Игорь Сенченко
Советская Россия, Аравия и Персидский залив. Документированные страницы истории

Отечественным дипломатам-арабистам

ПОСВЯЩАЕТСЯ

© И. П. Сенченко, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Книга, предлагаемая вниманию читателя, – это документированная история деятельности Советской России в Аравии, в зоне Персидского залива и, фрагментарно, – в бассейне Красного моря. В ней приведены неизвестные и малоизвестные факты о становлении отношений Страны Советов с Саудовской Аравией и Йеменом, Кувейтом и ОАЭ, Султанатом Оман, Катаром и Бахрейном.

В книге содержится солидный массив документов из «аравийских досье» отечественных архивов. Основываясь на почерпнутых из них сведениях и сохранившихся во времени увлекательных воспоминаниях участников процесса выстраивания взаимоотношений Советского Союза со странами Аравийского полуострова, книга расскажет читателю о «торговых экспедициях» Советской России в земли «Острова арабов», о ее первых там дипломатических постах и о советских дипломатах-первопроходцах в Аравии. Небезынтересными будут для читателя и представленные в книге факты о действиях и акциях большевиков на Востоке вообще и в зоне Персидского залива в частности по «революционному разогреву трудящихся масс».

Найдет в этой книге читатель и подборку ярких исторических этюдов о событиях, связанных с борьбой народов Аравии за обретение национальной независимости. Обнаружит в ней свод любопытной документированной информации об отношениях Саудовской Аравии с нацистской Германией и фашистской Италией. Откроет для себя новые, неизвестные страницы из истории советско-саудовских отношений, посвященных, в частности, попыткам СССР возобновить работу советской дипмиссии в Саудовской Аравии, закрытой Москвой в 1938 году. Познакомится с собранием интересных сведений о восьмилетней ирано-иракской войне (1980–1988), о становлении региональной организации Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) и об иракской агрессии против Кувейта (1990–1991).

Привлекут внимание читателя и содержащиеся в книге краткие историко-этнографические заметки о странах и народах Аравийского полуострова, равно как и информационно-справочный материал о лицах, фигурирущих в отображенном в книге богатом дневнике событий XX столетия.

Часть I
Советская Россиия и Арабский Восток
Факты истории

Стратегия и тактика дипломатии Советской России в Аравии в 1920-1930-х годах показывает, что строилась она в строгом соответствии с целями и задачами «восточной политики» партии большевиков. И была сориентирована на создание таких, по выражению Георгия Васильевича Чичерина (1872–1936), политико-дипломатических ситуаций, которые:

1) «роняли бы престиж» главных антагонистов большевистской России в лице Англии и Франции «в глазах мусульманского мира»;

2) «конструировали бы для них все новые и новые трудности, и прежде всего на их основных коммуникациях»;

3) «развязывали бы национальные силы арабов и создавали предпосылки для образования сильного независимого объединенного арабского государства, опирающегося на дружеские отношения с Персией и Турцией» (1).

Таким образом, в отечественной дипломатии 20-30-х годов XX столетия четко прослеживалась линия на призыв «эксплуатируемых масс Востока» к революции, к выступлению против «колониального и социального гнета», к превращению Арабского Востока в «антикапиталистический бастион». Использовать в этих целях предполагалось не только национал-патриотические и панисламские организации и движения, установление отношений с которыми являлось одной из приоритетных задач внешнеполитической деятельности Советской России на этапе после Октябрьской революции, но и религиозные убеждения арабов. Иными словами, есть основания говорить о том, что так называемый исламский фактор являлся одним из компонентов практической деятельности большевиков по реализации их стратегических установок внешнеполитического характера – с упором на пресловутую всемирную революцию. Наше дело, подчеркивал в речи на конгрессе Коминтерна (1920 г.) В. И. Ленин, «есть дело всемирной пролетарской революции, дело создания всемирной Советской республики». В контексте концепции большевиков о «всемирной пролетарской революции» Николай Бухарин (1888–1938) сформулировал идею о «красной интервенции», а Лев Троцкий (1879–1940) предложил «повернуть революции на Восток» и ударить ими «в тыл империализму» (2). Национально-освободительные движения на Востоке рассматривались большевиками как действенный и эффективный инструмент по подрыву колониальной системы Англии и Франции, более того – как «дестабилизатор мировой капиталистической системы».

9 мая 1919 г. в Москве, в здании Наркомата по иностранным делам (НКИД) на Кузнецком мосту, состоялась закрытая встреча В. Ленина и других большевистских вождей с представителями панисламских течений в Персии, Афганистане, Индии и в ряде других стран. Главная задача встречи заключалась в том, чтобы наладить координацию действий мусульман и большевиков, «исламского мира» и «пролетарской Москвы», в целях проведения на Востоке совместных акций против Великобритании.

С повышенным вниманием В. И. Ульянов-Ленин выслушал на встрече выступление представителя Афганистана. В нем красной нитью проходила мысль о большевизме, как политическом учении, достаточно, дескать, близком исламу; и делался вывод о том, что «шанс опрокинуть Великобританию на Востоке» мог представиться только в союзе мусульман с большевиками (3).

«Большевистская революция 1917 г., – отмечает Али Мухаммад аш-Шахри, автор первой саудовской монографии на тему о саудовско-советских отношениях, – вызвала к жизни задачу распространения социалистической идеологии за пределами Советской России и поставила цель, заключавшуюся в поддержке революционных движений на Востоке ради того, чтобы привлечь местные народы к борьбе против европейских колонизаторов» (4).

Надо сказать, что Москва активно занималась созданием на Востоке специализированных ячеек для «революционного разогрева трудящихся масс» в целях свершения «мировой революции», которая ознаменовалась бы гибелью капитализма и образованием «Мировой Советской коммунистической федерации». Курировали эту работу Иностранный отдел (ИНО) ОГПУ и Коминтерн. Средства на реализацию поставленных целей выделялись огромные. На дела Коминтерна, к примеру, только из конфискованной большивиками личной царской казны, пишет в своей книге «Этюды о времени» Д. А. Волкогонов, изъяли 458 700 000 золотых рублей и драгоценностей на 7 млн. (золотых царских денег).

В 1929 г. в Турции под руководством резидента ОГПУ на Ближнем Востоке Якова Блюмкина (1898–1929), застрелившего в Москве (1918 г.), будучи еще левым эсером, немецкого посла графа Роберта Мирбаха, была налажена нелегальная сеть. Действовала она под видом торговой фирмы по продаже закупленных в России древнееврейских книг (при непосредственном содействии А. В. Луначарского они изымались из фондов Государственной библиотеки им. В. И. Ленина и других книгохралищ, а также из библиотек старых пешиботов, то есть высших талмудских школ). Деньги, получаемые от продажи этих книг, как сообщает в своих воспоминаниях «Разведка и Кремль» Павел Судоплатов (1907–1996), советский разведчик, сотрудник ОГПУ, предназначались для организации ближневосточной резидентуры. Шли они также и на оказание помощи арабскому национально-освободительному движению, и для создания боевой диверсионной организации, нацеленной на проведение соответствующих акций против англичан в Турции и на Ближнем Востоке. Одной из главных целей работы резедентуры, формированием которой занимался Яков Блюмкин, являлось ее проникновение через Аравийский полуостров в Индию – в Калькутту и Бомбей.

Действовал Я. Блюмкин в Турции под именем персидского торговца Якуба Султанова. Познакомился и подружился с константинопольскими торговцами-евреями и раввинами. В 1928 г. в докладной записке на имя начальника ИНО ОГПУ Меера Абрамовича Трилиссера (1883–1940) предлагал расширить продажи еврейских старинных книг через его константинопольскую контору, и сделать ее «не только прикрытием для резидентуры, но и одним из источников пополнения валютного фонда страны». Следует сказать, что, наряду с активным содействием «мировому революционному движению» и деятельностью по укреплению позиций Советской России в качестве нового субъекта международных отношений, еще одна из наиболее приоритетных задач молодого советского государства в 1920-х гг. состояла в налаживании как можно широких торгово-коммерческих связей с внешним миром. Страна остро нуждалась в финансовых средствах для восстановления экономики, порушенной в ходе Первой мировой и Гражданской войн, и развертывания индустриализации.

В 1929 г. Я. Блюмкин предпринял поездку по странам Ближнего Востока. Побывал в Палестине (дважды посетил Тель-Авив и трижды Иерусалим), Александрии, Каире, Бейруте и Дамаске. Возвратившись в Константинополь (август 1929 г.), получил предписание срочно прибыть в Москву. Во время состоявшейся там беседы с Вячеславом Рудольфовичем Менжинским (1874–1934), начальником ОГПУ (1926–1934), лично пожелавшим встретиться с ним, тот интересовался его мнением насчет перспектив «оперативного проникновения» в Аравию и в Индию.

После встречи с В. Менжинским, рассказывает А. Велидов в своем увлекательном сочинении «Похождения террориста», Я. Блюмкина пригласили в Центральный Комитет ВКП (б), где он выступил с докладом «о политической обстановке в ближневосточном регионе». Большой интерес ко всему тому, что сообщил Я. Блюмкин, проявил, по словам А. Велидова, член Политбюро, секретарь ЦК ВКП (б) Вячеслав Михайлович Молотов (1890–1986). Он попросил его «подробнее охарактеризовать классовые и межнациональные отношения в Палестине, перспективы объединения еврейской и арабской коммунистических партий на платформе совместной борьбы против английского империализма».

До своей миссии в Турции Яков Блюмкин, перешедший по предложению Феликса Эдмундовича Дзержинского (1877–1926), председателя ОГПУ СССР при СНК СССР, на службу в Иностранный отдел ОГПУ (осень 1923 г.), являлся резидентом советской разведки в Палестине. Вплотную занимался там, на подмандатной тогда территории Англии, реализацией решения ЦК ВКП (б) о содействии созданию в Палестине независимого еврейского государства. Жил и работал в Яффе (теперешнем Тель-Авиве) под именем Моисея Гурсинкеля, владельца прачечной, являвшейся штаб-квартирой его резедентуры. Большевики планировали использовать «государство евреев» в качестве инструмента для подрыва позиций Британской империи на Ближнем Востоке. В тех же целях Я. Блюмкин налаживал контакты и с национально-освободительными организациями в соседних с Палестиной странах, собирал информацию о деятельности Англии и Франции на Арабском Востоке.

Впоследствии, занимая должность главного инструктора государственной внутренней охраны (ГВО) Монгольской республики, руководил деятельностью советской разведки во Внутренней Монголии, в Тибете и в северных районах Китая (5). Выдавая себя за монгольского ламу, смог втереться в доверие к тибетским старейшинам. Призывал их поднять жителей Тибета на борьбу с английскими империалистами. Пребывая в Тибете, собрал множество легенд и преданий о Шамбале. В отчете о командировке описал также и некое виденное им там «устройство, метающее огненные стрелы».

В воспоминаниях российских политэмигрантов есть интересные сведения и об имевших место договоренностях советского правительства с Энвером-пашой (1881–1922), одним из бывших министров-младотурков. Суть этих договоренностей (политэмигранты называли их сговором) – организация «восстания мусульманского мира против империализма» (6). Энвера-пашу, бывшего генерала турецкой армии, запятнавшего себя участием в геноциде против армян, греков и ассирийцев во владениях Османской империи во время Первой мировой войны, пригласил в Москву (1920) известный «поджигатель революций» Карл Радек (1885–1939) – специально для беседы с В. Лениным и обсуждения с ним вопроса об организации «восстания мусульман».

На встрече в Кремле «вождь пролетариата» дал «добро» Энверу-паше на то, чтобы создать «союз исламских революционеров» (некое подобие «мусульманского Интернационала») и направить острие его деятельности против Англии и мирового империализма. По сценарию большевиков, Энвер-паша должен был вначале выступить на Первом съезде трудящихся Востока (проходил в Баку, 1–8 сентября 1920 г.; в нем приняли участие 2 тыс. делегатов из 30 стран). Цель выступления – заручиться поддержкой планируемого Москвой «восстания мусульман» со стороны участников съезда, «представителей трудящихся масс в мусульманских странах». После этого ему надлежало выехать (в сопровождении «группы товарищей») в Туркестан, и под лозунгом «освобождения народов Востока от империализма» поднять там «родственные туркам тюркские племена» на «освободительный поход» в Индию через Афганистан. По мнению большевистских вождей, «мостом в Британскую Индию», пригодным для переброски туда «красной угрозы», вполне мог служить Туркестан.

В. И. Ленин рассчитывал на то, что восстание восточных народов, организованное большевиками в Средней Азии, перекинувшись через Туркестан в Афганистан, Иран и Индию, расшатает британскую колониальную империю, расширит сферу большевистского влияния в мире и, как следствие, – усилит революционное движение трудящихся масс на Востоке и в Азии. Подвигнет их – в соответствии с лозунгом «красной священной войны» против «мирового империализма», провозглашенным на I съезде трудящихся Востока в Баку, – к активным выступлениям против англичан. Направляя Энвера-пашу в Туркестан, большевики преследовали еще одну цель. И состояла она в том, чтобы с помощью этого «знатного турка, зятя бывшего халифа», попытаться сбить накал недовольства мусульманского населения Туркестана действиями представителей советской власти. Деятельность особых отделов в Туркестане, в том числе массовые аресты, обыски и конфискации ценного имущества, с последующим вывозом его в Москву, в «дар товарищу Ленину», не могли не провоцировать антирусских настроений и не способствовать зарождению в Туркестане движения сопротивления, названного большевиками «басмачеством». Военспецами в повстанческих отрядах в Туркестане являлись турецкие офицеры. При посредничестве Энвера-паши, лично знакомого со многими из них, Москва намеревалась «дезорганизовать и усмирить басмачей». Затем, «собрав их в один кулак» и «социально переориентировав» (используя для этого методы «точечных репрессий», шантажа и подкупа), больно ударить «кулаком революционных масс под дых Англии в Индии».

На Первый съезд трудящихся Востока Энвер-паша прибыл на поезде в одном вагоне с Карлом Радеком и Григорием Зиновьевым (1883–1936), лидерами созданного в 1919 г. Коминтерна. Цель съезда, созванного большевиками в Баку, состояла в том, чтобы «всколыхнуть угнетенные массы Востока против Англии». Однако выступить на этом съезде Энверу-паше не удалось. Причиной тому – ссора, вспыхнувшая в кулуарах съезда между турками и армянами, чуть было не стоившая Энверу-паше жизни. Тогда большевики организовали его выступление в другом месте – на специально созванном ими «митинге трудящихся мусульман» (проходил под лозунгом «Смерть империализму!»). В обращении к собравшимся Энвер-паша заявил, что на союз с большевиками и Третьим Интернационалом его, мусульманина и зятя бывшего халифа, подвигли, дескать, не только уверенность в том, что он найдет в них «надежную опору в борьбе против поработителей Востока», но и почти полная общность политических убеждений и нравственных принципов.

Помимо участия в хорошо поставленном членами руководства Коминтерна политическом спектакле в Баку, провозгласившем лозунг «красной священной войны» против «мирового империализма», Энвер-паша до отъезда в Туркестан некоторое время поработал в Москве – в «Обществе единства революции с исламом», где под надзором ОГПУ получил соответствующую «политико-пропагандистскую закалку». И только после этого, пройдя проверку ОГПУ и Коминтерна, его отправили в Туркестан. Однако слова, данного В. Ленину, он не сдержал, и надежд, возлагавшихся на него большевиками, не оправдал. Видя произвол, чинимый в Бухаре особыми отрядами, Энвер-паша направил в Москву депешу с предложением позитивно реагировать на предложение джадидов-младобухарцев о предоставлении независимости Бухаре. Если Бухара обретет под эгидой Советской России независимость, писал Энвер-паша, то мы сможем значительно быстрее выполнить миссию по освобождению мусульман Азии от британского империализма. В срочном порядке, продолжал он, следовало бы положить конец реквизициям и вывозу за пределы Туркестана продовольствия и ценностей. Весь комплекс накопившихся в Туркестане проблем, чреватых для большевиков, как он считал, новым мощным взрывом недовольства масс, Энвер-паша предлагал решить в ходе специальных переговоров с оппозицией, которые он брался организовать в Бухаре (в декабре 1921 г.).

Реакции Москвы на предложение Энвера-паши не последовало. Доверие Кремля он, конечно же, утратил, а вот симпатии и авторитет среди местного населения приобрел. И, ничтоже сумняшися, решил воспользоваться этим – «расстаться с большевиками» и создать в Туркестане пантюркистское государство, а если получится, то и новую великую империю, «тюркский исламский халифат». Основными чертами характера Энвера-паши хорошо знавший его по работе в Берлине К. Радек называл завышенные амбиции, болезненное самолюбие и авантюризм, помноженные на параноидную страсть к славе. Энвер-паша, говорил К. Радек, мечтал стать вторым Тамерланом. Он, к слову, был женат на племяннице султана Османской империи, носившего титул халифа, то есть повелителя всех мусульман, и поэтому до свержения султана официально именовался в империи «зятем халифа». Впоследствии, «отпав от большевиков», умело пользовался всем этим, сплачивая и объединяя против них повстанцев Туркестана. Последний, 12-ый эмир Бухарского эмирата, Сеид Мир Мухаммед Алим-хан (1880–1944), обращался к нему, как к «главнокомандующему отрядами Бухары, Хивы и части Туркестана». На золотой печатке Энвера-паши титул, взятый им, читался так: «Главнокомандующий войсками Ислама, зять Халифа, наместник Пророка». В агитационных листовках, распространявшихся среди населения Бухары и всего Туркестана, он даже порой величал себя саййидом, то есть потомком Пророка Мухаммада. Сами бухарцы именовали Энвера-пашу «Великим визирем Его Величества Государя Святой Бухары».

В феврале 1922 г. Энвер-паша возглавил джихад (священную войну) мусульман Туркестана против большевиков. Отряды повстанцев, руководимые им, захватили Душанбе, а оттуда двинулись на Бухару. Судьба, однако, распорядилась так, что авантюра, затеянная Энвером-пашой, успехом не увенчалась. Его мечтам создать новый исламский халифат не суждено было сбыться. В бою с красноармейским кавалерийским отрядом (в районе Бельджуана, что на территории нынешнего Таджикистана, 4 августа 1922 г.), направленным Москвой специально для «подавления басмаческого мятежа», лихой командир Первой отдельной Туркестанской кавалерийской бригады Акоп Аршакович Мелкумян ударом шашки снес новоявленному «Тамерлану» голову и часть плеча. Так закончил свой жизненный путь бывший «зять халифа», бывший военный атташе османского султана в Берлине, бывший военный министр Турции, бывший «большой друг» большевиков, бывший «главнокомандующий войсками Ислама» и один из ярчайших авантюристов от революции – Энвер-паша (впоследствии его останки перевезли из Таджикистана в Турцию и перезахоронили в Стамбуле).

Архивные документы советского периода истории России свидетельствуют, что Москва вплотную занималась вопросами обустройства на Ближнем Востоке «единого независимого арабского государства», видя в нем «действенный инструмент» по «противостоянию в мусульманском мире наступательной политике Англии и Франции». Работа велась по линии ОГПУ. На начальном ее этапе планировалось создание некого «консолидационного ядра арабов» путем объединения Сирии с Египтом. В этих целях имелось в виду расколоть правящую партию Египта и сформировать из ее членов «леворадикальную группировку». По сценарию ОГПУ, она должна была – в коалиции с египетскими коммунистами – сориентировать официальный Каир на объединение с Дамаском. Деньги на эти цели регулярно поступали агентам Москвы в Сирии и Египте из Берлина, главного в те годы центра ОГПУ по финансированию операций советской разведки в странах арабского мира.

Одной из ключевых задач резидентов ОГПУ на Ближнем Востоке в период 1920-1930-х годов являлась разработка и реализация планов по подрыву и дестабилизации внутриполитической обстановки в странах региона. Притом в таких масштабах, чтобы не «просто ослабить и пошатнуть, а кардинальным образом изменить» позиции в данном районе мира двух ведущих в то время, по выражению Г. В. Чичерина, антагонистов Москвы – Англии и Франции (7).

В русле такой установки ближневосточной политики партии большевиков Иностранный отдел (ИНО) ОГПУ проявлял повышенный интерес к Палестине, Йемену и Хиджазу. При этом Палестина представлялась руководству ОГПУ именно тем местом, откуда удобнее всего можно было бы вести и разведывательную, и революционно-подрывную работу на Ближнем Востоке, активно используя в этих целях еврейскую коммунистическую партию и еврейские коммуны в арабских странах. Йемен и Хиджаз, в свою очередь, рассматривались Москвой в качестве «опорных пунктов» для аналогичной деятельности ОГПУ в Аравии и в соседней с ней Абиссинии. Конкретно на аравийском направлении пионерами деятельности ОГПУ можно считать М. М. Аксельрода и Н. М. Белкина.

Моисей Маркович Аксельрод (1898–1939) – советский ученый-востоковед, дипломат и разведчик. Закончил юридический факультет Московского университета, а также московский Институт востоковедения. Свободно говорил на многих европейских языках, в совершенстве владел арабским языком. Находясь на дипломатической работе в Хиджазе и в Йемене, сумел войти в доверительные отношения с лицами из ближайшего окружения йеменского правителя имама Яхьи (Йахйи) и эмира ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда, основателя Королевства Саудовская Аравия. Это позволяло ему получать оперативную и достоверную информацию как о происходивших в Аравии событиях, так и о деятельности там Англии. Установил связи с племенами в Эритрее. Завербованных им агентов посылал в Египет. Планировалось даже в конце 1929 г. направить его в командировку в Египет, чтобы на месте разобраться с египетскими «партийными группировками». Более того, попытаться выстроить рабочие отношения с влиятельной в стране партией «Вафда». А если не удастся, то отколоть от нее левое крыло с целью дальнейшего его использования, наряду с египетскими коммунистами, для «революционного разогрева масс». В качестве одного из каналов для «большевистского проникновения в Индию» он предлагал прибегнуть к услугам колонии проживавших в Египте армян (15 тыс. чел.) и задействовать их тесные коммерческие связи с Индией. Во время служебной командировки в Аравию вместе с ним находилась его вторая жена, Вера Васильевна Венедиктова (в советском консульстве в Джидде она работала машинисткой).

Наум Маркович Белкин (1893–1942), как и М. М. Аксельрод, начинал работу в Аравии в составе первой советской дипломатической мисси в Джидде во главе с Каримом Абдрауфовичем Хакимовым. Вместе с ним служил и в Йемене (1927–1931 гг.), являясь уже резидентом ОГПУ. Отличился на этом посту кропотливой работой по сбору информации о разворачивавшихся там, при участии англичан, антитурецких выступлениях племен.

В конце 1928 г. Н. Белкин встречался в Йемене с прибывшим туда, специально для разговора с советским дипломатическим представителем в этой стране, шейхом одного из южноаравийских княжеств. Суть просьбы шейха состояла в том, чтобы с помощью СССР попытаться вернуть власть, отобранную у него соперником, поддержанным англичанами. Свою просьбу шейх, по словам Н. Белкина, изложил в официальном письме на имя советского правительства. Взамен предоставления ему финансовой помощи и оружия обещал Москве «беспрепятственную торговлю в его землях советскими товарами», а также закупку только советского оружия. Из воспоминаний бежавшего на Запад бывшего сотрудника ОГПУ Георгия Агабегова, возглавившего советскую резидентуру на Ближнем Востоке после ареста Якова Блюмкина, явствует, что в Москве к просьбе шейха отнеслись серьезно. Ее даже обсуждали на специальном межведомственном совещании в Наркоминделе. Согласно принятому на нем решению Н. Белкин получил указание пригласить шейха в Москву – для предметных переговоров и конфиденциальной беседы. Имелось в виду обстоятельно прощупать шейха на предмет его возможного в дальнейшем использования для «развертывания антианглийской деятельности» в Аравии, в шейхствах, находившихся тогда под протекторатом Великобритании (8).

Следует сказать, что «разжиганию революций» на Востоке вообще и в странах арабского мира в частности большевики придавали очень важное значение. И свидетельством тому – озвученное средствами массовой информации, 20 ноября (3 декабря) 1917 г., обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», подписанное председателем Совета народных комиссаров России В. И. Лениным и наркомом по делам национальностей И. В. Сталиным. В нем содержался страстный призыв ко всем мусульманам Востока оказать большевикам «сочувствие и поддержку» в борьбе за «освобождение трудящихся» всего мира от социального и империалистического гнета.

На желательность скорейшего выступления «мусульманского мира против империализма» указывал в 1921 г. и советский нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин.

Повышенное внимание «исламскому вопросу» уделялось Восточным отделом ОГПУ (ВО ОГПУ), созданном 2 июня 1922 г. по решению ЦК РКП (б). В структуре этого отдела имелось три отделения. «Закордонными делами», в том числе «разработкой материалов», поступавших от агентов с Аравийского полуострова и из бассейнов Персидского залива и Красного моря, ведало первое из них.

В соответствии с установкой партии большевиков на «советизацию стран Востока» и превращение их в «антикапиталистические бастионы» и «дестабилизаторы мировой капиталистической системы» Москва в 1920-х годах активно занималась такой деятельностью в Персии и Афганистане. Задумка большевистского руководства состояла в том, чтобы, наряду с Аравией (Хиджазом, Недждом и Йеменом), использовать их в качестве каналов для «экспорта революции» в Индию, в «колониальную сокровищницу англичан» в речи большевистских партийных лидеров.

На территории Персии при непосредственном участии советского руководства и Коминтерна во главе с Г. Е. Зиновьевым и К. Б. Радеком была создана Гилянская республика, ставшая именоваться со временем Персидской Советской Социалистической Республикой. В июле 1921 г. в депеше Федору Ароновичу Ротштейну (1871–1953), полпреду РСФСР в Персии, Г. В. Чичерин указывал, что «национальное освобождение от гнета империализма… – вот наша нынешняя задача Персии» (9). На ней и надлежит сфокусировать внимание, избегая при этом каких бы то ни было «революционных перегибов».

События разворачивались так. 17 мая 1920 г. к порту Энзели, что в провинции Гилян, подошла эскадра кораблей Волжско-Каспийской военной флотилии большевиков и «Красного Флота» Азербайджана под командованием Федора Федоровича Раскольникова (Ф. Ильина, 1892–1939). Цель похода, как было объявлено, – возвращение угнанных белогвардейцами русских кораблей (около трех десятков судов: крейсеров, торпедных катеров, транспортов и др.). Будучи потесненными из Каспийского моря, белогвардейцы, действительно, ушли на судах в Персию, где совместно с англичанами захватили (3 ноября 1918 г.) советскую миссию (арестованных сотрудников миссии выслали в Индию). Обстреляв город из орудий палубной артиллерии (17–18 мая) и высадив десант, большевики заняли Энзели. Затем в руки к ним перешел и Решт. Согласно замыслам большевиков, Персия должна была стать одним из «шлюзов для экспорта революции в Индию». При этом большие надежды большевистское руководство возлагало на повстанческое движение джангелийцев (лесных братьев), развернувшееся в лесных районах Гиляна, в Северной Персии, во главе с Мирзой Кучек-ханом. Сражались они под знаменем ислама – за освобождение страны от гнета шаха и британцев. Однако воспротивились и незвано пожаловавшим к ним большевикам. Дрались отважно. Местное население никак не притесняли, и потому пользовались у него уважением.

Будучи не в силах сломить джангелийцев, большевики все же смогли подвигнуть их к переговорам. Предложили им объединиться, дабы сообща покончить и с шахским режимом, и выпроводить из Персии англичан, раз и навсегда. В ходе переговоров, как рассказывает в своей книге «Покер с аятоллой. Записки консула в Иране» Реваз Утургаури, кто-то из лидеров джангелийцев вдруг поинтересовался: «А есть ли среди вас Серго?!». Дело в том, пишет он, что в 1909–1910 гг., находясь в Гиляне по решению Бакинского комитета большевиков, якобы для чтения лекций и проведения бесед о русской революции 1905 г., Серго Орджоникидзе (1886–1937) на самом же деле, действуя «в составе группы из 500 кавказцев, готовил в Реште антишахский мятеж». Иными словами, уже тогда занимался «революционным разогревом трудящихся масс Персии».

Что Федор Раскольников ответил Мирзе Кучек-хану в ходе состоявшейся между ними беседы, продолжает Реваз Утургаури, неведомо и по сей день, и незнамо, но общий язык, судя по всему, они нашли, ибо отряды повстанцев Кучек-хан из леса вывел. На организованном затем митинге в Реште (июнь 1920 г.) было объявлено о «рождении Гилянской республики», о чем Ф. Раскольников и Мирза Кучек-хан незамедлительно информировали телеграммой В. И. Ленина.

Первым представителем Народного комиссариата иностранных дел (НКИД) в Гилянской республике стал Владимир Геннадиевич Тардов (1879–1938), хорошо, к слову, знавший страну и персидский язык, автор нескольких серьезных монографий об истории Древней Персии.

Однако попытка большевиков «советизировать Персию» не удалась. В 1921 г. Гилянская республика пала. Расшатали и опрокинули ее революционные перегибы большевиков и все те же их пресловутые экспроприации. Уже 31 июля персы-коммунисты из числа повстанцев-джангелийцев совершили (с молчаливого согласия большевиков) переворот, объявив о создании Персидской Советской Социалистической Республики и о переходе власти в руки «Совета народных комиссаров». При участии наводнивших Гилян большевиков-бакинцев там появилась партия «Адалят» («Справедливость»), развернувшая кампанию по экспроприации собственности у населения, «вплоть до кур и гусей», как отмечает Реваз Утургаури, и внедрению в массы атеизма. Закончилась «персидская эпопея большевиков» тем, что действовавших в Гиляне большевиков-бакинцев поддержавший их вначале «товарищ Мирза», решительно выступивший затем против развернутой ими «социалистической революции в Персии», сопровождавшейся изъятием собственности у населения и кампанией по внедрению атеизма в массы, просто-напросто перестрелял. Не устоял, однако, и сам, утратив доверие и поддержку местного населения. Отступая под натиском Персидского казачьего корпуса с остатками своих джангелийцев в горы, был там настигнут и разбит. Уходя от погони и попав в снежную бурю, замерз и скончался. Тело его преследователи все же обнаружили, голову отсекли, доставили в Решт и, надев на шест, выставили на площади – для всеобщего обозрения и назидания.

Итоговым результатом «гилянской авантюры большевиков» стал «равноправный договор», подписанный Москвой с Персией 26 февраля 1921 года, по которому большевики отдали Персии все то, что накопила там Российская империя (честно, заметим, и законно), а именно:

– права на русские займы (в 1900 г. Россия предоставила Персии пятипроцентный золотой займ на 22,5 млн. руб.; рассматривался вопрос о дополнительном займе в 10 млн. руб.); – госконцессию на железнодорожную магистраль с подвижным составом и инвентарем;

– Учетно-ссудный банк Персии;

– острова на юге Каспийского моря и многое другое (10).

«Революционным разогревом трудящихся масс» большевики занимались и в Афганистане, при активном участии «революционной четы» – Федора Федоровича Раскольникова (Ильина, 1892–1939), полпреда Советской России в этой стране (с 1921 по 1923 гг.), прошедшего «гилянскую школу», и Ларисы Михайловны Рейснер (18951926), его супруги.

События развивались так. В феврале 1919 г. Аманулла-хан (1892–1960), пришедший к власти в Афганистане, расторг все договоры, заключенные ранее с Англией, и заявил о восстановлении национальной независимости Афганистана. Англия в ответ объявила ему войну. Однако, натолкнувшись на мощное сопротивление воинственных пуштунских племен, заключила прелиминарный мир (в Равалпинди, в августе 1919 г.). Схлестка с Англией и подвигла Амануллу-хана к сближению с Советской Россией, первой, кстати, признавшей (27 марта 1919 г.) независимость Афганистана. «Бурлящий Афганистан», большевики рассматриавали в качестве одного из удобнейших «мостов» для превнесения революции в Индию.

Советское представительство, численностью 32 человека, отбыло из Москвы в Кабул 16 апреля 1921 года. Миссия состояла из бывших матросов Балтийского флота, сослуживцев-военморов Ф. Раскольникова. Его самого на должность полпреда рекомендовал Г. Е. Зиновьев, командовавший в свое время Балтийским флотом. В депеше-инструкции Ф. Раскольникову (июнь 1921 г.), учитывая «уроки Гиляна», Г. В. Чичерин писал: «Вы должны всячески избегать роковой ошибки искусственных попыток насаждения коммунизма в стране, не представляющей для него никаких предпосылок. Мы говорим афганскому правительству: у нас один строй, у вас другой; у нас одни идеалы, у вас другие. Нас однако, связывает общность стремлений к полной самостоятельности и независимости… наших народов. Мы не вмешиваемся в ваши внутренние дела, мы не вторгаемся в самодеятельность вашего народа; мы оказываем содействие всякому явлению, которое играет прогрессивную роль в развитии вашего народа. Мы не на минуту не думаем навязывать вашему народу такой программы, которая ему чужда в нынешней стадии его развития» (11). Именно так, считал нарком, в союзе большевиков с лидерами национально-освободитительных движений в странах Востока и тамошними монархами-реформаторами, выступавшими за национальную независимость, как это имело место быть в Афганистане, и можно было добиться реализации задачи по выстраиванию «единого антиимпериалистического фронта». В отличие от руководителей Коминтерна, Г. Е. Зиновьева и К. Б. Радека, главным средством вовлечения народов Востока в «общемировой революционный процесс» Г. В. Чичерин видел не коммунистическую пропаганду, а торгово-экономическое сотрудничество и оказание финансово-экономической помощи странам Востока. Так, в письме (24.05.1923) временному поверенному в делах СССР в Турции Марселю Израилевичу Розенбергу (1896–1938) наркоминдел указывал на существование у Советского Союза одного неоспоримого преимущества перед западными державами во взаимоотношениях с государствами Востока, а именно: «отсутствия тяги к наживе». «Нас не пугает, что английские дипломаты “могут шептаться и даже немного больше того” с деятелями Турции. Определяющим все же является то, что имеется неизлечимая склонность господ из Сити получать в колониальных странах одну маленькую вещь, называемую сверхприбылью; но имеется и столь же неизлечимая склонность тех, с которых она должна быть содрана, ее не платить» (12).

По прибытии в Афганистан «революционная чета» активно включилась в работу. Лариса Рейснер познакомилась и подружилась с любимой женой эмира Амануллы-хана и его матерью. В силу того, что обе женщины играли заметную роль в жизни эмирского двора, Л. Рейснер удавалось получать через них весьма ценную информацию, в том числе и об очень интересовавшей Москву деятельности англичан. Более того, используя эту информацию, влиять на настроения двора и политическую обстановку в Кабуле (13).

Достаточно сказать, что совместными усилиями супружеская чета Раскольников-Рейснер сорвала планы англичан по дискредитации советской внешней политики в Афганистане. При их непосредственном участии Совет старейшин афганских племен (Лойяджирга) одобрил (август 1921 г.) советско-афганский Договор о дружбе от марта 1921 года. Именно они добились того, что афганское правительство официально заявило о прекращении подрывной пропаганды в пределах РСФСР и Туркестанской Советской Республики. Более того, эмир призвал афганцев, участвовавших в набегах басмачей, свернуть свою деятельность и возвратиться к домашним очагам. Благодаря энергичной работе дипмиссии «равновесие между Англией и РСФСР» в Афганистане, отмечал в конце 1922 г. Г. В. Чичерин, стало постепенно «нарушаться в советскую сторону» (14). И для Москвы это было чрезвычайно важно. Большевистские руководители называли Афганистан «азиатской ногой» пролетариата в мировом походе против империализма. Выступая на Конгрессе Коминтерна, Ф. А. Ротштейн говорил: «Восстание Амануллы является частью общего восстания колониальных народов против британского империализма… Но британцы объявили Афганистану войну. Аманулла перенес ее в Индию. Ему удалось создать известное брожение и известные трудности для англичан в тылу британских войск, и в результате британцы вынуждены были уступить» (15).

О своей жизни и работе в Афганистане Ф. Раскольников и Л. Рейснер отзывались как о весьма и весьма нелегкой. В письмах Л. Д. Троцкому (Бронштейну Льву Давыдовичу, 1879–1940) Лариса Рейснер умоляла его «вытащить их из Афганистана», помочь, и как можно скоро, «выбраться из песков» (16). О том же, судя по переписке Федора Раскольникова с Львом Троцким, подумывал и сам он. «Жизнь в нашем советском монастыре», писал он, «мы ведем отшельническую». Нравы в этой стране – жуткие; коррупция – чудовищная; страна – дикая. Эмир здешний, «Аманулла-хан, – человек решительный». Организовал убийство «своего любимого папаши Хабибуллы» и «собственноручно выколол глаза обожаемому дяде Насрулле» (17). В общем, «рвусь назад в Москву», в «Эресефе-серочку» (18).

Большевичка Рейснер «испытание Афганистаном», как шутили советские дипломаты, не выдержала и сбежала в Россию. С Федором Раскольниковым они расстались. Известно, что она скончалась от тифа (1926). Сам же Ф. Раскольников, вернувшись из командировки в Афганистан (1923), руководил (под псевдонимом Петров) Восточным секретариатом Коминтерна, затем служил полпредом в Эстонии (1930–1933).

Активно работой по подрыву на Востоке позиций «главных антагонистов» Советской России (Англии и Франции) Москва занималась в 1920-1930-х гг., как уже упоминалось выше, в Египте, а также в Эфиопии и Эритрее, то есть в землях бассейна Красного моря. Дело в том, что, наряду с Персидским заливом, Красное море выступало еще одним важным для Англии водным морским путем в Индию, в главную, по выражению большевистских лидеров, «базу британского империализма на Востоке».

Эфиопия, к слову, являлась в то время одним из цетров русского зарубежья. Эмигранты из России пользовались в Эфиопии большим влиянием. Достаточно сказать, что доктор В. И. Гаврилов служил личным врачем императрицы Заудиту. Инженер А. Г. Трахтенберг занимал пост управляющего железными дорогами, а капитан Бабикян – должность начальника полиции АддисАбебы. Графу Татищеву рас Тэфери Мэконнын (1892–1975), будущий император Эфиопии Хайле Селассие I, возглавивший борьбу против итальянских захватчиков во время итало-эфиопской войны 1935–1936 гг., поручил в 1928 г. реорганизацию Абиссинского государственного банка. Задача сотрудников ОГПУ, действовавших под прикрытием в советских дипломатических миссиях и представительствах внешнеторговых организаций в Йемене, Хиджазе и Египте, состояла в том, чтобы всячески содействовать руководству Абиссинии в «борьбе с иностранным влиянием». И параллельно с этим заниматься в Эфиопии и в «итальянской Эритрее» созданием агентуры из числа проживавших там русских эмигрантов, а также представителей тамошней интеллигенции и «местных трудящихся масс».

Первый шаг на эфиопском направлении своей деятельности по разжиганию всемирной революции большевики сделали в 1920 г., когда в Аддис-Абебу прибыл Иван Абрамович Залкинд (1885–1928), один из организаторов НКИД (создан 9 ноября 1917 г.). Цель его миссии состояла в том, чтобы «на месте выяснить положение дел в Абиссинии и, если возможно, создать там советское представительство» (19). Задумка не удалась. Миссия И. А. Залкинда успехом не увенчалась. И все потому, как пишет в своей работе «Советско-эфиопские отношения» Ан. А. Громыко, что тогдашние руководители имели довольно тесные связи с государствами Антанты, с помощью которых в 1916 г. и был «совершен государственный переворот в Эфиопии и свергнуто правительство Лиджа Иясу» (20).

Дальше события развивались так. В 1924 г., во время путешествия раса Тэфери в Европу, вспоминал русский эмигрант Анатолий Львович Марков, внимательно наблюдавший в годы его службы в египетской полиции, и за обстановкой в Эфиопии и Эритрее, при проезде через Грецию, Тэфери несколько раз встречался с советским послом в Афинах Алексеем Михайловичем Устиновым (1879–1937). В ходе этих встреч, рассказывает А. В. Антошин, автор информативного очерка о «тайной дипломатии» СССР в Эфиопии и Эритрее, советская сторона, как утверждал А. Л. Марков, зондировала вопрос о возобновлении дипломатических отношений. Тэфери, в свою очередь, просил у СССР «дипломатического содействия большевиков в Абиссинии в борьбе с иностранными влияниями». Интересовался также тем, возможны ли поставки Москвой оружия; направление в Эфиопию «инструкторов, инженеров и техников по разным специальностям»; и «открытие кредитов для торговли с Абиссинией на имя частных туземных предприятий и отдельных групп», дабы замаскировать роль участия в том «самого абиссинского правительства». В Москве все эти инициативы, как отмечал А. Л. Марков, «приняли с восторгом» (21).

По словам А. Л. Маркова, ссылающегося на мемуары советника полпредства СССР во Франции Г. З. Беседовского (1896–1948/1951), бежавшего в октябре 1929 г. из советского посольства и издававшего в Париже антисоветскую газету «Борьба», посол Абиссинии во Франции в 1927–1928 гг. неоднократно контактировал с советским торгпредством в Париже. В 1929 г. полпред СССР во Франции получил указание начать переговоры с прибывшим в Париж абиссинским посланником. Сбором оперативной информации о положении дел в Эфиопии занимались в то время Наум Белкин и Моисей Аксельрод. Иными словами, работу по получению интересовавших Москву сведений об Эфиопии и созданию там «революционных ячеек» вели сотрудники ОГПУ, работавшие в советских дипмиссиях и представительствах внешнеторговых организаций в Хиджазе и в Йемене.

Со слов того же А. Л. Маркова, ознакомлением на месте с положением дел в Эфиопии и, «в особенности, с закулисными влияниями и политическими группировками в Аддис-Абебе», занимался во время поездки в Эфиопию в 1927 г. и известный русский ученый Николай Иванович Вавилов (1887–1943). Информацию получал от представителей тамошней русской эмиграции, конкретно – «от бывшего гардемарина Трофимова… который служил в местном колониальном магазине и уехал впоследствии в Шанхай» (22).

Как бы там ни было, но политико-пропагандистская составляющая в поездке Н. И. Вавилова в Эфиопию, думается, присутствовала; и с русскими эмигрантами проживавшими там, он встречался. Имел беседу и с самим расом Тэфери. И, по-видимому, настолько красочно описал ему «переустройство нашей Родины под руководством Коммунистической партии, что тот, – как сообщает Бахтеев Ф. Х. в своем сочинении, посвященном жизни и деятельности Николая Ивановича Вавилова, – выразил искреннее желание получить для ознакомления программу ВКП (б)» (23).

Заметный след в советско-эфиопских отношениях оставили Аким Александрович Юрьев (1880–1957) – уполномоченный Наркомата внешней торговли в странах Красноморского бассейна, и Самуил Гертик – представитель «Союзнефтеэкспорта». По оценке Карима Хакимова, первого советского полпреда в Хиджазе, именно С. Гертик «внес определенный перелом» в советско-эфиопские отношения (24).

Работе в соседней с Эфиопией «итальянской Эритрее» уделял серьезное внимание, к слову, и Александр Ступак, служивший в Джидде представителем Наркомата внешней торговли.

К сведению читателя, первые шаги по установлению официальных отношений между Россией и Эфиопией связаны с именем поручика Виктора Федоровича Машкова (1858–1932). В 1888–1889 гг. он побывал в Аддис-Абебе; и среди немногих из иностранцев, посещавших эту страну, удостоился чести быть принятым императором Менеликом, одним из потомков, как гласят легенды, сына царя Соломона и царицы Савской. Во время состоявшейся беседы бравый поручик очаровал императора настолько, что в послании императору Всероссийскому Александру III (1845–1894), доставленном Машковым в Санкт-Петербург, Менелик выражал желание «войти в отношения с Государством Российским», и как можно скоро. В 1891–1892 гг. Машков вновь посетил Эфиопию и передал императору Менелику от императора России заверения в дружбе и «памятный подарок в виде оружия» (25).

Еще одна яркая, но мало известная страница «выхода России» к Красному морю – дерзкая попытка Николая Ивановича Ашинова основать в Эфиопии, на побережье залива Таджура (около нынешнего Джибути), в конце 80-х годов XIX столетия, казацкую станицу под названием Новая Москва. Был Н. Ашинов купеческим сыном. Идеей своей увлек нескольких влиятельных лиц в государственном аппарате Российской империи. «Заручился благосклонностью», как тогда говорили, самого Константина Петровича Победоносцева (1827–1907), обер-прокурора Святейшего синода (1880–1905), а также управляющего Морским ведомством.

В записке (от 3 февраля 1889 г.) самодержцу российскому Александру III министр иностранных дел Николай Карлович Гирс (1820–1895) докладывал, что в Таджур за Ашиновым «последовала сотня русских» (26). В качестве посланца Русской православной церкви к группе Ашинова должен был присоединиться, как следует из донесения посла России в Турции, действительного тайного советника Александра Ивановича Нелидова (1835–1910), бывший настоятель Константинопольского подворья афоновского Пантелей-моновского монастыря отец Паисий, специально по этому случаю посвященный в сан архимандрита. При поддержке газеты «Новое время», сообщал А. И. Нелидов, отец Паисий организовал сбор пожертвований на юге России для отправки христианской миссии в Эфиопию (объявление о сборе средств разместили в газете 19 ноября 1888 г.) (27). Из записки Н. К. Гирса следует, что в Одессе при содействии Военного ведомства готовилось к отправке в Таджурский залив судно «Царица» – с «большим количеством оружия для экспедиции Ашинова».

«Проект Ашинова» об основании казачьей станицы на Африканском побережье Красного моря был поставлен, как видим, на широкую ногу. Дело, однако, осложнялось тем, что Ашинов, ставший именовать себя «предводителем абиссинского казачества», действовал в «пределах французского протектората» в Таджурском заливе. В местечке Сагалло, что неподалеку от Таджура, как следует из письма Н. К. Гирса управляющему Морским министерством вице-адмиралу Николаю Матвеевичу Чихачеву (1830–1917), Ашинов занял «покинутое французами старинное укрепление, поднял русский коммерческий флаг и объявил себя владельцем означенной местности в силу соглашения, заключенного будто бы с начальником тамошнего туземного племени» (28). И ответные действия со сторы Парижа не заставили себя долго ждать. «Произвольное занятие» Ашиновым «французской местности Сагалло» и «отказ подчиниться» требованиям французских властей, как информировал Н. К. Гирс в телеграмме А. И. Нелидова, привели к тому, что французы «прибегли к употреблению силы» (29). После официальных сношений с МИД России отряд французских кораблей в составе крейсера, канонерки и авизо (небольшой военный быстроходный корабль, предназначенный для целей разведки и посыльной службы) подошел к Сагалло и предъявил Ашинову ультиматум: спустить флаг и сдаться (17 февраля 1889 г.). Получив отказ, французы обстреляли форт и овладели им. Погибло несколько человек. Тех, кто остался в живых, французы интернировали и доставили в Суэц. Там их принял на борт специально направленный в Суэц клипер «Забияка» во главе с капитаном 2-го ранга С. Н. Давыдовым (30).

Интересным эпизодом «красноморской саги» Российской империи, как отзывались о деятельности «настырных русских» в бассейне Красного моря англичане, является участие известного врача-путешественника Александра Васильевича Елисеева (1858–1895) и офицера Кубанского казачьего войска и исследователя Азии есаула Николая Степановича Леонтьева (1862–1910) в привлечении России к оказанию помощи Эфиопии в ее войне с Италией. По прибытии в Джибути (январь 1895 г.) россиян-путешественников Елисеева и Леонтьева (к ним, к слову, присоединился и капитан запаса, геодезист Константин Звягин) тут же пригласили для конфиденциальной беседы с главой правительства Эфиопии. По его просьбе А. Елисеев прервал путешествие и срочно отбыл в Санкт-Петербург – с дипломатическим поручением довести до сведения российского правительства просьбу императора Эфиопии насчет предоставления помощи и поддержки его народу в войне с Италией. Есаул Л. Леонтьев остался при дворе Менелика II, был произведен в должность военного консультанта императора, и принимал непосредственное участие в разработке планов военных действий Эфиопии в антиколониальной борьбе с Италией (1895–1896).

В подарок русскому царю от императора Эфиопии А. Елисеев привез живого льва и фотографию Менелика с дарственной надписью. В Санкт-Петербурге обращение Эфиопии о помощи встретили с пониманием; и вскоре отправили туда (1896) специальный санитарный отряд российского Красного креста в сопровождении казачьей сотни. Во главе отряда поставили человека, хорошо знавшего военное дело, – атамана Краснова, донского казака, сотника лейб-гвардии Атаманского полка (31). В подготовке экспедиции принимали участие Министерство иностранных дел и Военное ведомство Российской империи. Известно, что большое внимание к ней проявила Русская православная церковь. Сделали пожертвования, достаточные для открытия в Эфиопии православного храма, как отмечает в своих очерках «По белу свету» А. В. Елисеев, и несколько московских храмов (32).

Внимание Российской империи к Эфиопии было неслучайным. Помимо чисто человеческих симпатий к близкому по вере народу, имелись у России и политические мотивы. В конце XIX столетия, в условиях острого соперничества с Англией на Востоке, российская дипломатия активно искала в том районе мира союзника. И одним из таких потенциальных сторонников России могла бы стать, как считали в Санкт-Петербурге, независимая Эфиопия.

Из всего сообщенного выше видно, чем объяснялось наличие в Эфиопии крупной общины эмигрантов, бежавших из Советской России, равно как занятие там ими ответственных должностей в структуре власти. Играя на патриотических чувствах русских эмигрантов в Эфиопии, работники ОГПУ пытались, но в целом безуспешно, сформировать из их числа подконтрольные Москве разведывательно-диверсионные ячейки.

Анализируя так называемый чичеренский период (1918–1930 гг.) отечественной дипломатии на Востоке, в том числе в Аравии, следует сказать несколько слов и о самом Георгии Васильевиче Чичерене (1872–1936), легендарном «красном наркоме». Архивные документы свидетельствуют, что Г. В. Чичерин выступал за проведение внешней политики без «революционных перегибов». Критиковал «дипломатию Коминтерна», в частности в Афганистане, где полномочный представитель СССР Леонид Николаевич Старк (1889–1937) являлся одновременно и уполномоченным представителем Коминтерна (руководил его нелегальной работой как в самом Афганистане, так и в северных провинциях Индии). Прямо называл ее «хулиганской» (33). Неоднократно подвергался за это критике со стороны В. И. Ленина, а потом в полной мере испытал и неприятие к себе И. В. Сталина. Некоторые предложения наркома, конструктивные и рациональные по своей сути с точки зрения дня сегодняшнего (о демократизации, к примеру, советской системы власти в целом), в годы Советской России воспринимались в Кремле как крамольные, так как шли вразрез с политическим мировоззрением большевиков. Владимир Ильич Ленин называл их не иначе, как проявлением «сумасшествия» наркома от переутомления, и даже предлагал членам Политбюро «тотчас же и насильно сослать» Г. Чичерина на отдых в санаторий (34). После смерти В. И. Ленина и утверждения во главе партии И. В. Сталина нарком уже не столь активно и открыто, как прежде, противился революционным перегибам большевиков в их восточной политике, в частности курсу на «советизацию стран Востока». Вскоре и вовсе, по понятным причинам, отказался от критических замечаний насчет ультралевых настроений в советском руководстве, и все чаще и чаще, по выражению одного из исследователей его жизни и деятельности, стал «уходить в болезнь».

Отправным моментом российско-аравийских отношений советского периода можно считать Лозанскую конференцию (ноябрь 1922 – июль 1923 гг.), на которой народный комиссар иностранных дел РСФСР Г. В. Чичерин, возглавлявший российско-украинско-грузинскую делегацию, несколько раз встречался и беседовал (декабрь 1922 г.) с представителем короля Хиджаза Хибибом Лутфаллой. Во время этих встреч и бесед была достигнута договоренность об установлении официальных отношений. Интересна нюансировка в акцентах сторон. Представитель Хиджаза делал упор на том, чтобы при содействии Г. Чичерина убедить правительство РСФСР поддержать «планы создания Великой Федеративной Аравии» во главе с королем Хиджаза и шарифом Мекки Хусейном ибн ‘Али Аль Хашими (1854–1931), и предоставить ему в этих целях необходимую финансовую помощь. Г. Чичерин, со своей стороны, акцентировал внимание собеседника на том, что первым шагом в налаживании двустороннего сотрудничества должно стать «открытие в Джидде советского консульства». Хабиб Лутфалла, как информировал Москву Г. Чичерин, «положительно реагировал на постановку нами этого вопроса».

«У меня был сирийский князь Хабиб Лотфаллах [Лутфалла] (христианин), – писал Георгий Васильевич Чичерин в записке своему заместителю Максиму Максимовичу Литвинову (1876–1951) от 17 декабря 1922 г., – советник короля Геджаса [Хиджаза] по иностранным делам и в настоящее время полпред Геджаса [Хиджаза] в Риме и в Вашингтоне. Гуссейн [Хусейн] Первый, король Геджаса [Хиджаза], вполне самостоятелен, никакого мандата Лиги Наций на его королевство нет. Он участвовал в нескольких больших европейских договорах; не знаю, есть ли это двурушничество, но, во всяком случае…ведет он политику создания большой независимой Аравии и фрондирует против Англии. Лотфаллах [Лутфалла] изложил мне весь план создания Великой Федеративной Аравии, в которой Гуссейн [Хусейн] Первый был бы Верховным Союзным Правителем» (35). Строил Х. Лутфалла, по словам Г. Чичерина, «самые фантастические планы насчет участия России в создании такого союза.

Под большим секретом сообщил… что Муссолини обещал ему полную поддержку против Англии, и что ожидается присоединение Америки к его проекту». Как бы то ни было, но Х. Лутфалла, как явствует из записки Г. Чичерина, встречаясь с ним во второй раз, «представил текст секретного договора, который… предложил подписать» (об участии Москвы в создании «Великой Федеративной Аравии»). Г. Чичерин, со своей стороны, говорил о желательности «оставаться с ним в контакте»; и находил удобным поддерживать таковые в дальнейшем «через тов. Воровского в Риме» (советского полпреда в Италии) (36).

Руководствуясь задачами «восточной политики Новой России», Г. В. Чичерин считал целесообразным использовать заинтересованность Хиджаза в Москве, и добиваться скорого, как можно, открытия советского консульства в Джидде. «Я, действительно, нахожу, – отмечал Г. В. Чичерин, – что нам крайне важно иметь в Джедде [Джидде] консула. Джедда [Джидда] находится рядом с Меккой; в Мекке христианам жить нельзя. Наш консул в Джедде [Джидде] будет в самом центре мусульманского мира, ибо все паломники там проходят. И, таким образом, очень многие совершающиеся в мусульманстве политические движения, которые теперь от нас ускользают, будут происходить перед глазами нашего консула. При нашей мусульманской политике, – резюмировал Г. Чичерин, – нам, по-моему, необходимо иметь человека в самом центре мусульманского мира» (37).

Для успешной реализации «новой политики Новой России» на Ближнем Востоке, представлявшим собой, по выражению большевистских лидеров, «огромный резервуар свежей энергии, которым можно было бы подогревать котел мировой революции», требовалась компетентная и максимально полная оценка нараставшего там национал-патриотического движения. Большевики имели целью использовать его в качестве инструмента для «революционной работы» в исламском мире, огромная часть которого находилась тогда под господством или влиянием Британской империи, главного в то время антагониста Советской России. Лучшим местом для получения точных сведений о настроениях мусульман в странах арабского мира Г. Чичерин считал Джидду. Наличие советского консульства

в Джидде, в ключевом морском пункте на пути паломников в Мекку, давало бы Москве уникальную возможность для сбора и анализа информации об обстановке в странах исламского мира, необходимой для принятия эффективных и своевременных мер по противодействию враждебной Москве деятельности Великобритании на Арабском востоке и в Азии. Открытие дипломатической миссии в Аравии способствовало бы, по мнению НКИД, и решению еще нескольких важных для Москвы задач. Во-первых, – налаживанию отношений с другими странами арабского мира, закрытыми тогда англичанами для Советского Союза. И, во-вторых, – нахождению новых рынков сбыта для российских товаров.

На заседании 4 января 1923 г., рассмотрев вопрос «об установлении сношений с Королевством Геджаса», Политбюро ВКП (б) постановило (Протокол № 42): предложение НКИД (Карахан Л. М., Чичерин Г. В.) о «признании необходимым» установление таких сношений принять (38).

6 января 1923 г. НКИД телеграфировал в Лозанну Г. Чичерину, что Политбюро приняло решение об устновлении дипломатических отношений с Хиджазом (39).

В тот же день полномочный представитель РСФСР в Риме, Вацлав Вацлавович Воровский (1871–1923), получил указание вступить в переговоры с представителями Хиджаза по вопросу о «конкретном претворении в жизнь этого постановления» (40).

18 января 1923 г. НКИД утвердил штат полпредствав Хиджазе в количестве 6 человек (полпреда, секретаря, переводчика арабского и турецкого языков, машинистки, курьера и агента охраны).

В ходе работы Лозаннской конференции Г. Чичерин, как следует из его письма М. Литвинову (от 30 января 1923 г.), встречался и имел беседу – «по вопросу об арабском движении» – и с Наджи ал-Асилем, «представителем Хиджаза на Лозаннской конференции». Король Хусейн, докладывал Г. Чичерин, «поручил ему передать… что он хорошо настроен по отношению к Российской Республике». Упомянул ал-Асиль, замечает Г. Чичерин, и об имевшемся «затруднении», которое помешало шарифу «ратифицировать Версальский договор». Суть такового состояла в том, что шариф Хусейн не хотел тогда «быть признаваемым только как король Геджаза [Хиджаза]». «Согласиться быть признанным под этим титулом, – пояснял ал-Асиль, – значит согласиться на всю английскую систему распределения арабских стран, и отказа от национального единства. Хусейн же претендует на то, чтобы стоять во главе объединительного национального движения» всех арабов. Позиция шарифа заключалась в том, указывл Г. Чичерин, что «англичане вели с ним переговоры в 1915 г. как с главой всего арабского движения». Поэтому он и хотел быть признанным в качестве «верховного главы» всех арабских стран при «создании из них конфедерации» и при «сохранении в отдельных из них их правителей».

Г. Чичерин, со своей стороны, отвечал, что Россия признает «нечто существующее», но признавать «гипотетическое правительство» не может. Мы приветствуем объединение арабского народа, уточнял нарком, «но мы не можем вмешиваться в вопрос о том, желательно ли это объединение в форме конфедерации под главенством Хусейна или в какой-либо другой форме; это – дело самого арабского народа» (41).

Переговоры об установлении дипломатических отношений Советской России с Хиджазом затянулись. Причиной тому – продолжительное отсутствие прямых контактов между представителями обеих стран. «Решение о вступлении в дипломатические отношения с Хиджазом, – говорится в одном из писем Г. Чичерена, – принято еще в бытность мою в Лозанне; причем т. Воровскому поручено было оформить это с имевшим на то мандат представителем Хиджазского Правительства. Так как в тот момент представитель Хиджаза не находился в Риме, выполнение… решения задержалось. В результате кончины т. Воровского [10 мая 1923 г.] оно задержалось еще более» (42).

Следует сказать, что до февраля 1923 г. отечественную делегацию, отстаивавшую российские интересы на международной конференции в Лозанне, посвященной выработке положений мирного договора с Турцией и условий прохода кораблей через черноморские проливы, возглавлял нарком иностранных дел Г. Чичерин. Потом, после перерыва и возобновления ее работы (конец апреля 1923 г.), главой советской делегации выступал полпред В. В. Воровский, один из видных советских дипломатов.

Вечером 10 мая, когда Вацлав Вацлавович Воровский вместе с двумя членами советской делегации, Иваном Львовичем Аренсом (1889–1938) и Максимом Анатольевичем Дивильковским (погиб в 1942 г.), ужинал в ресторане гостиницы, бывший российский офицер-белогвардеец Морис Конради выстрелил полпреду в затылок. Аренс и Дивильский получили ранения. Следствие, проведенное швейцарской полицией, установило, что организатором убийства являлся Аркадий Полунин, другой белогвардейский офицер. Суд присяжных, что интересно, оправдал и убийцу советского дипломата, и лиц, причастных к этой акции. Москва на такое решение отреагировала разрывом дипломатических отношений со Швейцарией (восстановили их только после Второй мировой войны, в 1946 г.) (43).

Контакты между Москвой и Хиджазом возобновились в конце 1923 г., когда в качестве посланника Хиджаза в Рим прибыл Хабиб Лутфалла, а пост полномочного представителя СССР в Италии занял Николай Иванович Иорданский.

Ссылаясь на то, что «Хиджаз совершенно задушен, и не может действовать вполне открыто», Х. Лутфалла, как сообщал (27.11.1923 г.) новый полпред СССР в Италии Николай Иванович Иорданский (1876–1928), предлагал, чтобы Советский Союз направил в Хиджаз не дипломатического представителя, а консула, который, однако, «пользовался бы всеми правами дипломатического представителя». Согласно донесению Н. Иорданского, Хабиб Лутфалла рекомендовал послать для работы в Хиджаз мусульманина. Высказывался в том плане, что «если консулом будет мусульманин, то он приобретет значительно большее влияние, чем консулы других держав, так как сможет поселиться в Мекке, в непосредственной близости от короля» (44).

18 декабря 1923 г. нарком. Г. В. Чичерин направил докладную записку секретарю ЦК РКП (б) И. В. Сталину. В ней он писал, что «проникновение в Мекку, являющуюся идейным сосредоточением мусульманского мира», имеет для Москвы, «несомненно, серьезное значение», так как это «чрезвычайно усилило бы… вес» Новой России «не в одной только Аравии», но и в мусульманском мире в целом. В письме нарком просил «оказать содействие в подборе на пост консула подходящего представителя-мусульманина». Г. Чичерин считал целесообразным пойти на обмен дипломатическими представителями с Хиджазом как можно скоро, «пусть даже и на неравноправной основе». Объяснял, что король Хусейн, соглашаясь на учреждение лишь советского консульского представительства в Джидде, опасался, что открытие постоянного представительства Советского Союза могло вызвать жесткую негативную реакцию со стороны Великобритании. «Такая диспропорция», разъяснял Г. Чичерин, носила бы лишь формальный характер (45).

И. В. Сталин положительно реагировал на соображения Г. Чичерина (декабрь 1923 г.). Полагал, что национал-патриотиче-ское движение во главе с королем Хусейном «может стать началом освобождения народов Востока от империалистического гнета». Отмечал, что «в связи с этим было бы целесообразно иметь своего представителя, который бы находился в центре всех событий, происходящих в Центральной Аравии», и, благодаря работе которого, Москва могла бы «получать информацию из первых рук» (45*).

В ходе контактов с Хабибом Лутфаллой была достигнута договоренность, что в Хиджазе «СССР, так же, как и все другие государства, будет иметь генерального консула», а Хиджаз в Москве – посланника (46).

На пост генерального консула в Джидде назначили Карима Абдрауфовича Хакимова (1892–1938). Рассматривались, к слову, и несколько других кандидатур: Ивана Абрамовича Залкинда (18851928), бывшего первого заместителя наркома по иностранным делам РСФСР, а в 1922–1923 гг. генконсула РСФСР/СССР в Стамбуле; и Селима Меметовича Меметова (?-1938), бывшего наркома по иностранным делам Крымской Социалистической Советской Республики. «…Кроме т. Хакимова, – сообщал (03.04.1924) Г. Чичерин в письме Константину Константиновичу Юреневу (1888–1938), тогдашнему полномочному представителю СССР в Италии, – других подходящих мусульман не оказалось, хотя мы искали очень долго. Некоторые дефекты у т. Хакимова есть, но у других возможных кандидатов дефекты несравненно более значительны. Тов. Хакимов уже привык к нашей политике, так как много лет занимал у нас посты. Мы решили, что в ближайшем будущем т. Хакимов выедет отсюда в Хиджаз» (47).

Давая оценку отношениям правителя Хиджаза с Турцией и Англией, и прочерчивая линию поведения Москва в аравийских делах, нарком в том же письме К. Юреневу писал, что «хиджазский король является наиболее крупным и влиятельным из независимых арабских владетельных князей». Он, правда, подчеркивал Г. В. Чичерин, – враг Турции; что, однако, «отнюдь не обязывает» Москву избегать отношений с враждебными ей государствами». Что же касается Англии, продолжал Г. Чичерин, то король Хусейн «отчасти в ней нуждается и сосет ее, но пытается, где это возможно без неприятных последствий, проводить независимую политику. Во всяком случае, его отношения с Англией не являются достаточным основанием для нас, чтобы воздерживаться от посылки генерального консула в Геджас [Хиджаз] и от принятия в Москве геджасского [хиджаского] посланника. Для нас в высшей степени важно попасть в Мекку. Мы именно поэтому назначаем генеральным консулом мусульманина, чтобы он мог находиться в Мекке» (48).

13 марта 1924 г. мининдел Хиджаза Фуад ал-Хатиб направил Г. В. Чичерину телеграмму, в которой уведомил его об «избрании короля Хиджаза Хусейна халифом». Информируя об этом К. Юренева (3 апреля 1924 г.), полпреда СССР в Италии, Г. В. Чичерин указывал, что «вступление в сношения с королем Хусейном, однако, вовсе не означает готовности с нашей стороны признать его халифом [король Хусейн провозгласил себя халифом 6 марта 1924 г.]. Наше правительство не имеет отношения к церковным организациям, и игнорирует существование таких институтов, как халифат. Что же касается мусульманской церкви на территории СССР, то она, по всей вероятности, – высказывал свое мнение нарком, – будет стоять на точке зрения полного упразднения института халифата, и будет в этом смысле пытаться влиять на мусульман других стран. Это, действительно, есть для нас самое лучшее» (49).

23 апреля 1924 г. НКИД получил телеграмму министра иностранных дел Хиджаза, в которой говорилось, что «в Хиджазе ожидают прибытия советского представителя» (50).

24 апреля Председатель ЦИК СССР Михаил Иванович Калинин (1875–1946) подписал верительные грамоты К. Хакимова, назначенного дипломатическим агентом и генеральным консулом СССР в Хиджазе (51). Бывший российский посол в Саудовской Аравии О. Б. Озеров в своем ярком и информативном исследовании жизни и деятельности К. Хакимова («Карим Хакимов: летопись жизни») пишет, что Совет народных комиссаров СССР (правительство) назначил К. Хакимова «дипломатическим агентом и генеральным консулом СССР» в Королевстве Хиджаз 14 апреля 1924 г. (52).

Отъезд К. Хакимова, однако, несколько задержался – из-за опасений Москвы, что египетские власти «будут чинить препятствия его проезду через Суэц».

14 мая 1924 г. полпред СССР в Италии К. К. Юренев телеграфировал в НКИД, что Х. Лутфалла поставил его в известность о том, что «он назначен посланником в СССР и уже имеет верительные грамоты» (53).

В ответной телеграмме министру иностранных дел Хиджаза Фуаду ал-Хатибу (от 15 мая 1924 г.) Г. Чичерин сообщил о назначении К. А. Хакимова «агентом и генеральным консулом СССР при Хашимитском правительстве». Отметил, что «вскоре он отбудет в Хиджаз, через Константинополь и Порт-Саид, в сопровождении жены и членов миссии (Туйметова, Амирханова и Белкина)». Попросил «выдать разрешение на их въезд в страну» и довести до сведения «Хашимитского правительства о следовании К. Хакимова в Джидду» (54).

17 мая 1924 г. Г. Чичерин получил ответную телеграмму министра иностранных дел Хиджаза, известившего его о том, что хиджазскому представителю в Египте «даны указания оказать содействие проезду Хакимова» в Хиджаз (55).

30 мая 1924 г. Х. Лутфалла официально (нотой) уведомил полпреда СССР в Италии о настроениях короля Хусейна в пользу скорейшего обмена дипломатическими представителями. В ноте, полученной полпредом, говорилось, что «во время его [Лутфаллы] недавнего пребывания в Мекке» и король Хусейн, и министр иностранных дел Фуад ал-Хатиб «признали полезность, как этого желает и Русское Правительство, создания официальных представительств» и установления дружественных отношений между обеими странами. «Спешу сообщить Вам, – писал Х. Лутфалла, – желание моего Августейшего Повелителя, чтобы в Аравию прибыл, как можно скорее, уже назначенный Ваш представитель с резиденцией в Джидде… Его превосходительство представитель будет пользоваться всеми правами и преимуществами, признанными там за членами дипломатического корпуса» (56).

Часть II
Диппредставительство Советской России в Джидде (1924–1938)
Архивы времени

Глава 1
Первый дипломатический агент и генеральный консул Советской россии в Джидде Карим Абдрауфович Хакимов
Аравийская сага «красного паши»

Карим Абдрауфович Хакимов родился, согласно данным, самим им указанным в автобиографии, 28 ноября 1892 г. в деревне Дюсян (в наше время – Дюсяново) Белебеевского уезда Уфимской губернии (ныне Бежбулякский район Башкортостана), в семье, владевшей 3,5 десятинами земли, одной лошадью и одной коровой. Сызмальства батрачил на бая Карима Мухаметшина в соседней деревне Биккулово. В августе 1906 г. покинул родную деревню, добрался до Ориенбурга, где и устроился на работу дворником в лавке мясника. Обучался в медресе «Садык» в Каргалинской слободе, в пригороде Ориенбурга. Подружился со слепцом, жившим при медресе, знатаком Корана. Летом 1907 г. перебрался из Ориенбурга на станцию Челкар Ташкентской железной дороги. Трудился там сначала половым у татарского бая, а затем рабочим-путейцем на Ташкентской железной дороге. Выучил русский язык. Осенью 1908 г. возвратился в Ориенбург. В 1909 г. поступил в одно из лучших уфимских шестилетних медресе «Галия», где преподавали также общеобразовательные дисциплины и русский язык. Весной 1911 г. покинул Уфу и отправился в Среднюю Азию, где прожил несколько лет. Работал и чернорабочим, и забойщиком на каменноугольной шахте Шураб (Фергана, Кокандский уезд). Там же увлекся и революционными идеями. Осенью 1913 г. был призван в армию – рядовым в 7-ой Туркестанский полк. С 1912 по 1915 гг. – член партии социал-революционеров (эсеров). В мае 1917 г. возвратился в Ориенбург. Состоял членом Губернского мусульманского комиссариата при Ориенбургском губисполкоме. В апреле 1918 г. вступил в РКП (б). Служил начальником губернгского отдела народного просвещения; командиром 2-го батальона интернационального полка на Актюбинском участке Оренбургского фронта; начальником политотдела 1-ой Отдельной Приволжской татарской стрелковой бригады. В 1919 г. занимался формированием в Ориенбурге Второй Туркестанской стрелковой дивизии – для участия в деятельности большевиков по становлению советской власти в Туркестане и окончательной советизации Центральной Азии. По замыслу большевиков, Туркестан должен был стать плацдармом «восточного маршрута мировой революции», «шлюзом» для ее распространения на Афганистан, Персию и Индию. 22 февраля 1920 г. прибыл в Ташкент, на работу в Туркестан, – инструктором-инспектором Туркфронта. Валериан Владимирович Куйбышев (1888–1935), назначенный в апреле 1920 г. начальником политуправления Туркестанского фронта, которым командовал Михаил Васильевич Фрунзе (1885–1925), сделал его своим заместителем. Вскоре К. Хакимова избирают в состав ЦК Туркестанской, позднее – Бухарской компартии (8 сентября 1920 г., спустя неделю после захвата Красной армией Бухарского эмирата, последнего государства в Средней Азии, не желавшего признавать советскую власть, после чего была провозглашена Бухарская Народная Советская Республика). В ноябре 1920 г. Валериана Куйбышева отзывают на работу в Москву, и он вместо себя в качестве полпреда РСФСР при Бухарской Народной Советской Республике оставляет Карима Хакимова, как временно исполняющего обязанности. Но уже 10 декабря, по ходатайству того же В. Куйбышева (от 07.12.1920), его официально назначают на эту должность. Впоследствии именно В. Куйбышев предложил перевести К. Хакимова на работу в НКИД (в ответ на обращение к нему Г. Чичерина с просьбой подобрать людей для службы в Персии, которые «были бы из мусульман и имели опыт дипломатической работы»). Состоя в штате НКИД, возглавлял советское генконсульство в Мешхеде (1921–1923), а затем в Реште (1923–1924) (1). «Знаю его, – отмечал В. Куйбышев в ответе на запрос ЦКК РКП (б), – по 1919–1920 гг. в Туркестане. Из работников-мусульман он был наиболее коммунистически выдержан и чужд националистических уклонов. Работал сначала в политотделе фронта, потом секретарем ЦК КПТ [Туркестана], затем моим заместителем в Бухаре… Считаю т. Хакимова добросовестным членом партии. По происхождению он пролетарий» (2).

28 июня 1924 г. К. Хакимов выехал в Джидду (вместе с женой Хадичой и сыном Шамилем, родившимся в 1921 г.) – «дипломатическим агентом и генеральным консулом СССР» в Королевстве Хиджаз. Назначение К. Хакимова на эту должность состоялось 14 апреля 1924 года. Путь его туда пролегал через Берлин в Рим – поездом, а потом из Неаполя – на пароходе. Прибыв в Рим (8 июля), повстречался и переговорил (9 июля) с Хабибом Лутфаллой. В беседе с ним тот обращал внимание советского полпреда на роль и место Хиджаза в мусульманском мире, где «находятся святыни ислама и куда во время хаджжа стекаются паломники со всех концов земли». Советовал установить доверительные отношения с королем Хусейном, и избегать посредников, включая самого мининдела Фуада ал-Хатиба, которого он называл «английским шпионом» (3). Настоятельно рекомендовал разговоры о «панарабском движении» вести только с королем Хусейном, и ни с кем другим, а летний жаркий сезон использовать с пользой – проводить в Та’ифе, где располагалась летняя резиденция короля. Ибо город этот, как он говорил, являлся самым удобным местом для налаживания отношений между семьей Карима Хакимова и семейством короля Хусейна, и, что не менее важно, – для установления контактов с его двором.

6 августа К. Хакимов взирал с борта своего парохода на «знойную Джидду», город, где в то время, как он вспоминал, «не было ни водоснабжения, ни канализации, ни электричества, ни телефонной связи». В торжественной встрече в порту (6 августа, в 7 часов утра), устроенной по случаю прибытия первого советского генконсула, участвовали министр иностранных дел Фуад ал-Хатиб, начальник таможни и другие высокопоставленные чиновники. Сойдя на берег, К. Хакимов сразу отправил в Мекку, на имя короля, телеграмму с извещением о своем прибытии. Разместили К. Хакимова с его сотрудниками, привезшими с собой два шестицелиндровых «Фиата», сначала в гостевой резиденции, а затем в доме начальника таможни. В Джидде тогда располагались иностранные дипломатические представительства. Немусульмане, как известно, в Мекку не допускались. Вручение верительных грамот и представление иностранных послов королю проходило в Джидде.

К. Хакимову, как мусульманину, разрешили сделать это в Мекке. Церемония вручения им верительных грамот королю Хусейну из династии Хашимитов проходила в королевском дворце (9 августа 1924 г.), куда К. Хакимова с двумя его сотрудниками доставили на карете «в сопровождении пеших военных». У входа во дворец К. Хакимова приветствовали «мининдел Фуад ал-Хатиб и прочие чиновники». «Король, – как сообщалось в сводке НКИД, – … встретил Хакимова стоя., поздоровался за руку с сопровождавшими его сотрудниками. Говорили по-турецки.» Король выразил удовлетворение тем, что «в качестве представителя СССР он принимает мусульманина. Аудиенция продолжалась 30 минут» (4). К. Хакимов, вручая верительные грамоты, заявил, что советское государство «заинтересовано в национальном объединении арабов и в создании сильного независимого государства» (5).

Генеральное консульство СССР в Джидде стало первым дипломатическим представительством Советского Союза в арабских странах. В поездке в Мекку, на присланном за ним автомобиле, К. Хакимова сопровождали первый секретарь консульства Юсуф Туйметов и переводчик Ибрагим Амирханов. После вручения верительных грамот К. Хакимов с его сотрудниками сразу же вернулся в Джидду (6).

11 августа в Джидду прибыл король Хиджаза и нанес К. Хакимову ответный визит.

26 августа 1924 г. министр иностранных дел Хиджаза направил К. Хакимову ноту, в которой уведомил о признании его хиджазским правительством в качестве агента и генконсула СССР в Хиджазе с местопребыванием в Джидде (7). В последовавшем затем послании Г. В. Чичерину он писал, что «Арабское Хашимитское правительство будет оказывать ему [К. Хакимову] доверие во всем» (8).

Открытие дипмиссии СССР в Джидде, первого дипломатического представительства Советского Союза в арабских странах, стало крупным внешнеполитическим успехом Советского Союза, что вызвало раздражение в Туманном Альбионе.

Благодаря гостеприимству, знанию Корана, традиций и обычаев арабов, умению расположить к себе людей и доходчиво донести свои мысли до собеседника, Карим Абдрауфович Хакимов вскоре сделался в Хиджазе личностью необычайно популярной. На приемах он появлялся в национальной арабской одежде. Установил доверительные отношения и с королем, и с многими членами из его ближайшего окружения. Познакомился и подружился с шейхами влиятельных племен, и пользовался у них уважением и доверием. Арабы Хиджаза прозвали его Красным пашой; именовали также Каримом-беем (9). Такие чрезвычайно важные для дипломата качества, присущие Кариму Хакимову, как умение устанавливать и поддерживать контакты, получать и анализировать информацию, и, конечно же, добротное знание нескольких восточных языков (фарси, турецкого, а со временем – и арабского) помогали ему правильно ориентироваться в складывавшейся тогда сложной обстановке в Хиджазе.

С первых шагов работы К. Хакимов оказался в крайне непростой ситуации. С одной стороны, Москва вступила в официальные отношения с королем Хиджаза. С другой стороны, у советского руководства на тот момент не было абсолютно никаких контактов со стремительно набиравшим вес и влияние в племенах Северной Аравии эмиром ‘Абд ал-Азизом ибн Са’удом, правителем Неджда и присоединенных областей. Немалые трудности создавали К. Хакимову и разного рода интриги Англии, весьма обеспокоенной «проникновением Советской России в Аравию».

К весне 1924 г. английское правительство прекратило выплату субсидий арабским странам, в том числе Султанату Неджд и присоединенных областей, установленных для них в ходе Первой мировой войны в целях стимулирования антитурецких выступлений (последний платеж Ибн Са’уду в размере 60 тыс. ф. стерлингов англичане сделали в марте 1924 г.). Для Ибн Са’уда данное решение Лондона содержало в себе как негативные, так и позитивные моменты. Негативные – в экономическом отношении, так как отмена субсидий существенно урезала и без того довольно скудную казну Ибн Са’уда. Позитивные же моменты заключались в том, что в политическом плане Ибн Са’уд мог уже не следовать в русле британской политики и в аравийских делах вообще, и в том что касалось Хиджаза и короля Хусейна в частности.

В июле 1924 г., во время религиозных празднеств, Ибн Са’уд выступил в Эр-Рияде с призывом к джихаду против Хиджаза. Этот призыв с энтузиазмом восприняли прибывшие в столицу Неджда представители военно-земледельческих поселений, ихваны (братья-мусульмане, ревнители веры). Решительная поддержка ими Ибн Са’уда объяснялась не только настроениями религиозного характера, не только установлениями их вероучения, призывавшими к сохранению «первородной чистоты ислама», осквернявшейся в Хиджазе, по их пониманию, европейскими нововведениями. Присутствовали и торгово-коммерческие мотивы. Суть оных состояла в стремлении скотоводческо-земледельческих поселений ихванов и племен Неджда в целом, отрезанных Хиджазом от рынков бассейна Красного моря, Ирака, Египта и Сирии, к приобретению таковых. Племена Неджда были крайне недовольны теми барьерами в торговле, что установил король Хусейн между Хиджазом и Недждом, закрыв доступ сельскохозяйственной продукции Неджда на рынки Хиджаза, равно как и вывоз оттуда в Неджд промышленных товаров, что поступали морем в Хиджаз (10). Перенаселение и экономический рост Центральной Аравии, как справедливо отмечал в одном из своих исследований работавший в то время с Каримом Хакимовым известный советский востоковед М. М. Аксельрод, вели к созданию там мощного военно-политического объединения племен, стремившихся к территориальному расширению (11). Уже к концу 1914 г. в Неджде, к слову, насчитывалось 60 военно-земледельческих поселений ихванов. Организованные по военному образцу, они представляли собой серьезную военную силу (12).

Призыв Ибн Са’уда к джихаду против «Хиджаза Хашимитов» прозвучал вскоре после того, как Хусейн Аль Хашими, шариф Мекки и король Хиджаза, провозгласил себя халифом. Сделал это Хусейн 5 марта 1924 г., в Аммане, где гостил у своего сына, и буквально вслед за принятием турецким меджлисом, 3 марта 1924 г., закона о ликвидации халифата и высылке халифа, султана Абдул-Меджи-да II, из страны. Для короля Хусейна Аль Хашими этот шаг стал роковым. Посягнув на титул верховного повелителя всех мусульман, он восстановил против себя имама Йемена и вызвал раздражение у всех, без исключения, правителей шейхств Прибрежной Аравии; не говоря уже о взрыве негодования среди ваххабитов, поклявшихся «низложить самозванца».

Первым с призывом к походу на Мекку, чтобы заставить «старого седого дьявола [короля Хусейна] снять введенный им запрет на совершение паломничества ваххабитами», выступил, к слову, шейх Султан ибн Биджад, лидер ихванов из Хут-Хута, 5 июня 1924 г., на встрече Ибн Са’уда с шейхами племен в Эр-Рияде. Но был сезон хаджжа и Ибн Са’уд поход запретил.

К активным действиям против Хиджаза и стоявших за Хашимитами англичан подталкивала Ибн Са’уда Франция. Дамаск, к сведению читателя, являлся в то время единственным местом вне пределов Аравии, где имелся официальный представитель Ибн Са’уда.

«Вредила делу англичан в Хиджазе» и Италия. Сфера ее «аравийских интересов» находилась в Йемене и в Асире. Поэтому она поставляла оружие обеим сторонам хиджазсконеджского конфликта, но «благоволила», как следует из донесений М. Аксельрода, Ибн Са’уду, как «более крупному покупателю оружия» (13).

В августе 1924 г. Ибн Са’уд отдал приказ шейхам Халиду ибн Лу’аййе и Султану ибн Биджаду выдвинуться со своими 3000 воинами из Турабы и взять Та’иф. Король Хусейн к броску Ибн Са’уда на Та’иф готовился: укрепил оборонительные стены и дозорно-сторожевые башни города. Гарнизон Та’ифа был по численности большим, чем выступившее на него войско Ибн Са’уда, да и лучше вооруженным. Командовал им принц ‘Али, старший сын короля Хусейна. Но когда недждийцы подошли к стенам Та’ифа (1 сентября 1924 г.), то дозорно-охранный пост на одной из сторожевых башен сложил оружие и сдался. Видя неменуемость поражения и стремясь спасти гарнизон от поголовного истребления, ‘Али со своими воинами покинул Та’иф (под покровом ночи, 4 сентября). Сразу же об этом стало известно горожанам, и они отправили на переговоры с шейхами Ибн Лу’аййей и Ибн Биджадом, как рассказывают историки, депутацию горожан, дабы обсудить условия сдачи города. Хронисты же Та’ифа уверждают, что ворота города практически сразу же вслед за уходом из него военного гарнизона короля Хусейна открыли та’ифцы из числа симпатизировавших Ибн Са’уду горожан.

Как бы то ни было, но 5 сентября войско Ибн Са’уда овладело Та’ифом, одним из городов Хиджаза, которые ваххабиты считали «рассадниками» морального разложения, и устроили там массовое побоище и тотальный грабеж. Судьи (кадии) города и старейшины знатных семейно-родовых кланов укрылись в мечети, но ваххабиты-ихваны вломились в нее, выволокли их оттуда и порубили мечами на части. Дома горожан, лавки и склады на рынке опустошили. В течение нескольких часов, как повествуют хроники города, было убито не менее 300 человек. Побоище, учиненное ваххабитами в Та’ифе, король Хусейн попытался использовать в целях сплочения населения Хиджаза для противодействия вторжению Ибн Са’уда в земли королевства. Появилось «Обращение жителей Мекки к Лиге Наций по вопросу о жестокостях ваххабитов» (поступило оно из Мекки и в Наркоминдел СССР). В нем говорилось: «Мы, жители г. Мекка, собравшись, перед Каабой [Ка’абой], с двадцатью тысячами наших единоверцев, – индусов, суданцев, персов, алжирцев, мусульманских русских подданных, – объявляем цивилизованному миру, что ваххабиты захватили г. Таиф [Та’иф] после храброй его защиты армией Гашимитов [Хашимитов].

…Ваххабиты дошли до неслыханного зверства. После того как они сожгли могилу Аббасидов [‘Аббасидов], они перерезали всех жителей, не обращая внимание ни на… детей, ни на стариков.

…Мы просим Лигу Наций положить конец этим преступлениям и принять, как можно скоро, строгие меры против столь диких поступков, от которых содрогается человечество и цивилизация.

10 сентября 1924 г.» (14).

Ибн Са’уд, которого при взятии Та’ифа ваххабитами в городе не было, выразил сожаление в связи со всем происшедшим при переходе Та’ифа в руки ваххабитов. Сделал это прилюдно. Заявил жителям Та’ифа, что берет их под свою личную защиту. И купировал, можно сказать, развернутую королем Хусейном агитационную кампанию по формированию негативного в отношении него общественного мнения в мире.

В складывавшейся ситуации, в атмосфере всеобщего страха и даже оцепинения жителей Хиджаза от надвигавшейся на них рати ваххабитов, шариф Хусейн обратился за помощью к англичанам – призвал их направить в Хиджаз войска. Но британцы заняли позицию нейтралитета. Известили только Ибн Са’уда телеграммой, чтобы он не покушался на жизни паломников из земель, подмандатных Англии, и на свободу доступа мусульман к исламским святыням. В телеграмме не было ни слова ни о короле Хусейне, ни о его правах в Хиджазе. Внимательно ознакомившись с ней, Ибн Са’уд заключил, что англичане бросили своего союзника на произвол судьбы.

В «аравийском досье» Архива внешней политики Российской Федерации имеется один интересный документ – попавшее в руки советских дипломатов донесение турецкого разведчика. Выполняя (под видом путешественника) разведмиссию в Северной Аравии во время начавшейся военной кампании Ибн Са’уда против Хиджаза, он дает следующую характеристику правителю Хашимитского Королевства и его сыновьям. «Корль Хусейн, – пишет он, – …владеет большой территорией, но бездоходной и неплодородной…Он – человек ученый, знает несколько языков… У него четверо сыновей: Файсал, ‘Абдалла, ‘Али и Зайд. 35-летний Фейсал получил образование в военном училище в Константинополе, хорошо говорит по-французски, немного по-английски и отлично по-турецки. Служил командиром дивизии, выступил против турок, недолгое время властвовал в Сирии, бежал оттуда в Лондон и вскоре был посажен англичанами на трон в Багдаде. Доверие населения обрести не смог, и держится у власти только благодаря английской поддержке. 38-летний Абдалла также получил образование в Константинополе, и, подобно отцу и брату, является человеком способным и храбрым, но корыстолюбивым» (15).

Яркие отзывы о короле Хусейне и его сыновьях оставил и Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935), легенда английской разведки в Аравии, сыгравший видную роль в антитурецком восстании хиджазцев. «Под внешней мягкостью Хусейна, – делится своими воспоминаниями Лоуренс Аравийский, – крылась твердая рука, огромное тщеславие, какая-то отнюдь неарабская дальновидность, сила характера и упрямство». Мать-черкешенка «наделила его качествами, несвойственными ни туркам, ни арабам», каким-то «охотничьим инстинктом на опасности». Придя к власти, он «научился не просто следить за своими словами, но и искусно пользоваться ими для сокрытия своих целей, даже вполне добропорядочных». Любое из писем этого человека «пронизано двусмысленностью».

«Примером его житейской мудрости, – отмечает Лоуренс, – может служить воспитание сыновей». Проживая, по приказу султана Османской империи, в Константинополе, они получили там хорошее образование. Когда же возвратились в Хиджаз, «этакими юными эфенди, в европейской одежде и с турецкими манерами», то отец приказал им «переодеться в арабское платье». И тотчас же, дабы «освежили они позабытое за время пребывания у османов» знание родного языка, обычаев и нравов бедуинов, «отправил их в пустыню – патрулировать с корпусом кавалерии дороги, по которым передвигались паломники». Запретил им «есть деликатесы, спать на матрацах и пользоваться седлами с мягкими подушками.» Повелел «изучить все способы выездки верблюдов и тактику ведения боевых действий в пустыне». Благодаря всему этому, сыновья его «быстро закалились и научились полагаться только на себя», на свой врожденный ум и решительность (16).

Завидным набором достойных качеств отличался, по словам Лоуренса, принц Файсал. «Он мастерски избегал бестакностей, обладая какой-то особой способностью подчинять чувства собеседников своей воле». Вечерами посылал слугу за кем-нибудь из шейхов, чтобы тот поведал ему местные предания или поговорил с ним об истории племен и их генеологии. Принц Файсал, свидетельствует Лоуренс, был «страсным поклонником арабских златоустов», поэтов и сказателей, и часто побуждал своих собеседников к обсуждению с ним стихов столпов арабской поэзии, «щедро вознаграждая отличившихся». Превосходно играл в шахматы. (17). Выступив в поход, «передвигался безостановочно». Ел и пил, не слезая с лошади. Кагваджи, то есть человек, отвечавший за приготовление кофе, «подъезжал к нему с готовой посудой и с жаровней, закрепленной на медном кронштейне седла, чтобы подать чашечку горячего кофе на ходу, не нарушая темпа движения» (18).

Из всего сказанного выше видно, что возобладать над Хашимитами и потеснить их из Хиджаза мог только человек, обладавший такими же, как и они, недюжей силой воли и характером. Жизненный путь Ибн Са’уда, этого неординарного человека, был до краев наполнен тревогами и опасностями, равно как и успехами и триумфами. Начал он свое восхождение на вершину власти в 1902 году. Выступив с небольшим отрядом из Кувейта, захватил Эр-Рияд. Сделав этот город форпостом «надвижения на Неджд», сумел создать довольно крупный независимый удел с централизованной властью и хорошо обученным, дисиплинированным войском. В 1914 г. потеснил турок из Эль-Хасы. В 1916 г. обрушился на Джабаль Шаммар, вотчину Рашидитов, главного соперника рода Аль Са’уд за власть в Неджде. В том же году занял часть Асира. В 1921 г. овладел оазисом Джуф, откуда мог, когда потребуется, быстро продвинуться в Трансиорданию. Главным препятствием на пути к установлению им своей абсолютной власти в Северной Аравии оставался Хиджаз, где властвовали Хашимиты.

Шариф Хусейн, поднявший при поддержке англичан антитурецкое восстание в Хиджазе, видел объединение Аравии только под началом Хашимитов. Однако его внутренняя политика, установленные им непомерные для населения налоги, тотальный запрет на ввоз из Неджда и обложение высокими таможенными пошлинами товаров на вывоз из Хиджаза в Неджд и в земли Центральной Аравии, делали его намерения по объединению племен и земель Аравии под главенством Хашимитов едва ли возможными. Все это, а также табу на совершение хаджжа ваххабитами, не могло не привести к конфликту с Недждом. Долгое время, как отмечал в одной из своих аналитических записок М. Аксельрод, конфликту этому не давали прорваться наружу англичане, которые «всячески поддерживали Хусейна». Когда в 1918 г., например, Ибн Са’уд предпринял свой первый поход на Хиджаз и разбил армию Хусейна, то силой, что принудила его приостановить дальнейшее наступление на Хиджаз, были англичане.

Они усиленно трудились и над «разложением неджских племен». Так, во время раздора Ибн Са’уда с вождем племени ал-мутайр, шейхом Файсалом ал-Давишом, бритты предложили ему перебраться с племенем в земли, выделенные для поселения в Ираке, имея в виду использовать это племя, когда потребуется, в своих целях. И около 600 семей, действительно, ушли тогда в Ирак. Вскоре, однако, осознав истинные намерения англичан, крывшиеся за их предложением, они возвратились в Неджд (19).

Одним из самых прославленных вождей племени ал-мутайр, к сведению читателя, предания арабов Аравии называют шейха Файсала ал-Давиша из родоплеменного клана ал-Душан. Он являлся признанным авторитетом среди бедуинов Неджда и величайшим, по мнению полковника Х. Диксона, английского политического агента в Кувейте, после Ибн Са’уда, стратегом Аравии. Именно шейх Файсал, как считают многие исследователи жизни основателя Королевства Саудовская Аравия, помог ‘Абд ал-‘Азизу Аль Са’уду прийти к власти в Неджде, а потом и в Хиджазе. Командуя войском ихванов (братьев-мусульман) он захватил Мекку (20). Судьба, однако, распорядилась так, что умер шейх Файсал ал-Давиш пленником, в тюрьме Эр-Рияда, как один из зачинщиков мятежа против Ибн Са’уда.

«Было совершенно ясно, – пишет в одной из своих аналитических статей М. Аксельрод, сотрудник советской дипмисси в Джидде, – что вспыхнувшая в Аравии хиджазско-неджская война» представляла собой уже не межплеменные распри, а «острый и решительный конфликт двух сил, каждая из которых претендовала быть центром и пружиной объединения Аравии» (21).

В одном из «глухих уголков Востока», повествует он, в течение десятилетия (1916–1926) сложилась «мощная держава» Ибн Са’уда (22). До Первой мировой войны Хиджаз жил исключительно за счет «эксплуатации паломников», с одной стороны, и субсидий турецкого правительства – с другой. Полностью зависел от поставок продовольствия извне. Подвозили его в Хиджаз и из Индии, английскими судами, и из Турции – по Хиджазской железной дороге. Когда в ответ на поддержанное англичанами антитурецкого восстания в Хиджазе во главе с шарифом Мекки, признанном англичанами королем Хиджаза (9 июня 1916 г.), Турция блокировала поставки продовольствия и «перекрыла паломничество», то вся тяжесть продовольственной и финансовой ситуации в крае легла на плечи англичан. Первыми в Хиджазе восстали мединцы (5 июня 1916 г.). 10 июня в руки повстанцев перешла Мекка; 16 июня капитулировал турецкий гарнизон в Джидде. Судьба восстания в Хиджазе во многом зависела от снабжения повстанцев продовольствием, а также, что не менее важно, от возможности лидеров восстания вознаграждать бедуинов (в соответствии с традицией) материально, когда им не удавалось захватывать добычу во время набегов (газу) на турок. Если продовольствия не хватало, добычи не было, и вознаграждения не выплачивались, то формирования бедуинов, по словам российских дипломатов, распадались, и исчезали в песках Аравии, как мираж в пустыне. Только благодаря организованным англичанами «продовольственным транспортам» по доставке в Джидду продуктов из Индии и щедрым финансовым дотациям, и удавалось обеспечить продовольствием и сами военизированные отряды арабов, и их семьи, и удерживать бедуинов на театре военных действий (23). Получая деньги от англичан шариф Хусейн платил каждому бедуину-ополченцу полфунта стерлингов в месяц и еще четыре фунта – за верблюда (1 фунт стерлингов равнялся тогда 9 руб. 50 коп.). Шариф Хусейн, сообщали дипломаты, тряс своих наставников-англичан не переставая, требуя от них новых и новых финансовых дотаций. Сами английские дипломаты-очевидцы тех событий вспоминали, что «арабы смотрели на британскую казну как на неиссякаемый золотой поток, льющийся на них, как вода из душа, путем простого открытия ручки крана». Поддержка антитурецкого восстания в Хиджазе обошлась Англии в 4 млн. фунтов стерлингов золотом (24).

Политической стороной антитурецкого восстания в Хиджазе руководил сэр Артур Генри МакМагон (1862–1949), английский Верховный комиссар в Египте и Судане (1915–1916), а военной – звезда британской разведки Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935), легендарный Лоуренс Аравийский. Контакты британцев с повстанцами в Асире во главе с родом Аль Идриси поддерживались через Аден, а с Ибн Са’удом – через политического агента в Кувейте капитана Уильяма Шекспира (1878–1915). ‘Абд ал-‘Азиз, как и шариф Хусейн, получал от англичан финансовую субсидию (в размере 5 тыс. фунтов стерлингов ежемесячно) – на поддержание в походном состоянии 4 тысяч вооруженных всадников (25).

План действий англичан, известный как «План объединения Аравии», имел целью создание на полуострове под протекторатом Англии (после изгнания из Аравии турок) конфедерации арабских княжеств во главе с одним из тогдашних «центров силы» – Недждом или Хиджазом. Политико-дипломатическое лавирование англичан в отношениях с Недждом и Хиджазом в период 1914–1918 гг. объяснялось не столько взятой ими линией на «политическую многовариантность», сколько отсутствием единства мнений по вопросу о фигуре их основного ставленника в Аравии между центральным внешнеполитическим ведомством в Лондоне и соответствующим департаментом английских колониальных властей в Индии. Если в Лондоне благоволили к шарифу Мекки Хусейну, то в английской администрации в Индии симпатизировали Ибн Са’уду. Большая привлекательность для Лондона (в выстраеваемых Англией политических комбинациях в Аравии) шарифа Мекки, признанного англичанами королем Хиджаза, нежели эмира Неджда ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда, четко проявилась в 1921 г., когда англичане решили сделать сыновей Хусейна Аль Хашими, Файсала и ‘Абд Аллаха, правителями Ирака и Трансиордании соответственно. Как только об этом стало известно ‘Абд ал-‘Азизу, он тут же начал военную кампанию (весной 1921 г.) против Хаиля, где, как он узнал, сторонники короля Хусейна готовили план воссоединения Джабаль Шаммара с Хиджазом. В 1922 г., после захвата Джабаль Шаммара и Асира, независимость которого Аль Идриси объявил 3 августа 1917 г., началась решающая схватка между Недждом (кланом Аль Са’уд) и Хиджазом (кланом Аль Хашими) за объединение племен и земель Северной Аравии под своим началом.

Объявив себя «королем арабов», а потом и халифом, «повелителем правоверных», шариф Хусейн до предела обострил отношения с эмиром Неджда. Противостояние их переросло в открытую войну.

Утром 3 октября 1924 г. 140 именитых жителей Джидды и Мекки во главе с Хаджжи ‘Абдаллой ‘Алирезой, губернатором города, собрались на встречу (маджлис) и постановили: потребовать от короля Хусейна отречься от престола. Они полагали, что с передачей им власти своему сыну исчезнут и все те проблемы, что возникли в связи с объявлением им себя халифом, что это остудит Ибн Са’уда и остановит его нашествие на Хиджаз.

О самом губернаторе Джидды, под главенством которого было принято это решение, известно, что человеком в Джидде он был уважаемым, а его семейно-родовой клан ‘Алиреза – одним из богатейших в городе. Мухаммада ‘Али Зайнала ‘Алирезу, к примеру, в народе величали «королем жемчуга». Он продавал его ведущим ювелирным домам Европы. Человеком слыл щедрым и гостеприимным. В 1901 г. построил в Джидде начальную школу, и содержал ее за свой счет, а потом открыл и еще несколько других.

В тот же день, 3 октября 1924 г., в 9 часов вечера, в своем дворце, король Хусейн под давлением мекканской и джиддинской знати и влиятельного торгового сообщества Хиджаза подписал отречение от власти и передал престол своему сыну ‘Али (1879–1935). И 16 октября, на английском пароходе «Two Mercies» покинул Джидду, прихватив с собой золотой запас королевской казны. Намеревался укрыться в Аммане, в Трансиордании, у сына ‘Абд Аллаха. «Однако британское правительство, – как пишет в своем фундаментальном исследовании деятельности советской дипломати в Саудовской Аравии между двумя мировыми войнами В. В. Наумкин, ссылаясь на английские источники, – не позволило ему сделать это из опасения, что в таком случае Ибн Са’уд мог бы напасть на Трансиорданию», находившуюся тогда под британским мандатом. «Хусейн в ожидании решения Лондона встал на своей яхте на рейде у берегов Акабы. Затем англичане переправили его на Кипр» (26).

Линия Москвы в то время сводилась к балансировке в отношениях с Хиджазом и Недждом. «Установление дипломатических отношений между СССР и Хиджазом, который играет важную роль в движении за создание объединенной Великой Аравии, – говорится в докладной записке Г. Чичерина в ЦК ВКП (б), – произошло, незадолго до удара по этому движению, нанесенного нападением. племен ваххабитов на Хиджаз во главе. с Ибн Саудом. Мы надеемся, что Хиджаз пройдет через все обрушившиеся на него опасности и испытания.» (27).

В ноте Хабибу Лутфалле (от 13.11.1924), посланнику Хашимитского Арабского Королевства в Москве (вручил верительные грамоты 4 октября 1924), Г. Чичерин отмечал: «Я внимательно слежу за развитем событий [в Хиджазе], и меня очень порадовала бы возможность восстановления в скором времени порядка в Геджазе [Хиджазе], пострадавшего от военных действий последнего времени» (28).

Коминтерн, к слову, в отличие от Наркоминдела СССР, сразу же квалифицировал действия Ибн Са’уда как национально-освободительные. Члены Исполкома Коминтерна отзывались об Ибн Са’уде, как о «лидере крупного национального движения в Аравии». Высказывались в том плане, что что победа возглавленного им движения «подстегнет мусульман на революционные выступления против британского империализма на территории вплоть до Индии»; подтолкнет широкие трудящиеся массы к «великой революции на Востоке» (29).

По мере расширения влияния Ибн Са’уда в землях Северной Аравии в Москве кампанию ваххабитов открыто уже стали квалифицировать как движение, «наносящее ощутимый удар по политике Англии и ее интересам на Арабском Востоке». Что касается самого Ибн Са’уда, то лидеры Коминтерна и вожди большевиков называли его не иначе как об «образцом носителя национальной арабской идеи» (30).

«Наша политика в Аравии, – указывал Г. Чичерин в инструкции (01.11.1924) К. Хакимову, – должна по-прежнему основываться на национальном моменте, на стремлении арабов к объединению в единое государство» (31)

С учетом успешного продвижения Ибн Са’уда в земли Хиджаза с целью объединения их под своей властью Г. Чичерин, формулируя линию поведения отечественной дипломатии в Северной Аравии, инструктировал К. Хакимова о необходимости налаживания с ним контактов. «Что же касается нашей внешней политики, – подчеркивал нарком (в письме К. Хакимову от 14.11.1924), – то она сводится к следующему: сохраняя дружественные отношения с Хиджазом, мы, вместе с тем, должны не упускать случая войти в контакт с новой силой Аравии – с Ибн Саудом. Теперь, пока еще с достаточной определенностью положение дел там не прояснилось, все шаги в этом направлении, естественно, должны быть проникнуты максимальной осторожностью. Поскольку международное положение и наши обязательства по отношению к Англии диктуют нам избегать таких шагов, которые могли бы быть истолкованы как прямая наша акция против Англии, все Ваши начинания для расширения связей в Аравии должны строиться так, чтобы в них нельзя было усмотреть элементов антианглийской агитации. Наши интересы в арабском вопросе, – резюмировал Г. Чичерин, – сводятся к объединению арабских земель в одно государственное целое. Если Ибн Сауд будет вести политику объединения арабов, то это будет соответствовать нашим интересам, и мы должны будем также попытаться сблизиться с ним, как… сделали это по отношению к Хусейну, который старался объединить Аравию… Во всяком случае, Вы не должны вести по отношению к Ибн Сауду такой линии, которая могла бы затруднить эвентуальное сближение с ним. Допустим также очень осторожный зондаж способов такого сближения» (32).

«В то время как равновесие, созданное Англией на Аравийском полуострове, поколеблено вследствие действий там Ибн Сауда, – писал Г. Чичерин, – идея панарабизма начинает, как будто, возрождаться в новом центре – Неджде. Это создает для англичан новые затруднения, которые осложняются неурегулированным еще вопросом о Мосуле. Такое положение соответствует не только нашим, но и турецким интересам. Наша политика в Аравии должна по-прежнему основываться на национальном моменте, на стремлении арабов к объединению в единое государство. Последние события в Хиджазе лишний раз подтверждают правильность нашей линии, которой мы и должны придерживаться впредь» (33).

В непростых отношениях Ибн Са’уда с Англией, которая, по меткому выражению Г. Чичерина, преследовала политику «балканизации арабских территорий» вообще и «недопущения объединения арабов Аравии» под лидерством Ибн Са’уда в частности, Москва стояла на стороне Ибн Са’уда. О намерениях Лондона «воспрепятствовать реализации юнионистских устремлений» ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда упоминала и английская пресса («Таймс», 22 октября 1924 г.).

В распоряжениях и указаниях наркоминдела К. Хакимову содержались рекомендации «проявлять сдержанность по отношению к Англии», и ни в каком случае «не доводить дела до дипломатического конфликта». Надо сказать, что для таких указаний имелись веские основания. Вступление Ибн Са’уда в Хиджаз, отмечал Г. Чичерин, не только деморализовало армию короля ‘Али, но и поставило в крайне неудобное положение его сторонников-англичан. Обстановка в Аравии накалилась до предела. Любой промах, любая оплошность чреваты непредсказуемыми последствиями.

В середине октября 1924 г. войска Ибн Са’уда подошли к Мекке, столице Хиджаза. Дальше события развивались так. 16 октября 1924 г., в тот же день, когда отрекшийся от престола Хусейн Аль Хашими покидал Джидду, четверо воинов-ваххабитов в одеждах пилигримов проследовали через въездные ворота в Мекку и объявили, что город переходит в их руки. Многие жители, опасаясь повторения в Мекке того, что произошло в Таифе, город оставили. Многие из них бежали в Джидду.

На следующий день, 17 октября 1924 г., шейхи Ибн Лу’аййа и Ибн Биджад во главе их войска, все в одеждах пилигримов, вошли в Мекку. Ни насилий, ни грабежей не допустили, и до прибытия Ибн Са’уда удерживали в городе тишину и порядок. Имели место лишь несколько инцидентов, связанных с сожжением ваххабитами кальянов, изъятых ими из кофеен на рынке.

Ибн Са’уд прибыл в Хиджаз через три месяца после взятия ваххабитами Та’ифа. Сразу же отправился в Мекку. Достигнув города (3 декабря 1924 г.), останавливаться в тамошнем роскошном дворце Хашимитов не захотел. Поселился в шатре, разбитом за стенами города; и 5 декабря вошел в Мекку, в одеждах паломника через Врата мира (Баб ас-Салам). Незадолго до этого король ‘Али перенес свою резиденцию в Джидду. Помимо Джидды в его руках оставались тогда Мадина (Медина) и Йанбуа’ (Янбо).

Роль Ибн Са’уда в Аравии резко возросла, и Г. Чичерин срочно запросил мнение К. Хакимова (телеграммой от 17 декабря 1924 г.) о «возможности завязать отношения» с Ибн Са’удом (34). В ответе наркоминделу К. Хакимов высказывался в том плане, что установление таковых с ‘Абд ал-Азизом он находит «вполне своевременным» (35).

Реакция Г. Чичерина на соображения К. Хакимова последовала незамедлительно. 5 января 1925 г., в день взятия Джидды в осаду войском Ибн Са’уда, наркоминдел телеграфировал К. Хакимову, что он должен «подготавливать почву для установления с ним[Ибн Са’удом] дружественных отношений».

В складывавшихся новых реалиях в землях Верхней Аравии Г. В. Чичерин инструктировал К. Хакимова (17.03.1925), чтобы он самым внимательным образом отслеживал развитие ситуации и выстраивал тактику поведения таким образом, чтобы непременно сохранить российское представительство в Святой земле ислама. «В близких, кажется, к развязке хиджазских событиях, – писал Г. Чичерин, – нам нужно прежде всего строить нашу тактику так, чтобы сохранить наше агентство и генконсульство. Если Джидда не будет взята ваххабитами, придется играть роль друзей Хашимитов и поддерживать дипломатические отношения с хиджазским правительством». Дипломатическая линия будет строиться тогда нами с учетом той ситуации, которая сложится в Верхней Аравии вследствие неудачи политики ‘Абд ал-Азиза. «Если же события повернуться иначе, и ваххабиты возьмут Джидду и изгонят Хашимитов, то тогда нам придется оформить Ваше пребывание там на новом титуле. Всякая возможность остаться и сохранить, таким образом, базу [советского присутствия] в Аравии должна быть, конечно, Вами учтена и использована». Главное внимание, указывал нарком, надлежит обратить на то, чтобы удержать «дипломатический плацдарм» Советского Союза в Аравии. «Если Вы вынуждены будете покинуть Джидду вместе с нынешним правительством Хиджаза, – отмечал Г. Чичерин, – это будет означать не что иное, как очень трудно в современных условиях поправимую потерю нашей базы на Аравийском полуострове». При таком развитии событий «антагонисты России, несомненно, предприняли бы все меры, чтобы всячески затруднить возвращение нашей миссии на территорию Аравии». Поскольку же ‘Абд ал-‘Азиз в случае «занятия Джидды будет, вероятно, вынужден считаться с англичанами больше, чем теперь, и, быть может, пойдет с ними на тот или иной компромисс, то можно предполагать, что в случае оставления Вами Джидды, добиться его согласия на принятие нашего консульства будет очень трудно». Давление на ‘Абд ал-‘Азиза в этом вопросе, продолжал Г. Чичерин, «Англия окажет определенно», а сам он «едва ли захочет и сможет пойти на серьезный конфликт с ней из-за нашей миссии, значение которой для него будет представляться чем-то вроде журавля в небе». Другое дело, «если при занятии Джидды к нему вместе с городом перейдет и наша миссия. Свершившийся факт нахождения ее на его территории значительно облегчит его позицию в вопросе признания этой миссии, если конечно, со стороны Англии не будут предприняты шаги к тому, чтобы удалить ее из Хиджаза. Действительно, – делится своими соображениями Г. Чичерин, – одно дело согласиться на открытие миссии государства, с которым еще не имеется официальных соглашений, другое – молчаливо признать свершившийся факт и всяческими доводами объяснять невозможность изгнания этой миссии со своей территории». Мы же «сможем мотивировать свою привязанность к Хиджазу стремлением защиты наших граждан, как постоянно проживающих в Хиджазе, так и посещающих его во время паломничества». «Механический», по выражению Г. Чичерина, то есть «вместе с Джиддой переход к Ибн Сауду нашей миссии облегчил бы не только нам, – резюмировал наркоминдел, – но и Ибн Сауду оформление пребывания нашей миссии на территории последнего. Мы полагаем и надеемся, что Вам удастся, не подвергая себя и Ваших сотрудников опасности, все же остаться в Джидде в случае занятия ее Ибн Саудом».

«Отрываться от хиджазской территории» нужно было, как подчеркивал Г. Чичерин, «с большой осмотрительностью». «Хадж нынешнего года [1925], – писал нарком в той же инструкции К. Хакимову от 17 марта 1925 г., – может быть чрезвычайно интересным; и нам, конечно, желательно максимально использовать. паломничество мусульманского мира. для получения информации о царящих в нем настроениях. Особенно интересует нас размах и значение той волны панисламизма, котороя была поднята, политикой Ибн Сауда». Немалый интерес представляет для нас и «вопрос о панисламизме как особой форме арабского национального движения, как идеологической маске для последнего».

«В Аравии, – излагал свою точку зрения Г. Чичерин, – отрыва национальных верхушек от народных масс и такой социальной дифференциации, как в Индии, вообще ожидать не приходится в силу кочевого образа жизни населения этого края. В Аравии массы еще долго будут слепо идти за своими вождями (шейхами, имамами, султанами, эмирами и т. п.). Здесь – племенная структура общества; и это предрешает многое». Г. Чичерин, как видно из его рассуждений, активно проводил мысль о том, чтобы не допустить повторения в Аравии развития событий по «индийской схеме», когда выступление «верхушек молодой национальной буржуазии и клерикальных слоев под революционным напором народного массового движения обрело тенденцию к скатыванию в объятия англичан». Повторение «индийского сценария» на аравийской почве «могло толкнуть арабские события, – как полагал Г. Чичерин, – по нежелательному для Москвы руслу» (36).

В Москве, вместе с тем, не исключали, что обстановка в Джидде во время ее занятия ваххабитами могла сложиться так, что оставаться в городе нашим дипломатам было бы небезопасно. При таком развитии событий, то есть в случае «вынужденного ухода из Джидды», К. Хакимову предписывалось сделать максимум возможного, чтобы «не оказаться при эвакуации в компании с теми консулами, по мнению которых, возвращение нашей миссии в Джидду было бы нежелательным». В Москве считали, что «всякая возможность остаться в городе и сохранить, таким образом, базу в Аравии» должна была К. Хакимовым «учтена и использована». «Оставление Джидды нашей миссией» рассматривалось Г. Чичериным в качестве шага крайне нежелательного. «Покидая Джидду вместе с нынешним правительством Хиджаза, – отмечал он в депеше К. Хакимову, – Вы тем самым значительно скомпрометируете себя перед Ибн Саудом. Во всяком случае, дадите англичанам повод расписывать Вас перед ним как верного друга его противников, как человека, связавшего с ними свою судьбу и покинувшего город из боязни перед ваххабитами» (37).

«Если к сезону паломничестве правитель Хиджаза еще не будет сброшен в море, – говорится в инструкции Г. Чичерина нашему генконсулу в Джидде, – то при содействии Англии вполне может быть установлен священный месяц перемирия». От чего выиграют только англичане, которые, «получив передышку, смогут частично поправить свои основательно пошатнувшиеся дела» в Северной Аравии. В контексте такого развития событий Г. Чичерин не исключал и возможность «предпринятая Лодоном массированных попыток воздействия» на’Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда. Путем «подкупа и почестей», а также посредством «восстановления против него шейхов аравийских племен», то есть с помощью «политики кнута и пряника», англичане, как считал Г. Чичерин, определенно попытались бы «сделать его более послушным». «Открытое военное содействие Великобритании хашимитскому правителю Хиджаза» в Москве находили возможным только в случае заняти Ибн Са’удом позиции, «откровенно враждебной Англии», что в то время было не в его интересах. «Англия все еще держится за Али», короля Хиджаза, писал Г. Чичерин. «И не только потому, что надеется на восстановление прежнего статус-кво в Хиджазе (это почти исключено), а, скорее всего, из-за стремления смягчить и ослабить те неблагоприятные отголоски, которые может иметь падение Али в Ираке и Заиорданье, где фиктивными главами “государств” являются братья Али. Окончательный уход со сцены Али, несомненно, неблагоприятно отразится на престиже других членов Хашимитской династии»

(38). Представляется, что, «несмотря на все попытки англичан внешне сохранить нейтральность, их поддержка Али не может вызывать сомнений. Словом, – заключает нарком, – положение сейчас в Аравии очень и очень сложное. Наша практическая линия в арабских делах зависит от целой суммы обстоятельств, которые мы должны предварительно нащупать и прояснить (.намерения Ибн Сауда, тактические планы Англии и т. п. и т. д.). Все это еще осложняется интересами Италии в арабских делах и неясностью позиции турок в отношении панарабского движения и наоборот» (39).

Что касается арабо-турецких отношений, то Г. Чичерина, как свидетельствуют архивные документы, волновало, прежде всего, «наличие в них признаков арабо-турецкого сотрудничества, направленного против Англии». И это понятно. Великобритания являлась главным для Советского Союза препятствием на пути распространения идей большевизма на Востоке. Устранить там «английский барьер», по выражению Г. Чичерина, могло только мощное анти-английское панисламское движение. Отсюда – и поддержка большевиками идей панисламизма младотурок. «Только в том случае, когда вековая взаимная арабо-турецкая ненависть будет изжита и заменена арабо-турецким сотрудничеством и можно будет, – как полагал Г. Чичерин, – уже более определенно говорить об ослаблении Англии на Ближнем Востоке» (40).

Рассуждения, соображения и выводы Г. Чичерина относительно «линии поведения большевиков» на Арабском Востоке вообще и в Аравии в частности сориентированы, как видно из всего сказанного выше, на конечную цель, то есть на «общеарабскую революцию», больше теоретически, чем практически. В телеграммах, записках и письмах Г. Чичерина, адресованных К. Хакимову, соседствуют, с одной стороны, довольно точный анализ состояния и перспектив развития политической обстановки в Аравии, а с другой – вытекавшие из такого анализа едва ли выполнимые, но полностью отвечавшие внешнеполитическим установкам большевиков, конечные цели политики Москвы в Аравии. Заключались они в содействии проявлению на аравийской почве «ростков всемирной революции», более того, – в постановке ее в Аравии на «практические рельсы». И в этом – трагизм Г. Чичерина, человека и гражданина, дипломата и большевика. Дипломатом он был по профессии и по призванию, а вот большевиком, думается, вначале, действительно, по убеждению, а потом, по мере осознания всего содеянного большевиками, – в силу обстоятельств.

«Обстановка на Аравийском полуострове нам представляется в таком виде, – отмечал нарком в письме К. Хакимову от 27 марта 1925 г., – что мы можем надеяться на более или менее прочный контакт с объединителем Аравийского полуострова. Мы думаем, что, несмотря на все усилия англичан выжить нашу миссию из Аравии, мы сможем – при осторожной и продуманной политике, конечно, – укрепиться в этой стране, и найти в Ибн Сауде, пожалуй, даже и более прочную, чем в Хашимитах, опору… Хиджаз и Неджд, – подчеркивал наркоминдел, – для нас важны как базы для распространения наших связей на Аравийском полуострове, в Сирии, Палестине и Месопотамии» (41).

Характеризуя линию поведения Англии во взаимоотношениях с Ибн Са’удом, Г. Чичерин указывал, что с «этой неблагоприятной для Лондона силой», стремившейся к объединению Аравии под своим верховенством, что никак не устраивало англичан, они вынуждены были считаться. Правильно оценивая «потенциал Ибн Са’уда» и перспективы исхода его борьбы за Хиджаз, Англия делала все, что только могла, чтобы не только воспрепятствовать его сближению с Москвой, но и вообще выжить советскую дипмиссию из Аравии, не допустить ее признания Ибн Са’удом вместе с переходом Джидды в его руки.

У англичан к тому времени не оставалось никаких сомнений насчет того, кто окажется победителем в неджско-хиджазской схватке. И 10 октября 1925 г. в лагерь Ибн Са’уда в Бахре (неподалеку от Мекки) прибыл со своим секретарем-палестинцем сэр Гилберт Клейтон (1875–1929). Задача его миссии состояла в том, как пишет Маджид ат-Турки, исследователь российско-саудовских отношений, чтобы добиться от Ибн Са’уда «приемлемых для английской дипломатии условий вхождения Хиджаза в состав подчиненных ему территорий». Речь шла, сообщает он, об «окончательном согласовании вопросов демаркации и делимитации саудовско-иракской и саудовско-трансиорданской границы, а также о решении вопросов, связанных с политическими и экономическими отношениями между государством Ибн Са’уда и двумя хашимитскими политическими образованиями», находившимися под эгидой Англии. Итогом переговоров стало подписание (1 и 2 ноября 1925 г.) двух документов: «Договора Бахра» и «Соглашения Хада», касавшихся отношений Ибн Са’уда с Ираком и Трансиорданией соответственно (42).

Переговоры эти имели место быть незадолго до перехода в руки Ибн Са’уда городов Медина (Мадина) и Джидда, и падения династии Хашимитов. Медину Хашимиты потеряли 6 декабря 1925 года. Капитуляцию города принимал вошедший в нее во главе саудовского войска принц Мухаммад, сын Ибн Са’уда. Сразу же проследовал к мечети Пророка, где совершил молитву. Как только эта новость достигла Джидды и стало ясно, что вскоре за Мединой не устоит и Джидда, то король ‘Али, получив приглашение от брата Файсала из Ирака перебраться на жительство Багдад, информировал своих министров, находившихся тогда с ним в Джидде, о решении отречься от престола и покинуть Хиджаз.

17 декабря 1925 г. делегация нотеблей Джидды во главе с упоминавшимся уже в этой книге Хаджжи ‘Абдаллой ‘Алирезой отправилась из Джидды в Рахаму, в маленькую в то время деревушку в 10 км. от Джидды, где находилась ставка Ибн Са’уда, чтобы обговорить с ним условия сдачи города. Кстати, решение не штурмовать Джидду, где размещались дипломатические миссии, а взять ее в осаду и заставить сдаться Ибн Са’уд принял еще в начале 1925 г., на специально созванной им встрече (маджлисе) вождей выступивших в союзе с ним племен. Многие из них, заметим, настаивали на незамедлительной атаке на город и захвате его силой (43).

Обстановка в Джидде была тогда крайне напряженной. Король ‘Али, отрекшись от престола, покинул Джидду 20 декабря 1925 г., на борту британского судна «Cornflower». Супруга М. Аксельрода, как пишет саудовский исследователь Ат-Турки, рассказывала впоследствии, что они «ощущали опасность» и во время почти годичной осады Джидды войсками Ибн Са’уда (с начала января по конец декабря 1925 г.), и в канун состоявшегося 24 декабря 1925 г. его торжественного въезда в Джидду. Испытывали сотрудники консульства «затаенное, – по ее выражению, – волнение» и когда Ибн Са’уд объезжал иностранные диппредставительства в Джидде. Их обеспокоенность, говорила она, сохранялась до тех пор, пока Ибн Са’уд не посетил советское генконсульство. До этого, 23 декабря, состоялись его встречи с нотеблями города и прием иностранных представителей. Мероприятия эти проходили в шатрах, разбитых за стенами города, в садах Кандара, как называли местные жители располагавшиеся там сады и жилой комплекс, принадлежавшие торговому семейтству Саккаф. Хаджжи ‘Абдалла ‘Алиреза

вручил Ибн Са’уду ключи от города и сказал, что его полномочия как губернатора закончились. На что Ибн Са’уд ответил, что они только начинаются. Присутвовал на приеме и К. Хакимов, которого сопровождал первый секретарь консульства и его переводчик М. Аксельрод. Встревоженность советских дипломатов была связана с тем, замечает Ат-Турки, что одним из условий признания Англией Ибн Са’уда новым правителем Хиджаза, как стало известно советским дипломатам, являлось «удаление из Джидды официального представительства Советского Союза» (44).

Сделать это бриттам, как они ни старались, не удалось. И причиной тому – Карим Хакимов, присущее ему профессиональное чутье дипломата. Он вовремя и абсолютно точно смог разобраться в обстановке, складывавшейся тогда в Хиджазе, и еще осенью 1924 г. завязать тайную переписку с Ибн Са’удом, а в апреле 1925 г. умно организовать поездку в Мекку – для личной встречи и беседы с Ибн Са’удом. Проходила она открыто, по соласованию с тогдашними официальными властями Хиджаза, под благовидным предлогом совершения умры, малого хаджжа в Мекку. Более того, – совместно с персидским и голландским консулами-мусульманами. И потому никаких замечаний и обвинений со сторны англичан в нарушении Советским Союзом дипкорректности в отношении правителя Хиджаза, как бы того они ни хотели, вызвать не могла.

События разворачивались так. Еще в октябре 1924 г. К. Хакимов через доверенного ему человека смог передать Халиду, командующему войсками Ибн Са’уда, письмо следующего содержания: «Правительство СССР, провозгласившее и со всей полнотой осуществляющее принципы полной самостоятельности мелких национальностей, назначив меня своим представителем в Королевстве Хиджаз, где мы имеем обычные интересы, установило дружеское сношение с частью народа Аравии. Пользуюсь присутствием Вашего Превосходительства в Мекке, чтобы просить довести до сведения Его Величества султана Неджда, что мы не видим препятствий к установлению дружеских сношений между обеими странами и полагаем своевременным обмен мнениями по этому поводу» (45).

26 марта 1925 г. К. Хакимов телеграфировал в НКИД, что «под предлогом исполнения религиозных ритуалов» он мог бы отправиться в Мекку, что «дало бы возможность установить прямой контакт с Ибн Саудом» (46). Отвечая на эту телеграмму (30 марта), наркоминдел писал, что против его поездки в Мекку «под видом богомольца» возражений не имеется. Акцентировал внимание К. Хакимова на том, чтобы он, «соблюдая политическую осторожность, использовал эту поездку для установления связей с Ибн Саудом и выяснения его намерений» (46).

Рано утром 10 апреля 1925 г. К. Хакимов в компании с персидским и голландским консулами-мусульманами отправился в Мекку. Вечером того же дня встретился с Ибн Са’удом и ««имел с ним продолжительную беседу». Докладывая в Москву о результатах встречи, информировал, что в ходе состоявшегося разговора он поднимал вопрос об установлении нормальных двусторонних отношений. На что Ибн Са’уд отвечал, что вопрос этот считает «в принципе решенным в положительном смысле». Вместе с тем, говорил, что «практическое его осуществление тесно связано с положительным исходом текущей войны, так как в противном случае он не сможет принять не только большевиков, являющихся пугалом многих стран, но и вообще кого-либо через голову англичан» (тогда еще действовал его договор с ними от в 1915 г.) (48).

В этом донесении К. Хакимов сообщал также, что его переговоры с ‘Абд ал-‘Азизом, с которым он встречался дважды, «выявили заинтересованность» Ибн Са’уда в «посещении Мекки паломниками из СССР». Паломничество, в том числе мусульман из России, отмечал К. Хакимов, служило важной статьей дохода и властей, и жителей Хиджаза, и потому представляло повышенный интерес для Ибн Са’уда. «Его предложение сводилось к тому, – указывал К. Хакимов, – что он примет от нас официальное лицо, которое и займется защитой интересов наших паломников во время хаджа». К. Хакимов, со своей стороны, проводил мысль о том, как следует из его донесения, что «массовое и организованное участие наших мусульман в паломничестве… возможно лишь в случае установления между СССР и Недждом нормальных двусторонних отношений, при которых официальные лица СССР могли бы нести функции по защите интересов наших граждан» (49).

Г. Чичерин высоко оценил работу, проделанную К. Хакимовым в Мекке. «Столь удачно организованная и проведенная Вами поездка в Мекку, – писал наркоминдел (18.06.1925), – значительно обогатила нашу информацию о действительном положении Ибн Сауда и о его намерениях. С точки зрения установления, контакта с Саудом эта поездка также дала хороший результат» (50).

Насчет дальнейших действий К. Хакимова в отношении Ибн Са’уда наркоминдел инструктировал его так: «Чрезвычайно важным положительным фактором в Вашей работе за последнее время является развитие завязавшихся у Вас отношений с Ибн Саудом. При его, несомненно, крупной роли в жизни Аравии нам необходимо иметь с ним. контакт и развивать наши общие связи с арабским народом также и в лице этого крупного центра арабской жизни». «Мы не делаем ставку на того или другого из враждующих арабских князей», – подчеркивал Г. Чичерин. «Мы стремимся лишь к тому, чтобы в лице существующих политических центров арабской жизни развивать с ними наши связи». И поэтому «нам необходимо иметь одновременный и параллельный контакт как с Хиджазом, так и с Недждом. Завязывание сношений с другими арабскими княжествами было бы точно также крайне желательно. Если бы один из мусульманских князей, – продолжал Г. Чичерин, – оказался достаточно сильным, чтобы сыграть роль собирателя Аравии, мы, конечно, считали бы очень большим шагом вперед объединение всех арабских племен в одно государство. Но этого нет. И мы можем лишь крайне отрицательно относится к нескончаемым распрям, поддерживаемым Англией, между арабскими князьями. Примирение между Али и Ибн Саудом мы, конечно, сочли бы за положительное явление, как все, что кладет конец междоусобицам. Если бы Вам удалось принять участие в примирении между ними, это был бы факт положительный. В общем и целом, наша. политика симпатии освобождению, объединению и прогрессивному развитию арабского народа, должна находить проявление в Ваших действиях и служить источником отдельных Ваших решений и шагов» (51).

В той же инструкции Г. Чичерин ставил перед миссией К. Хакимова в Аравии и более широкие задачи. «Перспективы арабско-турецкого сотрудничества, – писал он, – . нас очень интересуют, и нам очень хотелось бы получать от Вас возможно более полную информацию. по этому вопросу. Необходимо провести также предварительную подготовку связи с имамом Яхьей [Йахйей, правителем Йемена]. Вам на месте виднее, как это сделать. Особенно интересует нас вопрос о том, нельзя ли через посредство отдыхающих в Эритрее наших сотрудников [речь идет о сотрудниках консульства в Джидде] установить контакт с Абиссинией [Эфиопией] и прозондировать, неофициально, почву, как отнеслось бы абиссинское правительство к вопросу о возобновлении сношений и посылке нашего агента [дипломатического представителя] в эту страну». Обратил нарком внимание К. Хакимова и на то, что его донесения в Наркомат иностранных дел СССР «не уделяют достаточно внимания взаимоотношениям между Ибн Саудом и имамом Яхьей [Йахйей]» (52). Пояснил, что для НКИД такая информация крайне важна, ибо правителя Йемена, также, как и Ибн Са’уда, рассматривали тогда в Москве, как авторитетного арабского лидера, способного противостоять английскому влиянию в регионе.

Одним из конкретных вопросов двусторонних отношений СССР с Королевством Хиджаз, являлся вопрос, связанный с просьбой хиджазского правительства о предоставлении займа (в размере 300 тыс. фунтов стерлингов, сроком на 2 года). Москва на такое обращение реагировала отрицательно. В депеше К. Хакимову от 20 ноября 1924 г. наркоминдел информировал его, что «никакого займа Советское правительство королю Хиджаза давать не намерено» (король ‘Али запрашивал Москву насчет получения займа трижды: в ноябре 1924 г., 3 апреля и 28 июня 1925 г.) (53). Карим Хакимов при обсуждении данной темы с членами правительства Хиджаза говорил, что переговоры по этому вопросу «были сорваны самим хиджазским правительством – отъездом из Москвы Лутфаллы; и что причина их срыва продолжает существовать».

6 июля 1925 г. полпред СССР в Италии Платон Михайлович Керженцев (1881–1940), сообщил в НКИД, что Лутфалла «выступил с планом» о предоставлении Хиджазу коллективного займа, «в размере 500 тыс. фунтов стерлингов». Согласно этому плану, доля каждого из его участников, в том числе СССР, Франции и Англии, должна была составить по 100 тыс. фунтов.

15 августа 1925 г. К. Хакимова посетил министр иностранных дел хиджазского правительства Хатиб и, рассказывая с обеспокоенностью о волнениях среди войск, вызванных неуплатой жалований солдатам и офицерам, заметил, что советское правительство «является равнодушным свидетелем падения единственного самостоятельного государства» в Аравии (24). На соответствующий запрос К. Хакимова наркоминдел инструктировал его (25 августа 1925 г.) сообщить министру иностранных дел хиджазского правительства, что СССР «не может предоставить заем Хиджазу, так как бюджетные средства на такие цели не предусмотрены» (54). Несмотря на отрицательный ответ Москвы, король ‘Али 5 ноября 1925 г. вновь поставил перед К. Хакимовым вопрос об оказании Советским Союзом «экстренной помощи» Хиджазу, «причем как деньгами, так и оружием». На состоявшейся 22 ноября 1925 г. встрече с К. Хакимовым король ‘Али вообще заявил, что «независимость Хиджаза может быть спасена только с помощью советского правительства».

Во время переговоров по данному вопросу резко активизировалась в Хиджазе антисоветская деятельность Великобритании. В ходе встреч и бесед с министром иностранных дел Хиджаза, докладывал К. Хакимов, тот говорил ему, что «англичане указывают на наличие в Джидде советского представителя как на одну из причин бедствий хиджазского правительства, и считают возможным оказание ими помощи Хиджазу только при условии удаления советского представителя из Джидды». При этом министр, как подчеркивал К. Хакимов, не скрывал, что «крайне тяжелое положение Хиджаза может толкнуть короля Али на такой шаг» (55).

30 ноября 1925 г. НКИД CCCР телеграфировал советскому представителю в Джидде, что ему надлежит связаться с Ибн Са’у-дом, чтобы «подготовить почву для сохранения и укрепления позиций СССР в Аравии». Одновременно с этим НКИД СССР инструктировал К. Хакимова насчет того, что «ссылки короля Али при разговорах о займе на давление со стороны Англии не могут изменить решения Советского правительства об отказе в предоставлении ему займа». Однако «прямо говорить» об этом королю Наркомат иностранных дел К. Хакимову не рекомендовал. Напротив, в тактических целях предписывал «не лишать короля надежды на получение займа» и «использовать Али до конца». Более того, К. Хакимову поручалось довести до сведения хиджазского правительства, что в СССР были бы готовы обсудить условия займа, однако в практическом плане сделать это, к сожалению трудно. И причиной тому – отсутствие в Москве представителя Хиджаза (56).

Судя по всему, И. В. Сталин не простил королю Хиджаза отъезд из Москвы хиджазского посланника Лутфаллы (о его деятельности в Москве мы расскажем чуть ниже). Предложенной же К. Хакимову тактикой поведения в его отношениях с королем Хиджаза НКИД СССР имел в виду «сохранить у правителя Хиджаза заинтересованность в пребывании в Джидде советского представителя», и, таким образом, «удержать его от исполнения соответствующих настойчивых рекомендаций англичан» (57).

Добиваясь от СССР получения займа, король ‘Али пытался использовать в этих целях заинтересованность Москвы в установлении с Хиджазом торговых связей. Такая заинтересованность, действительно, наличествовала. В письме в Высший совет народного хозяйства СССР (ВСНХ) и Наркомат внешней торговли (НКВТ) от 10 августа 1925 г. наркоминдел отмечал, что «установление экономических связей с Аравией в области Красного моря является для нас политически желательным» (58). В беседах с сотрудниками советского представительства в Джидде король ‘Али давал понять, что заключение торгового соглашения СССР с Хиджазом можно было бы решить в увязке с положительным рассмотрением Москвой вопроса о предоставлении займа Хиджазу.

О налаживании торговых связей между Советским Союзом и Хиджазом король ‘Али высказывался, блефуя, конечно, как об императиве дня. Так, 30 сентября, в беседе с секретарем представительства Юсуфом Туйметовым, король ‘Али заявил, что торговые отношения СССР с Хиджазом должны быть возобновлены, и как можно скоро (59). Однако с принятием практических решений на этот счет не торопился; не хотел, видимо, усиливать и без того крайне сильное раздражение англичан в связи с затянувшимся, как считали в Лондоне, «политико-дипломатическим флиртом Хиджаза с Москвой».

Не без вмешательства со стороны Лондона не удалось Москве решить и такой важный вопрос, как возвращение в собственность СССР находившегося в Хиджазе вакуфного имущества (объектов недвижимости, в том числе караван-сараев и медресе). В свое время ими пользовались и паломники из Российской империи, и проживавшие в Хиджазе российские подданные. Впервые тема о «российском имуществе в Хиджазе» была затронута советским правительством в 1925 году. В письме К. Хакимову (10 августа 1925 г.) наркоминдел писал: «Мы заинтересованы в том, чтобы получить в дальнейшем известный контроль над тем, как управляются в настоящее время эти имущества, а также выяснить возможность перехода тех или иных из имуществ в непосредственное ведение наших мусульманских организаций» (60).

Докладывая в Москву (11 декабря 1925 г.) о его контактах и беседах на этот счет с чиновниками Хиджаза, К. Хакимов уведомлял НКИД, что «агентство придает данному вопросу большое значение». Обладание таким имуществом, отмечал он, «подчеркивает наличие наших интересов в Аравии и необходимость, как для нас, так и для арабских властей, поддерживать деловые… и политические отношения» (61). Надо сказать, что попытки мусульманских организаций СССР установить контроль над вакуфным имуществом, которое принадлежало в Хиджазе подданным Российской империи, успехом не увенчались.

Положительно реагировали в Москве на предложение К. Хакимова о направлении в Хиджаз советского врача. Заместитель заведущего подотделом Ближнего Востока НКИД Владимир Петрович Осетров (1893–1938) так извещал об этом К. Хакимова: «Ваше пожелание о посылке в Хиджаз в качестве сотрудника нашей миссии врача нас очень заинтересовало. Мы вполне соглашаемся, что лучшего средства для привлечения симпатий населения и для расширения связей, чем оказание медицинской помощи агентством в такой стране, как Хиджаз, пожалуй, не найдется» (62).

О русских врачах в Хиджазе знали не понаслышке, и авторитет их еще со времен деятельности в Джидде консульства Российской империи (1891–1914) был высоким. Хорошую память оставил о себе секретарь и он же врач российского консульства Федор Федорович Никитников.

В. В. Наумкин в своем фундаментальном исследовании истории советско-саудовских отношений рассказывает о поселившемся в Джидде, в 1920 г., докторе Максе Маковском (1888–1956), служившим врачом в казачьем полку, а в годы Гражданской войны – в армии Антона Ивановича Деникина (1872–1947); затем – в военном госпитале в Иране. Пробыв в Джидде шесть лет, он в 1926 г. перебрался в Багдад, по приглашению тогдашнего короля Ирака Файсала ибн Хусайна, «на должность королевского терапевта». За заслуги в области развития медицины в Ираке король Файсал «присвоил ему высокий чин паши первого класса» (63).

Для полноты воссоздаваемой нами картины отношений Советской России с Королевством Хиджаз уместным представляется упомянуть и о работе в Москве Хабиба Лутфаллы, чрезвычайного посланника и полномочного министра Королевства Хиджаз.

Приехал он в Москву 2 октября 1924 г., в четверг (в состав миссии входили также секретарь Бустрас и военный атташе Тахир-бей). Встречали его торжественно – с военным оркестром и почетным караулом. «Я, – заявил Хабиб Лутфалла, – прибыл в Москву как представитель короля-халифа Хусейна, являющегося духовным главой всего мусульманского Востока. Приезд возглавляемой мной миссии знаменуют установление нормальных отношений между Королевством Хиджаз и СССР» (64).

Поселили Хабиба Лутфаллу и членов его миссии в центре Москвы, в престижной гостинице «Савой». 4 октября его принял заведующий протокольным отделом НКИД СССР Дмитрий Тимофеевич Флоринский (1889–1939). По иронии судьбы, в тот же день король Хусейн отрекся от престола и новым монархом Хиджаза стал его сын ‘Али.

В аналитическом обзоре состояния отношений СССР с Хиджазом за октябрь-декабрь 1924 г., подготовленном подотделом Ближнего Востока НКИД СССР, говорится в связи с этим следующее: «Так как имелись опасения, что новый король изменит под давлением англичан свою политику в отношении СССР, коллегия НКИД решила в срочном порядке провести церемонию вручения верительных грамот арабским посланником. И тем самым поставить новое правительство Хиджаза перед свершившимся фактом формально закончинного обмена диппредставителями между СССР и Хиджазом» (65).

9 октября 1924 Х. Лутфалла был принят председателем ВЦИК М. И. Калининым, и вручил ему верительные грамоты. Но поскольку к тому времени король Хусейн, подписавший эти грамоты, уже отрекся от престола, то заведующий Протокольным отделом НКИД официально уведомил Х. Лутфаллу, что датой вручения им верительных грамот и аккредитации правительство СССР будет считать 4 октября (66).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.