Ольга Щербакова
Взрослея с детьми

Посвящается

Елене Гусевой,

без чьей веры в меня

не было бы этой книги.

Вступление

Я работала и работаю инженером, и никогда не думала, что сяду писать книгу. Впрочем, в моей жизни часто случалось так, что если я думала или говорила, что что-либо со мной уж точно не случится, то, в конце концов, именно это и происходило.

Например, в 18 лет я думала, что никогда не уеду из родного города, а в 24 года уже переехала в Петербург. Потом я вышла замуж и почему-то была совершенно уверена, что никогда не разведусь, и вот – я развелась. И через полтора года самостоятельной жизни с детьми у меня возникла мысль написать книгу, книгу о моих отношениях с детьми, а вернее, о переменах в них.

Почему «переменах»? Потому что в какой-то момент моя иллюзия «идеального материнства» разрушилась. Сколько бы я ни старалась и не пыталась быть «хорошей» матерью, ничего не получалось. Жизнь отразила все мои мечты, как негатив фотопленки: от материнства я ожидала любви, гармонии и взаимопонимания, а в реальности были детские истерики и капризы и мое огромное чувство вины за «неидеальность» как матери.

Часто, когда дети плакали или кричали, требуя свое, я словно сама становилась маленькой девочкой: эмоции захлестывали, очень быстро я погружалась в пучину отчаяния и беспомощности и еле сдерживалась, чтобы самой не сорваться на крик.

Чтобы как-то помочь себе, пила успокоительные таблетки. Но действие таблеток заканчивалось, а отчаяние и раздражение оставались. Дошло до того, что я начала бояться своих детей. Стало понятно – это тупик, но что делать, я совсем не знала.

И тогда пришло время для еще одного «никогда»: я была уверена, что никогда не займусь психологией и тем более не обращусь к психологу. В итоге именно изучение психологии, групповые и индивидуальные занятия помогли мне посмотреть на общение с детьми по-новому.

Я начала потихоньку отводить корабль наших с ними отношений от скал страхов, постоянной тревоги, усталости и раздражения в сторону морской глади спокойствия, внутренней уверенности, любви и взаимопонимания. Каждый день я училась понимать и разбираться в своих чувствах и эмоциях. Постепенно я стала замечать, что уже не чувствую себя потерявшейся маленькой девочкой, зато чаще ощущаю себя взрослой женщиной, способной понять проблему и справиться с напором детских эмоций.

Конечно, это случилось не сразу. В этой книге я описываю наш путь длиною в два года. Каждая глава книги – это случай из нашей с детьми жизни. Многое я брала из своих дневниковых записей, которые делала по пути на работу в заметках телефона, это помогало мне хоть как-то справиться с эмоциями, зачастую переполнявшими меня, например, после утренних сборов с детьми.

И сейчас я делюсь своим опытом с вами – своими радостями и горестями, успехами и ошибками. Одно я поняла точно: я никогда не стану «идеальной» матерью. Я приняла этот факт и нашла в нем опору, которая теперь, после очередного «неуспеха», помогает мне продолжать идти по своему пути дальше: радоваться и горевать, взлетать и падать. Одним словом – жить.

Кто виноват, и что делать?

Ночной крик

13 августа 2018

Громкий Верин крик навзрыд вырвал меня из сна: «Папа, нет, пожалуйста, я хочу к маме ночевать!» Я лежу, жду, проснется ли сама, позовет ли меня. Нет, молчание. Лишь Боря с шумом посасывает пальчики, успокаивая и убаюкивая себя. Мелькает мысль в голове: встать, посмотреть на Веру, погладить и поцеловать ее. Но нет, чувствую, что нет сил, и понимаю, что снова весь день буду не выспавшаяся на работе. Впрочем, уже привыкла: как бы рано ни ложилась, редко когда досыпаю до будильника, и от этого днем всегда сонная.

Дети продолжают спать. На улице темно, значит, еще нет и 4-х часов утра. Тяжелая выдалась у Веры неделька, как это обычно бывает после выходных, проведенных с бабушкой. И снова меня начинают мучать мысли: «Зачем я отдаю детей бабушке, если каждый раз потом у Веры кошмары и страхи?» С другой стороны: «Они же сами к ней просятся. И как мне еще организовать время, чтобы им побыть с собой? Чтобы спокойно позаниматься тем, чем мне хочется?»

Эта неделя началась у Веры с отравления: рвота, диарея и сильная боль в животе. В детстве у меня тоже бывало: поешь немытых ягод и весь день мучаешься страшными болями в животе, лежишь – не болит, только встанешь – пронзает острая боль, пока снова не ляжешь. Одно утешение – я точно знала, что на следующий день все пройдет. Так и у Веры: на следующий день ничего не болело.

Когда я спрашивала Веру, что она ела, дочка отвечала: «Это все бабушка виновата, она меня заставляла есть все, хотя я говорила, что не хочу». Да, бабушка в своем стиле: кормить всем подряд, потому что полезно, даже если ребенок сопротивляется.

После этого вихря мыслей мне все же удается заснуть, правда, ненадолго. В 6:45 я проснулась и разбудила Веру и Борю, мы начали собираться в садик. И снова у Веры началась «ломка», так я называю ее тягучее плаксивое состояние с нытьем и капризами, которое обычно заканчивается истерикой – громким плачем, криком, валянием по полу.

Что делать? Я решаюсь прямо сказать о том, что на душе: «Вера, у меня чувство, что тебе плохо, от этого капризы и нытье». Она, как обычно, отрицает: «Нет, мне не плохо». Так всегда: если она в плохом настроении, и я пытаюсь помочь ей проговорить и понять свои эмоции, у Веры начинается дикий протест: «Нет, мама, ты не права, ты ошибаешься!» Или: «Тебе самой плохо, мама!»

Так и в этот раз: протест за протестом. Предлагаю остаться дома, но этот вариант Вере тоже не нравится: «Нет, я пойду в садик, хочу, чтобы мне купили вкусняшку после садика». Говорю: «Хорошо, давай собираться», – и слышу в ответ: «Я не хочу в садик!»

Вижу, что Веру изнутри буквально разрывает на части. Скорее всего, она ужасно не хочет идти в этот новый летний садик, куда нам осталось отходить всего три недели, пока наш родной садик закрыт. Там, в нынешнем садике, воспитательница, которая железным безапелляционным тоном командует: «Доедай все!», «Мой руки!», «Спи, давай!», будто это не дошкольники, а малолетние преступники, отбывающие срок за тяжкие преступления. А с другой стороны, Вера хочет, чтобы после садика ей купили вкусняшку, наклеили одну из трех наклеек на календаре, дающих право на покупку новой игрушки. Я, видя это ее состояние, пытаюсь смягчить ситуацию и помочь ей, обещаю купить вкусняшку, даже если опоздаем и даже если она не пойдет в садик. Но успокоиться она уже не может.

Тем не менее мы все же как-то собрались и вышли из дома. Идем к остановке. Вера рыдает и говорит, что не хочет идти в садик. Тогда я веду всех назад. Заходим в квартиру, Вера прижимается ко мне: «Мама, останься, не ходи на работу». Я чувствую, что просто не могу ее сейчас оставить в таком состоянии. Снимаю кофту и туфли, и мы ложимся с ней на диван. Глажу ее по спине и говорю, что люблю ее, что она моя самая любимая, самая хорошая дочка, и я всегда ее буду любить, несмотря ни на что. Она потихоньку успокаивается, мы начинаем разговаривать.

– Мне очень досадно, что после выходных у бабушки у тебя часто случаются такие истерики. Я не знаю, что мне делать. Вы сами проситесь к ней, а потом ты плачешь.

– Это бабушка во всем виновата, она меня заставляет кушать.

– А что же тогда ты просишься к ней? Зачем ездишь?

– Бабушка нас водит в цирк и на аттракционы, покупает игрушки.

Я, почувствовав укол вины, что плохая мать, раз мои дети вынуждены ездить за всем этим к бабушке, спрашиваю Веру:

– Почему вы мне не говорите, что хотите в цирк или на аттракционы? Я бы по возможности тоже вас водила. Можно сходить в цирк на этих выходных, я куплю билеты, потом пойдем на аттракционы.

– Давай! – обрадовалась Вера.

– Давайте договоримся, что вы с Борей мне будете говорить, куда вы хотите сходить, а я по возможности буду стараться это организовать.

Вера соглашается, настроение стало явно лучше. Боря предлагает пособирать вместе пазлы, мы собираем один пазл, потом второй, третий. Я обещаю купить еще несколько пазлов на выходных, чтобы пособирать их всем вместе.

Вера спрашивает:

– Мама, почему ты так мало с нами времени проводишь?

– Вы мне не говорите и не просите, чтобы я проводила с вами время. Когда вы смотрите мультики, я не хочу вам мешать. Если хотите, чтобы я поиграла с вами, то почему не просите?

– Я забываю, – откликается Вера.

Мы закончили собирать пазл. Я чувствую, что настроение у детей поднялось, и понимаю, что в принципе мое присутствие им сейчас не обязательно, в таком настроении они обычно находят себе интересные занятия, и тут главное им не мешать. Договорились с ними, что схожу на работу, а вечером куплю билеты в цирк. Дети спокойно соглашаются остаться дома, и я ухожу.

По пути к метро понимаю, что очень опоздала на работу, но успокаиваю себя тем, что побыла с детьми, помогла Вере успокоиться. Иду и хвалю себя: «Ты справилась, ты умница и молодец!»

Придя домой после работы, вижу, что настроение у детей такое же веселое, они наперебой хвастаются мне, кто и что сделал и нарисовал. Но как только завожу разговор, что завтра утром пойдем в садик, иначе нас не пустят без справки от терапевта, Верино настроение резко ухудшается. Снова появляется хнычущая, вялая Вера, которая жалобным тихим голосом говорит, что не хочет в садик. Я снова объясняю, что мне не хочется идти в поликлинику за справкой, и Вера нехотя, но соглашается. Следующее утро проходит спокойно.

Продолжение «веселой» недели.

16 августа 2018

В четверг та же песня, что и днем раньше. На вопрос, хочет ли Вера пойти в садик, слышу ее любимое: «Не знаю». Я уверенным, спокойным голосом говорю: «Тогда я принимаю решение не вести тебя в садик». В ответ протест: «Я хочу пойти в садик!» Понимаю, что сейчас снова все начнется по давно знакомому кругу, внутри все сжимается, но беру себя в руки и так же уверенно продолжаю: «Если хочешь идти, то давай собираться, не хочешь идти – оставайся дома, если не знаешь – я оставляю тебя дома». В итоге Вера признается, что на самом деле хочет, чтобы я осталась с ней дома. Но в этих словах уже нет того отчаяния, что было в прошлый раз.

«Вот оно что! – думаю я про себя. – Похоже, что ей понравилось». И отвечаю на этот маневр аргументом, что на этой неделе я уже много раз опаздывала на работу, а на билеты в цирк я уже потратилась, и мне нужно заработать еще денег. В этот раз чувствую, что Вера в нормальном состоянии и справится одна дома. В конце концов, она остается дома, мы мирно прощаемся с ней и уходим с Борей в садик.

А на следующее утро Боря заявил, что не хочет в садик. После первой мысли «Да, блин, что за неделя такая выдалась!» успокаиваю себя: «Пусть вдвоем остаются, зато я на работу не опоздаю». И тут Вера говорит: «Мама, мне скучно, я хочу пойти в садик!» Меня снова захлестывает волна возмущения, но вида не подаю, а спокойно отвечаю: «Вера, у меня сегодня нет возможности отвезти тебя в садик: не могу опоздать на работу, ведь я уже очень много раз на этой неделе опаздывала. Сегодня посидите дома, а в понедельник все пойдем в садик, хорошо?» Вера соглашается, по ее лицу я вижу, что возразить ей нечего, и, спокойная, ухожу.

Актерское мастерство.

19 августа 2018

После обещанного цирка в субботу, на котором Боря сначала заснул, а потом, проснувшись, играл с Верой, не обращая внимания на сцену, и воскресной прогулки с папой, настал вечер воскресенья. Я уже по опыту знаю, что нужно вечером со всеми договориться о завтрашнем походе в садик, это обычно помогает избежать утренних истерик процентов на 80.

И тут Вера продемонстрировала все свое актерское мастерство в сцене «умирания на диване». Она лежала с таким несчастным и мученическим видом, что неискушенному зрителю могло и правда показаться, что ребенок чем-то смертельно болен и сильно мучается. Я, подойдя к ней, спросила: «Веруня, что случилось? У тебя что-то болит?» Вера простонала:

– Я не хочу в садик.

– Да, Веруня, я понимаю, – спокойно ответила я и отошла.

Я занялась своими делами, не обращая внимания на «умирающую в муках» дочь. Через 15 минут сцена закончилась, и следующую неделю Вера отходила в садик все дни – без истерик, без утренних капризов, без «умирательных» сцен.

В четверг вечером Вера как бы между делом сказала: «А я уже почти целую неделю в садик хожу. А знаешь почему? Мне было скучно дома, да и вкусняшки быстро кончаются». Я, улыбнувшись, сказала: «Да, вкусняшки быстро кончаются, когда дома сидишь весь день».

И в этот момент у меня будто гора с плеч упала, я не верила, что все так легко и просто: стоит лишь оставить ребенка в покое, разрешить ему делать, что он хочет (конечно, без угрозы для жизни), и все наладится. И снова я похвалила себя, что я молодец, что я справилась.

Позже этим же вечером Вера подошла ко мне: «Мама, я чувствую что-то плохое. А у тебя бывает, что ты чувствуешь себя как будто ненужной? У меня в садике такое чувство бывает». Я удивилась и обрадовалась, что Вера пришла поговорить по душам, и рассказала, что когда у меня такое случается, то говорю себе, что люблю себя, и это помогает. Вера слушала, прижавшись ко мне, а я думала: «Как здорово, что она, наконец, начала понемногу понимать свои чувства и самое главное – рассказывать мне о них».

А ведь это началось только после двух месяцев активных занятий с детским психологом, к которому я пошла, когда в садике невропатолог поставил Вере диагноз «неврозоподобное состояние». Детсадовский врач тогда сказала, что с таким диагнозом ставят третью группу здоровья, а значит, будут постоянные проблемы в школе. Я тогда подумала, что это происки наших воспитательниц, которые утверждали, что Вера совсем не готова к школе, и активно отговаривали меня от идеи отправить дочку учиться уже в этом году. Конечно, скорее всего, никакого влияния воспитательниц в этой ситуации не было, но я расстроилась и готова была обвинить кого угодно.

Невропатолог прописал Вере таблетки. Я прочитала инструкции к препаратам и сильно засомневалась: для моей ли они дочери? К тому же я понимала, что таблетками тут дело не поправить – они лишь подавят симптомы, но не вылечат причину. Поэтому мы с Верой отправились по рекомендации на занятия к детскому психологу. И вот, спустя два месяца занятий, это первые очень радостные для меня результаты.

Истерики.

Надо сказать, что своими истериками и капризами Вера давала нам «прикурить» с полутора лет – с тех пор, как она пошла в садик и родился Боря. Первые полгода после рождения сына мы с бывшим мужем Алексеем были на грани нервного срыва от постоянных Вериных истерик по каждому поводу. Мы уговаривали себя, что надо чуток подождать и все нормализуется. Но за одним тяжелым днем наступал другой, не менее «веселый», и мы, наконец, поняли, что оно так и будет – надеяться не на что.

Затишье наступило, когда на третьем году «хождения в садик» у Веры были хорошие отзывчивые воспитательницы, которые действительно любили детей. К ним Вера отходила два года и перешла в старшую группу, где через полгода ей и поставили «неврозоподобное состояние».

Конечно, и наш развод повлиял на нее. Психолог Оксана подтвердила Верин диагноз, объясняя причину и разводом, и строгими воспитательницами, которые, при Вериной чувствительности и гиперответственности за совершенные ошибки, добавляли масла в огонь строгими замечаниями и требованиями.

Боже мой! Я помню Веру, которая в свой годик с лишним ездила в сидячей коляске, развалившись по-королевски, всегда знала, что хочет, была уверенной и боевой девчонкой. А теперь, в 6 лет, Вера всего боится, не знает, чего хочет, что чувствует, ведет себя тише воды, ниже травы.

На первом занятии у психолога на все вопросы у Веры был один ответ: «Не знаю». Лишь про садик сказала, что не хочет в него ходить. Я такого не ожидала, ведь раньше она об этом не говорила, только однажды утром заплакала и призналась, что боится, что ее будет ругать воспитательница, ведь Вера должна была вчера принести задание. Я удивилась тогда, успокоила ее, но это был единственный случай.

Но вот, по мере занятий с психологом, на которые Вера тоже не хотела ходить, говоря, что они слишком сложные, она начала потихоньку раскрываться и рассказывать, что происходит у них в садике, у бабушки и у папы. Я слушала ее, затаив дыхание, боясь неосторожным словом или жестом спугнуть эти первые признаки ее доверия мне.

На занятиях с психологом она рисовала, лепила, сочиняла сказки. Но любой вопрос относительно ее чувств и эмоций ставил Веру в тупик. «Не знаю», – неизменный ответ на вопрос «Что ты чувствуешь?». Хотя книгу «Азбука эмоций», в которой подробно описана и объяснена каждая эмоция, мы с ней прочитали, и она слушала ее с интересом, переспрашивала, просила еще раз почитать.

И тут я узнала себя маленькую: «Боже мой! Какие эмоции? Какие чувства? Что это за слова вообще такие? Откуда ты это придумала?» – так сказала бы моя мама, если бы я заикнулась о чем-то подобном в детстве. Нельзя было сказать, что что-то не нравится и не получить ответ из серии: «И что? Мало ли что не нравится! Потерпишь!» Терпение, молчание и трудолюбие – девиз нашей семьи.

Моя бабушка была такой, моя мама и я. И Вера успела перенять то же самое.

Успела до своих пяти лет, до нашего развода. Бывший муж был тоже молчаливым, терпеливым и трудолюбивым. Только мне надоело терпеть в какой-то момент, и я развелась – по-тихому, без скандалов, просто договорились сначала пожить отдельно, а потом сказала, что хочу развестись. Дети так и не поняли, что и почему произошло, почему у папы вдруг появился свой дом, отдельный от нас, и почему он вдруг перестал жить с нами. Правда, Вера задавала мне вопрос, почему папа живет отдельно. А я отвечала: «Мы так решили». Потом как-то услышала от нее фразу: «Мама папу разлюбила, больше не любит, поэтому папа с нами не живет». Я тогда подумала: «Устами младенца глаголет истина».

Теперь я учусь жить с детьми самостоятельно, сама справляться со всем. Хотя в первое время было очень страшно. Но когда услышала от бывшего мужа: «Да ты просто боишься остаться одна с детьми», – внутри возмутилась, захотелось доказать обратное.

И доказала. Вначале было сложно даже отводить и приводить детей в садик каждый день. Первая неделя таких проводов показалась мне очень длинной и тяжелой, но в пятницу, придя домой, я почувствовала, что могу справиться сама, надо только не бояться и делать.

Поначалу часто обращалась за помощью к Алексею: то забрать детей, то посидеть с ними, пока я хожу по делам, то срочно прибежать успокоить Борю, который обжег пальчики о плиту. Потом уже потихоньку начала сама со всем справляться, каждый раз чувствуя все больше и больше сил и желания справляться самой.

Спрашиваю сама себя: почему я сделала такой выбор? Наверное, потому что надоело зависеть от кого-то, в моем случае от бывшего мужа. Ждать, что он сделает, что он организует, что он купит, привезет, отвезет. Часто мои ожидания заканчивались разочарованиями, сколько сил, нервов и энергии было потрачено впустую на обиды. Захотелось попробовать научиться жить по-другому, самостоятельно. Конечно, абсолютно со всем я сама справиться не смогу, помощь все равно нужна, но со многим у меня справиться получается.

Моя ошибка.

23 августа 2018

После работы мне пришлось бежать в садик, чтобы успеть до его закрытия, то есть до 19 часов. Прибежала ровно.

Вера, увидев меня, тихим голосом сказала, что хочет еще погулять на площадке. Она часто еще пока говорит о том, что хочет, таким тихим голосом, как будто заранее ожидая отказа. К сожалению, уже сформировался «рефлекс», что ее желания редко слышат и тем более исполняют. Я поняла это только тогда, когда сама потихоньку начала слышать свои желания и осознала, что этот «рефлекс» у меня тоже сформирован с детства. От этого частые истерики лет до пяти, потом адаптация: «лучше молчать и не высовываться, иначе навлечешь на себя гнев». Меня так воспитывали, и я тоже неосознанно воспитывала так своих детей, буквально не ведая, что творю.

Я, понимая, что в этом случае поможет только обратное мое действие – слышать желания, спокойным твердым голосом отвечаю Вере: «Хорошо, давай погуляем». И хоть Боря начинает возражать, потому что ему хочется быстрее в магазин за вкусняшками, мне удается с ним договориться поиграть немного на площадке. Удивительно, днем в садике они гуляли на этой же площадке, но сейчас, когда воспитатели ушли и на площадке осталось только два-три местных ребенка, им намного интереснее лазать и бегать.

Я сажусь на скамейку и чувствую, насколько устала бежать, чувствую, как тело с благодарностью отзывается на эту возможность передохнуть. С ужасом представляю, что, если бы не Вера с ее желанием задержаться на площадке, мне бы сейчас еще пришлось идти до остановки, ждать автобус… И я сижу на скамейке, наслаждаясь ощущением приятной неги в теле, видом играющих детей, теплом и тишиной наступившего летнего вечера.

Вначале Вера и Боря вместе лазают по сооруженному на площадке «кораблю». Но как только Вера находит себе подружку и они начинают играть вместе, Боря приходит ко мне на скамейку и предлагает вдвоем поиграть в «камень, ножницы, бумага». Я соглашаюсь, потому что это новая вариация этой игры – в моем детстве была устаревшая более простая версия, состоявшая из трех фигур: бумага, ножницы, колодец. Нынешняя версия намного интереснее и звучит так: «Камень, ножницы, бумага и бутылка лимонада, карандаш, огонь, вода и железная рука». И тут надо включить воображение, чтобы изобразить нужную фигуру и понять, кто кого победил. Наигравшись с Борей, я решаю, что пора идти домой, и предупреждаю Веру, что через пять минут мы пойдем домой. Эту привычку – предупреждать детей заранее – мне долго приходилось вырабатывать, но зато теперь она помогает избежать слез.

В оговоренное время мы собираемся и идем на остановку. Вскоре подъезжает желтый автобус №10, и я, помня, что в прошлый раз такой же желтый автобус вроде бы с тем же номером довез нас почти до дома, даю детям команду садиться – благо свободных мест много. Мы садимся и слушаем, как объявляют остановки. И вот перед тем, как автобус должен был завернуть в сторону нашего дома, он вдруг едет прямо. Голос из динамика объявляет остановку, которая мне не знакома. Я понимаю, что перепутала номер автобуса, и говорю детям спокойно: «Я перепутала автобус, сейчас мы выйдем и пересядем на другой».

Внутри спокойно, и хотя дети говорят: «Ну вот, из-за тебя, мама, нам придется ждать еще другой автобус», – даже эти слова не вызывают во мне чувства вины. Я лишь внутренне улыбаюсь своей оплошности и думаю: «Значит, так надо было». Когда мы выходим из автобуса, Боря начинает канючить, что устал идти, но я спокойно показываю ему: «Вот наша остановка, нам надо лишь перейти дорогу».

Тем не менее нужный автобус не спешит приезжать, и дети через какое-то время начинают ныть, что хотят кушать. Я надеюсь, что мы скоро уже уедем, но автобуса все нет. Вскоре чувствую, что детское терпение на исходе, и решаю зайти в магазин, который прямо за спиной, чтобы купить каких-нибудь булочек с соком.

Магазин не из дешевых, ведь он в одном из самых фешенебельных районов города, и мне часто на просьбы детей приходится повторять фразу: «Нет, это не купим, слишком дорого». Повторяю и чувствую какое-то неудобство: «Хожу как нищеброд и сетую, как все дорого». И тут же злюсь на себя: «Оля, чего стыдиться? Это нормально, что тебе что-то дорого и ты не хочешь это покупать».

Тут же вспомнилось, как я решилась однажды отправиться в один из дорогих магазинов одежды и померить платья. Даже просто зайти туда для меня было большим испытанием, я осмелилась только со второй попытки. Внутри была куча эмоций: «Какого хрена, Оля, ты прешься в этот магазин? Тебя же туда не пустят! Ты же нищеброд, тебя с позором выгонят, потому что твоей зарплаты хватит в лучшем случае на ремешок от платья!»

Но тогда я переборола себя, зашла, попросила продавца подобрать мне платья и померила их. Самое дорогое из них стоило как три моих зарплаты. Уходя, я поняла простую вещь: богатый человек отличается лишь количеством денег, но шмотки, дорогие аксессуары не прибавляют ценности человеку, они так же остаются шмотками и аксессуарами, а человек – человеком. В итоге стала проще относиться и к обеспеченным людям, и к дорогим магазинам.

После этого воспоминания меня отпустило это дурацкое чувство «нищебродства». Мы купили, что хотели, вышли на остановку, и вскоре автобус приехал. Дети были радостные. Мы ехали домой, и по пути Боря без остановки что-то рассказывал из своей жизни в садике, что было признаком его хорошего настроения. Выйдя из автобуса, я шла и наслаждалась этим теплым летним вечером, потихоньку темнеющим небом и видом деревьев, застывших, словно в ожидании наступающей ночи.

«Пусть вечер уже почти закончился и мы много времени потратили на ожидание автобуса, – думала я, – зато мы побыли вместе, прожили это небольшое приключение». Я была довольна, что справилась с этой ситуацией: спокойно, без чувства вины, без суеты, паники и без сожаления. Я с гордостью осознала, что вышла из этой ситуации сама, не опираясь ни на кого, не ожидая помощи, не считая, что меня кто-то должен спасти, как это было раньше.

Истерика на остановке.

24 августа 2018

На следующий день, придя за детьми в садик, я застала их гуляющими на площадке. Воспитательница напомнила Боре, что он забыл свою кофту в группе, и, подозвав его, дала ему ключи от группы. Это меня удивило и порадовало. «Отношение как ко взрослому», – подумала я.

Мы забрали кофту, распрощались с воспитателями и пошли на остановку. Боря начинает спрашивать: «А мы пойдем сегодня в “Дикси”, чтобы купить что-нибудь?» Я спокойно отвечаю: «Нет, Боря, только вчера покупали». Тогда он начинает канючить: «Ну а что тогда мне делать дома без новой игрушки? Мне скучно! Чем мне играть?»

Я, улыбнувшись про себя: «Ну, началось!» – спокойно отвечаю: «Да, Боря, понимаю, трудная ситуация, даже не знаю, что ты будешь делать…»

Но чем дальше, тем голос Бори становится все требовательнее и громче. Я же стою на своем, повторяю, что у меня нет возможности ничего купить, что я понимаю его трудную ситуацию и тоже не знаю, что ему делать. В итоге на остановке он уже начинает кричать в полную силу, швыряет свою машинку и садится на асфальт: «Мама, ну скажи, что мне делать, я не знаю!»

На мой вопрос: «А что ты хочешь?» – он кричит еще громче: «Не знаю, ты мне скажи!» У меня «внутри» температура 36,6, я жду автобус и спокойно отвечаю: «Боря, я тоже, к сожалению, не знаю, что тебе делать», – не забывая добавить, что я люблю его, несмотря ни на что.

К нам подходит сначала одна женщина с угрозами, что сейчас заберет непослушного мальчика, потом другая женщина – она помогает Боре собрать машинку. Это отвлекает его на время, но когда подъезжает автобус, он с новой силой начинает плакать.

Мы садимся в автобус, и Боря начинает кричать, требуя, чтобы я сказала, как ему успокоиться. Я предлагаю ему сесть ко мне на колени. Боря соглашается, а посидев, говорит: «Не помогает!» Снова встает, потом снова садится и просит, чтобы я его погладила. Только после этого сын успокаивается.

Когда доезжаем до своей остановки, Боря говорит, что не может идти. Я беру его на руки, несу до светофора, предупредив, что дальше у меня не будет сил так идти. Дойдя до светофора, я, как и обещала, опускаю Борю на землю, и остальной путь до дома он уже бежит сам. В подъезде, улыбаясь, просит ключи, сам открывает дверь. И весь остальной вечер он проводит в хорошем настроении.

Надо сказать, что такое у нас часто случается. Я научилась спокойно относиться к этим проявлениям. Он мог просто устать, или в садике его что-то расстроило, но Боря этого не осознает и только таким образом – через капризы и истерику – пока может снять свое состояние. Когда я поняла, что причины его истерик в этом, а не в том, что ему просто хочется «повредничать», мне стало гораздо легче сохранять спокойствие внутри – те пресловутые «36 и 6» градусов.

Договариваться заранее.

25 августа 2018

Суббота, выходной. Я задумала сходить сегодня в библиотеку, где мы часто берем книжки, которые я читаю детям на ночь, а потом еще и в парикмахерскую – постричь Борю.

Выполнив все задуманное, на обратном пути мы купили шаверму, дома поделили ее и съели. Потом я решила отдохнуть – подремать немного на кухне, и включила детям мультики. Они тоже немного утомились и с удовольствием, рассевшись на диване, начали смотреть их.

Но только я начинаю проваливаться в сладкую дрему, как Вера трижды зовет: «Ма-а-а-а-ам!» Тут же накатывает раздражение: «Какого фига опять от меня надо?» А Вера продолжает: «Где мой спиннер? В рюкзаке?» Я отвечаю: «Да, наверное».

Отвечаю, но чувствую, что сон уже прошел, заснуть не получается, устала. Понимаю, что у Веры уже привычка – звать меня по любому поводу, да и у Бори тоже.

И снова я узнаю себя: на работе или с друзьями часто по любым мелочам начинаю спрашивать совета или мнения: «А как сделать? А как лучше? А так или так?» Видимо, из-за этого часто в рабочих коллективах ко мне относятся как к ребенку. Я это замечала и еще думала: «Почему так? Почему везде одно и тоже?»

Так и Вера с Борей: если я дома, то без меня ни чаю налить, ни игрушку найти, ни мультик переключить и т.д. Чему уж тут удивляться?

Я встаю, иду к детям и говорю: «Меня разбудил Верин вопрос, я не смогла заснуть и теперь плохо себя чувствую и злюсь». Вера растерянно и непонимающе смотрит на меня. Продолжаю: «Мне бы хотелось, чтобы, когда я прилегла отдохнуть, вы меня не звали и не тревожили какое-то время». И ухожу снова к себе на кухню. Как ни странно, после этих слов моя злость прошла.

Злость прошла от осознания, что я сама своим поведением заложила в детях этот шаблон. С мамой маленькая я вела себя так же: звала ее по любому поводу, мама ругалась, а я обижалась, не понимая, почему меня ругают.

Подумала, что в будущем надо все-таки говорить детям заранее, что я иду отдыхать, и просить меня не тревожить.

Дождь.

29 августа 2018

Остались последние летние денечки. Небо, покрытое толстым слоем серых облаков, накрапывающий дождик уже как будто готовят нас к осени. Среда. Я под своим оранжево-коричневым зонтиком, напоминающим витражи в католическом соборе, иду за детьми в садик. Люди вокруг торопятся: кто-то бежит от дождя, кто-то по делам, но все спешат. И я стараюсь идти, не замедляя ход. Хотя настроение такое, что хочется медленно брести, разглядывая дома и витрины, не разбирая дороги. Но садик закрывается в семь вечера, и времени осталось немного.

Когда дети собрались и мы вышли на улицу, замечаю, что дождь усилился. Боря незамедлительно начинает хныкать, что ему мокро, на него капает, у него нет сил, он хочет скорее сесть в автобус и поехать домой. Я чувствую, что сейчас, как и предыдущие два дня, будет стоять плач до самого дома.

Раньше бы я, конечно, психанула, внутри бы все вспыхнуло бешенством и раздражением: «Да сколько ж можно, каждый день одно и то же, достало уже все!» Только это, конечно, не помогло бы. Этим путем я уже ходила много раз и знала, что ни к чему хорошему он не приведет. Поэтому начала искать способ сделать так, чтобы в такие моменты оставаться спокойной.

Вся «фишка» оказалась в том, что раньше я не могла отделить себя от детей, считала себя полностью ответственной за их эмоциональное состояние. То есть если Вера и Боря капризничают или истерят – значит, только я виновата в этом. И я должна это срочно исправить. Но в реальности причин плача и истерик может быть великое множество, как, например, сейчас – дождь.

Но понять – мало. При каждой детской истерике или плаче я снова начинала чувствовать себя виноватой, меня снова тянуло психовать от бессилия, что я не могу все исправить. Теперь же я замечала такое свое состояние и старалась напомнить себе, что я не виновата. Когда удавалось это «вспомнить», мне становилось спокойнее, и я действовала, исходя из ситуации. Иногда нужно было сказать «нет» в ответ на требование, которое я не могу исполнить. А иногда просто побыть рядом, чтобы дать время пережить случившееся.

Но путь к этому осознанию был мучительный: столько слез пролито, столько душевных мучений и истерик прожито, не сосчитать. До сих пор помню самый первый раз, когда мне удалось почувствовать, что я действительно не всегда виновата в истериках детей. Тогда я села и нарисовала две картинки: как я себя сейчас чувствую и как бы мне хотелось себя чувствовать. На первой я изобразила дерево, из кроны которого растут еще два деревца, тянущие его вниз – в результате плохо всем. А на второй картинке я «отсадила» маленькие деревца в землю – под крону большого дерева. В тот момент я почувствовала, что сразу стало легче, даже простуженное горло перестало болеть. Я ощутила себя тем большим деревом, которому легко и свободно, ощутила энергию, которая заполнила его.

Потом эта картинка с большим деревом и отдельными маленькими деревцами часто всплывала в памяти, помогая мне не вскипеть, не вспыхнуть гневом и раздражением в ответ на очередной детский каприз или истерику. Хотя, конечно, срывы после этого были и не раз, но их становилось все меньше и меньше.

Теперь же я спокойным голосом говорю хныкающему сыну: «Да, Боря, понимаю, мокро, капает, да, хочется скорее домой, чтоб автобус приехал быстрее. Это трудная ситуация, что делать будешь?» Боря, конечно же, отвечает: «Не знаю!» – и продолжает хныкать, увеличивая интенсивность.

Помня вчерашнюю историю, когда я лишь сочувствовала ему в его неразрешимой ситуации, и помня, что это, с одной стороны, позволило мне не втянуться, но с другой стороны, не помогло Боре успокоиться, я решила пойти в наступление.

– Да, Боря, я понимаю, что тебе очень тяжело. Наверное, лучше тебе тогда не ходить в садик, раз ты так устаешь и мучаешься. Поэтому я буду вынуждена оставлять тебя дома.

Он еще сильнее заплакал, потому что ему будет скучно дома, и Боря так не хочет. А я ответила:

– Зато ты не будешь уставать ходить домой, а когда подрастешь, окрепнешь, и у тебя будет достаточно сил, тогда я снова начну тебя водить в садик. Я устала каждый день после садика слушать твой плач.

– Мне не нравятся эти слова. Я хочу, чтобы ты говорила другие слова, – отозвался Боря.

– Хорошо, какие слова ты хочешь услышать? Что я люблю тебя, что ты мой самый любимый сынок, и я всегда буду любить тебя, несмотря ни на что?

Боря помолчал несколько секунд и сказал, что не хочет больше плакать, а хочет успокоиться. Я предложила ему погладить его или дать ему посидеть у себя на коленках, но он не соглашался ни на один из привычных способов успокоения. Успокоился он лишь на остановке, когда сердобольная бабушка дала им с Верой по конфете. В автобусе Боря уже вовсю улыбался, жуя конфету. Оставался еще путь от остановки до дома, и Боря, как только вышел из автобуса, снова начал похныкивать, что устал.

– Да, сынок, трудная ситуация, понимаю тебя.

Боря похныкал половину пути, пожаловался, что у него мокрые пальчики и как ему их сосать – он теперь не знает. Но потом он все-таки начал сосать пальчики и весь остаток пути до дома прошел молча.

Привычка сосать пальчики так и осталась с младенчества. Так совпало, что примерно в то время, когда Боря родился, я решила отучать Веру от соски: дочка сильно зависела от нее и впадала в дикую истерику, стоило ее потерять. Я боялась, что если дам соску Боре, то Вера будет отбирать ее у брата и сосать сама, и эта зависимость не закончится никогда.

В итоге дочка отучилась от соски меньше чем за неделю. Ну а Боря, за неимением альтернативы, приучился сосать пальчики. В ситуации, когда начинали плакать оба одновременно, а это часто случалось, я спешила успокоить Веру, Боре же не оставалось ничего другого, как успокаиваться самому – как умел.

Тогда я не знала, как поступать и тем более не могла предположить, чем это обернется для Бори. А теперь, когда ему 4,5 года, он не может успокоиться и не может заснуть без того, чтобы не пососать пальчики. В садике ему запрещают это делать, и там он как-то держится, а дома «отрывается». И я все надеюсь, что привычка пройдет у него, а если нет, то обращусь к психологу. Но пока так.

Проблема выбора.

30 августа 2018

Предпоследний день августа, после работы мне захотелось на улицу, подышать воздухом и прогуляться, а не сидеть в четырех стенах. Спрашиваю детей, хотят ли они со мной. Они хором кричат:

– Да, да, хотим!

– Тогда у вас 5 минут, чтобы одеться.

Сама же сижу, допиваю чай, зная наверняка, что у кого-нибудь обязательно возникнет проблема с выбором одежды или игрушки.

Так и есть: Вера не хочет надевать куртку. Я говорю: «Вера, ты можешь не надевать куртку. Только, если пойдет дождь, ты намокнешь». И это повергает Веру в еще большие сомнения. В итоге после 10 минут терзаний она соглашается на вариант, предложенный мной вначале: колготки, платье и куртка.

Проблема выбора для Веры очень актуальна. Ведь с самого малого возраста я все решала за нее: что ей надеть, что купить, куда пойти. Никогда не спрашивала ее мнения, а делала так, как мне хотелось. И сейчас у Веры просто нет навыка выбирать, она каждый раз мечется, когда я предлагаю ей самой сказать или сделать, что хочется. Иногда мы проводим по полчаса в магазине, чтобы Вера решила, какую вкусняшку взять. Но лучше так, чем если она совсем этому не научится. Будет, как и я – выбирать то, что все выбирают, не имея своего собственного мнения. А потом, как и я, будет удивляться, почему этот выбор не приносит ей особой радости.

Одевшись, мы, наконец, выходим на улицу и идем в сад. Вся набережная заполнена машинами, зажглись фонари, и Боря, увидев всю эту картину, кричит: «Вера, смотри, какая красота!»

Мы ныряем в объятья сада с его темными тропинками и круглыми фонарями. Пахнет прелой листвой, я чувствую запах осени, чувствую, как она своими большими мягкими лапами укутывает меня, усыпляет, мне становится спокойно и хорошо. И я ловлю себя на мысли, что хоть совсем недавно я жалела, что заканчивается это теплое, солнечное, так непохожее на Питер лето, теперь мне радостно от мысли, что приходит осень. Я вспомнила это ощущение постепенного погружения природы в сон: опадающая листва, дождик, ветер. Когда с работы бежишь скорей домой, чтобы из своей уютной норки с чашкой горячего чая в руках смотреть, как колышутся деревья, как ветер срывает с них листву, как дождь поливает землю, пытаясь пробиться в окна. Смотреть и наслаждаться теплом и уютом своего жилья, думать о чем-то, радоваться возможности побыть с собой, прочитать книгу, посмотреть интересный фильм, да и мало ли интересных дел, которые я откладываю летом потому, что хочется гулять, а не сидеть дома, а времени на все не хватало.

Так мы шли по саду, я писала в телефон мысли, дети бегали вокруг, и вскоре мы пришли на детскую площадку. Боря предложил поиграть в прятки, я согласилась. Прятаться и искать в темноте было вдвойне интереснее, в животе приятно щекотало от этой таинственности. Хотя иногда становилось страшно, что какой-нибудь маньяк уже мог утащить ребенка, пока я тут пытаюсь найти его за каким-нибудь деревом. Но мысли имеют свойство притягивать события, поэтому я гнала их от себя.

Скоро я почувствовала, что немного озябла, и попросила детей закончить игру и пойти домой. Так мы и сделали. В душе остались самые приятные ощущения от этого вечера и мысль о том, как иногда совсем немного надо, чтобы почувствовать радость от жизни.

Первый день в школе.

4 сентября 2018

Сегодня прошел первый Верин день в школе.

Я переживала, понравится ли ей там. После работы ждала детей дома, так как их сегодня забирал Алексей. И вот в дверь постучали, я открыла, смотрю, вроде настроение у Веры хорошее. А Боря хнычет, что Вера, выходя из машины, отдавила ему ногу.

Все разделись, сели смотреть мультик, Вера начинает разбирать рюкзак, и я спрашиваю:

– Ну как день прошел? Как было в школе?

– Хорошо, – отвечает Вера, но по интонации слышу, что она довольна. – Только трудно. Еще нам сказали принести карандаши. И когда, мама, ты купишь мне линейку?

Я, почувствовав облегчение, что в школе Вере понравилось, пообещала, что обязательно куплю линейку. Больше Вера ничего мне не рассказала, а я не стала приставать с расспросами, решив, что если захочет – сама расскажет.

Потом она достала из рюкзака рисунок – во весь лист лицо клоуна. Вера объяснила, что это их классная руководительница учила на уроке рисования.

На бумаге были видны подтертые линии, обозначающие пропорции, но само выражение лица клоуна меня заворожило. Он смотрел куда-то в сторону, и столько восхищения было в его глазах, такой открытый и живой взгляд, что я не могла оторваться.

Я вообще очень люблю портреты. Люблю долго смотреть на лица, и в какой-то момент у меня возникает ощущение, что портрет начинает делиться со мной своими эмоциями, чувствами, тайнами, своей жизнью. Он становится близок мне, и от этой близости я наполняюсь чем-то таким драгоценным, о чем не хочется говорить, а хочется нести это в себе, ведь оно такое красивое, хрупкое, нежное и очень ранимое, наполненное солнечным светом, переливающееся всеми оттенками радуги. Именно такие чувства я испытала, глядя на этого клоуна.

Я долго смотрела на этот рисунок, говорила Вере, какой он замечательный, а потом повесила его на кухне. Боря, увидев это, решил повесить у себя над столом два своих рисунка.

В душе я еще раз порадовалась, что все-таки отдала Веру в школу, несмотря на рекомендации воспитательниц подержать ее еще год в садике. Я решила, что в садике она не научится ничему новому, а школа даст ей стимул и возможность развиваться. И я видела, с какой гордостью утром Вера шла в школу со своим портфелем, встречая по пути бывших одногруппников из садика.

Не хочу и не буду

Каскад «не хочу».

5 сентября 2018

Утром я, собравшись сама, говорю детям выключить мультик и начать собираться. Вера валяется на диване, видно, что ей не хочется вставать, на мои просьбы она вяло-тянучим голосом отвечает: «Ну, щас». Я, удивленная таким ее поведением (ведь вчера вечером было все хорошо и спокойно), задаю вопрос спокойным уверенным голосом без претензии: «Вера, ты будешь капризничать или в школу собираться?» На это она улыбнулась, к моему удивлению, спокойно встала и пошла одеваться.

Дети идут одеваться, но, как обычно, отвлекаются и начинают играть друг с другом. Меня это начинает раздражать. Успокаиваю себя: «Я выбираю, раздражаться мне или нет. Если я заведусь, ни к чему хорошему это не приведет». Это мне помогает сосредоточиться на своих сборах. Уже полностью одетая стою в прихожей и говорю детям, что готова идти.

Они спохватываются, быстро надевают все, что еще не успели, и мы выходим. На улице Боря говорит:

– Мама, я хочу быстрее в садик – покушать.

– Да, хорошо, сынок, я понимаю.

– Но я уже хочу быть в садике, чтобы покушать, – продолжает Боря.

Я, чувствуя, что для него это отличный повод закатить истерику, отвечаю:

– Да, Боря, я тебя понимаю. Что делать будешь?

– Не знаю.

– И я не знаю, но мы уже идем в садик и скоро придем.

По пути проходим мимо другого садика, в который ходили однажды летом. Боря, увидев здание, спрашивает:

– А мы будем ходить еще в этот садик?

– Возможно.

– Я не хочу ходить в этот садик, он мне не нравится, я никогда не буду в него ходить.

Я, удивляясь в душе этому каскаду его «не хочу» на ровном месте, спокойно отвечаю: «Хорошо, Боря», – и думаю дальше о своем. Уже на подходе к садику сын вспоминает, что не взял ластик, который я ему подарила утром. Я сочувствую ему и говорю, что зато он взял с собой раскраски и фломастеры. И вижу, что настроение его не ухудшилось от своей забывчивости.

Он радостно бежит к воротам своего садика, залезает на калитку и набирает код. Довольный собой, открывает дверь: еще бы, ведь теперь только он ходит в садик и теперь только его привилегия – набирать код на калитке, и не надо делить ее с Верой.

Мы подходим к двери, и тут Вера заявляет:

– А дождика-то не было. Зря ты, Боря, зонтик взял.

Я вижу, как от этих слов Боря сразу сник, и влезаю в разговор:

– Вер, зачем ты это сказала? Ведь ты знаешь, что Боре неприятно слышать эти слова? Зачем ты хочешь его расстроить?

Этого хватило, чтобы поддержать Борю и смутить Веру. После чего Боря спокойно поднимается в группу и раздевается, а дальше я отвожу Веру в школу.

Но, несмотря на положительный исход сегодняшних проводов в садик и в школу, чувствую, что внутри меня все горит. Ведь я снова проснулась в 5 утра и не смогла больше заснуть, снова во мне кипит злость на коллегу по работе. Возможно, из-за этих переживаний у меня бессонница. От этого я очень плохо себя чувствую, и раздражение, накладываясь на плохое самочувствие, как обычно, вводит меня в ощущение полной безнадежности и бессмысленности жизни. И дети тут ни при чем, они только громоотводы. И очень хорошо, что утром я отвела их и не сорвалась.

По пути в метро накрывают мысли, которые я выписываю в телефон: «Бесит, бесит, бесит все! Устала! Надоело. Все виноваты и надоели: дети, работа, я. Ненавижу это все, как оно достало».

Побарахтавшись в этих мыслях бешенства и раздражения, выписав их в телефонные заметки, там же, в заметках, я начинаю внутренний диалог:

«– Что случилось? Из-за чего я злюсь? Из-за чего бешусь? Что, моя девочка? Что, моя милая? Устала?

– Очень! Надоело все, не могу больше, не могу.

– Отдохни, любимая. Отдохни, хорошая. Не получилось вовремя собраться, не получилось выспаться, не получилось не опоздать на работу? Ты имеешь на это право. Имеешь право опаздывать, не высыпаться, не успевать. Имеешь право уставать, плохо себя чувствовать, злиться, беситься. Это твое право, это ты и ты человек, не Бог.

Хватит себя дрючить за то, что ты не идеальная, за то, что не справляешься. Не надо из-за этого считать себя говном, которому не следует жить вообще. Ты такая, какая есть, в тебе много всего разного, не только стерильно-белое, пушистое, правильно нацеленное и настроенное. Прими себя такой разной, прими свое право быть всякой, быть злой, бешеной, уставшей. Я люблю тебя, моя девочка».

Часто, когда переполняют чувства, я записываю их хоть куда-нибудь. Так я постепенно успокаиваюсь.

Весь следующий день проходит спокойно, даже спать не сильно хочется на работе. А вечером, идя домой и наслаждаясь по-летнему теплым вечером, я решаю пойти прогуляться с детьми. Дети соглашаются. Я надеваю ролики, Вера берет самокат, Боря – беговел, и мы идем кататься на набережную.

Вода отражает нежно-розовый закат, ветер приятно обдувает теплом. Боря, прокатившись немного, говорит, что не хочет далеко уезжать, потому что ему потом тяжело будет возвращаться. Я предлагаю ему доехать до ближайшего рекламного щита, под которым есть удобная платформа, где можно посидеть и поиграть с насыпанным там керамзитом. Он соглашается подождать нас там. И мы с Верой едем дальше.

Назад возвращаемся все вместе. Остается лишь выпить чаю, посмотреть чуток мультик и, почитав книгу, лечь спать. «Я молодец, я справилась», – думаю я, засыпая.

Фломастер.

8 сентября 2018

Всю первую неделю сентября по утрам Боря находит какой-нибудь повод, чтобы обратить на себя внимание. И вот сегодня он попросил помочь ему выбрать игрушку, как уже было пару дней назад. Я начала предлагать игрушки, заранее предупредив, что предложу пять игрушек подряд и больше не буду. Конечно, все пять предложенных мной игрушек ему не понравились: то сломанная, то старая, то без батареек.

Тогда я сказала:

– Боря, помнишь, недавно ты тоже просил утром помочь выбрать тебе игрушку? Ничего тебе не нравилось, ты расплакался, пока успокаивался, время прошло, мы опоздали в садик, я на работу, и потом я не смогла купить вам вкусняшки, – сделав небольшую паузу, я продолжила: – Давай сегодня не будем так делать? Давай выберем игрушку, пойдем в садик, и я смогу вам купить что-нибудь, так как не опоздаю на работу?

Боря, выслушал меня, улыбнулся (снова я не ожидала такой реакции, значит, он играл) и ответил:

– Да, помню, было такое. Помоги мне, пожалуйста, выбрать игрушку.

Я предлагаю последнее, что мне приходит в голову:

– Давай возьмем фломастеры и раскраски.

К моему удивлению, Боря соглашается, но добавляет:

– Я хочу еще что-нибудь, кроме фломастеров.

Моя радость, что все так быстро разрешилось, подугасла.

Тут еще обнаруживается, что в пачке не хватает одного фломастера, мы начинаем искать и не находим. Вера предлагает Боре свой фломастер. Но все бесполезно: Боря плачет, я говорю ему, что, к сожалению, не смогла найти фломастер и не знаю, где еще его искать. Боря продолжает плакать, а я пока решаю сделать Вере прическу, чтобы не терять времени.

В душе меня подмывает раскричаться, расплакаться и упасть в свое привычное состояние беспросветной безнадежности и отчаяния. Но на все эти позывы я спокойно себе говорю: «Какой смысл, Оля? Ты ничего не добьешься, потратишь кучу энергии, испортишь весь день».

И продолжаю дальше пытаться разрулить ситуацию спокойно и без истерик, хотя бы со своей стороны. Через какое-то время заплаканный Боря вдруг говорит:

– Я вспомнил, я же фломастер в кровати оставил! Я им вчера вечером раскрашивал.

Я отодвигаю кроватку, Боря, довольный, достает фломастер, а потом мы начинаем выбирать пакет, в котором все понесем в садик. Но первый пакет, который я предложила, кажется сыну слишком большим. Я в душе удивляюсь своему спокойствию, ведь меня это не раздражает, как обычно. Иду искать другой пакет, поменьше первого. Второй пакет Борю полностью устроил. Мы спокойно уложили все игрушки и пошли в садик. На работу я, конечно, опоздала, но не критично.

По дороге в голову пришла мысль, что, скорее всего, участившиеся Борины капризы связаны с Вериной школой. Ведь она ходит с таким красивым рюкзаком, и каждый вечер я уделяю ей внимание, интересуюсь, как у нее дела, что нового произошло. А Боря, наверняка, чувствует себя обделенным и, сам не понимая, пытается притянуть мое внимание проверенным способом. «Что ж, – подумала я. – Мне остается только набраться терпения и стараться уделять ему больше внимания».

Помню, как года два назад меня бесили капризы детей: «Это не нравится, то не нравится, дай мне побольше, дай мне поменьше…» и так далее. Тогда внутри все мгновенно вспыхивало: «Да как же надоело! Да какого хрена я должна это терпеть? Какого хрена тебе все не нравится, и я должна исполнять эти дурацкие капризы?» Обычно все заканчивалось гневно-молчаливым игнорированием с моей стороны и детской истерикой. Перед глазами сразу встает моя мама: ее кипящий ненавистью острый взгляд. И я была такой же. Однажды даже не выдержала и разломала стул у Веры на глазах после ее очередного каприза, потом еще и заварочный чайник…

Тогда я пыталась пить глицин для успокоения. Он вводил меня в заторможенное состояние, и меня правда уже ничего не задевало и не волновало, но жизнь в таком амебно-бесчувственном состоянии казалась мне еще безрадостнее, безнадежнее и бессмысленнее. Дойдя до предела от постоянных криков детей и полной собственной беспомощности, я решилась почитать книги по детской психологии. Подруга порекомендовала Юлию Гиппенрейтер. Книги помогали мне спокойнее относиться ко всему, пока я их читала. Но как только книга заканчивалась, заканчивалось и ее чудесное действие.

Потом мне попалась книга Михаила Литвака, которая, мягко говоря, перевернула мой мир. Тогда я поняла, что проблема не в детях, а во мне, и мне надо разбираться с собой.

А проблем у меня много. Они идут из детства – смерть папы, годы, прожитые с отчимом-алкоголиком, не могли не сказаться. И хоть я уехала из родного города, чтобы забыть все, я все равно увезла боль с собой.

Сколько я ни пыталась дать своим детям любовь, растить их не так, как растили меня, у меня ничего не получалось. Душевных сил не всегда хватало на любовь, терпение и заботу. Вспышки раздражения, чувство вины, усталость, апатия часто стали накрывать меня, когда родился Боря, а у Веры начались каждодневные истерики. И за 1,5 года ситуация не сильно улучшилась.

После декрета я вышла на работу и сначала просто летала от счастья: наконец, вырвалась из четырех стен и могу что-то делать, кроме уборки, готовки и стирки. Но потом на работе начались проблемы с начальницей, задержки зарплаты. Я сменила одну работу, потом другую…

В конце концов, муж устроил меня в компанию, куда сам недавно попал. И вроде все наладилось: мы с мужем рядом, дети в садике, я активно училась водить машину, и все были довольны.

Но вскоре и на новой работе начались проблемы: начальство много обещало, но по факту оказалось, что это еще то «болото». На собеседовании мы обсуждали один функционал, на деле оказалось, что никто мне его предоставлять не собирается. Это наводило тоску.

Вскоре мы с мужем познакомились с директором по развитию, который только пришел в фирму. Я восхитилась его образованностью, самодостаточностью, уверенностью в себе, умением находить выход из любой ситуации. И вдруг поняла, что такие мужчины существуют в реальной жизни, а не только в книжках или кино. Я влюбилась в него.

Видимо, трещина в отношениях с мужем у нас была, а тут она стала разрастаться с угрожающей силой. К тому же я заметила, что директор по развитию сам не против пококетничать со мной, лишний раз прикоснуться, улыбнуться, угостить чем-нибудь, поговорить по душам. Усугубило ситуацию, что муж из-за неудовлетворенности работой стал каждый день выпивать.

И эта его привычка – уходить от проблем в спиртное, да и в принципе уходить от проблем, не выполнять обещания, не доделывать дела – множила во мне обиды. Долго я не могла смириться с тем, что муж мог внезапно после работы уйти с друзьями пить пиво, не предупреждал меня, а просто ставил перед фактом. А так как я всю себя полностью посвятила ему и детям, то единственной моей радостью было дождаться его после работы, чтобы провести вечер вместе. Когда этого не случалось, мне было очень больно и обидно. И, наверное, естественно, что я увидела мужчину, который показался полной противоположностью моего мужа, и влюбилась в него…

Так или иначе, я не знала, что делать, ведь семья была для меня смыслом всей жизни. Только тогда я и решилась пойти к психологу – ученице Михаила Литвака, которая, как оказалось, проводила занятия недалеко от моего дома. Она смогла нам с супругом рационально объяснить, что нужно сделать, чтобы сохранить отношения.

Муж вроде попытался что-то сделать, начал вести себя по-другому… Но вскоре мы поехали в мой родной город на Новый год. На обратной дороге он сел за руль пьяным, въехал в сугроб, и мы чуть было не замерзли в заглохшей машине. Этот случай стал последней каплей. Я почувствовала, как сильно меня тяготят эти отношения, как сильно я устала от них.

В итоге мы договорились с мужем пожить раздельно. Он уехал ровно в день трехлетия нашего сына. Вслед уходящему мужу я сказала: «Это самый лучший подарок мне на день рождения сына». Прозвучало грубо, но, наверное, это было правдой.

Начался новый этап моей жизни. И хоть меня часто мучили сомнения, правильно ли я поступила, я все же чувствовала облегчение. К тому же занятия в психотерапевтической группе, где было много людей со схожими проблемами, сильно поддерживали.

Я училась потихоньку управляться с детьми сама, начала с самого элементарного: отводить и приводить их из садика. Первая неделя была самой тяжелой, ведь я привыкла, что муж возил нас на машине, а тут приходилось идти пешком, вести детей, нести сумки. Но я понимала, что учусь самостоятельности, учусь жить для себя, а не для мужа или детей.

Преодолевая бытовые трудности, я крепла, как будто взрослела. Ходила к психологу, училась на многие вещи смотреть по-другому, училась вести себя иначе. Менялось мое отношение к детям и меняется до сих пор, что позволяет мне не вспыхивать из-за каждого их «неудобного» проявления и экономит силы, оставляя их на более важные дела.

Моя простуда.

10 сентября 2018

Вторые выходные я проболела. В прошлую пятницу я заразилась от Бори. На этот раз затемпературила Вера, а вечером я почувствовала, что и меня знобит. Утром в субботу мне стало еще хуже. Пришлось отлеживаться.

Вера чувствовала себя уже нормально, видимо, ей помогли антивирусные таблетки. Всю субботу они играли, смотрели мультики. Вначале я старалась тоже побыть с ними: собирала с ними пазл, играла в лото. Но вскоре силы закончились, я чувствовала внутреннее напряжение, какую-то жалость к себе, что болею, и некому детьми заняться и обо мне позаботиться. Дети часто прибегали ко мне на кухню, просили чем-то помочь, что-то сделать, задавали свои коронные «а почему?».

А я лежала без сил, говорила им об этом, просила их, чтобы сами налили себе чай. Но в какой-то момент, когда я объясняла детям, почему мне тяжело выполнить их просьбу, Вера навязчиво начала расспрашивать, почему я плохо себя чувствую, начала мне доказывать, что я не права, что я хорошо себя чувствую. И тут во мне поднялся гнев: «Какого фига пытаются опровергнуть мои чувства? Какого фига мне пытаются доказать, что я не то или не так чувствую?» И я вспылила, высказав детям, что мне тяжело говорить, я устала, я болею, мне хочется отлежаться спокойно, и потребовала, чтобы они оставили меня в покое.

А потом вспомнила: сколько раз я, когда предлагала что-то Вере, а она выбирала не то, что мне удобно, объясняла ей, что она хочет неправильно, что гораздо лучше хотеть другое. И вот теперь я получаю обраточку – теперь она мне объясняет, что я чувствую неправильно, ведь ей это невыгодно. Получается, что, однажды поняв, что ее интересы и желания не учитываются, Вера не научилась уважать чужие, в том числе и мои. Что ж поделать? Придется переучиваться всем вместе – уважать интересы друг друга, учиться их отстаивать. Да хотя бы для начала понять, какие они – эти интересы и желания?

Нехватка внимания.

12 сентября 2018

Пришла домой после занятия в психологической группе. Боря вышел встречать меня и с порога спросил, что я ему купила. Я растерялась, потому что даже в магазин не заходила сегодня, но вспомнила, что на работе один из сотрудников поделился акционной игрушкой из «Пятерочки». Я дала ее Боре, и он, обрадовавшись и успокоившись, ушел в гостиную.

А я автоматически начала искать глазами признаки Вериного нахождения дома. Не заметив и не услышав ничего похожего, спрашиваю у Бори: «А где Вера?» Он показывает на диван. Я захожу в комнату и вижу, что Вера и правда лежит на диване, уставившись в монитор компьютера. Время позднее, и я понимаю, что пора уже укладываться спать.

Я подхожу к Вере и спрашиваю, как прошел день, а в ответ слышу ее сквозь зубы тягучее «хорошо». Чувствую, что назревают нытье и капризы, внутренне готовлюсь, настраиваю себя, проговаривая: «Ну что ж, Оля, укладываться придется долго. Но ничего, значит, так надо. У Веры сложный период, надо его пережить».

Ожидания оправдались: хоть я спокойным прошу готовиться ко сну – выключить мультики, помочь расправить кровать – Вера саботирует просьбы, не желая спать, и в итоге начинает громко рыдать, как будто задыхаясь. У меня же ощущение, что это показуха. Спрашиваю ее:

– Что случилось? Что-то болит? Давай вызовем врача, если ты так кричишь, значит, тебе очень больно и нам срочно нужен врач.

Вера кричит еще громче, что врач ей не нужен. Я пытаюсь выяснить, может, что в школе случилось, может, у папы что-то произошло, но в ответ слышу только «Нет!». Меня начинает раздражать это поведение, и я говорю:

– Вера, меня расстраивает эта истерика, я начинаю злиться.

От Веры ноль реакции, но мне самой становится легче от этих слов. Постепенно, потихоньку удается и выключить компьютер, и раздвинуть детскую кровать.

Истерика продолжается, но сквозь нее Вера просит почитать книгу. Внутренне улыбнувшись на ее просьбу, я жду, когда она затихнет, и читаю две сказки любимого мною Дональда Биссета, взятого из библиотеки. Вера слушает, тихонько всхлипывая, потом укладывается в свою кровать и просит налить ей молока. Я иду на кухню за молоком, грею его и приношу в зал, но Вера кричит:

– Слишком много, я так не хочу!

Я при ней же отпиваю молоко и спрашиваю:

– Так достаточно?

Это вызывает в ней еще большее возмущение. Она просит долить – я приношу бутылку, доливаю. Тут же новая претензия:

– Теперь холодное молоко!

– Вера, меня очень огорчает это поведение, – уже не выдерживаю я. – Эти капризы и истерика. Я принесла тебе молоко налить, а ты говоришь, что не надо. Меня злит такое поведение, и я не знаю, как с тобой общаться. Я хочу мирно жить, но чувствую, что ты не хочешь. Я очень расстроена.

Внутри меня кипит гнев, но когда говорю про свои чувства, то злость, которая была обращена на Веру, как будто переходит на саму ситуацию, и мне становится легче.

После моих слов Вера выпивает залпом молоко. Я выключаю свет, и мы засыпаем.

На следующее утро я начинаю будить Веру, включив параллельно мультфильм, чтобы хоть как-то растормошить ее. Вера, услышав звук мультфильма, еле приоткрыв один глаз, начинает громко требовать:

– Мам! Другой мультфильм включи!

По этому тону я понимаю, что вчерашнее ее состояние никуда не ушло. Спрашиваю, какой конкретно ей включить мультик. Она называет один, потом требует другой. И тут мое терпение заканчивается, я чувствую, что это будет продолжаться бесконечно. Я топаю ногой:

– Вера! Меня злит твое поведение, я вижу, что это капризы.

Вера, словно опешив, замолкает. Но, когда наступает время выключать мультик и одеваться, она говорит, что не хочет идти в школу, а хочет остаться дома. В душе я, конечно, ожидала такого поворота событий, и меня вначале подмывает желание оставить ее дома и не мучиться. Но здравый смысл берет верх, и я начинаю объяснять, что если она будет пропускать школу, то останется на второй год, что я не имею права не водить ее в школу, что по закону страны, в которой мы живем, все дети должны ходить в школу, что она не сможет устроиться ни на какую работу без аттестата об образовании и не сможет заработать себе денег ни на еду, ни на вкусняшки.

Вера задумалась, а потом встала и начала одеваться. Так мы худо-бедно собрались и вышли. По пути в школу я видела, что у Веры улучшается настроение. Чем ближе к школе мы подходили, тем большим интересом загорались у нее глаза. Наверное, все-таки ей там интересно и нравится, а истерика была лишь следствием нехватки моего внимания. Ведь прошлый вечер они с братом провели без меня, папа побыл с ними какое-то время, а после им пришлось ждать меня одним.

Вчера я ходила на психологическую группу, вернулась поздно. А Вера любит вечерами посидеть со мной на кухне, любит поговорить, любит, когда я ее глажу. Сейчас, когда она пошла в первый класс, я чувствую, что она особо остро нуждается в моей любви, заботе и внимании. Но без занятий в группе я пока не могу. Там я получаю поддержку, там я общаюсь с людьми с похожими проблемами, там я учусь смотреть на многое под другим углом, учусь видеть выходы из ситуаций, которые раньше казались безвыходными, там мы общаемся искренне, там меня не осуждают, а принимают такой, какая я есть. Если бы не эта поддержка, мне было бы гораздо тяжелее пережить развод, и мне бы не хватило сил изменить жизнь к лучшему. Благодаря группам я и с детьми учусь общаться по-другому, учусь отслеживать эмоции и стараюсь не допускать ошибок, что были в моем воспитании.

К тому же я уже проходила тот путь, когда полностью посвятила себя детям, была с ними круглосуточно и даже на пару часов не хотела их ни с кем оставлять. Я считала, что это нормально, что это мое предназначение. Думала, что, если окружу их любовью и заботой по максимуму, дети будут расти здоровыми, довольными и счастливыми. Только я не рассчитала, что мне тоже нужны отдых и время, чтобы восстановиться, и удивлялась – почему, вместо радости от общения с детьми, я часто испытываю усталость и временами раздражение. А ведь мне и не могло хватать на все сил, ведь нужно было не только кормить, одевать, выгуливать и занимать детей, еще нужно было готовить, убирать квартиру, а вечером еще хотелось пообщаться с мужем. Я чувствовала себя как в заколдованном круге: вроде бы все есть и всего хватает, но радости становится все меньше и меньше, а усталости и раздражения – больше. Тело сигнализировало, что больше так нельзя: я стала очень часто простужаться – по два раза в месяц, и мне не помогали ни антибиотики, ни гомеопатия.

Только когда начала заниматься в психологической группе, я осознала, что мне, как и любому человеку, нужен отдых, чтобы восстановиться, сходить куда-нибудь, напитаться новыми впечатлениями, просто выдохнуть. Я попробовала оставлять детей с мужем и ходить на прогулку в ближайший парк каждый вечер, и тут же заметила, что настроение улучшилось, а простуд стало меньше. Ну а когда развелась с мужем, то периодически стала отправлять детей на выходные к бабушке, а иногда вечерами отец сидел с ними, пока я ходила в магазин или на занятия.

Теперь я понимаю, когда у меня есть силы, а когда их нет. И если силы на нуле, то выхожу хотя бы на полчаса в парк, пока дети смотрят мультик. После таких прогулок раздражение уходит, и общение с детьми приносит мне радость.

День умиротворения и согласия.

15 сентября 2018

Воскресенье, утро. Я бегаю, наливаю чай то Боре, то Вере. Боря просит поиграть с ним, но я еще и сама не ела. Включаю мультик, договариваясь, что вначале сама поем, пока они смотрят мультики.

Сижу на кухне и ем кашу с батоном и маслом, запивая растворимым кофе с молоком. Хоть и понимаю, что растворимый кофе – это сплошной вред и только, но не могу себе отказать в этом. Ведь в детстве мама пила такой кофе по утрам и иногда позволяла мне попить его вместе с ней. Для меня этот вкус остался вкусом тех моментов маминой благосклонности и внимания. И поэтому я так люблю по выходным пить его на завтрак.

Вкус растворимого кофе погружает меня в воспоминания о маме. Отношения с ней у меня были сложные. Маме было не до меня. Оставшись вдовой с двумя детьми на руках, мама была в растерянности и не знала, как ей жить дальше. Она рассказывала, что единственная мысль тогда ее удерживала от самоубийства – что я еще очень маленькая. А через 2 года, когда нам, наконец, дали двухкомнатную квартиру, мы заехали туда с новым маминым мужчиной, который стал нашим отчимом. Первые года два он очень помогал маме: и деньгами, и занимался со мной. Но вскоре он начал пить, причем очень сильно, пропивая все – свою пенсию, мамину зарплату, наши вещи.

Мама, как могла, работала, выкручивалась, но обстановка дома была напряженная, так как отчим напивался и начинал скандалить. Видимо, поэтому я редко помню ее дома. Когда же мама была дома – то либо ругалась с отчимом, либо тихо смотрела телевизор, чтобы не разбудить его спящего.

То время прошло, но сейчас, попадая в спальные районы Петербурга, который раз я замечаю за собой, с какой тоской смотрю на горящие окна панельных пятиэтажек. Именно в такой я выросла в своих родных Чебоксарах. Таким уютом и теплом мне веет от этого света в окошках. Мне кажется, что там живут любящие друг друга люди, что они собираются по вечерам и им хорошо вместе. Я практически не помню такого в нашей семье в моем детстве.

Я и в детстве смотрела на чужие окна, мне хотелось попасть туда – в тепло, уют и защищенность, хотелось почувствовать, что мне всегда рады.

Лишь недавно по вечерам я начала выключать мультики и садиться рядом с детьми заниматься вместе. Причем чаще мы пока занимаемся каждый своим делом: Вера – уроками, я – рисованием, Боря – собиранием пазлов. Мы сидим в одной комнате, за своими делами, и тогда я чувствую, что мне хорошо, что мы близки друг другу, мне уютно и тепло на душе. Наверное, вот так потихоньку и получится создать свой домашний уют, чтобы, видя чужие горящие окна, в душе возникала радость, что в моем доме меня ждет тепло, уют и близкие люди.

Так и в этот день я решила, что проведу его вместе с детьми. Поев сама, я налила чай и положила кашу детям. А потом мы пошли прогуляться до ближайшей детской площадки. Я взяла футбольный мяч, чтобы погонять его с Борей. Мы покатались на качелях, которые называем «гамаком», так как это круглая большая сетка, подвешенная на цепях, потом поиграли в футбол, напоследок зашли в магазин и вернулись домой. А вечером пособирали пазл и, почитав книгу, улеглись спать.

Засыпая, я чувствовала внутри радость от того, что этот день прошел в таком умиротворении и согласии.

Но так было не всегда.

Я до сих пор с содроганием вспоминаю одну из суббот, когда не могла справиться со своими эмоциями.

С самого утра я чувствовала какое-то напряжение и не могла понять, откуда оно и что является его причиной. Я ощущала, что меня все раздражает, что я готова в любой момент разразиться гневной вспышкой. В мозгу у меня стучало молоточками: почему мне так плохо? Что делать?

Единственная мысль, которая мне приходила в голову – это пойти пройтись одной по парку. Тогда я, включив детям мультфильм, сказала, что ненадолго выйду и скоро вернусь. Выйдя на улицу, я буквально рванула на набережную, я чувствовала, как внутри меня все клокочет и кипит: «Да что такое? Почему? – не могла понять я. – Ведь ничего такого не происходило, что могло меня ввести в такое состояние!»

Я решила спуститься к воде и покричать там, где меня никто не услышит, надеясь, что это поможет снять мне напряжение. Но, покричав, мне стало лишь чуть-чуть легче. Я попинала ногами от бессилия мраморные ступеньки, потопала ногами. Мне стало немного легче, и я решила, что пора возвращаться. Придя домой, я уселась играть с детьми в игрушки – мы катали машинки и паровозики, кидали мяч. Я делала все это, пытаясь почувствовать радость от игры, но сколько ни пыталась – мое внутреннее состояние говорило мне об обратном. Мне было плохо, но я не могла себе позволить просто побыть в этом состоянии, ведь я должна быть с детьми, должна устраивать им досуг. Как обычно, я решила замереть – машинально исполнять все, что должна – кормить, поить, варить, стирать.

После обеда Боря уснул, а Вера начала шуметь. Я попросила ее не делать этого, но она не хотела. И тут я почувствовала такой гнев внутри, что ушла в другую комнату и начала бить подушку руками. Вера, конечно же, слышала это, и мне от этого было еще хуже. Внутри я чувствовала, что могу сейчас сорваться на нее, выплеснув все, что у меня внутри, но… я могу этого и не делать – и это будет гораздо лучше для нас обеих. Я уговаривала себя: «Просто надо переждать, просто пережить, главное не сорваться сейчас!»

Постепенно с ударами о подушку мой гнев утих. Утихла и Вера в соседней комнате. Я посидела еще немного одна, потом вышла в гостиную, села с ней рядом и сказала: «Просто мне сейчас, Вера, почему-то очень плохо». Мы посидели молча, слезы покатились у меня из глаз, я плакала от этого ощущения беспомощности, что ничего не могу поделать со своими эмоциями, что я не «идеальная мать», которая всегда бодра и весела, что я срываюсь на детей, когда мне плохо, что я не могу пока еще сама понять свои эмоции и справиться с ними.

Потихоньку я успокоилась, со слезами вышло и напряжение. Я тихонько включила мультфильм, и мы с Верой вдвоем смотрели его, пока Боря не проснулся. Остаток дня прошел спокойно. «Что ж, – подумала я, засыпая, – значит пока так, потихоньку я научусь по-другому».

Экзамен на материнство.

16 сентября 2018

Суббота. Я проснулась в 7 утра, и это на час дольше обычного моего времени пробуждения, чему очень порадовалась. Во сне я летала в свадебном платье по зимнему лесу, в котором заснеженные деревья сверкали на ярком солнце.

Я взялась за дневник, вскоре проснулись дети и приползли ко мне в кровать. Я погладила их, пощекотала и ушла мыться, а они продолжили играть вдвоем, не вспоминая про мультики. После у меня возникло желание устроить совместный завтрак с детьми – хотя у нас нет и не было никогда традиции завтракать вместе. Обычно мы с бывшим мужем любили есть вместе, а детей кормили отдельно. Может, еще потому, что мы с ним могли уединиться только на кухне и поэтому всяческими способами старались детей удержать в комнате – мультиками, едой, вкусняшками. Так и осталась у меня эта привычка.

Но дети не удивились моему предложению позавтракать вместе, пришли и сели кушать. Они, конечно, болтали, отвлекались. Я чувствовала, что меня это раздражает, и хотя я себе говорила, что дети – не роботы, это обычное их поведение, но мое настроение подпортилось.

Мы договорились с детьми, что после завтрака прогуляемся: пойдем в магазин за обещанными игрушками, в библиотеку и на пункт выдачи заказов из интернет-магазина.

Когда поели, я дала детям команду собираться на прогулку, и они с энтузиазмом начали одеваться, заигрываясь временами, так что мне приходилось напоминать им о нашей цели, чтобы сборы не растянулись. Наконец, собрались и вышли.

Погода стояла чудесная, я шла и наслаждалась солнцем. Мы набрали интересных книг в библиотеке, купили в магазине недорогие игрушки и увидели булочки в витрине магазина. Я купила две булочки, и мы сели в парке подкрепиться. Вера, откусывая булочку, вдруг заплакала, сказав, что у нее болит зуб. Ей удалили зуб 5 дней назад, и ранка еще не зажила, видимо, она задела ее, кусая булочку. Я пыталась утешить ее, говоря, что понимаю, как ей больно, и пообещала, что скоро боль пройдет.

Но Вера расплакивалась все больше и больше, как будто мои уговоры еще больше подливали масла в огонь. Я, чувствуя, что сейчас это снова перерастет в истерику, сказала ей: «Иди ко мне на коленки, я тебя поглажу». Вера сначала начала отнекиваться, что не может, но после того, как я несколько раз спокойным твердым тоном повторила свою просьбу, она пришла и села ко мне на колени. Я начала ее гладить по спине и рукам, повторяя, что поболит немного и пройдет. Это ее успокоило.

Вскоре она отсела, укусила булочку еще раз, но больше уже не плакала. И мы направились дальше по делам. Остальное время нашей прогулки прошло спокойно.

Хотя я все равно заметила за собой, что внутренне постоянно сканирую каждое свое действие с детьми на свою «хорошесть» как мамы, на свою грамотность. Я постоянно контролирую, что я сделала правильно, что не очень, словно ставя себе оценки: вот погуляла с детьми – это очень хорошо, вот купила детям снова игрушки – это, наверное, не очень хорошо, но что поделать, они же хотят, я же им обещала. Еще я постоянно просматриваю, хорошо ли и опрятно они одеты: «Ой, уши опять грязные и ногти черные, ай-ай-ай, какая я плохая мать, не слежу за детьми». Одним словом, как будто я сдаю экзамен на материнство, а не живу.

Может быть, поэтому, вернувшись с прогулки, я почувствовала, как испортилось мое настроение и снова захотелось спать. Я вздремнула 20 минут, и пошло-поехало: «Что делать? Ничего не хочу, все бесит, пообещала девчонкам приехать на тренировку по волейболу к 8 часам вечера, но с кем мне детей оставить? Бывший муж с детьми не может побыть, няню сейчас я не могу себе позволить из-за нехватки денег. Да и ехать не хочется!»

Но сама понимала, что из-за болезни и так пропустила две недели, и если еще сегодня поддамся своему настроению и не поеду, то это может обернуться для меня депрессией. Понимала, что нужно себя через силу заставить поехать, потому что после тренировок обычно мое настроение улучшается на несколько дней. Начался внутренний конфликт – оставить детей одних – совесть мучает, ведь Вера начала ходить в школу и часто просит меня побыть с ней.

«Взять их с собой?» – я почувствовала, что у меня нет моральных сил, хотя технически все несложно. Но при мысли, что мне необходимо все это сделать, на меня накатывало отчаяние. От этого ощущения внутреннего раздрая я расплакалась, сидела и рыдала от собственной беспомощности. Я понимала, что просто не могу взять на себя ответственность и решиться на что-то одно.

Вера пришла и спросила, почему я плачу. Я ответила, что мне нужно идти на тренировку, но я не знаю, как их взять с собой. Она начала уговаривать меня, что будет там хорошо себя вести, возьмет свои игрушки и не будет нам мешать. Я ответила, что по поводу нее спокойна, но вот по поводу Бори – не очень. Ведь туда ехать целый час и сама тренировка длится 2 часа, места там мало в зале, играть особо негде. Боре станет скучно, он, скорее всего, начнет ныть и мешать нам.

Тогда Вера предложила подарить Боре свою игрушку и попросить его, чтобы он не мешал нам. Я ничего не смогла ответить и продолжала плакать. Вера, заглядывая ко мне на кухню, отодвигала и задвигала назад выкатную дверь кухни. В какой-то момент она закрыла ее до упора, отчего ее заклинило, и дверь перестала выдвигаться. Я начала пытаться ее открыть, у меня не получалось, от этого я плакала еще больше. Вера сидела на диване, наблюдая за мной. У меня было ощущение, что мы с ней поменялись ролями – она взрослая, которая уверена, что все хорошо и все образуется, а я ребенок, плачущий от любой неудачи. В конце концов я открыла дверь, и Вера ушла в зал к Боре.

А я продолжала плакать на кухне. Через какое-то время Вера снова пришла ко мне, легла со мной и снова спросила: «Ну почему ты плачешь, мама?» Я ответила, что не могу ничего решить, тогда Вера сказала: «Ну ты же можешь не брать нас с собой?» Я ответила: «Да, могу, но мне не хочется, чтобы вы скучали одни». На что Вера сказала: «Мы постараемся не скучать».

С одной стороны – проблема решилась, а с другой стороны: что я сделала? Я своим беспомощным поведением заставила Веру взять мою ответственность на себя. Я не попросила детей остаться и побыть без меня, а, получается, вынудила ее принять решение за меня.

На тренировку я съездила, потренировалась хорошо. Спорт всегда на меня хорошо действует, и мое настроение улучшилось. Приехав домой, я поблагодарила детей, что они дали мне возможность съездить на тренировку.

Потом я думала: «Откуда взялось это состояние?»

Возможно, это мои страхи и переживания по поводу суда по разделу имущества. Мне было очень страшно делать такой серьезный и ответственный шаг, как подать в суд на раздел имущества. Всю жизнь я старалась быть удобной для всех, не создавать никому лишних проблем, боялась попросить даже то, что принадлежит мне. И боялась испортить отношения с бывшим мужем, переживая, что он перестанет общаться с детьми.

Не первый раз я замечаю за собой, что мои переживания по какому-то поводу, а тем более такому серьезному для меня, приводят к таким состояниям нервозности и напряжения. Но, как ни странно, часто в тот момент я не понимаю, в чем истинная причина такого состояния.

Потихоньку я учусь понимать причины, записывая в дневнике свои эмоции и чувства. Но в этот раз он мне не помог выйти во «взрослую» позицию, чтобы самой принять решение, не испытывая чувство вины перед детьми, перед девчонками, которым обещала приехать на тренировку, и перед самой собой.

Снова накатило.

26 сентября 2018

 Не сдержалась. Все взбесило, хотелось орать, топать ногами, бить, все внутри полыхало от ненависти – к детям, к этой жизни, к себе. Сколько можно? Сколько можно – одно и тоже? Когда это закончится? Когда я смогу не доводить себя до крайней степени бешенства?

Ведь еще вчера чувствовала, что мне плохо, и после работы хотелось забуриться под одеяло с чаем и плюшками, посмотреть мультик, отдохнуть от всего. Эта подготовка к судебному процессу на раздел имущества ввергает меня то в дикую неуверенность – а надо ли мне это? То в страх, что кучу денег потрачу и умру с голода. Одним словом, каждый раз после посещения юриста я чувствую себя разбитой. И мне необходим отдых и восстановление.

Но нет, пришла домой, помыла посуду, поела и, так как времени уже было 8 часов, начала делать задание по английскому. Пока делала – дети крутились рядом: Вера делала уроки, Боря бегал с игрушками. Я сама не заметила, как от этого «кипяшения» вокруг еще больше устала и почему-то решила пораньше лечь спать. Начала готовиться ко сну, подгоняя детей.

Что мне мешало попросить детей оставить меня одну? Но из-за своего чувства вины перед детьми я стараюсь быть очень хорошей матерью, которая должна проводить все свободное время с ними. Сама себя в ловушку загоняю – ведь нет сил, необходим отдых, но я заставляю себя через силу проводить с ними время, которое так необходимо мне самой.

Мне всего-то было нужно написать страницу в дневник, немного потанцевать под любимую музыку, чтобы расслабиться, выплеснуть через танец эмоции, почувствовать себя живой, а не роботом, исполняющим обязанности по дому, по работе и перед детьми.

И ведь, укладываясь спать, я понимала, как мне хочется посидеть одной с ночником у окна, записать мысли в дневник, побыть с собой. Но я «забила» на свое желание и легла спать, хотя внутри все свербило и уже накипало.

А утром, сколько я ни старалась собраться спокойно с детьми на работу, мое внутреннее состояние никуда не делось, так как сама я была на взводе. Дети, видимо, это чувствовали, и Вера начала ныть и капризничать.

В какой-то момент я не выдержала и на Верин крик: «Ну, мама!»– я очень громко сказала в ответ: «Не кричи на меня, мне это не нравится, меня злит это!» И ушла на кухню. Чтобы разрядиться, я поколотила подушку кулаками. Только этого, конечно, было мало, потому что эмоции захлестывали.

Остальные сборы прошли в крайне нервной обстановке, мне хотелось оставить детей и уйти, настолько меня раздражали их вечно затягивающиеся сборы, нытье, жалобы, что не получается надеть что-то.

Я озвучивала: мне плохо, я очень злюсь. На вопрос Бори, на них ли я злюсь, я ответила, что не на них, а на то, как они долго собираются. Наконец-то все собрались, и мы вышли из дома.

И только на улице я смогла выдохнуть и мое отчаяние и бессилие отступило немного. Я смогла сказать себе: «Мы справимся, моя девочка, мы справимся», – и слезы выступили у меня на глазах. Я шла, повторяя эту фразу про себя, и моя вера в эти слова понемногу крепла.

Мы шли молча, настроение у всех было не очень. И только в садике я смогла Боре сказать, что люблю его. Оставив его в садике, мы пошли с Верой в школу, я приобняла ее и сказала, что люблю, что мы обязательно научимся дружно и хорошо жить. Хоть пока не всегда получается, но мы постараемся.

А потом я попросила Веру сегодня вечером не ждать меня и ложиться спать, потому что у меня будет занятие в группе. На прощание Вера улыбнулась мне.

Вернувшись домой, я увидела, что детская кровать была раздвинута, а дети уже легли, но еще не спали. Я сказала, что почитаю им книгу, но Боря начал плакать, что не хочет слушать книжку, так как устал и уже хочет спать. А Вера захотела послушать чтение книги. Но пока я уговаривала Борю, что постараюсь читать тихо, чтобы ему не мешать, – Вера заснула. Я, увидев это, пожелала Боре спокойной ночи, и мы уснули.

На следующий вечер мое состояние напряжения и нервозности продолжалось, но я уже понимала его. Придя домой, я попросила Веру оставить меня одну, обещав, как освобожусь, исполнить ее желания.

Но она как будто не слышала. У нее было хорошее настроение из-за того, что в школе им выдали карточки, по которым они будут сами расплачиваться за обеды. И она начала забегать ко мне на кухню, крутиться передо мной и строить рожицы. Я понимала ее радость, и мне самой было радостно за нее, поэтому, когда она ко мне забегала, подыгрывала ей, обнимала и щекотала. Но потом почувствовала, что я снова «задвигаю» свое желание побыть одной, а Вера, разыгравшись, уже не помнила, о чем я ее просила.

И тогда я твердо сказала: «Вера, у меня ощущение, что ты не слышишь мои просьбы, мне бы хотелось побыть одной, а как освобожусь – я обязательно приду и поиграю с тобой».

И только тогда Вера услышала и вышла. Я закрыла за ней дверь, улеглась, накрывшись пледом, и почувствовала, что очень раздражена. Чтобы снять это раздражение, мне пришлось встать и снова побить подушку.

Тут Боря начал просить посмотреть что-то, но ему я сказала, что сейчас не могу, а посмотрю, как только смогу.

Потом лежала и думала: «Не чувствуют пока границ мои детки. Столько лет я не показывала их, потому что сама не знала, что это такое и как вообще можно попросить своих родных оставить тебя одну? Для меня это всегда было признаком истеричного и скандального характера. А все потому, что окружающие меня люди никогда не просили такого, лишь дойдя до истерики, могли уйти, хлопнув дверью. И только тогда становилось понятно, что человека лучше было оставить в покое. Я и сама, когда мне было плохо, уходила гулять на улицу одна, чтобы прийти в себя. А теперь я учусь выстраивать границы в доме. Пусть пока не сразу получается, но дорогу осилит идущий, и со временем все у нас получится».

Книжный клуб.

1 октября 2018

Суббота. Проснулась. На душе неприятное чувство. Приснился сон, что ко мне вернулся бывший муж, мы лежим с ним на диване, и с нами его мама и его собака. Я лежу, мне неудобно, но я боюсь пошевелиться, чтобы никого не потревожить.

От этого сна ко мне пришло давно забытое ощущение, которое раньше я считала нормальным, а теперь оно меня бесит – ощущение, что я должна быть удобной и хорошей для всех: для мужа, для его матери, даже для его собаки, а еще должна быть хорошей для всей их родни. Быть хорошей – значит варить, готовить, делать ремонт, устраивать праздники, растить детей и быть за все благодарной.

Я начинаю описывать в дневнике этот неприятный сон, свои чувства, связанные с ним, накатившее отчаяние и нежелание что-либо делать. Ведь мне сегодня предстоит сходить с детьми на «Книжный клуб» – трехчасовое занятие, где собираются 7–10 человек, чтобы прочитать свои доклады о любимых книгах, а потом обсудить их. Доклад у меня готов, я написала его о книге Эриха Фромма «Бегство от свободы», осталось его только распечатать. И в связи с предстоящим выступлением у меня, как обычно, дикая неуверенность и страх, что мой доклад разнесут в пух и прах.

К тому же, вспоминая прошлые разы, когда со мной были дети, я помнила, как я не могла включиться в процесс обсуждения, а все время думала о детях: как они? Не скучно ли им? Не натворили ли они чего-нибудь?

Обычно они не любят сидеть в кабинете, в котором мы занимаемся, а предпочитают сидеть в коридоре, где облюбовали себе стоящую там тумбочку, приспособив ее и как стол, и как стул. А когда надоедает сидеть, они начинают носиться по коридору, забегая в туалет и закрываясь в нем друг от друга. А я сижу все это время в кабинете и напряженно прислушиваюсь: «Что там происходит?» Именно из-за этого постоянного напряжения совместный выход с детьми на какое-нибудь мероприятие – каждый раз испытание для меня. А тем более с моим сегодняшним «на-душе-кошки-скребущим» настроением.

Но от мысли «может, не ходить никуда?» – становится еще хуже. Потом ведь начну сама себя «есть»: «вот, из-за боязни трудностей сижу дома, никуда не хожу, лишаю себя жизни». Выбраться из этого состояния потом будет очень трудно. Поэтому решаю – пусть через силу, но я соберусь и пойду прочту свой доклад.

Дети потихоньку просыпаются и приползают полежать ко мне. Вскоре я встаю и начинаю готовиться – мыться, готовить завтрак. Они приходят ко мне на кухню, я спрашиваю: «Кто со мной пойдет в Книжный клуб?» Вера соглашается сразу. А Боря начинает петь свою любимую песню: «Мне там будет скучно!» Я отвечаю: «Хорошо, ты можешь остаться дома». Он по кругу: «Дома мне тоже будет скучно».

Но на этот раз эта игра заканчивается на третьем круге повторения одних и тех же фраз слезами Бори, после чего он начинает собирать раскраски и фломастеры, чтобы взять с собой в Книжный клуб.

Вера приходит и просит меня посмотреть с ней семейные фотографии. Я, хоть и понимаю, что время ограничено, но соглашаюсь, понимая, что для нас с ней очень важны такие моменты, когда мы можем побыть вместе. Приходит мысль, что пора мне, наверное, убрать фотографии Алексея из моего альбома.

Через 10 минут я говорю Вере, что пора нам собираться. Мы собираемся, слушая редкие всхлипывания Бори, который пытается всем своим видом показать, как ему плохо. Но я не обращаю внимания на это его поведение, ведь он хочет, чтобы я именно это сделала, тогда он снова начнет петь свою песню про то, что ему скучно и он не знает, как ему поступить.

Потихоньку мы собрались, вышли, доехали до магазина, где я распечатала свой доклад, и дошли до места проведения запланированного мероприятия. Дети захотели сразу же остаться в коридоре, я выложила им на тумбу термос, печеньки, которые прихватила с собой, зная, что это поможет им скоротать время, да и мне будет спокойнее, когда им есть что попить и чем перекусить. Они сразу же достали свои раскраски с фломастерами, начав рисовать, а я зашла в кабинет. Участников было много, я заняла место и начала слушать.

Но затишье длилось недолго. Вскоре в кабинет пришел Боря и сказал, что хочет в туалет. Я ему ответила, что он может сходить сам, ведь он знает, где туалет находится. Следом зашла Вера, сказав, что хочет чай. Я спросила, чем ее не устраивает чай в термосе, Вера ответила, что ей хочется этот – из кулера и пакетиков, что стояли в кабинете на столе. Я попросила ее налить самой, но не сильно шуметь, ведь все слушали доклад одного из участников. Вскоре Боря вернулся, сел ко мне на колени, посидел немного и ушел. После этого я услышала, как дети начали бегать в коридоре. «Ну хорошо, может, хоть сейчас дадут мне спокойно послушать», – подумала я.

Но вскоре Боря с шумом забежал в кабинет и закрыл за собой дверь, видимо спрятавшись от Веры. Тут вмешалась организатор мероприятия, попросив его не хлопать дверью, ведь этот шум мешает докладчикам. Мне казалось, что я сейчас лопну от внутреннего напряжения, мне хотелось, чтобы дети сидели спокойно и не мешали нам. Я вышла в коридор и сказала детям: «Не забегайте, пожалуйста, в кабинет, если хотите зайти – входите тихо, нам мешает шум».

Вскоре я услышала, как дети бегают по коридору, забегая и захлопывая туалет. И через какое-то время я услышала голос женщины, которая работала в соседнем кабинете. Женщина просила детей не хлопать дверьми и попыталась их завести к нам в кабинет, но дети, уперевшись, пообещали больше не бегать и не шуметь. «Ну может хоть это даст им понять, что их шумный бег мешает другим, и они решат поиграть в какую-нибудь тихую игру с теми игрушками, что взяли из дома», – в надежде думала я.

На какое-то время и правда установилось затишье, я смогла погрузиться в слушание доклада. Пару раз еще дети заходили ко мне с вопросами: «Скоро ли закончится?»

Моя очередь так и не подошла, много времени ушло на обсуждение других докладов, и время занятия закончилось. В душе я была рада этому, потому что чувствовала себя выжатой как лимон из-за постоянного переживания, что дети мешают другим. И сил выступить у меня не осталось.

Все начали собираться, и я сказала детям, чтобы они тоже собирали свои игрушки, укладывали их в рюкзачки и одевались. В процессе сбора игрушек у Бори затерялась какая-то деталь, по-видимому, она закатилась под железный сейф, стоявший в коридоре. Боря, увидев это, начал просить меня достать ее. Я попыталась, но у меня ничего не вышло.

Тогда Боря начал хныкать, что хочет эту деталь. Я, чувствуя, что это может затянуться надолго, спокойно сказала: «Боря, я понимаю, что ты хочешь эту деталь, я попыталась ее достать, но у меня ничего не вышло. К сожалению, я не могу ее достать. Твои слезы тут не помогут. Но твой плач может помешать той тете из кабинета, которая просила вас не шуметь, и я буду вынуждена в следующий раз вас не брать с собой на это занятие». Несколько секунд я дала ему подумать и потом сказала: «Давай лучше собираться домой». Это подействовало, он попросил погладить его, чтобы помочь ему успокоиться, и успокоился. Мы собрались и поехали домой.

А уже дома я расслабилась. Пусть я не прочитала доклад, пусть я все время была напряжена, но все равно я сходила туда с детьми. Они увидели, что их шум может мешать окружающим, и, судя по тому, как Боря отреагировал на мой аргумент, что я буду вынуждена их не брать с собой из-за их поведения, – он понял, какие последствия его ожидают, и смог успокоиться. Это еще одна моя маленькая победа: я преодолела себя, не испугалась трудностей, сделала это, и теперь вместо утреннего отчаяния и апатии настроение у меня просто отличное.

На продленке.

7 октября 2018

В это воскресенье вечером мы разбирали с детьми игрушки и набрали два пакета сломанных, которые решили выкинуть. Вера попросилась со мной выкинуть мусор. Мы оделись и вышли на улицу. Было прохладно, но, выкинув мусор, я захотела прогуляться и спросила у Веры, хочет ли она со мной. Она обрадовалась моему предложению, и мы пошли в Лопухинский сад. Было красиво – желтые фонари просвечивали сквозь осеннюю листву, их причудливо оттеняли кроны деревьев, а фонари на противоположном берегу Невы отражались в воде длинными белыми дорожками.

На обратном пути я подумала: завтра понедельник, и Вере предстоит провести полдня на продленке, ведь я выздоровела и выхожу на работу, у меня не будет возможности забирать ее после обеда. А у Веры сложилась неприятная ситуация с женщиной в школе, которая водит их на обед и сидит с ними на продленке. Зовут ее Ираида Алексеевна – невысокая пожилая женщина. Я встречалась с ней пару раз и видела, как она громогласно объявляет детям строиться, не шуметь, а тем, кто не слушается, не стесняется выговаривать: «Ты что, глухой? Не слышишь, что ль? Я же сказала встать в строй и не разговаривать!»

Ну и, конечно, Вера быстро среагировала на этот ее тон и приняла его на свой счет, рассказав в слезах мне в прошлый понедельник, как Ираида Алексеевна не разрешила ей сходить в буфет купить булочку, из-за чего Вера осталась голодной. Тогда я пыталась советовать Вере, что, возможно, стоило быть настойчивее, объяснить воспитательнице все еще раз, но Вера ушла в себя, объявив, что не хочет оставаться на продленке, да и ходить в школу тоже.

Тогда вечером я позвонила классной руководительнице и рассказала про сложившуюся ситуацию, попытавшись выяснить, какие у них порядки и в какой момент Вера может успеть сходить в буфет. Классная руководительница Наталья Владимировна ответила, что поговорит с Ираидой Алексеевной, но, скорее всего, Вере ничего не запрещали, а у Ираиды Алексеевны просто тон такой.

И вроде бы после этого разговора в течение недели все было хорошо, но в пятницу, вернувшись со школы, Вера начала капризничать на пустом месте и на мой вопрос: «В чем дело и почему из-за какого-то пустяка столько капризов?» – Вера зарыдала, сказав, что Ираида Алексеевна не послушалась Наталью Владимировну и все равно отругала Веру, запрещая ей идти в буфет.

В тот же вечер я, конечно, снова позвонила классной руководительнице, и она пообещала еще раз поговорить. Но я поняла, что вряд ли это поможет, даже если Ираиду Алексеевну уволят, потом найдется какая-нибудь другая Ираида Алексеевна, которую Вера будет бояться и из-за которой будет не хотеть ходить в школу, в университет, на работу. Именно это мне захотелось донести до Веры.

На следующий вечер, когда мы вернулись домой и Вера зашла ко мне на кухню, я сказала, что хочу поговорить с ней. И присев рядом с ней, начала свою попытку: «Понимаешь, Вера, ты не хочешь оставаться на продленке из-за Ираиды Алексеевны, но не будет ее, найдется другая женщина, которую ты будешь бояться. Помнишь, в садике были Ольга Владимировна и Надежда Александровна? Мы тогда ушли из этого садика, но потом в дежурном садике была тоже строгая воспитательница, и оттуда мы ушли. И вот сейчас в школе эта Ираида Алексеевна. Такие женщины будут попадаться постоянно, пока ты не научишься с ними общаться, не научишься спокойно реагировать на их замечания».

Вера выслушала, но у нее «пошел протест», и она сказала: «Я не хочу учиться общаться с ними, я просто не хочу ходить на продленку». Я попыталась еще раз: «Ну не будешь ты ходить на продленку, будешь пропускать дополнительные занятия, которые тебе нравились, помнишь, ты рассказывала, как здорово было на рисовании, на музыке. Вместо этого ты будешь сидеть дома одна и ждать, когда мы с Борей придем из садика?» Но Вера уперлась: «Да, буду».

Я почувствовала, что начинаю раздражаться из-за того, что Вера на контакт не идет, и вряд ли мне удастся сейчас что-то донести до нее. Я озвучила ей, что чувствую протест и, думаю, дальше не стоит продолжать разговор. На что Вера снова запротестовала: «Нет, стоит продолжать разговор, мама, говори!» И я начала снова: «Вера, я люблю тебя и хочу помочь тебе, не стоит из-за таких людей лишать себя удовольствия ходить на интересные занятия, общаться с одноклассниками, гулять, в конце концов, на школьной площадке». Но Вера снова начала возражать: «Мне не интересно там, не интересно на занятиях, не интересно с одноклассниками, они все скучные и площадка дурацкая, скучная».

И я почувствовала такое раздражение и страх, что Вера может закрепиться в этой установке и всю жизнь обвинять все и всех вокруг в своей неинтересной и от того несчастной жизни, что не сдержалась и выпалила: «Ну конечно, Вера, можно всю жизнь жаловаться, что все вокруг неинтересное – занятия, площадка, одноклассники, и всю жизнь прожить, скучая и жалуясь на все. Очень много людей именно так и живет. А есть люди, которые в самом скучном находят что-то интересное или придумывают его сами, они в самых, казалось бы, безысходных ситуациях находят выход и делают свою жизнь насыщенной, интересной и очень радостной». И даже вспомнила фильм «Побег из Шоушенка», пообещав Вере показать его, если она захочет.

Но все было бесполезно, Вера упрямо топнула ногой, сказав: «Не хочу смотреть фильм, он плохой». Тогда я, окончательно потеряв надежду что-то донести, сказала: «Хорошо, Вера, как хочешь. Я все равно буду любить тебя, как бы ты ни решила жить. Я пойду, мне надо готовить кушать». Тут закипел суп на плите, я вскочила, схватив крышку, она начала выпадать у меня из рук, я от страха громко крикнула, бросив ее в раковину. Вера убежала в комнату. А я подумала, что меня пора сдавать в психушку. Потом успокоила себя, подумав: «Ничего страшного, это мои эмоции. И это Верин выбор, не хочет ходить на продленку – значит найму няню, чтобы забирала ее после обеда и приводила домой». Но настроение у меня, конечно, испортилось.

На следующее утро, проводя ее в школу, я сказала ей, глядя в глаза, что верю в нее, люблю ее и знаю, что у нее все получится и она справится.

А вечером, забирая ее с продленки, у меня состоялся разговор с самой Ираидой Алексеевной, которая прибежала и начала мне доказывать, что не ругает Веру, но и не пускает детей к буфету, потому что переживает, что у буфета их затопчут старшеклассники, что часто у них мало времени и они не успевают. Я отвечала ей спокойно, объясняя, что Вере важно и нужно сходить в буфет.

Тогда Ираида Алексеевна рассказала, что некоторые дети не ходят покупать обед, а идут сразу в буфет и там покупают булочки и пирожки. Я ответила, что это наши деньги, и мы сможем с Верой договориться, на что их тратить. Напоследок Ираида Алексеевна сказала, что сегодня не узнала Веру, ей показалось, что она какая-то смелая и шустрая.

Я не сразу поняла, что она имела в виду, лишь идя домой, когда Вера рассказала случай с продленки, я поняла, о чем она. Случай был вот какой: Вера раскрашивала на продленке свои раскраски, и тут Ираида Алексеевна почему-то сказала детям убрать все в рюкзак. На это Вера возразила, что хочет раскрашивать дальше, но Ираида Алексеевна все равно настаивала. Вера озвучила во второй и третий раз свое желание, ведь ей тогда нечем будет заняться, но учительница твердо стояла на своем, и Вера послушалась. Дальше они сидели тихо, разговаривали с подружкой о любимых мультиках, пока за ними не пришли.

Меня, конечно, возмутило, что им не разрешают заниматься тем, что им нравится, тем более простым раскрашиванием. Но я очень обрадовалась Вериной решительности и смелости, ведь она смогла три раза озвучить свое желание. Я похвалила ее за это.

Вечером я снова позвонила Наталье Владимировне и твердо сказала, что Вера будет покупать еду в буфете, рассказав случай с раскрасками и больше акцентируя внимание на Вериной решительности, а не на запрете Ираиды Алексеевны.

И классная руководительница тоже похвалила Веру, рассказав, как тоже приятно удивилась сегодня, когда увидела, как Вера громко и уверенно на указание Ираиды Алексеевны достать тетради и доделать, что не успели, заявила, что она уже все сделала. И даже на просьбу учительницы показать тетрадь Вера не растерялась и показала, после чего ей уже ничего не оставалось, как только похвалить Веру.

Услышав это, я очень порадовалась за Веру, поблагодарила классную руководительницу и попрощалась с ней. А потом побежала хвалить Веру, сказала, как горжусь ей, какая она молодец и умница, как я рада ее смелости и решительности.

Почему я так радуюсь таким, казалось бы, простым вещам? Потому что Вера, как и я, – нерешительная, и нам сложно отстаивать свои желания. Видя эту нерешительность в Вере, я понимаю, к чему это может привести в будущей жизни. Поэтому я очень радуюсь и поощряю любую ее попытку решительно заявить о своем желании.

Поездка в детскую стоматологию.

16 октября 2018

В понедельник вечером у Бори заболел зуб. Я дала ему обезболивающее и договорилась, что завтра утром мы поедем в стоматологию. Это уже был второй раз в этом году, когда мы ехали с Борей в стоматологию, прошлой весной ему уже удаляли зуб, и тогда ему было не столько больно, сколько страшно. И в этот раз у меня был страх, что он не даст себе сделать обезболивающий укол и придется ехать в больницу удалять зуб под наркозом, чего мне, конечно же, не хотелось совсем.

Утром мы доехали до клиники на такси, но как только мы вошли в стоматологию, Боря сразу сказал, словно вспомнив: «Мама, только не укол, я не хочу делать укол».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.