синее в мире Чёрное море моё…» Замелькали родные лица друзей… Подкатил к горлу комок, как там они справятся… Калейдоскоп рассыпался. Спокойствие исчезло. Вирус. Сука.

Он подошёл к большому глобусу и поднял верхнюю половину земного шарика. Там в чреве земном, в окружении англосаксонского самогона, одиноко приютилась бутылка «Коктебеля»… Он поднял наполненный бокал. Солнце сразу же оценило напиток и заиграло в пузатости бокала, снова возвращая к жизни и заставляя улыбаться. Он улыбнулся и вслух произнёс:

За Маму, за Севастополь, за жизнь, за всех нас! Всё будет хорошо.

Шёл пятый день карантина…

День 6-й (02 апреля)

Телефон подавал сигналы каждые десять минут, и это тоже уже стало привычным. Невозможно посчитать, сколько всяких картинок, рецептов, видеороликов и указаний причин происходящего было услышано и увидено за прошедшие дни. Сотни. Да нет! Какие сотни? Тысячи. Многие из них повторялись, крутились по кругу, противоречили сами себе. И, что самое главное, уже не трогали. Абсолютно. Картинки превращались в абстрактную, безвкусную и лишённую всякого смысла мазню на заборе. Видео в мельтешащую уличную рекламу. Лица яйцеголовых профессоров и академиков всё больше хотелось рассматривать через призму учебника Ломброзо о физиономике и сразу вспоминалась покойная бабушка с её присказкой, что «переученный хуже недоученного».

И во всей этой какофонии единственное, что ещё трогало, – цифры. Странно, никогда бы не подумал, что так ненавидимая в детстве математика вдруг останется единственным, что ещё будет привлекать внимание. От этой пришедшей в голову мысли ему почему-то захотелось праздника. Настоящего. С мясом, с песнями, с красивыми женщинами. Он закурил. Это уже становилось привычкой – курить у окна, смотреть на пустую улицу и думать. И даже прикормленный за зиму голубь, как будто всё время наблюдавший за окном, сразу же прилетал и садился на отлив. Внимательно разглядывал, всматривался ему в глаза, а потом начинал расхаживать по карнизу, при этом что-то бормоча и воркуя. Не то соглашаясь, не то споря.

Одной сигареты не хватило, и он сразу же прикурил вторую. Сегодня мысли абсолютно отказывались от полёта. Или просто решили отдохнуть от давящих своей жёсткой правдой цифр. Плюс пятьсот двадцать шесть за сутки в Москве… Три двухсотых… Шесть – Севастополь… Сорок три – Подмосковье… И ещё, и ещё… Как удары топора. Нет. Как будто ленинградский метроном. От этого сравнения пробежали мурашки. Он поёжился и закурил третью сигарету. Голубь по-прежнему объяснял нечто важное, профессорской походкой топая по карнизу… Улыбка непроизвольно раздвинула губы, и стало легче. Праздника! Хочется праздника. Хочется улыбок и смеха. Даже пропало желание убить соседку, третий день подряд слушающую за стеной оперы Вагнера по двадцать часов в сутки. Праздника! Мысли расцвели и зашевелились…

Жена должна надеть самое красивое, и обязательно летнее платье. Мяса! Буду жарить мясо. Бифштекс! Сочный. Большой. И подать именно на доске, как тогда Андрей в Херсонесе! И музыка. Музыка… Да, тупых «итальянцев», всю эту пупу с альбаной! И вискарика! Точно. Именно вискарика! И пошла она на х… эта апатия! Не дождётесь, вирусы хреновы!

Шёл шестой день карантина…

День 7-й (03 апреля)

День начинался бурно. После выступления накануне президента уже с раннего утра не умолкал телефон. Необходимость сидеть дома ещё месяц переворачивала мозги и заставляла начинать задумываться даже тех, кто не занимался этим со времён учебы в школе. На полуслове оборвалась звучащая в тридцать пятый раз ария нибелунга за стеной. Как будто даже Вагнер начинал понимать суть происходящего…

Докуривая сигарету, он с удивлением заметил, что сегодня так и не прилетел ставший родным голубь. Странно. Может, тоже осмысливает слова президента… Резко прибавилось людей на улице. Вчера ещё напоминавшая кадры из Чернобыля, сегодня улица ожила. Угрюмые люди передвигались туда-сюда, неся заполненные пакеты, катя тележки и коляски. Пошла вторая волна опустошения магазинов. Это было понятно и объяснимо, но не менее странно и непривычно для глаза. Но не это занимало всё пространство мозга. После вчерашнего веселья голова гудела, словно поставленный на вибрацию смартфон.

«Надо бы заняться делом», – выскочила откуда-то из глубин сознания мысль.

«Да ну их», – тут же ответила ей другая, более уверенная в себе.

Он прикурил вторую сигарету и подумал, что, наверно, всё-таки вторая мысль более правильная. Голова гудела. Бледное вялое небо давило и погружало в меланхолию. Голубь так и не прилетал.

– Что же с ним стряслось? Всю зиму прилетал и вдруг на тебе, пропал, – в слух спросил самого себя Максим. Голова загудела ещё сильней.

«И что мы киснем?» – подала ехидный голос уже третья мысль.

«Так, давай-ка выпей пивка, свари куриного бульончика, и сто пятьдесят водки! И хорош киснуть!» – ставя уверенную точку в дискуссии, командным голосом приказала четвёртая.

От такой простой, словно приказ, мысли вибрация в голове стала утихать. Он затушил сигарету и закрыл окно. Пришло ощущение понимания. И оно возвращало к жизни. Впереди ещё месяц. Нужно держать себя в руках.

Но пасаран!

Ковид не пройдёт.

Шёл седьмой день карантина…

День 8-й (04 апреля)

Этой ночью он очень хорошо спал. Снилось море, какой-то шикарный ресторан с официантами в белоснежных накрахмаленных рубашках, яркое летнее солнце. Снилась дача, утопающая в цветении миндаля и сакуры. И, что самое забавное, он играл в футбол! И не просто играл, а сначала вскарабкался на какую-то высокую гору, а вот там уже играл в футбол на идеально ровном, изумрудном поле с белоснежной разметкой, а он в красивой, кипельно-белой форме. Он бегал, бил по мячу и смеялся. И проснулся от этого смеха – рассмеялся во сне в голос и от собственного голоса проснулся. Лёжа в кровати, улыбался, в голове крутились обрывки сна. И ему они очень нравились. Сквозь узкую щёлочку между гардин тоненьким лучиком пробивалось солнце. На душе было спокойно и тихо. Настроение. И не просто настроение, а такое настроение, которое не зависит от того, с какой ноги встать, и чтобы испортить его, нужно очень постараться. Жена ещё спала, обняв дремлющую кошку. Он встал и прошёл в ванную. От избытка наполнявшего его солнца абсолютно непроизвольно, как будто по привычке, сделал зарядку. Принял любимый контрастный душ. Проведя рукой по щеке и вглядываясь в своё отражение в зеркале, подумал, что пора бы и побриться. Да. Будем бриться. Он взял и тут же отставил флакон с пеной. Нет. Раз уж бриться, то красиво! Старый, ещё дедовский настоящий помазок долго взбивал пену в мыльнице, наверно, удивляясь, что о нём вспомнили и он ещё кому-то нужен. Станок медленно скользил по щеке, и было видно, как ему нравится приводить в исполнение приговор семидневной щетине. Вкусный французский одеколон завершал творение, смешиваясь в коктейль настроения и щекоча щёки.

Под лучами яркого солнца играла на солнце кофемашина, призывно приглашая вспомнить наконец и о её существовании. Но он хотел кофе из турки. Турка была. Но кофе не оказалось.

– И это не испортит нам настроения, произнёс он почему-то вслух. – Пойдём и купим. А пока выпьем такого.

Он забросил капсулу в машинку, подошёл к окну и открыл форточку. Потянуло весной. Ветер смешивался с ароматом кофе, создавая давно любимый букет. Не хватало одной нотки. Он открыл ящик и достал начатую пачку сигарет. Настоящее америкосовское «Мальборо» в мягкой пачке. Дым на секунду окутал пространство над чашкой с кофе и потянулся на улицу. Теперь букет был полон. И от этого стало ещё спокойнее. Единственное, что беспокоило, – это отсутствие второй день пернатого товарища.

– Куда же он подевался? Ничего. Прилетит. Всё будет хорошо. Пойду куплю кофе.

Черкнув на салфетке обнадёживающее «Я скоро буду», он накинул плащ и вышел на улицу.

Во дворе было пусто. Не видно даже местных алкашей, круглосуточно нёсших свою тяжёлую вахту за столиком у гаражей. Вокруг щебетали, радуясь первому по-настоящему весеннему дню, воробьи. По пустой улице проехал трактор. Водитель-узбек вытаращенными глазами крутил по сторонам.

– Интересно, что у него сейчас в голове? Наверно, он думает, что все уже умерли. И представляет, как перевозит весь свой кишлак в эти большие красивые дома… А может, просто не понимает, что тут можно убрать трактором, если всё пусто.

Он улыбнулся и закурил. Уже просто так, по привычке. Сзади раздался шум – сработал замок домофона. Он повернулся и непроизвольно отпрянул назад. Из подъезда вышел инопланетянин. Через секунду он понял, кто перед ним. Это была соседка по лестничной клетке. Он очень хотел выяснить у неё, откуда взялась такая страсть к Вагнеру и не пыталась ли она послушать ещё что-то, может быть, вальсы Штрауса, или ознакомиться с многогранным творчеством Петра Ильича Чайковского. Но, ошарашенный её внешним видом, впал в ступор. Синий до щиколоток резиновый дождевик, рукава которого заправлены в резиновые по локоть перчатки, дополняла шапка-балаклава, ещё и с пришитой марлевой повязкой. Мотоциклетные очки довершали костюм. Он бы никогда и не узнал, кто перед ним, если бы не маленькая собачка неустановленной породы, которую хозяйка тянула изо всех сил на коротком поводке. Собака упиралась что есть мочи, всеми четырьмя лапами пытаясь вцепиться в асфальт когтями и при этом заходясь в таком отвратительном и одновременно жалостливом лае, что становилось страшно. Было понятно, что она пыталась объяснить хозяйке, мол, уже достаточно прогулок, четвёртый раз за утро и девятый за сутки – это перебор. Но соседка, как и подобает настоящей валькирии и вдове нибелунга, яростно тянула её с крыльца и не собиралась уступать. Наконец, справившись, она повернулась, смерила его возмущённым взглядом с ног до головы и, наверно, с удовольствием бы плюнула, но его спасла балаклава. Ему показалось, что у соседки даже запотели очки. Скорее всего, от искр, посыпавшихся из глаз. Она повернулась и пошагала вдоль дома, уверенно таща за собой по асфальту собачку и расточая вокруг себя стойкий аромат антисептика. Кофе почему-то сразу расхотелось. Он вернулся домой и налил рюмку водки. Исключительно для профилактики…

Шёл восьмой день карантина.

День 9-й (05 апреля)

Шкворчал на сковородке бекон, пронизывая пространство кухни возбуждающим рецепторы запахом. Лёгкий дымок смешивался с экзотикой гватемальского кофе и, сливаясь воедино со звуками разбиваемых яиц, создавал симфонию уюта и благополучия. Жена готовила завтрак. Он потянулся и решительно откинул одеяло. Напевая марш юных нахимовцев, сделал зарядку и принял душ.

– Доброе утро! – произнёс Максим, входя на кухню, и чмокнул жену в щёчку. За окном опять было серо и пасмурно. От вчерашней весны не осталось и следа. Ветер качал из стороны в сторону птичью кормушку. Но голубя опять не было.

«Уже третий день не прилетает», – подумал он и стал намазывать бутерброд.

– Дорогой, нужно идти в магазин. Хлеба больше не осталось. Кто пойдёт? – произнесла жена и заулыбалась. Было понятно, что это приказ, хотя и отданный в форме вопроса. Даже не возникало желания выяснить, кто же пойдёт. Кто бы отказался «исключительно добровольно» идти в атаку, зная о загранотряде с пулемётом у тебя за спиной…

– Конечно, дорогая! Я и сам уже хотел сходить на разведку.

– Только пойдёшь, соблюдая все меры самозащиты! В маске и перчатках! – сурово и нарочито строго произнесла жена.

– Без дождевика, очков и балаклавы?! В одной маске?! Нет, не пойду. Это ни в какие ворота не лезет! Сущая беспечность! Ты меня совсем не бережёшь.

Жена на мгновение впала в ступор, но его выдала чуть тронувшая губы улыбка.

– Опять ты всё шутишь и шутишь! А это совсем не шутки! Я сказала, что пойдёшь в маске, значит, в маске! И попробуй её только снять!

– Хорошо, дорогая, я обещаю, что пойду в маске. Тем более что соседка, наверно, уже написала штук десять писем в ФСБ и мэру, а может, и самому Вагнеру обо мне как рассаднике коронавируса.

Во дворе было грустно и всё так же серо. Хотя совсем чуть-чуть, но всё-таки веяло весной. Но очень робко и нехотя.

«Зимы не было и весны, по ходу, не будет…» – пролетела и потерялась мысль. Он приспустил маску на шею и закурил. Двор был абсолютно пуст. Он присел на скамейку у подъезда – никогда не любил курить на ходу. Взгляд медленно плыл по двору, пытаясь высмотреть хоть что-то интересное. Но двор был пуст. Докурив, он встал и зашагал к магазину.

На улице было гораздо оживленнее. Кто-то брёл с набитыми пакетами, кто-то, как давешняя соседка, делал вид, что прогуливает собаку. Попался навстречу один бегун за здоровьем. Огромные наушники, чёрные очки и полное отсутствие печати интеллекта на лице воплощали в себе и демонстративно показывали всем окружающим, что это гордый представитель независимого меньшинства, которому плевать на указы полицейского путинского режима, и ему не по пути с гражданами мордера, куда бы они ни шли. Встретилась молодая семейная пара с коляской. Новенькие, десять минут как из коробки, белоснежные кроссовки «Адидас», одинаковые на нем и на ней, словно однояйцевые близнецы, и были той самой главной причиной, заставившей покинуть их семейное гнездо. Ну как, скажите вы мне, не продемонстрировать такую обновку «на районе»? Почти перед самым супермаркетом его окликнули. Хриплый, каркающий голос принадлежал колоритному персонажу. Чёрные с проседью волосы, явно не знакомые с шампунем и давно забывшие запах хозяйственного мыла, а ещё спортивный костюм «Барселоны» времён Рональдиньо и лицо футбольного комментатора Василия Уткина не давали шанса усомниться, к какой социальной группе относится данный товарищ.

– Братан! Купи книгу! – в руках, слегка вибрируя, появилась книжка Сергея Лукьяненко.

– Хорошая! Сто рублей всего!

– Нет, дружище. Спасибо. У меня есть такая.

– Тогда маску купи! – прохрипел тип, доставая из кармана всемирный дефицит. – Маска! Хорошая!

– Дружище, у меня уже есть! Вот смотри, – он показал на висевшую на шее маску, которую так и забыл надеть. Успокаивало только то, что пока ещё на планете Земля не водилось вирусов, живущих в спирте.

– Тогда жене возьми!

– Не. Ей не надо.

– А… Бухает… Тогда да, тогда не надо.

– Ты вот этот дом видишь? – обратился он к типу. – Идёшь туда. Первый подъезд, домофон 21. Скажешь, доставка масок от мэра Москвы. Там купят.

– Точно?!

– Стопудово.

– Спасибо, братишка! – лицо фаната «Барселоны» засветилось искренней радостью, в глазах зажглись огоньки, и, спрятав драгоценный товар за пазуху, тип потрусил по адресу.

Проводив его взглядом и представив лицо поклонницы Вагнера, Максим натянул повязку и с чувством выполненного долга распахнул дверь супермаркета.

Шёл девятый день карантина…

День 10-й (06 апреля)

– Дорогая, где пакет с посудой, что я вчера притащил из магазина?

– На балконе, – ответила жена и рассмеялась.

– Ты чего хохочешь?

– Да я вспомнила твой рассказ о походе в магазин. Расскажи ещё!

– Давай потом. Сейчас нужно делом заняться. Враг у порога, а кто спасёт мир, если не мы. Где у нас пульверизатор, которым ты фикусы опрыскиваешь? Мне нужно. Буду дезинфекцию проводить.

– Ты чего? У меня там фитораствор дорогущий, для пальмы!

– Милая, давай пожертвуем флорой ради сохранения человеческой расы!

Жена надула губы и произнесла через несколько секунд раздумий:

– Ладно, сейчас помою и принесу.

Пока жена занималась подготовкой инструмента, он взял на балконе пакет и извлёк содержимое – три бутылки с прозрачной жидкостью. Посмотрев на этикетку, улыбнулся. В голове началась прокрутка кинопленки событий вчерашнего дня…

…Натянув маску, он открыл дверь магазина. Внутри было практически пусто. На кассе сидела и что-то судорожно писала толстая немолодая узбечка. Где-то в глубине зала возобновлял запасы невзрачно одетый мужичок. Мужичок медленно передвигался по залу, останавливаясь перед каждым стеллажом, подолгу рассматривая товары и проверяя сроки годности. Потом он на минуту задумывался, шевеля при этом почему-то ушами, и затем решительным жестом бросал товар в корзину. В центре зала на четвереньках стоял человек в маске, в резиновых перчатках и с большой губкой в руках. Он тщательно пытался что-то оттереть с плиток пола. Каждые две минуты он громко вскрикивал на узбекском языке, спускал маску, смачно плевал перед собой и начинал тереть с ещё большим ожесточением. Эта картина так заинтересовала, что захотелось зафиксировать акт дезинфекции по-узбекски и показать потом жене. Чтобы и она соприкоснулась с тем, с какой яростью и самоотдачей борются сейчас все вокруг с ненавистной заразой. Он достал смартфон и стал настраивать режим видеосъёмки. Но к нему сразу же устремился ещё один человек. Не менее колоритный. Из узкого пространства на лице между пышными черными бровями сверху и ярко жёлтым строительным респиратором снизу в него буквально всверливались два выпученных, в красных прожилках глаза. Глаза разве что ещё не дымились. Было понятно, что ещё немного – и вместо ярости и ненависти из них реально посыплются искры.

– Э! Дарагой! Зачем снимаешь, а?! Ми же чистата уже делаем. А? Всо саблудаем. А? Сматри, в маска все ходим. А? Сматри, брат, какой пол уже чистая? А? Сматри! Белой-белой, аж синий уже. А? Зачем снимаешь? А? Ты ходи, пакупай что хочешь. Хлеб, мясо. Всё ест у нас. Зачем опять проверять. А? Ты что хотел покупить? А? – человек улыбнулся, продемонстрировав сплошной ряд золотых зубов.

– Хлеб хочу купить. – Можно было ответить жёстко, но не хотелось заводиться и портить настроение. Он просто убрал телефон в карман и зашагал к стеллажу с хлебом.

Но абрек не отставал.

– Сматри, сколько хлеба, брат! Любой выбирай! Лаваш, лепёшка. Всо ест. Почему так мала берошь? А, брат? Болша бери, тры бэри. Пять бэри! А водка будеш пакупать? А? Водка очень хороший. Акция. Два пакупать, третый в падарок. Все бэрут. Очень хороший водка. Антивирусная. Честный слова, – и, схватив за локоть, потащил Максима в глубину зала. Ему стало весело. Он рассмеялся и пошёл вслед за абреком, посмотреть на чудо отечественного спир-товарения. Подведя его к длинному стеллажу с вино-водочной продукцией, абрек широким взмахом руки указал на то место, где находился популярный шедевр.

– Вот смотри, дарагой! Акция. Три бутылка покупаишь, цена за три двэсти семдесят.

– За три?!

– Да, дарагой, за три бутылка. За три!

Ценник подтверждал, что джигит не врал. На горлышке напитка с милым названием «Утренняя сказка» болталась ярко-красная бирка с надписью «Три за 270». Он не смог сдержаться и рассмеялся. Даже было неинтересно уточнять, где же проживают мастера народных промыслов, дарящие такие сказки людям.

– Ну что, дарагой? Берёшь?

– Пожалуй, нет.

– Э… Пачаму нэт?

– Боюсь, привыкну.

– Э… слушай, бэри. Не хочешь пить, не пей! Руки, ноги будешь мыть! Тожа очен полэзна!

– Хм… А это мысль. Беру!

Он погрузил три сказочные бутылки в корзину и прошёл к кассе. Суровый мужской набор из трёх батонов хлеба, трёх бутылок водки и нескольких пачек сигарет впечатлял. Не говоря ни слова и пугливо косясь, толстая узбечка пробила чек, и он вышел из магазина. У дверей стоял абрек. Его глаза лучились радостью и благодарностью.

– Буд здаров, брат. Заходы ишо!

На этом воспоминания о вчерашнем походе заканчивались, и пора было заняться делом. Заполнив пульверизатор «Утренней сказкой», фактически превратив его в волшебное оружие, он надел маску, перчатки и вышел на лестничную клетку.

Он опрыскивал всё. Лифт, мусоропровод, перила и ступени, пол и стены. Вирусы, если они и были, то вряд ли могли выжить после знакомства с русским сказочным эпосом. В воздухе повис уверенный аромат спирта с оттенком зимнего стеклоочистителя и стойкими нотками ацетона. Вдруг его окликнули. Максим повертел головой, но никого не было.

– Это я говорю. Соседка, – голос доносился из-за закрытой двери соседней квартиры. – Что это вы делаете?

– Провожу дезинфекцию. Вы что, не знаете, что с сегодняшнего дня жильцы должны сами проводить дезинфекцию лестничной клетки? – ответил он.

– Я интеллигентная женщина, и у меня нет времени читать и смотреть всю эту ерунду. А скажите, я что, на свои деньги должна буду проводить это мероприятие?

– Да, на свои. Но потом вернут. В двойном размере.

– Да? И кто будет возвращать?

– Как кто? Мэр. По поручению президента. Так и написано в указе. Вы покупаете водку, собираете все чеки. Как накопите чеков на пять тысяч, едите в мэрию. И там лично Сергей Семёнович Собянин или его первый зам отдают вам деньги. И выписывают грамоту за вклад в борьбу с пандемией.

– И что, прямо в двойном размере компенсируют?

– Возможно, даже и больше. С учётом инфляции и цен на нефть.

– А скажите, какую водку нужно покупать?

– Исключительно шведский «Абсолют». Но она дорогая.

– Скажите, а русской водкой нельзя? Почему только «Абсолют»?

– Полезная потому что очень. Витаминов много. Оттого и дорогая. А русская – нет, не берёт. Вирус-то импортный. Наша не справляется.

– А скажите, это только для кооперативов или для всех домов?

– Нет, только для нас, кооперативов. Вы сами подумайте, если бы для всех, то и водки бы не осталось.

– Да это понятно. Я просто думала сестру подключить, она в Бутово живёт.

– У вас ещё и сестра есть?! Тоже, наверно, меломанка?

– Нет, она в суде работает секретарем и кроме Стаса Михайлова ничего не любит. А скажите, когда можно начинать?

– Так что тянуть-то, вот через два дня и начинайте. А то сами знаете, как у нас бывает. Народ сейчас узнает и бросится весь «Абсолют» скупать. Как гречку! Видели же, что творилось.

– Ну да, ну да… Хорошо, я поняла. Вы тогда скажите другим соседям, что я следующая буду проводить обработку.

– Конечно! Включу вас в график. А я могу и с бабушкой из 23-й квартиры поговорить. Ей тяжело будет самой. Она может вам и свою очередь уступить.

– Да? Замечательно. Я поняла. Спасибо вам. До свиданья. – И соседка захлопнула внутреннюю дверь. Но даже через двойную полосу обороны было слышно, как защёлкал калькулятор у нее в голове на фоне очередной оперы бесконечного Вагнера…

Он постоял ещё несколько секунд. Удовлетворённым взглядом обвёл лестничное пространство и, выполнив контрольный впрыск на ручку лифта, зашёл в квартиру.

– Ну что? Произвёл сантехническую обработку? – спросила жена.

– Если бы ты знала, ещё какую! Не дезинфекция, а просто сказка! На нашей площадке создан непроходимый для врага укрепрайон. Практически цитадель! Дня три враг точно не страшен. А там, глядишь, и валькирии с «Абсолютом» подтянутся…

Максим открыл холодильник, достал бутылку «Столичной». Пусть и не «Абсолют», конечно, но уж точно не «Сказка». Улыбнулся и налил рюмку.

– Ну, за дезинфекцию!

Шёл десятый день карантина…

День 11-й (07 апреля)

– Милый, вставай! Уже одиннадцать часов! Сколько можно спать? Смотри, солнце-то какое!

Он открыл глаза. Потянулся и улыбнулся.

– Доброе утро, дорогой! С праздником!

– С каким?

– Благовещенье!

– Блин… Точно. Седьмое. Благовещенье. А я и забыл. Немудрено! Забудешь тут, когда, то дезинфекция, то профилактика. Скоро уже и даты забудем, и цифры.

– Почему? – нахмурившись, спросила жена.

– А чего помнить? Считать-то всё равно будет нечего. Кроме инфицированных. А их чего уже считать – одним больше, одним меньше…

Жена явно напряглась. Он выдержал паузу и захохотал:

– Шучу я, родная! Шучу! С праздником! С Благовещеньем!

– Я уже и не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет.

– Шучу! Сделай кофе, пожалуйста, и бутер. Один. А то надо начинать экономить. Может, скоро будем сухарики сосать.

Жена одарила укоризненным взглядом, улыбнулась и пошла на кухню. Он опять откинулся на подушку.

– Благовещенье. Большой праздник. Можно сказать, краеугольный! Основа христианской религии. Беременная Мария… Непорочное зачатие… Архангел Гавриил…

– Милый, ты идёшь? Кофе готов, – прервал размышления голос с кухни. Он вскочил и потрусил умываться.

Сев за стол, стал привычно намазывать масло. Что-то бубнил телевизор. Очередной профессор, радостный от того, что и его вспомнили впервые за пятьдесят пять лет, рассказывал, как он будучи ещё студентом победил практически в одиночку холеру в Одессе, а потом ещё и оспу в далёком Мозамбике.

Бегущая строка рассказывала, что дебиловатый премьер англосаксов попал в реанимацию и уже признал все ошибки и даже готов познакомиться с расчёской и обещает научиться мыть руки. Всё было буднично. Но что-то на задворках сознания тревожило и создавало диссонанс. Съев бутерброд и отпив кофе, он закурил. И тут это «что-то» его потревожило. Заставило замереть и прислушаться. Он напрягся. И точно! Этот самый звук! Звук царапанья когтями по карнизу. Он вскочил и рванулся к окну. За стеклом сидел его пернатый приятель. И причём не один! Рядом с ним, грациозно откинув голову и словно принимая солнечные ванны, примостилась голубка. С первого взгляда было видно, что она не из простых помоечных. Весь ее вид, вся стать, от элегантной посадки головы и до курчавившихся пёрышек хвоста, говорили о том, что её предки были из знаменитых московских почтарей. И даже, возможно, с добавлением крови почти исчезнувших подмосковных горлиц… Её ухажер нетерпеливо расхаживал взад-вперед, цокая когтями по жестяному отливу.

– Прилетел… Прилетел мой голубь, Танюш! Голубь… Голубь! Бля… Какой же я идиот!

Он бросил сигарету в пепельницу и рванулся в комнату. Ошарашенная жена проводила его взглядом и робко спросила:

– С тобой всё нормально?

– Нет, конечно! Не нормально! Я идиот!

– Угу. Если бы… – в её голосе слышалась нотка сожаления.

Он подскочил к шкафу и, что-то бубня под нос, стал доставать с полки книжки.

– Где? Где это… Тициан? Нет… какой Тициан… Джорджоне? Нет… Дебил… Веронезе? Да… По-моему, Веронезе. А! Вот точно! Веронезе! Всё-таки я гений!

– Идиот не может быть гением. Ты определись наконец, – саркастично произнесла жена.

– Нет, всё-таки гений! Если я что-то когда-то запомнил или увидел, я этого никогда не забываю. Даже если это на самой дальней полке мозга.

Он раскрыл альбом и улыбнулся. А ведь утром не хватило, как тем знатокам в «Что? Где? Когда?», всего одной минуты. Недокачал…

– Смотри сюда, любимая. Это художник Паоло Веронезе. Картина «Благовещенье». Это Дева Мария, это Архангел Гавриил, а это…

Жена перебила:

– Это не архангел. Совсем не похож. Это кардинал Ришелье из трёх мушкетёров.

– Согласен, – он рассмеялся. – Но подожди, дело не в Гаврииле. Точнее, сейчас не в нём. Смотри дальше. Что видишь? Это кто?

– Ну как кто? Голубь.

– Вот! Умница. Голубь! Святой дух! Так изображали Святой дух. В виде голубя. И он пропал, ты же знаешь! Его не было несколько дней. И сегодня он прилетел! Представляешь?! Сегодня! А что у нас сегодня? Благовещенье! Он прилетел в Благовещенье! Это Святой дух сегодня сошёл. Ты понимаешь, любимая? Значит, всё будет хорошо. Значит, кончится весь этот вирус. Вся эта хрень. Значит, будут и море, и лес, и горы, и всё, всё будет. Значит, будем жить!

Глаза жены заблестели.

– Правда? Значит, всё будет хорошо? Я так переживаю за маму, за твою маму, за Серёжку, за Вячяслава Дмитрича. За всех переживаю.

– Всё, милая, всё. Теперь всё будет хорошо.

Он вернулся на кухню и подошёл к окну. Картина на удивление не поменялась. Красотка так и сидела, закинув головку и что-то нежно воркуя, а её жених расхаживал по карнизу. Нахохлившийся и явно не в настроении.

– Ну, привет, дружище. И где же это мы пропадали? Я смотрю, ты не один? – Голубь остановился, присел и, опрокинув голову набок, искоса посмотрел ему в глаза, прищурился и недовольно пробурчал:

– Сколько вообще можно ждать? Уже битый час тут сидим. Ты же видишь, я не один. С невестой. Пригласил на обед. Сказал, что есть место клёвое, с хорошей кухней. Хотел официальное предложение ей сделать. И что? Прилетаем, а тут шаром покати, – и голубь снова стал расхаживать по старому маршруту туда-сюда по карнизу…

Не в силах больше сдерживаться от переполнявших его чувств, Максим рассмеялся и, развязав кулёк, высыпал две большие горсти семечек в кормушку.

– Ну на, угощай невесту. И спасибо вам, ребята. С праздником вас!

Он курил и улыбаясь смотрел, как клюёт семечки пара голубей. На душе было очень тихо и спокойно. Хотелось просто вот так стоять вечно и курить.

– Дорогая, а не выпить ли нам шампанского? Праздник ведь!

– Во-первых, с утра шампанское сам знаешь кто пьёт. Во-вторых, у нас в доме из фруктов только солёные огурцы и чеснок.

– Милая, ну я же не «Агдама» с «Чешмой» зову тяпнуть по стакану в подъезде. А предлагаю лучшее в мире шампанское! «Пино Нуар Брют Розе» Золотой Балки. А его закуска только портит.

Жена на секунду задумалась и ответила:

– Ну вообще-то я же рано встала, это ты дрых до одиннадцати. И для меня уже не утро.

– Ну вот и здорово! Бери бокалы, накинь куртку и пошли на балкон.

Струйки пузырьков ровными рядами, играя в лучах солнца, струились упрямо вверх. Лопались и, вырвавшись наконец на свободу, наполняли всё пространство вокруг весной, радостью и надеждой. Всё будет хорошо. Всё вернётся и будет хорошо.

Жена, закутавшись в шаль, смотрела куда-то вдаль, о чем-то думала и улыбалась. Максим поднял бокал:

– С праздником, дорогая! С Благовещеньем!

– С Благовещеньем!

Шёл одиннадцатый день карантина…

День 12-й (08 апреля)

– Милый, это ты опять испортил фольгу? – раздался требовательный голос жены с кухни.

– Что я испортил? – он оторвался от компьютера.

– Рулон с фольгой. Опять ты весь его оборвал так, что теперь всё рвется на мелкие кусочки. Зачем ты его брал?

– Дорогая, я спасал продовольствие.

– Ты что-то решил завернуть? Ты – завернуть? – крайне удивлённым голосом воскликнула жена. – Ты ведь никогда ничего не сохранял! У недоеденного на столе всегда был только один маршрут: стол – помойка. Что случилось? – раздражение в её голосе сменилось сарказмом.

– Может быть, ты не заметила, дорогая, но весь мир борется с нашествием инопланетного вируса из Америки. И пока сводки с фронтов неутешительные. А я, как человек хорошо знающий историю войн, понимаю, что за любой войной всегда следует голод. Вон итальянцы уже макарон не едят второю неделю. И от этого у них апатия и стресс. И даже цистерны со спиртом, которые им Шойгу послал для поддержки, не спасают положение. А что творится у америкосов! Последнюю собаку доели, и теперь даже хотдог не купишь в Нью-Йорке. Трамп вон Путину сам звонил, просил шаурмы выслать. Вот я и решил начать готовиться к карточной системе и ввести режим жесткой экономии. Бутерброд завернул в фольгу и положил его в холодильник.

Жена зашла в комнату, встала у двери и с улыбкой произнесла:

– А, ну теперь понятно. Нет, зачем нужно было так разрывать весь рулон, я правда так и не поняла. Но то, что изменяется маршрут участников тура «Стол – Помойка», я уловила. Бутерброд в скафандре полежит сначала в холодильнике, а уже только потом в цинковом гробике отправится в мусорное ведро.

Он захлопнул крышу ноутбука и рассмеялся.

– Люблю, когда у тебя хорошее настроение! И, кстати, о фольге. Я могу пойти на мастер-класс по работе с фольгой. Настоящие мастера своего дела расскажут и покажут, как нужно правильно использовать дорогой для тебя материал в деле борьбы с коронавирусом.

– Какие мастера? Куда ты опять собрался? Что ты вообще несёшь? – жена опять начала раздражаться.

– А, чёрт, я совсем забыл тебе рассказать! Я же, когда позавчера в магазин ходил, на обратном пути встретил этих. Ну… Этих… – он не мог подобрать слово. Не хотелось материться просто так. – Ну, звезданутых из двенадцатой квартиры.

Раздражение жены смыло, как антисептиком, она широко улыбнулась и уже весёлым голосом произнесла:

– Вот всегда ты так. Самое интересное не рассказываешь. Давай рассказывай быстро!

Он встал, чмокнул жену в щёчку.

– Пошли на кухню. Я покурю и расскажу.

…Он шёл, переполненный эмоциями после посещения супермаркета. В пакете весело перезванивались «Утренние сказка». Войдя во двор, он огляделся. Так не хотелось повстречать кого-нибудь, кто тут же уничтожит прекрасное настроение. Но во дворе было пусто. Даже у соседки, по-видимому, был перерыв в перманентном выгуле собаки. Он шагал вдоль дома. До подъезда оставалось совсем немного, когда он услышал звук с грохотом захлопнутой двери, и через секунду его окликнули.

– Максим Викторович! Дорогой вы наш! Как это здорово, что мы вас встретили. Это карма! Не иначе!

Даже ещё не повернувшись, он ощутил, как эта самая карма словно цунами унесла хорошее настроение и, пронесшись по двору, отозвалась тупой зубной болью. Он медленно повернулся и застыл. К нему приближались три женские фигуры. Это была ячейка общества, проживавшая в его подъезде на третьем этаже. Назвать её семьёй было бы нечестно по отношению к словарю Даля. Скорее, это было племя. Причём за неимением в племени лиц мужского пола социальный уклад был ясен и понятен. Впереди быстрым строевым шагом иранских гвардейцев вышагивал вождь племени. Мама. Женщина неопределённого возраста в винтажной плиссированной юбке, в не менее винтажной кофте и в полной боевой раскраске. Количество губной ярко-алой помады и шлейф духов «Красная Москва», расплывавшийся по двору, не оставляли никаких сомнений – племя вышло на тропу войны. За мамой, стараясь не отставать, так же широко ступая, вышагивала девочка лет десяти, до боли напоминавшая Грету Тунберг. Замыкала походную колонну бабушка. Она тоже сверкала всеми доступными в косметике цветами радуги и красными воспалёнными глазами. Но было ещё нечто, что просто приковало его взгляд и заставило врасти в асфальт. У всех трёх на голове возвышались огромные, сделанные из фольги шлемы. Да-да! Именно шлемы. Что-то среднее между шлемом Тутанхамона и каской кавалергардов. Но ещё и с учётом многовекового развития военного костюма на верхушке шлем скручивался в трубочку и делался очень похожим на будёновку. Наверное, как и у героев будёновцев Первой конной, туда выходил пар от кипевшего и возмущённого разума… Он так и стоял, не в силах даже сдвинуться с места. Племя приблизилось и выстроилось перед ним по ранжиру. Возникла мысль, что надо не забыть сказать спасибо жене за маску. Иначе он бы задохнулся от окутавшего его парфюмерного коктейля из «Красной Москвы», нафталина и чеснока.

– Здравствуйте! Мы так рады, что вас встретили! Кроме вас, наверно, никто не сможет нам помочь. Никто не хочет нас слушать. А сами не понимают, какая смертельная опасность грозит всем нам. Всему дому. И в первую очередь нашему подъезду!

Он наконец пришел в себя и спросил:

– Я правильно понимаю, что вы про вирус?

– Какой вирус? Вирус тут на втором месте. Нас всех облучают! Ежедневно и неумолимо! Разве вы чувствуете это сами?

– Вы знаете, ваши прекрасные духи убили во мне всякую возможность что-либо чувствовать. Так кто же нас облучает? Кто сотворил это зверство? Инопланетяне?

– Да нет! Что вы! До этого пока не дошло. Враг гораздо ближе. Он жи… – оглянувшись по сторонам и переходя на шёпот, она приблизилась к нему вплотную. Стало реально трудно дышать и потемнело в глазах. – Он живёт в нашем подъезде. Точнее, они! В квартире над нами!

Он последним усилием воли отстранился на шаг и произнёс:

– Давайте будем соблюдать дистанцию. Очень вас прошу. Сам мэр просил соблюдать.

Он вдохнул воздуха и сделал ещё два шага назад. Дышать стало чуть-чуть легче.

– Да, конечно! Вы правы. Если на облучение ещё и вирус наложится, будет совсем плохо. Так вот, они облучают весь дом. Вы же знаете, мы отключили у себя свет совсем. Пользуемся только свечами и лучинами. Но ночью воочию видно, как по квартире плавают электромагнитные волны. Воздух просто напоен ими у нас в квартире! И их становится всё больше и больше! Они размножаются. Мы уже не закрываем балкон, чтобы им было куда вылетать. Но это не выход, нужно срочно что-то делать!

Он достал сигарету и прикурил. Это позволило немного прийти в себя.

– Конечно. С этим нужно что-то делать. Тут не поспоришь. И что вы предлагаете?

– Вы настоящий мужчина! Офицер! Только вы и можете всем помочь. Мы изготовили защитные шлемы. Вы видите их на нас. Из фольги. На каждый ушло по четыре рулона. Итого двенадцать. Мы готовы изготовить такие же для всего дома. Но нет денег. Вы же знаете, я филолог. Кандидат наук. Мама тоже филолог. Тоже кандидат. Дочь, безусловно, пойдет по нашим стопам и тоже будет филологом и кандидатом. Но меня пока временно не печатают. Мою тему, которой я посвятила всю жизнь, остановили. Временно конечно. Но есть рукопись. – После этих слов она задрала юбку и вытащила из колготок пачку напечатанных листов. Подтянула колготки, оправила юбку и улыбнулась.

– Вы же не осуждаете меня за такие жесты. Какие могут быть приличия между интеллигентными людьми!

Ещё не совсем придя в себя после такого проявления женственности, он всё-таки взял себя в руки и спросил:

– Скажите, а над какой темой вы так героически трудитесь всю жизнь?

– А я разве вам не сказала? Тема исключительно важная! Вот! – и она протянула ему увесистую пачку листов. На первом, титульном, было напечатано: «Влияние ранней древнееврейской письменности на формирование языка эвенков и народов Камчатки».

– Да, тема, безусловно, очень полезная. Я бы сказал, сверхактуальная и злободневная. Даже тяжело представить, как теперь эвенки смогут развиваться. Тем более в свете последних событий. Но я не могу её у вас купить. Во-первых, моего образования просто не хватит для понимания всей глубины и сущности вопроса, а во-вторых, у меня нет наличных денег. А у вас, я уверен, нет карточки.

– Как жаль, как жаль… Карточки у нас действительно нет. Мы ее сожгли. По ней за нами следили облучатели.

– Ну я так сразу почему-то и подумал. Поэтому вам нужно искать другого ценителя филологии. И я даже знаю, кто у вас непременно купит. Вы знаете мою соседку из двадцать первой квартиры? У нее ещё такая маленькая собачка. Вот ей предложите. Она и шлем купит, и рукопись. Она тоже, как и вы, очень интеллигентная женщина. Поклонница Вагнера. Только настойчиво предлагайте! И обязательно все вместе и в шлемах! Для наглядности! И не жалейте своих прекрасных духов! А я с вашего позволения пойду. Нужно соблюдать самоизоляцию.

На секунду он задумался, так не хотелось прочувствовать этот головокружительный аромат ещё раз, да ещё и на своей лестничной клетке, и он добавил:

– Только не ходите к её квартире. Там необычайно повышен электрический фон. Во-вторых, она не открывает никому. Вы ловите её тут у подъезда. Она гуляет с собакой каждые два часа. Прямо сейчас заступайте в караул и ловите.

Он открыл дверь подъезда. В след неслась трехголосая благодарность:

– Спасибо вам! Мы её не пропустим, уж поверьте! Дождёмся и уговорим.

– Кто бы сомневался, – подумал он и вошёл в лифт…

…Ну вот, дорогая, и весь рассказ.

Жена вытерла слезы и, продолжая заливисто смеяться, ответила:

– Ну как ты мог забыть и не рассказать. Ладно. Давай обедать.

Шёл двенадцатый день карантина…

День 13-й (09 апреля)

Настроения не было никакого. Всё хорошее и позитивное, что поддерживало все эти двенадцать дней, смыло утренними событиями, и мозг напитывался раздражением и поднявшейся откуда-то из глубины сознания злобой. Началось всё с того, что утром жена сказала, что плохо себя чувствует. Разболелась голова, появилась слабость. И она ушла спать. В голове сразу завертелись мысли. А вдруг это я приволок заразу из магазина, а вдруг она заболела. И на то, что ещё два месяца назад он бы не обратил никакого внимания – ну подумаешь, голова у жены заболела, – сейчас воспринималось совсем по-другому. Уже обычные сопли вызывают у людей панику, словно сейчас октябрь сорок первого и немцы под Москвой. Он раздражался ещё больше. Жена ушла отдыхать, и сразу же зазвонил телефон. Услышанное просто повергло в ужас. Он был немолод и давно понял, что нет предала человеческой тупости. Но всё равно не переставал удивляться. Закончив разговор по телефону, задумался. Мозг ещё раз прокрутил ситуацию…

Этот разговор был на третий день после первого выступления президента. Начинался карантин. К нему подошли арендаторы. Муж с женой, которые арендовали у него помещение и занимались интернет-торговлей. Они попросили оставить на территории машину, так как уезжали отдыхать в Испанию. Он помнил, с каким чувством смотрел на этих идиотов, уезжающих в заваленную трупами Испанию. «Серфинг! У нас серфинг!» – кричали они. Уже через неделю они писали во всех истаграмах и фейсбуках другое:

– Почему Путин нас не спасает? Страна нас бросила! SOS!!! Помогите!

И страна их спасла. Вывезла. У обоих был выявлен коронавирус. Их не стали помещать в клинику, ведь они так просили дать им возможность лечиться дома. И вот сегодня – спустя два дня – эта пара идиотов заявилась на работу.

– Чисто забрать свои вещи и ноутбук.

По поводу этого и был звонок охраны. Чоповцы спрашивали, что делать. А что тут было делать?! Конечно, лучше было бы сразу застрелить. Но у нас ведь гуманная страна. У нас не убивают дебилов. Пусть лучше помирают умные и сознательные. А дебилы – это ведь генофонд капитализма! Он позвонил в ФСБ и полицию. Идиотов забрали и отвезли в Коммунарку. Но решена ли проблема? Нет, конечно! Скольких они уже заразили за сегодня? Кто-нибудь знает это?

Никто не спорит, что, конечно, нужно было вывезти и спасти всех тех, кто работал или отдыхал за границей, не зная, что всё это случится. Тут нет вопросов. Но зачем вывозить вот таких дебилов?! А если и вывозить, то пункт доставки должен быть только один: Магадан. А дальше пешком в верховья Индигирки и Колымы. Шпалы класть для какой-нибудь узкоколейки. Иначе зачем стране эти деревянные?

Всё эти события погружали в самую муть злобы и негатива. Страшно становилось от собственного бессилия. От понимания того, что это страшнее войны. На войне есть враг. Осязаемый, конкретный. Его видно из окопа. А если и не видно, и он где – то в тылу, ты всё равно знаешь, как его вычислить, как обезвредить. И главное – ты понимаешь, что должен делать. Сейчас враг другой. Он вокруг тебя, всюду.

Может, уже и в тебе. И ты уже сам опасен для своих близких. И всё, что ты можешь, – это сидеть дома. Но сколько так мы все сможем сидеть? А если два месяца? А если три, то что мы будем есть? На что жить? Мысли просто душили его…

Включил телевизор. Уже не было никаких сил смотреть на весь этот паноптикум, но он включил. Через десять минут пальцы устали щёлкать пультом с программы на программу, нарезая круги по эфиру. Смотреть было нечего. По одному каналу крутили увлекательное на их взгляд шоу, где, собравшись в тесном кругу и явно выполняя просьбу президента о самоизоляции, вся попсовая тусовка с наслаждением обсуждала, выживет ли Надежда Бабкина, и, перебивая друг друга, смаковала, кого из них она успела заразить, а кого заразят другие. На пяти каналах (он специально подсчитал!) одновременно, выстроившись вокруг кривоногой ведущей, депутаты и политики всех мастей рассказывали всей стране, что очень важно сейчас оставаться дома и не передвигаться по Москве. При этом почему-то не объясняя, как они сами попали в студию. Может, телепортировались? И, главное, забывали объяснить, почему их самих не касается указ о самоизоляции. На другом канале, бодро вышагивая по заваленному труппами Бергамо и радостно улыбаясь, журналистка вещала зрителям о творящемся кошмаре, при этом даже не удосужившись самой надеть маску, перчатки и хотя бы постараться сделать скорбное выражение лица. Всё это раздражало и бесило. Было непонятно, почему, заставив людей сидеть дома, нельзя было заставить телевидение поменять программу и постараться нести людям хорошее. Крутить хорошие фильмы, устроить бесконечные музыкальные марафоны, поставить для детей старые советские мультики. И убрать из эфира эти ненавистные и лживые морды. Которые не умеют ничего, кроме как лизнуть задницу президента, при этом отказываясь выполнить хоть что-то из того, что этот самый президент приказал им сделать для народа. Да и когда бы они могли это сделать, если с утра до вечера, переходя из одной студии в другую, по двенадцать часов в сутки рассказывают, что и как будет делаться и какое будет всем нам счастье. Так делайте уже хоть что-нибудь, уроды! Начните хотя бы делать! Дебилы!

Он выключил телевизор. Но чернота уже полностью окутала сознание. Он посмотрел на часы. Было полпятого вечера. День катился к вечеру, не принеся сегодня ни капли хорошего и попутно выкрутив нервы до предела. Но тут открылась дверь, и вошла жена. Она улыбалась и выглядела посвежевшей и бодрой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Хорошо. Ты знаешь, поспала, и голова прошла, и вообще всё как-то стало хорошо.

– Ну слава Богу. А я уж тут себя накрутил.

– Я слышала, ты куда-то звонил, кричал. Что случилось?

– Не бери в голову. Всё нормально. Так… текучка по работе. Давай пить чай!

– Давай. Поставь чайник.

Жена вышла, а он, воткнув кнопку электрочайника, открыл форточку и закурил.

– И чего это на меня сегодня нашло? Завел сам себя на ровном месте. Это всё эти дебилы… Ничего. Всё будет хорошо. А иначе и не может быть. А сейчас выпью чаю с медом… Или с коньяком? Или с медом? Нет, чай с медом и плюс бокал коньяка! Возьму какой-нибудь детектив, завалюсь на диван. И скажу Алисе, чтобы поставила шум моря… И всё будет хорошо. И маме обязательно вечером позвоню.

В кухню вошла жена:

– Милый, расскажи что-нибудь смешное! Люблю слушать, как ты рассказываешь.

– Да? Ну а что же рассказать? – он задумался на несколько секунд, улыбнулся и произнес: – Я тебе про Васю расскажу. Есть у меня такой рабочий. Дворник Вася. Я думаю, тебе понравится. Разливай чай. Достань мне, пожалуйста, бутылку коньяка и бокал. А я начинаю. Слушай. Вася – это тот ещё кадр…

И по мере наполнения воздуха чайными и коньячными парами, освещаясь заливистым смехом жены, в его голове таяло и исчезало всё тёмное и злое. Возвращались и раскладывались по полочкам юмор и сатира, сарказм и логика. Извилины пропитывались надеждой. Поднятая за день муть оседала на затворах. Конечно, она ещё не раз всплывёт, расшевелённая очередными идиотами, но сейчас она оседала. И обволакивало ощущение тепла и уюта.

Шёл тринадцатый день карантина…

День 14-й (10 апреля)

– Милый, с кем ты так долго разговаривал? – спросила жена, входя на кухню.

– Да представляешь, со мной какая-то хрень творится. О ком ни вспомню, сразу он и появляется.

– Ну так богатым будет, как гласит поговорка, – жена улыбнулась. А он усмехнулся:

– В данном случае скорее другая подходит – помяни дурака, он и явится.

– И кто это? Неужели Вася звонил?

– Ты представляешь! Он самый! Только вчера о нём рассказывал, и на тебе, объявился! Да ещё как…

– Ну не тяни! Рассказывай! Было смешно?

– Ну, наверное, это было бы смешно, если не было бы так грустно. – Он опять усмехнулся – просто россыпь пословиц и поговорок сегодня.

– Милая, мне нужно сделать пару звонков. Серьёзных. А потом я всё расскажу. Буквально полчаса.

Жена надула губы:

– Ладно. Работай.

Он закурил и задумался. Полетели мысли, откручивая назад спираль времени. Стали всплывать давно позабытые картинки. Они обретали очертания, обрастали деталями. Вася. Василий. Сколько же он его уже знает… Пятнадцать? Нет… С 2002 года. Восемнадцать! Восемнадцать лет… Немало…

Василий был типичным примером советского человека, судьбу которого сломал пришедший к власти Михаил Сергеевич Горбачёв, и всё того страшного, что после этого начало твориться со страной, пока не стало и самой страны. Родился Василий в большой и богатой мордовской деревне Пордошки. Среди бескрайних лесов и не менее бескрайних лагерей. В Советском Союзе его жизнь была расписана до гробовой доски ещё в день его появления на свет. Счастливое деревенское детство, с рыбалкой и мопедами. Армия. Свадьба. Жена – передовая доярка колхоза. Дом – полная чаша с цветным телевизором, узбекским ковром на стене и почётными грамотами в рамках. Дети, не менее трёх. Любимый трактор. Сельпо с развалами печенья и пряников на прилавке, душистым хлебом и пыльными рядами никому не нужного кубинского рома на полках. Медаль за доблестный труд к сорока годам. Возможно, и орден к пенсии. Пятничная баня, стакан за ужином, субботняя рыбалка с сыном и поездка в санаторий с женой раз в три года. Всё было правильно, размеренно и спокойно. Богатая страна, богатый колхоз, крепкая семья. В конце пути он спокойно лёг бы рядом с отцом, дедом и прадедом на деревенском погосте, и его фотография дополнила бы ряд таких же черно-белых фотографий на стене горницы, с которых смотрели такие похожие и родные лица деда, отца, матери. И уже бы его сын зашагал по деревенской улице, повторяя тот же самый веками сложившийся жизненный маршрут. Всё было бы так, но случилась беда. Не только с Василием. Со всей страной. К власти пришёл, а точнее, вышел из ада Михаил Сергеевич Горбачёв. И смог Василий пройти по пусть и пыльной, но укатанной столетиями дороге только совсем чуть-чуть. Демократический сквозняк перестройки первым делом сдул с прилавков сельпо водку, вино и даже кубинский ром. Ветер демократии усиливал свои порывы, и вот уже исчезли сигареты. Их стали выдавать по карточкам. Точнее, стали выдавать карточки. А вот сигарет почему так и не появилось. Иногда завозили корейские, с красивой жёлтой канарейкой на пачке. Но раздавали их только ветеранам войны, членам правления и пастухам. Ни к одной из этих социальных групп Василий не относился, и пришлось сажать самосад. Перестройка прибавляла обороты. И чем ярче светил её прожектор, тем темнее и сумрачнее становилось в деревне. В магазине исчезло всё. Просто всё! Продавщица его уже и не открывала. Только когда привозили хлеб. А его, в целях оптимизации торговли и заботясь исключительно о населении, стали привозить два раза в неделю. Зато прибавилось карточек. Их уже выдавали целыми листами, не разрезая. А зачем? Всё равно использовать их можно было только на самокрутки или по назначению в туалете. Хотя для того самого бумаги было как раз много. Кипы различных газет были единственным, что ещё привозили в деревню. А как иначе? Демократия шагала по стране! А гласность – это главное! Всё остальное, включая продукты, могло и подождать. Богатый колхоз захирел за два года. Трактора, косилки и самосвалы ещё были. Но работать на них почему-то становилось некому. Удивительно быстро стали умирать старики. За ними, словно вдогонку, стали отправляться и здоровые ещё вчера мужики. Русская крестьянская душа, выдержавшая революцию, гражданскую войну, голод двадцатых, коллективизацию и сломавшая хребет Гитлеру, отчего-то оказалась не готова к новому «мы́шленью» меченого идиота. А одеколон, тормозная жидкость и стеклоочиститель доделали работу – деревня умерла.

Молодежь побежала. Им не нравилось больше жить в мёртвой деревне и пить жидкость для полировки ногтей. Уехал и Василий.

Москва встретила его дружелюбно. Её ещё не успела накрыть полная разруха. Ещё работали заводы и фабрики, люди получали зарплату. И хотя карточки охватывали всё больше и больше из необходимого человеку, их можно было хотя бы отоварить. Василий устроился на миксер и стал возить бетон. Москва поражала его размерами и возвращала уже забытое чувство нужности существования. Ему выделили однокомнатную квартиру в служебном доме домостроительного комбината. Он женился, взяв в жёны тоже приезжаю – гражданку родом из Молдавии, работающую на овощебазе. Жизнь текла своим чередом. Но грянул август девяносто первого, шоу на баррикадах с побегом Горбачёва, и скоро перестала существовать самая великая страна в истории человечества.

Жизнь стала ещё веселее. Гарант конституции как мог в перерывах между запоями и похмельем строил счастливую и свободную страну. Путь был нелёгким, а кормить в пути не входило в расчёты гениальных реформаторов. Обанкротилось и отдало Богу душу и СМУ, в котором трудился Василий, оставив ему на память драгоценнейший ваучер, на который он купил целых четыре бутылки водки, и собственную квартиру. Устроиться по специальности было уже практически невозможно. Точнее, устроиться-то можно, но вот платить никто не обещал. Василий выбрал старый проторённый путь русского мужика. Он начал пить. Много. Через год ушла жена, решившая вернуться на историческую родину и начать новую жизнь в просвещённой европейской стране с гордым названием Молдова. Он стал пить ещё больше. Но накопления закончились. За ними закончилось и всё в доме, что можно было продать. На работу не брали. Стране не нужны были трактористы. Страна строила процветающее общество свободного капитала, обрастая тысячами толкучек, рынков, банков и прочими прогрессивными и так необходимыми для счастья структурами.

Вот тут и пересеклись их с Василием жизненные тропки. Для реконструкции только что переданных на баланс строений конторе, в которой он трудился, требовались рабочие. Отбирал их он лично. Среди отобранных оказался и Василий. Его, конечно, никто бы не взял. Многолетний запой наложил чёткий отпечаток на облик Василия. Одутловатое лицо, расплывшаяся бесформенная фигура, не стиранная годами одежда не оставляли сомнений, кто стоит перед вами. Но когда ему было сказано холодное «нет, извините, вы нам не подходите», он разрыдался и упал на колени, умоляя его взять. И он его взял. Но с условием, что тот закодируется. Василий дал слово и вшился. Он стал работать. Трудился хорошо. Не отказывался ни от какой работы. Хотя и сам, конечно, не искал её, если не было команды. Не поставили задачу, ну и отлично. То есть жил настоящей пролетарской жизнью. Закончилась стройка, поувольняли рабочих. А Василий остался. Он стал дворником Васей. Окончательно завязал пить. Оброс жирком и стал каким-то лоснящимся и гладким. Начал повышать голос на посторонних и ходил по территории с видом хозяина. Новичкам он говорил, гордо уперев руки в округлые бока:

– Я с Викторычем уже пятнадцать лет вместе работаю! Мы с ним и Крым прошли, и Рим пройдём.

Но сытая и размеренная жизнь не создаёт, к сожалению, полного счастья. Одиночество. Вася так и не женился второй раз. А природа не терпит пустоты. И в случае с Васей было то же самое. Не сильно забитое знаниями и интересами пространство головного мозга очень быстро заняла религия. Религия стала единственным, что теперь составляло сущность частной Васиной жизни. Квартира постепенно превратилась в филиал музея имени Андрея Рублева, все стены которого покрывал бесконечный коллаж из десятков икон и сотен вырезок из журналов с ликами святых, подвижников и текстами молитв. Православные кресты красовались повсюду, от холодильника до унитаза. Даже на стеклянной двери балкона красовался большой православный крест, сотворённый Васиным вдохновением путём наклеивания строительного скотча.

Устойчивый запах восковых свечей и ладана наполнял пространство квартиры и струясь вытекал на лестничную клетку, делая жизнь соседей особенно одухотворённой.

И все бы ничего, но оказалось, что религиозность для Васи не имеет предела. С начала он стал награждать крёстным знамением всех прохожих. Люди шарахались, когда он подходил к случайному человеку и, размашисто размахивая руками, сотворял крест животворящий. При этом ещё и громогласным басом возглашал здравицу. Не всем это нравилось. Однажды, когда Вася сотворил то же самое над беременной женщиной, она закричала от страха, а её муж не долго думая впечатал в челюсть Васи увесистый кулак. В другой раз Вася ни с того ни с сего, исключительно под влиянием осенившего его в тот момент святого духа, заорал на весь троллейбус «Аллилуйя!» и стал громко петь псалмы. От чего описалась не ожидавшая этого сидевшая впереди него старушка. А мужик рядом с ним уронил и разбил трёхлитровую банку с пивом. Итог был практически такой же – огромный фиолетовый фонарь под глазом ещё долго освещал Васе тернистый путь к Господу. Вася купил маркер, точнее, целую коробку маркеров, и начал наносить символ православной веры на всё, что, по его мнению, нуждалось в Христовой благодати. Сидения в автобусах и троллейбусах, двери и прилавки супермаркетов, помойные контейнеры и фонарные столбы. Однажды он посчитал, что и огромный белый мерседес, стоявший во дворе, тоже является недостаточно освященным, и гордо стал рисовать кресты. Он уже почти закончил – оставался последний, седьмой, – когда из подъезда вышел хозяин. Пришлось обращаться в травмпункт и накладывать гипс на сломанные пальцы. Казалось бы, на этом Вася успокоится. По крайней мере, отправляя всех сотрудников в карантин неделю назад и отдельно наставляя, как духовный пастырь, Васю, он ему сказал, что в карантин нельзя выходить на улицу. И шляться по городу. Даже церкви закрыты.

– Сиди дома, Василий! Лично буду звонить и проверять! Церкви закрыты. Молиться будешь дома! Ни шагу на улицу! Ты понял, Василий? – он сурово сдвинул брови и выкатил глаза.

– Понял, Викторыч. Ладно. Карантин – значит, карантин. Буду дома молиться.

И вот сегодня Вася позвонил сам. Его забрали в полицию. Соседи со всего подъезда написали гневное письмо с требованием дать им возможность поспать хотя бы одну ночь, так как они не спят уже две недели с самого начала карантина. И всё из-за того, что Вася каждые два часа поёт псалмы. Поёт очень громко. А ещё шесть раз усиленно молится. При этом так сильно бьёт лбом в пол, что у соседей снизу шатается и вот-вот упадет люстра. А вся эта процедура одухотворения дома начинается в четыре утра с заутренней молитвы и битья головой в пол, а заканчивается в час ночи громогласным исполнением славящих спасителя псалмов.

Приехавшей полиции Вася не открыл, а, как первые христиане, забаррикадировался и пригрозил самосожжением по примеру протопопа Аввакума. С приездом ОМОНа, он всё-таки отварил двери своего склепа и провозгласил здравицу служителям закона. Реакцию омоновцев нетрудно представить…

Сейчас Вася в отделении. И ему дали позвонить один раз. А так как Вася и знал в жизни всего один-единственный номер, то именно ему он и позвонил…

Максим затушил уже третью сигарету. Надо было звонить. Конечно, он решит сейчас проблему, и Васю выпустят. Но что будет дальше с самим Васей? Он взял в руку телефон и стал набирать номер.

Шёл четырнадцатый день карантина…

День 15-й (11 апреля)

Записано женой под диктовку.

– Что с тобой?! Ты слышишь?! Я спрашиваю, что с тобой?! Что у тебя с глазами?! – кричала жена.

Он отнял руки от глаз и заморгал. Он ничего не видел. Руки опять потянулись к глазам и стали судорожно их тереть.

– Бля. Что за хрень. Я ничего не вижу! Что это такое? – в его голосе чувствовалась паника. – Сука, что за хрень? Я что, ослеп?

– Убери руки! Я сказала – убери руки! – жена уже не говорила, а кричала. Она схватила его за кисти и с силой отвела их вниз. – Господи, – почти шёпотом проговорила она.

– Что? Что с глазами? Ну не молчи! Я что, ослеп?

Жена сглотнула и выдавила:

– Не знаю. Они просто все красные. Совсем. Вместо белка ярко красные шарики.

Слово «шарики» почему-то подействовало успокаивающе. Он стал приходить в себя. – Жаль, что там нет голубого шарика, а то можно было бы слетать за мёдом, как Вини Пух.

– Придурок, ты посмотри, что у тебя с глазами!

– Родная! Успокойся! И давай просто вызовем скорую. Иди вызывай, – он заставил себя улыбнуться. Паника отступила. Страх никуда не ушел, но он снова мог соображать и мыслить. Бешено стучало что-то в голове. В глазах стояла серая пелена с едва различимыми, размытыми пятнами.

– Главное, жив. Не дождутся. Я же советский человек. И ноги пока не отрезают. Сейчас приедет скорая. Сделают укол, и всё будет хорошо.

Затрещал домофон.

– Приехали! Быстро. Молодцы. Ложись, – голос жены звучал, будто команды хирурга на операции.

Он опрокинул голову на подушку. Голова закружилась, он начал куда-то проваливаться, и в этот момент резко и непривычно визгливо заверещал дверной звонок.

Шёл пятнадцатый день карантина…

День 16-й (12 апреля)

Записано женой под диктовку.

Он спал. Долго спал. Иногда просыпался и брёл в туалет. На обратном пути его перехватывала жена, капала ему в глаза капли, протягивала таблетку и стакан воды. Он глотал таблетку, падал в кровать и засыпал. Он спал. Голова звенела от пустоты. В квартире было тихо. Жена иногда заходила в комнату, поправляла одеяло и распахивала дверь балкона. Потом через полчаса возвращалась и закрывала дверь. Это действо и меняющееся цифры на экране часов было единственное, что происходило в комнате за сутки. Он спал.

Шёл шестнадцатый день карантина…

День 17-й (13 апреля)

Он открыл глаза и улыбнулся. Он видел. На часах в окружении трёх нулей красовалась цифра 6. Шесть утра. В квартире было тихо. Спала жена. Спала кошка. Спал весь дом. Он тихонько слез с кровати и на цыпочках пробрался в ванную. Он стоял под душем, и тёплые струи окутывали и возвращали к жизни. Возвращалась память, возвращались эмоции. Просыпаясь, зашевелились в голове мысли. Ему показалось, что он даже чувствует, как извилины потягиваются и, разминая серое вещество, начинают шутить и переговариваться. Он с удовольствием побрился, уложил волосы и прошёл на кухню. Очень хотелось есть. Забытое давно чувство голода бодрило и поднимало настроение. Он открыл холодильник и стал высматривать жертву. Закипел чайник. Он сел за стол, пододвинул к себе большую кружку с чаем и тарелку с двумя большими бутербродами. Смачно откусил один, отхлебнул хороший глоток крепкого сладкого чая, улыбнулся и, зажмурив глаза от слепившего яркого солнца, сказал вслух:

– Кайф. Я живой.

И, как будто получив команду, радостный, что наконец закончился вынужденный простой, заработал, раскручивая огромный шатун, маховик невидимого двигателя, приводя в действие сотни тысяч различных шестерёнок и механизмов. Первыми откликнулись рецепторы. За ними засветились всеми цветами радуги отсеки информации. Расталкивая друг друга, полетели мысли. Их потеснила, сомкнув сурово губы, память. Он начал вспоминать…

…Противно заверещал входной звонок, и через несколько секунд в комнату вошли врачи. Их было двое. Длинный, сутулый, лет двадцати тащил огромный оранжевый пластмассовый ящик. За ним, семеня, вошла маленькая круглая женщина в голубом чепчике и маске на лице. Усталые глаза не позволяли с ходу определить возраст. Войдя, прямо с порога она строгим властным голосом произнесла:

– Здравствуйте. Вставайте и стойте спокойно.

После этого она вытащила из кармана белый игрушечный пистолет, нажала на тумблер и уверенным движением приставила ему в лоб.

– Доктор, а последнее слово? А покурить в последний раз? Нельзя же вот так прямо сразу. Без суда и следствия.

– Молчите, – ответила женщина в чепчике и нажала на курок. Удивительно, но выстрела не прозвучало. Вместо этого женщина посмотрела на дисплей сбоку пистолета и засунула пистолет в карман.

– На что жалуемся?

Жена, явно раздражённо, сказала:

– Доктор, посмотрите на его глаза! У него давление, и явно большое.

– Во-первых, я не доктор. Я фельдшер. Во-вторых, полис есть?

Он решил взять ситуацию в свои руки. Видел он всё очень смутно, но слышал пока хорошо.

– Госпожа фельдшер, а вы хотя бы человеческий фельдшер? Или ветеринар? Нет, я все понимаю, все врачи отправлены на фронт борьбы с вирусным захватчиком, где героически борются с отражением агрессии, и мобилизованы все, включая ветеринаров. Вы только не обижайтесь. Мне просто интересно.

Он не мог видеть, каким взглядом посмотрела на него фельдшер, но жена, увидев этот взгляд, тут же поторопилась сказать:

– Вы не обращайте внимания! Он просто шутит! Он всегда шутит. Вы уже делайте что-нибудь.

Неврач приказала ему сесть и стала пристально вглядываться в глаза. Оттягивая веки и поворачивая его голову то вправо, то влево.

– Н-да… Выпивали?

– Когда?

– Сегодня. Сегодня выпивали?

– Нет. Сегодня не выпивал. Не успел. Только утро ещё. А что, уже надо было?

– Травмы головы были?

– Сегодня нет. Вообще, конечно, были.

– Какое давление у вас обычно?

– 130 на 100.

Женщина достала из ящика аппарат для измерения давления и, натянув ему на руку резиновый хомут, стала измерять. Получив показания, она пристально посмотрела на него и произнесла:

– Вам надо в больницу. У вас 220 на 130. Я вообще не понимаю, почему вы ещё можете разговаривать. Это гипертонический кризис. Но я вам не советую ехать в больницу. Вы там умрёте. Если не от инсульта, так от коронавируса, которым вас там заразят, точнее, вы сами в итоге заразитесь, а не заразитесь, так будете всё равно никому не интересны. Сейчас же в стране одна болезнь – корона, а на остальное махнули рукой.

Она устало вздохнула и стала быстро что-то записывать в тетрадку.

– Да я и не собирался, товарищ фельдшер. Надо ещё завещание написать, а уж потом тихо скончаться в кругу любящей семьи.

Она ещё раз смерила его усталым взглядом, повернулась к длинному, который все это время дремал, опустив давно не мытую голову себе на грудь, и, повышая голос, сказала:

– Сережа, сделай тройчатку, метопролол и реланиум.

Порылась в ящике, повернулась к нему и протянула таблетку:

– А это засуньте под язык. Никаких компьютеров, смартфонов и телевизоров. Для вас это смерти подобно сейчас. Спать. И если выживете, то потом по часу гулять на балконе и не нервничать.…

…Он допил чай. Потянулся к своим сигаретам, но передумал и достал из ящика пачку тонких, кем-то забытых, явно женских сигарет.

– Покурим пока вату. А что там в мире у нас? Насколько сжалась на горле человечества костлявая рука коронавируса? И когда же наступит тепло, чтобы свалить на дачу?

Он щёлкнул пультом телевизора, нашёл новостной канал и стал смотреть. Ничего принципиально нового за сутки его отсутствия среди живых, на планете и в стране не произошло. В Америке рыли братские могилы в парке.

– Почему в парке? – мысленно спросил внутренний голос.

Английская королева призывала богатых людей пожертвовать на борьбу с вирусом, те, наверно, из солидарности с такими же простыми миллиардерами со всего мира, отказывались это делать. Ярчайший политик Украины Виталий Кличко бодро рассказывал киевлянам, что практически справился с вирусом:

– Поглядите на статистику, если вчера в Киеве умирал каждый шестой заболевший, то сегодня уже каждый второй! Я обещаю и дальше поднимать эти показатели.

Потом показали выздоравливающий Китай, уже весь в огнях рекламы и фейерверках. Подошёл черед и родной страны… Оказалось, что пока он спал, ввели пропуска. Стало тревожно, а где его брать, этот пропуск. Но тут же мэр Москвы, явно посвежевший и стопроцентно вшитый, уже не мучаясь перманентным похмельем, рассказал, что пропуска получат все. А два миллиона уже получили. И, имея пропуска, все, кто захочет, сможет ездить. После его слов страх прошёл, но возник и не отпускал вопрос:

– А зачем тогда пропуска, если их получат все москвичи, кто захочет?!!! Может, легче и проще было ввести запрет на въезд в Москву НЕ москвичам, чем выдавать 22 миллиона пропусков?

Было непонятно. Точнее, наоборот – очень даже всё понятно. Ничего не менялось, и никто не думал действительно бороться с пандемией, кроме врачей. И, как бы подтверждая его слова, на экране появилась бывшая министр здравоохранения. Пряча за толстыми стеклами очков взгляд, она рассказала, как не покладая рук и из последних сил поднимает отечественную фармакологию. Речь была понятной. Непонятно было, почему она рассказывает всё это не из барака лагеря на Калыме, не из карьера с кайлом в руках, а из министерского кабинета. Ведь за весь этот развал медицины в стране её бы должны уже были расстрелять раз сто минимум! Но вместо этого отправили разваливать фармакологию…

Он выключил телевизор. Улыбнулся. Он ничего не пропустил!

– Ладно, Бог с ними, с министрами-онанистами. Скоро Пасха. Потом на дачу. А ещё столько дел. Надо маме позвонить, сыну, узнать, как там на работе. Телефон, наверно, оборвали, почту проверить. И главное – Танюшку обнять, поцеловать и сказать спасибо. И сегодня день рождения у любимого деда Пети. Царствие ему небесное! – он перекрестился. Не вовремя эта болезнь, выпить за деда не получится сегодня. Ну ничего, отметим на сухую. Он резко встал.

– Короче, Максим Викторович, включаемся! – громко сказал он и, улыбаясь, распахнул окно. Порыв весеннего воздуха выплеснулся ему в лицо и пронёсся по каждой его клеточке, наполняя таким простым и нужным словосочетанием:

– Будем жить!

Шёл семнадцатый день карантина…

День 18-й (14 апреля)

– Ну с этим понятно, надо оплатить интернет. Ты рассказывай, что интересного произошло, пока я был в летаргическом сне.

Жена разливала кофе по чашкам.

– Я и рассказываю. Что ещё… Звонил Артур председатель, звонил Лёха Кокорев, звонил Филонов. Всем нужно с тобой поговорить, у всех важно. Просили, что бы, как только так сразу.

– Понял. Позвоню. Ещё что?

– Звонил Александр Николаевич с работы, хотел рассказать про Васю, чем там дело кончилось. А главное! Чуть не забыла! Приходили эти, ну эти… Племя, как ты их называешь. Всё втроём. Я не открыла. Смотрела в экран домофона и разговаривала через дверь.

– Во-о-от! Это уже интересно! И что? Впарили они рукопись соседке?

Жена гордо упёрла руки в бока, приняла позу сахарницы и медленно, выговаривая с медью в голосе каждое слово сказала:

– Я, между прочим, разговор записала. Я же знала, что тебе будет интересно.

– Да ты что! Вот это я понимаю – жена Штирлица! А чего молчишь, всякую туфту тут рассказываешь, телефон оплати, с работы звонили, председатель, правление… Тащи быстрее запись! Будем слушать.

Жена усмехнулась, открыла смартфон и нажала куда-то на экран.

– Здравствуйте! Это мы, ваши соседки из 12-й квартиры! Откройте, пожалуйста! Нам нужно поговорить с Максимом Викторовичем! Это очень важно! – кричала мама-вождь. Бабушка и дочка выглядывали из-за её спины, широко улыбаясь и перебивая непонятными междометиями. Если судить по цветастости юбки мамы-вождя, натыканных в шлем голубиных перьев и ещё более яркой раскраске, у племени был праздник. Отсутствие на улице сезона дождей, а на лестничной клетке ритуального костра явно указывало на то, что торжество это выпадало из привычного календаря племени, и произошло действительно что-то сверхнеординарное. Крепкая стальная дверь не давала племени возможности использовать химическое оружие, и главе клана пришлось уповать исключительно на филологию. От переполнявшего её настроения вождь-мама подтянула уверенным отработанным жестом колготки и продолжила:

– Откройте, пожалуйста! Нам нужен Максим Викторович! У нас к нему дело!

Жена строго спросила:

– Какое дело? Денег попросить?

– Что вы? Что вы? Нет! Наоборот! Точнее, не наоборот, но почти наоборот!

Копошившиеся за спиной вождя соплеменники наперебой закричали:

– Наоборот! Наоборот!

В голове жены, и так измученной нерадостными событиями последних суток, утомлённый мозг не в силах был больше успевать за тем, что значит «наоборот наоборота», и стал молить о пощаде. Но она сдержалась – сказывалось воспитание, говорившее ей, что убогих надо жалеть, и она просто спросила:

– Что вам конкретно нужно? Максим заболел и спит. Его нельзя будить. Скажите, что вам нужно.

Крики за дверью стихли. Возникла пауза. Секундная. После этого крики раздались с новой силой, но теперь уже не радостные, а наполненные вселенской горечью и отчаяньем. Наверно, так плакал когда-то наш предок-неандерталец, упуская мамонта. Прокричав на три голоса что-то горькое и неразборчивое, племя наконец успокоилось. Ещё раз подтянув колготки, мама-вождь со слезами произнесла:

– Единственный мужчина жил в доме порядочный. Грамотный. Интеллигент. – Она ещё раз подтянула колготки и продолжила: – И на тебе! Коронавирус! Вы хоть скажите, он выживет?

– Какой коронавирус? Вы чего несёте?! Он просто заболел. Давление. Короче! Мне некогда! Что вы хотели от него?

Строгий голос привёл вождя в сознание. Она поправила сбившийся шлем, увеличила диаметр ярко красного пятна в районе губ и не менее строго ответила:

– Слушайте! У нас есть ценная рукопись. Точнее, была. Максим Викторович хотел её у нас купить. Но как у истинного мужчины у него не было с собой денег. И он послал нас к соседке. Мы выслеживали её два дня и ночь. Но когда поймали, она стала кричать и грозить милицией. Она даже не выслушала нас. Просто невоспитанная хамка! Но в этот момент проходил председатель Артур Абрамович. И мы постарались всё объяснить ему! И вы знаете, он нас понял и купил рукопись!

– Артур купил у вас вашу рукопись?!!! – удивлению жены не было предела. – А если не секрет, то за сколько?

– Мы просили двенадцать. Но три тысячи – тоже деньги. Мы купили свечи, хлеба и молока.

– А скажите, вы долго… Ну… Объясняли Артуру про ценность рукописи? – спросила жена, уже еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– Вы знаете, да. Удивительно необразованный человек. Хотя и еврей. И совсем не интеллигент. Хотя и еврей, – она снова подтянула колготки.

– Мы четыре часа, без десяти минут, в его каморке втолковывали ему, какая это важная рукопись. Приводили в пример мнения уважаемых людей. Пока наконец он не понял всю её ценность и не согласился купить. А Максим Викторович нам нужен для того, что мы хотим ему вручить подарок. Как первому человеку, который оценил важность для науки моего труда, – с этими словами она обернулась, приняла из рук клона Греты Тумберг коробку и достала оттуда шлем. Точно такой же, как был на ней самой, только без ритуальных перьев.

– Вот! Передайте! Чтобы он мог сохранить свой великий разум от облучения электромагнитным полем!

После этих слов девочка истошно завопила:

– Ура-а-а-а!

А бабушка прослезилась. Что творилось в этот момент за дверью, они не видели, а там, почти согнувшись пополам и давясь от смеха, жена утирала слёзы.

– Это великая честь для нас, – она взяла себя в руки. – Но я не могу принять этот шлем. Когда муж поправится, вы сами вручите шлем ему лично. Я уверена, он будет счастлив и просто заплачет от такого подарка! А сейчас, если можно, я пойду – нужно посидеть у его кровати, мало ли что…

– Да, конечно! Мы придём завтра.

– Нет-нет!!! Что вы?! Врач сказал – две недели покоя. Как он встанет, первым делом найдёт вас.

На этом запись обрывалась.

– Ты знаешь, я уже просто не могла уже. Ещё чуть-чуть, и я бы расхохоталась. А они ещё минут десять что-то обсуждали у нас на лестничной клетке, потом стащили кактус с подоконника и ушли.

– Замечательно, а говоришь, не умеешь смешить. Я от души посмеялся. Кактус не жалей, у тебя их много. Они, наверно, его уже съели на ужин.

Жена улыбнулась и задумчиво проговорила:

– Кактус мне не жалко. На здоровье. Меня удивило другое, как это они Артура уговорили?!

– Ну тут-то как раз всё понятно. Четыре часа близкого общения в замкнутом пространстве. Ты представляешь, сколько там оставалось кислорода уже через полчаса! А Артур Абрамович выдержал целых четыре! Вот что значит гены. У него, наверно, историческая генетическая прививка на газовые камеры. Я бы не выдержал и часа. Если бы ты только знала, что это за букет ароматов… – он задумчиво посмотрел куда-то в пустоту, будто вспоминая. Потом нервно передёрнул плечами и произнёс:

– Ну что? Пойдём дальше по списку? Говоришь, правление хотят собрать, а без меня не могут набрать кворум для этого паноптикума? А давай позвони, пусть завтра созывают.

И заливисто расхохотался.

Шёл восемнадцатый день карантина…

День 19-й (15 апреля)

Он стоял на балконе и курил. От прекрасного утреннего настроения не осталось и следа. И причиной был не мелкий колючий снег, который кружил вокруг, норовил попасть в глаза и, прилипнув к окну, сползал по стеклу тонкими вялыми струйками. И ветер, совсем не апрельский, как будто чужой и нездешний, тоже не был тому причиной. Тем более этой причиной не была жена, которая подошла, взглянула на его застывшее лицо и, ни слова не говоря, ушла. Да он и сам, если бы его спросили, в чём причина, не смог бы вот так сразу, в двух словах объяснить. Наверно, он начал бы издалека, из очень-очень далёкого далека. Наверно, пришлось бы рассмотреть все три тысячи лет истории страны, всё, что особенно повлияло на то, как эта самая страна росла, взрослела и вообще жила эти три тысячи лет. Безусловно, он бы начал нервничать и горячиться, захотелось бы сразу выпить. Потому как разобраться во всем без пары бутылок вряд ли возможно. А после пары уже и не нужно.

Он просто курил. В голове уже в который раз прокручивались события прошедшего дня…

День начинался спокойно, даже скорее умиротворённо. Утренний завтрак с женой, телефонный разговор с мамой, потом с сыном. Просмотр новостей с различных сайтов. С утра даже проглядывало солнце, даря надежду на скорый отъезд на дачу. Но потом будто кто-то взмахнул палочкой, пожелав сменить картинку мягкой пасторали на чернушный НТВэшный сериал. И понеслось.

Зазвонил телефон, и голос на том конце проговорил:

– Максим Викторович, сегодня в двенадцать Добродольский хочет приехать к вам. Он везде доказывает, что вы не до конца выполнили акт и должны снести ещё и помещение проходной и тамбур и ещё что-то, одним словом, он знает, что вас нет на работе, и хочет показать власть, – это был его человек в префектуре, и он так ненавидел своих «отцов-начальников», что, увидев в его лице человека, который готов бороться с беспределом чиновников, с радостью сливал ему информацию.

Он посмотрел на часы. Естественно, не успевал. Да если бы и успевал, не поехал бы. И дело было даже не в пропусках и безопасности семьи, хотя и это останавливало, главным было то, что он боялся: не сдержится и сегодня точно убьёт эту мразь. Сразу вспомнилось, как два года назад это животное явилось к нему в первый раз…

В кабинет вошёл маленький, щуплый, в сутенёрской куртке с песцовым воротником и брючках в обтяжку человечек. Аромат женских духов, маникюр и грация движений не оставляли сомнений в его сексуальной ориентации. Рыжие волосы и лицо близкого родственника Шарикова делали его образ законченным. Оставалось только поставить на лоб печать, вызвать охранника и отправить его в барак на зону, развлекать ночами лишённую женского тепла публику. Пробубнив быстро казённое, без интонаций и пауз «Здрасьте, я сотрудник префектуры Добродольский Сергей Александрович», это нечто не стало размазывать вокруг да около, а с ходу заявило:

– Я назначен на место Антона, и, в отличие от него, я добьюсь чтобы вас снесли. Но есть выход. И он очень даже простой. Миллион. Я дам номер карты. Что скажете?

От такой возведённой в ранг существования наглости и от самого гротескного образа чиновника новой формации он даже рассмеялся.

– Секунду.

Максим встал из-за стола, прошёл к двери и повернул ключ. Вернулся и, резко схватив человечка за затылок, смачно приложил его мордой лица о стол. Раздался не то хрип, не то визг, перешедший в плач. Человечек вскочил и, размазывая сопли вперемешку с кровью, заорал:

– Вы что себе позволяете? Да я вас! Я вас посажу! Вы не знаете, кто я и откуда. Я снесу тут всё у вас!

Слушать визги было противно и быстро надоедало, он опять встал, подошёл к человечку и, схватив его за горло так, что у того стали вылезать глазные яблоки и посинели губы, сказал, чётко и медленно выговаривая каждое слово:

– Слушай сюда, пидорас. Если бы у тебя были мозги, то ты сначала бы навёл обо мне справки. Но мозга у тебя нет. Есть только раздолбанное очко. Вот его включи и слушай. Если ты, мразь, ещё когда-нибудь зайдёшь ко мне в кабинет, не постучавшись и не спросив, можно ли войти, я тебе отстрелю яйца, вложу тебе в руку ножик и нажму кнопку вызова ментов. И скажу, что ты, агрессивный гомосек, напал на меня, а я оборонялся. И поверь мне, я тебя, чмо, посажу. Второе. Мне плевать, кто тебя воткнул на эту должность и кто тебя имеет на ней. Но мой тебе совет, постарайся о нас забыть.

Человечек упал на пол, захрипел и, размазывая кроваво-сопливую смесь, выскочил из кабинета, даже не обращая внимания на большое пятно, расплывавшееся у него между ног. Это было два года назад. И человечек не попадался ему на глаза. Да, он вредил, гадил как мог, но издалека. Он даже осмелился один раз приехать, но, как будто зная, а скорее всего, точно зная, что не застанет его и сможет безнаказанно третировать арендаторов и запугивать охранников. И вот сегодня с утра он объявился опять. Грустно было даже не само явление этого животного, грустно было то, что в ситуации, когда в городе, в стране реальная беда, когда непонятно, что и как будет дальше и будет ли вообще, когда высокая власть ломает голову, как со всем этим справиться, вся эта чиновничья мерзота, которой абсолютно наплевать и на страну, и на город, да на все абсолютно наплевать, кроме своей задницы и бабла, – вот эта самая мерзота рулит в стране. И чем сложней, чем хуже ситуация, тем раздольнее и вольготнее чувствуют они себя. Тем наглее и циничнее воруют, тащат, гребут, при этом насмехаясь над всем остальным быдлом.

И нет у этих «управленцев нового поколения» никакой совести, никакой чести, никакого достоинства. Нет в них ничего, что делает человека человеком. Да, чиновники всегда в России воровали. Да, их пачками вешал Петр и колоннами расстреливал Иосиф Виссарионович. Да, всегда так было. Но вот это новое поколение, «поколение пепси», выращенное за тридцать лет либеральной демократии, – это нечто! И тут уже не хватит ни магаданских лагерей, ни виселиц. Только стрелять, стрелять и стрелять. Из пулемёта. А если нет, то тогда и стране будет «НЕТ». Не будет страны. Растащат её всю, как почти до нуля растащили в девяностые. Развезут по Лондонам и Лозаннам. Разорвут на куски, выпьют всю кровь, и не будет страны. А делать, похоже, некому. Ни сажать, ни стрелять. Потому что нет у президента кадров. А «кадры решают всё». И если их нет, то сколько ни тасуй Шойгу с Лавровым, хоть кверху ногами их поставь, ничего не изменится. Нет кадров. Нет. И поэтому правят сейчас в стране не Путин, не Дума, не Мишустин с Шойгу и даже не «всесильные олигархи», правит сейчас Россией вот этот маленький, щуплый, рыжий, мерзкий педераст Добродольский. И сотни тысяч его клонов по всей стране.

Он курил. Снег закончился, и даже пыталось пробиться солнце, словно обижаясь и пытаясь объяснить кому-то там на небе, что всё-таки середина апреля, а его не пускают заняться весенними делами. Подошла жена. И, обхватив его руку, положила ему голову на плечо.

– Ну ты чего раскис? В первый раз бороться, что ли? Пошли лучше пить чай с плюшками.

Он улыбнулся:

– Ну если с плюшками, то я не против.

Шёл девятнадцатый день карантина…

День 20-й (16 апреля)

– Милая, а ты никогда не задумывалась над тем, почему наша русская погода не просто создаёт настроение, а формирует мировоззрение? – он стоял перед окном кухни и курил. – Смотри, Танюш, написал Рязанов песню, ну не он один, конечно, а вместе с композитором Петровым, ну всё равно в итоге Рязанов, «у природы нет плохой погоды, каждая погода благодать». И что? Плохая погода исчезла? Или ты начала любить слякоть, дождь на Новый год и минус шесть в мае? Нет. Или другой пример. Ты вышла сегодня в магазин. Вернулась и полчаса рассказывала, как на улице мерзко. Мне пришлось заставить тебя пойти в душ и потом произвести внутреннюю дезинфекцию, выпив двадцать граммов водки. И только после этого ты повеселела. А что это значит? – он закурил вторую сигарету и закончил: – А это значит, что погода влияет на нас больше, чем что-либо!

Усмехнувшись, жена саркастически произнесла:

– Нобелевская премия!

– Ты зря смеёшься, любимая! Именно в такую погоду русский человек не находит себе места. Знаешь, что для русского человека вот такая погода? Когда не зима, не весна и не пойми что? Когда так хочется снять ружьишко папино с крючка и убежать стрелять вальдшнепов. Когда ещё нет кинзы на огороде, а так хочется, раздевшись по пояс, жарить шашлык. Когда девушки никак не наденут короткие юбки. Вот это самое безвременье – самое ужасное время в году! – он сглотнул слюну и прикурил ещё сигарету.

– Философ! Позавчера ты умирал. Вчера я прятала пистолет, чтобы ты того пидора не прострелил. Может, хватит? Я хочу простого человеческого карантина. С большой пиццей, старой комедией и бокалом вина. Одним! – жена вытянула тонкими пальцами из смятой полупустой пачки сигарету и тоже закурила и продолжила: – Вот ты считаешь себя интеллигентным человеком. Книг у нас в доме, как у дурака махорки. Но при этом ненавидишь интеллигенцию. Тебя аж коробит, когда кто-то из них начинает что-то говорить про страну, про то, что творится. Был бы у тебя под рукой пистолет, ты бы, наверно, их всех перестрелял! Чего ухмыляешься? Я не права? – жена уверенным движением затушила сигарету и посмотрела ему в глаза.

– Дорогая, отвечаю по пунктам. Первый. Как сказал Антон Павлович Чехов: «Я, упаси Господи, не интеллигент! У меня профессия есть». А ведь у подавляющего количества людей именно Антон Павлович и ассоциируется с понятием «интеллигент». Очочки, пиджачок, тросточка… Только почему-то забывают, что он пешком Сахалин обошёл, чтобы каторгу посмотреть и понять. Кто из наших «типа интеллигентов» поедет на каторгу? Всё, на что они способны, – это флажком в форточку помахать и выкрикнуть из толпы: «Да здравствуют свобода, равенство и братство!» И дальше на кухню – водку жрать и сопли размазывать о том, как им не повезло родиться не в то время и не в той стране.

Во-вторых, я действительно не люблю всю эту публику. Причин много. Ты знаешь, что по роду службы я много поездил по стране. И поверь мне, солнце, я на этих «типа интеллигентов» насмотрелся.

Знаешь, кого всего легче снять в сельской гостинице? Думаешь, доярку приехавшую на районный слёт «Родина-смородина»? Хрена! Только попробуй! Так кулаком приложит – живым не уйдёшь! Легче всего снять училку! Она же интеллигентная, стихи Есенина знает! Книжки читает. Или вспомни вчера – ты же в курсе про этого гомосека! Он же тоже «типа интеллигентный»! Галстук носит! Пойми, солнце моё, что интеллигентность – это не пиджачок с галстуком. Не умение сказать «мерси», когда тебе наступили на ногу, это нечто другое. Последним интеллигентом России был Пушкин. Потому что не постеснялся послать Дантеса за оскорбление на х… и дать ему по морде. Да-да, именно так. А потом выйти и ответить за слова, за жену и за себя. Понимаешь?! ОТВЕТИТЬ!!! Поэтому он последний. Просто ПОСЛЕДНИЙ. А уже Миша Лермонтов – нет. Оскорбить женщину, стебаться над её фигурой и манерами, а получив по морде от брата, не извиниться за хамство, а выйти на дуэль и выстрелить в итоге в воздух! Ну извини – для меня это ЧМО. Но вот с него, с Миши Лермонтова, и пошёл наш родной, отечественный «типа интеллигент»! Человек, который плохо образован – раз! Человек трусливый – два! Человек, для которого Родина всегда немытая, хотя сам забыл, когда подмывался, – три! Человек, живущий по принципу, что в этой стране живет быдло, а в Европах – люди. Это четыре! И выросло, солнышко моё Танюшка, из всей этой гнили то, что ты называешь словом ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ! Эта самая «совесть нации» и продала империю евреям-лавочникам и уголовной швали в коктейле с англосаксами в семнадцатом году. И они же, ну их дети, внуки, правнуки, продали СССР в девяносто первом году уже другим евреям, американским. Хотя и доморощенные лавочники типа Абрамовича тоже были.

Жена перебила:

– Ну ты же всегда уважал евреев! У тебя столько друзей-евреев!

– Милая, у меня много друзей-евреев. Очень много! И я не про евреев. Ну как же тебе это объяснить, чтобы ты поняла… Вот смотри, есть великий русский художник Левитан. Он русский! Русский до последней своей клеточки! Хотя он еврей. Есть великий русский поэт Высоцкий. Хотя и еврей. Мой друг Володя Беркович русский. Хотя и еврей. Но он русский! Есть армянин Айвазовский, немец Фон-Визин, грузин Сталин, поляк Рокоссовский, и ещё тысячи и миллионы не русских по рождению. Но они РУССКИЕ. Все! И напротив – есть русский по рождению, но НЕ русский Горбачёв. Не русский Курбский, не русский Власов! Ты пойми, родная, русский – это не место рождения. Русский – это состояние души и мера любви к Родине и народу. Постарайся это понять. А я, с твоего позволения, всё-таки закончу про интеллигентов, – он улыбнулся и продолжил: – Пойми, милая, интеллигент – это человек, у которого нет Родины. Это пыль с её бескрайних дорог. Среди них очень много талантливых и даже великих людей. Тот же Бродский, например. Но они НЕ НАШИ. Как бы выразиться… О! Это грибы! Да, именно грибы! У них нет корней, мощных корней, которые питают соками своей земли, как у деревьев. У них грибница. Этакая своя паутина, в которой они живут, и на всё, что творится вне этой паутины, им насрать. Они смотрят свысока на те деревья, которые борются с ветрами, со снежной бурей, которые задыхаются без дождей и расцветают радостно по весне, которые дают жизнь сотням птиц и зверей, укрывая их от холода и давая корм, а в итоге умирают от старости, валясь буреломом, или падают, сражённые молнией или ураганом. А грибы просто смотрят и злорадно хихикают. Вот знаешь, родная, пострелял их Иосиф Виссарионович в своё время, за что от меня ему огромное спасибо… Разрядил грибницу. Кстати, и старшего брата моей бабушки Ольги Антоновны кончил. А знаешь за что?! Да за то, что он («суперпуперинтеллигент» – пажеский корпус, Санкт-Петербургский университет!) призывал крестьян в деревне, в своей бывшей деревне, где усадьба стояла, детей родившихся убивать, чтобы армию христопродавцев большевиков не плодить! Нормально? Интеллигент! Детей убивать! Как тебе? Слава Богу, что шлепнули идиота в 37-м. Хрущёв, правда, его оправдал – «невинная жертва сталинских репрессий». Ага! Та ещё невинность! А эти все? От Сванидзе до… как её там? Твоя манда… А! Хака Мада! Гозманы эти криворотые, собчачки, Ахеджаковы все эти тупоголовые… Они интеллигенты? Да пни это обоссанные! Шавки беспородные и безродные! Ты права Танюша, я не интелленет. Я столбовой русский дворянин. Мой род с 1325 года, ещё с Ивана Калиты, то есть без малого семьсот лет, как Москве служит. И я могу весь свой род на память перечислить. И крови нашей пролито столько, что ею можно море налить. И всех этих навальных-анальных со всякими сванидзами в нём сто раз утопить. И при этом мой любимый дед, это дед Петр, родом из простой деревни где-то под Тамбовом, так и будет моим любимым дедом. А его медали за Сталинград и Кёнигсберг мне дороже георгиевских крестов прадеда за Порт-Артур. И не потому, что я не уважаю прадеда или не ценю подвига Порт-Артура. Нет. Просто потому, что люблю своего деда. И никогда не предам его память, памяти бабушки своей Зины, и всего того, что они делали для меня, для страны. Это именно то, что и называется память рода. То есть РО – ДИ – НА. И так будет всегда! Сейчас я, потом Серёжка, потом его сын, потом внук и внук внука, и так далее. Всегда. На все времена. Вот такая, Танюшка, история про то, кто интеллигент, а кто нет. – Максим закрыл глаза, улыбнулся, успокаиваясь, и добавил: – А ты говоришь, Танюш, неважно, какая погода…

Он обнял задумавшуюся жену, мягко прижал и прошептал прямо в ушко:

– И какое кино ты хотела бы посмотреть?

За окном мелко, до мурашек противно стучал по отливу дождь. Весна явно не торопилась приходить в окутанный заразой город. И только нахохлившийся и будто переваривающий всё, что только что услышал, голубь, что-то бурча себе под клюв, задумчиво расхаживал по карнизу…

Шёл двадцатый день карантина…

День 21-й (17 апреля)

– Ладно, успокойся. Всё уже, всё. Не обижайся. Я, наверно, тоже лишнего наговорил. Всё. Ну бывает! Успокойся. Смотри, уже два ночи! Пора бы уже и поспать, – он обнял и поцеловал жену в щёчку. – Иди, я покурю и тоже буду ложиться.

…Страстная пятница встретила мелким снегом вперемешку с дождём, уже становившейся обыденной и от того ещё более страшной статистикой заболевших и молчаливо сидящим на карнизе голубем. И отсутствие где-то заблудившейся весны, и ставший уже почти членом семьи голубь, и привычный бубнёж диктора на экране уже настолько впитались в то, что принято называть уютом и стабильностью, что даже мысли о том, что всё-таки наступит когда-о весна, что когда-нибудь появится и солнце, что всё рано или поздно проходит, уже не успокаивали и не пугали, а просто пролетали через сознание, не оставляя никакого следа. Закончится? Конечно, закончится. Всё вернётся? Конечно, вернётся. Всё будет хорошо? Конечно, будет. Вопрос в другом – когда? А вот на это не мог дать ответа никто из живущих на планете. А раз ответа не существует, то зачем тогда вообще об этом думать. Ведь не думаем же каждый день о том, что в любой момент может взорваться вулкан Йелостоун и похоронить полпланеты. Не думаем. Вот и правильно. А вывод? А вывод один: наслаждайся жизнью сейчас. Вот в этот самый момент. Ведь помимо прогулок по весеннему лесу или субботнего матча «Спартака» есть миллионы книг, которые ты никогда бы не прочитал, есть тысячи фильмов, которые ты никогда бы не посмотрел. Есть, конечно, одна маленькая деталька, разбивающая всю эту конструкцию, – деньги. Точнее, их свойство заканчиваться. Но и тут можно подойти философически. Если ежедневно переживать на тему «где их взять», их всё равно не прибавится. А вот нервных клеток явно убавится. Поэтому, как говорится, будем бороться с геморроем по мере его наступления. Закончив внутренний психотренинг и допив кофе, он достал сигарету и нажал кнопку на пульте, прибавляя звук.

Подборка свежих новостей веселила и поднимала настроение. Такого калейдоскопа патологической тупости и управленческого кретинизма, которое демонстрировало человечество, не снилось ни Салтыкову-Щедрину, ни О. Генри. Возможно, только Ильф с Петровым каким-то краешком ещё зацепились, но и они, скорее всего, уже вряд ли смогли бы описать происходящее, если только не повторить уже бессмертное Лавровское «дебилы, блять».

Новости из Италии, где Шойгу заливал Бергамо спиртом, почему-то так вывели из себя гомосека и по совместительству президента Франции Макрона. Да так вывели, что он даже обиделся на Россию. Было, правда, непонятно, что послужило причиной обиды. То ли он не мог выдержать такое отношение к спирту со стороны русских, то ли понимая, что дать адекватный ответ у него не получится, так как поливать улицы шампанским или «Бордо» будет не совсем комильфо.

Следом за Макроном на экране появился мэр братской могилы с гордым названием Нью-Йорк. Брызжа в камеру слюной с такой силой, что захотелось надеть маску даже по эту сторону экрана, мэр наконец назвал миру виновника эпидемии. Не нужно было обладать фантазией Сальвадора Дали, чтобы догадаться, кто же этот негодяй. Конечно же, это злодей Путин! А кто же ещё?! Даже уже как-то странно было бы, если вдруг НЕ Путин. Нет, можно было бы подумать ещё, что это «Петров с Башировым». Но тут всё-таки масштаб – лучшая страна в мире. Конечно, Путин. Мэр рассказал всему миру, что Путин в течение десяти лет внушал американцам, что руки мыть не нужно, что жрать грязными руками хот-доги и бургеры – это правильно. А ещё он внушал через соцсети, что вакцинация – это зло, и всячески не давал строить в Нью-Йорке канализацию и хлорировать воду. Исключительно только поэтому теперь в парке роют братские могилы, а на авианосце заразились две тысячи человек. Уловить связь авианосца и канализации было непросто, и на экране уже появился другой сюжет из Америкос-сии. Лучший президент в истории Америки вещал миру, что пик пройден, подтверждая это убийственной статистикой – всего две тысячи трупов вместо трёх за сутки. Поэтому он считает, что пора возобновить чемпионат по бейсболу, а то даже ему нечем заняться вечерами.

Блок новостей с просторов Родины подкупал разнообразием. Сначала для демонстрации уверенных действий московской полиции по борьбе с нарушителями самоизоляции был показан сюжет, где трое полисменов, не жалея собственного здоровья, задержали бомжа и выписали ему штраф за нарушение самоизоляции. В сюжете, правда, не объяснили, каким образом этот бомж нарушил режим. То ли вылез и далеко отошёл от мусорного бака, то ли перебрался из коробки от холодильника в коробку от телевизора, но бдительность правоохранителей внушала уверенность. Тем более, что и мягкая бумажка штрафного протокола, без сомнения, пригодится нарушителю. Далее москвичам было сообщено, что общественные туалеты как рассадники заморской заразы временно тоже закрыты. При этом почему-то не объясняли, что же делать в случае, если вдруг приспичит. Ну, например, полицейским или врачам. Или теперь и на памперсах решили заработать, как на масках? Полностью изучив ситуацию на фронтах битвы с пандемией, он выключил телевизор. Впереди был день и много дел…

Они готовились к Пасхе. Жена испекла кулич, он замариновал мясо, потом долго красили яйца, раскладывая их на большое круглое блюдо вокруг кулича. Всё было КАК ВСЕГДА. И вот это «как всегда», наверно, было главным. И не хотелось думать, что совсем даже «не как всегда», а точнее, совсем не так, как всегда. И кулич будет не освящён. И впервые не будет за семейным пасхальным столом сына, соблюдающего изоляцию отдельно у себя дома. Что не будет воскресного похода в церковь. Что даже служба сама будет впервые за всю историю христианства без верующих. Все эти мысли отгонялись и усилием воли уничтожались здоровой частью сознания, которому просто хотелось, чтобы было КАК ВСЕГДА. И, наверно, всё бы и было так, но, как часто бывает, случится какая-то нелепость в самый неподходящий момент, и закрутится другая пластинка, превращая приятно текущий день, напоенный предвкушением светлого праздника, в чехарду банальных, бестолковых, очень нервных и дурацких поступков.

Вот уже двадцать семь лет через несколько дней, как они вместе с женой отмечают вместе все праздники, а значит, уже двадцать семь лет, как жена делает определённые годами вещи. Уже давно не задумываясь и не замечая.

Что произошло вчера, она не могла объяснить спустя даже сутки. Как произошёл этот сбой в матрице, почему? Но случилось то, что случилось. Жена взяла шестилитровую кастрюлю с луковой шелухой, уже разбухшей, впитавшей воду и превратившей её в краску, и зачем-то вывалила всё это в унитаз. И, нажимая кнопку спуска, она уже в эту секунду сама поняла, что наделала, и громко вскрикнула:

– Нет! Зачем?!

Но дело было сделано, и поток потащил в глубину красно-коричневую массу, засоряя слив в трубе и превращая тихий вечер в чрезвычайную ситуацию квартирного масштаба. Её крик раненой самки тираннозавра, пробежав мурашками у него по спине, заставил его подпрыгнуть со стула и в два прыжка долететь до туалета.

– Что случилось?!

– Дура. Идиотка. Дебилка, – со слезами на глазах проговорила жена.

Проследив её наполненный ужасом и слезами взгляд, устремлённый в направлении унитаза, он тоже онемел на секунду, а потом выдал долгую тираду, которую Леонид Гайдай охарактеризовал, как «далее следует монолог из непереводимых местных идиоматических выражений».

Видя, в каком ступоре находится жена, он прокричал:

– Воду собирай! Сейчас ещё и сосед снизу обрадуется твоей затее!

То ли безупречное владение им той частью великого русского языка, с помощью которой в России выигрывают войны и перекрывают Енисей, то ли упоминание о соседе, но жена вышла из ступора и бросилась изо всех сил бороться с рукотворной стихией. Борьба была долгой. Перепробовав всё, что вбито в голову советского человека, от троса до кипятка с уксусом и содой, мокрые и почти отчаявшиеся, они пришли к выводу, что остаётся одно – снимать унитаз. И делать это нужно самим. Так как попытка вызвать аварийку и сантехника окончилась провалом. Диспетчер, явно перебравший с приёмом во внутрь отечественного антисептика, заявил, что сантехник не придет. В связи с режимом самоизоляции он тоже работает удалённо и может только проконсультировать по телефону. Перекурив и тоже приняв допинг для смелости, они приступили к демонтажу ставшей угрозой конструкции. Размеры туалета не гармонировали с размером его тела и явно не способствовали быстрой победе. Но, тем не менее, через два часа всё было кончено. Унитаз снят, труба прочищена и унитаз установлен на свое гордое историческое место. Уставшие, но абсолютно счастливые, они сидели на кухне. Он курил и думал.

– Как всё-таки смешно и в то же время правильно устроен мир. Начал ты размышлять над его устройством? Задаваться вопросами бытия? На тебе! Иди вон говно откачивай и молчи себе в трубочку. – Он рассмеялся. – Пошли спать, дорогая. Сегодня был долгий вечер.

Шёл двадцать первый день карантина…

День 22-й (18 апреля)
Пасха

После вымотавших и морально, и физически событий прошедшей ночи проснулись они поздно. Долго принимали душ, неторопливо завтракали. Напоенная ароматом свежеиспечённых куличей и вкусного гватемальского кофе, атмосфера кухни окутывала и погружала в приятную сладкую ленивость, которая всегда наступает после боя, тяжёлой, но выполненной работы или выигранного спортивного матча. Жена, окончательно пришедшая в себя, думая о чем-то своём, неторопливо пила кофе, по чуть-чуть откусывая от горячего бутерброда, и иногда улыбалась своим мыслям, не то смеясь над тем, что устроила сама, не то вспоминая все перипетии ночной битвы за чистоту. Он налил вторую чашку и закурил.

– Вспоминаешь приключения? – он тоже улыбнулся и продолжил: – Всё-таки смотри, как интересно устроен человек. Час назад он думает, что случилась беда, а спустя два смеётся сам над собой и сделанной им же самим глупостью. И это здорово. Тот, кто может смеяться над самим собой, только и может что-то сделать в этой жизни. А вообще давай завязывай с воспоминаниями. Я потом Серёжке расскажу, вот тогда и посмеемся все вместе. А сейчас давай вернёмся в реальность. Праздник-то какой сегодня! Это ведь праздник, как никогда важный для того, что сейчас творится, для всей этой хрени вокруг нас. Он сейчас просто необходим. Необходим, как воздух! Это же праздник надежды и веры. И веры не только в Христа и его Воскресение, точнее, не только этой веры. А веры в большом смысле! Веры, как того, без чего нельзя вообще жить! Веры в правду, в добро, в жизнь. Веры, как чувства человека, без которого человек перестает быть человеком. Ведь вера и делает человека человеком. Вера в правду, вера в семью, вера в страну, вера в самого себя. То есть получается, что вера и есть сама жизнь. Это слова-синонимы. А сейчас, когда у многих в мозгах бардак, а у многих этот бардак вообще отправился погулять, когда многие вырваны из своей колеи, по которой ехали всю жизнь не задумываясь даже, куда едут и зачем, – вот для них это особенно важно. Супер-, сверх-, архиважно. И если бы я писал речь для Патриарха, я именно об этом бы и говорил. А сейчас давай заканчивать завтрак. Давай потрудимся. На тебе салат, на мне мясо. – Он улыбнулся и встал.

В огромной стране заканчивались последние приготовления к светлому празднику. Накрывались столы, зажигались свечи и лампады. Уже надевали праздничные одежды архиереи, и выносили хоругви протодьяконы. А где-то в далеком Петропавловске-Камчатском, почти на другой стороне земного шарика, уже поднялся на колокольню звонарь и, перекрестившись, потянул веревки колоколов. И сначала басовито и приглушённо, а потом всё выше и звонче, расцветая и расплываясь многоголосьем в гулкой тишине, поплыл над Великой Россией Благовест…

Шёл двадцать второй день карантина…

День 23-й (19 апреля)
Пасха

Солнце заливало квартиру светом, будто вдруг вспомнив, что хотя бы в праздник нужно поработать и всё-таки вернуть городу, скованному карантином, настоящую весну. Из раскрытого настежь окна вливался хотя ещё и стылый, но уже напоенный особым весеннем запахом воздух. Настоящий апрельский воздух! Такой, каким он был в детстве. Когда невозможно усидеть дома, а нужно было непременно бежать на ещё не до конца просохшую площадку и с упоением играть в первый после зимы футбол, а потом гнать на велике к пруду ловить тритонов…

Или поехать с дедом за город, в Опалиху, за берёзовым соком. И потом у маленького костерка слушать дедовы истории про войну или про детство в деревне. И пока дед медленно, с расстановкой и очень смачно допивал чекушку, самому с жадностью поглощать поджаренный дочерна на костре хлеб… Вспомнилось, как они любили с другом Ленькой ездить на этюды в эти дни. В тёмных ельниках ещё лежал снег, а на пригорках уже цвели подснежники и распускалась мать-и-мачеха. Они быстро, на время, писали по короткому этюду, а потом спешили в Москву, чтобы где-нибудь в Останкинском парке выпить с друзьями портвейна…

Всплыла первая после дембеля весна и вот точно такой же день. И то забытое ощущение, что вся жизнь впереди, и не убиваемым казалось ничем и никогда чувство предстоящего счастья…

Защемило в груди. Увлажнились глаза. Надо успокоиться, всё хорошо.

– Чего это я развспоминался?! Это всё весна виновата! Весной всегда так. На то она и весна! Скоро вон и девчонки короткие юбки понадевают, сирень зацветёт… Нет, надо всё-таки сваливать на дачу. Неделя, и уедем.

В кухню вошла жена.

– Дорогой, всё накрыла. Пойдём, – она улыбалась. – Сейчас включим видеотрансляцию и будем отмечать вместе с Серёжкой!

– Умница. Так и надо сделать. А потом будем звонить и всех поздравлять! Маму, тёщу. В Севастополь, во Владивосток, в Новосибирск, в Саратов, в Тамбов. Да всем позвоним! Пойдём! – Он вытащил из холодильника графин с водкой, который тут же покрылся запотевшей патиной, и пошёл следом за женой в комнату. Неумело, но громко напевая: – Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ!

Водружая графин в середину стола, он улыбнулся жене и уверенно произнес:

– Будем жить, любимая! Христос Воскресе!

Шёл двадцать третий день карантина…

День 24-й (20 апреля)

Утро понедельника было спокойным и размеренным. Интернет показывал, что наконец-то начинается настоящая весна. И что к концу недели можно будет отправляться на дачу. По тому, как развивалась эпидемия, прибавляя по тысяче и более в день заболевших, было понятно, что переезд будет не на неделю и, наверно даже, не до конца майских праздников. А это значит, что подготовиться нужно серьёзно. Покупки в интернет-магазинах и заняли практически всю первую половину дня. И когда казалось, что всё запланированное было выполнено и напротив каждого пункта в списке изображена эмблема МХАТа, запищал домофон, и на его экране появилось изображение председателя кооператива. Жена, не открывая двери, громко спросила:

– Артур чего надо?

– Поговорить надо. И с тобой, и с Максимом. Впустите? Я в наморднике, – и он натянул болтавшейся под подбородком респиратор.

– Впустить? – спросила жена.

– Нет, скажи, пусть идёт на улицу, я сейчас выйду.

Накинув куртку, сунув ноги в ботинки и повязав маску, он вышел из квартиры. У подъезда на старой лавочке сидел Артур Абрамович Шаневич. Председатель правления жилищного кооператива «Пенсионеры Фрунзенского района». От тех самых первых пионеров-пенсионеров, которые когда-то в баснопесенном 1972 году создали кооператив и построили четырёхподъездный шестиэтажный кирпичный дом, в живых уже практически никого не осталось. А на оставшихся смотрели как на музейные экспонаты – вроде бы они есть, вот рядом за стеклом витрины. Но потрогать их нельзя, а поэтому, может, это всё вообще муляжи! Да и поверить в то, что врачи-пенсионеры могли вот так взять, скинуться копеечкой, которую платили «проклятые большевики» всему народу, и построить кооператив – ну кто, скажите, в это поверит! Сказки какие-то! Прогрессивным людям, живущим в эпоху расцвета демократии и возрождения свободной России, легче было поверить в легенду об ипотеке или в сладкий сон с бодуна про то, что они тоже завтра пойдут и купят квартиру.

– О! Привет! А я думал, ты не выйдешь! – прокричал Артур.

– Намордник прицепи, во-первых. А во-вторых, почему я должен не выйти, если сказал, что выйду? Давай говори, Артур Абрамыч, чего хотел. А то у меня самоизоляция. Боюсь опоздать.

Артур захихикал. Через респиратор хихиканье превратилось в похрюкивание.

– Да я хотел, чтобы ты сметы на ремонт посмотрел, и договориться, как и когда проводить собрание правления. Но смету я забыл. Сейчас схожу принесу. – Он встал и мелкой шаркающей походкой заковылял к себе в расположенный в подвале кабинет.

Спрашивать «А зачем ты тогда приходил, если смету забыл?» было бесполезно. Бесполезно потому, что по-другому у этого человека не бывает никогда и ничего. Подышим, покурим, подумаем… Максим достал сигарету, закурил и улыбнулся.

– Всё-таки пришла весна. Вон ещё чуть-чуть, и листики полезут. – Он курил и как будто с дымом от сигареты, причудливо рисуя в воздухе невесомые картинки, закружились воспоминания…

Они жили в этом доме уже 27 лет. Тут родился сын, из этого дома пошёл в школу. Вон там стояла наша ракушка, а в ней… Что же тогда стояло в ней, когда сын пошел в школу… Девятка… Нет, семёрка! Он даже улыбнулся оттого, что вспомнил марку машины. И на её капоте, разложив газетку, мы пили шампанское 1 сентября, после первого учебного дня сына. Пили с соседями из дома напротив, у которых сын пошёл в один класс с нашим. Вспомнилось, как было жарко и какая была звонкая в тот год настоящая золотая осень… Взгляд заскользил дальше, исследуя пространство двора… По заросшему пустырю, на месте когда-то большого и приятно шумного детского сада, где должна вскорости вырасти очередная 22-этажная башня, гулял с собакой мужик. Хоть и далеко, но он узнал, это Володька, его друг из соседнего дома со своим… Господи, дай памяти… Как эту породу… Курцхар! Точно. Со своим курцхаром. Какая же она уже по счету за эти 27 лет… Полжизни можно вспомнить по кличкам любимых собак… А мы так и не смогли завести вторую, после смерти Джесси… Он сглотнул и насильно прогнал эту струйку воспоминаний. Артура всё не было. Это внушало некоторый дискомфорт. Ведь он мог просто и забыть, зачем вернулся в подвал. И вполне мог сейчас заниматься чем-нибудь совсем не связанным и даже не вспомнить, что его ждут. Ну тогда ещё одну сигарету, и пойду домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.