Олег Мироненко
Избранники

Глава 1. Марк

…Он шёл по 13-ой авеню, стараясь не поднимать глаза к верху, не видеть этого чужеродного буйства красок, от которого порою уже сводило скулы. Куда, гады, солнце упрятали? Хорошо бы ещё не косить по сторонам, но это получалось совсем уже плохо, и в поле его сумрачного зрения неизбежно попадали счастливые парочки, держащиеся за руки. «Fucking shitty life…» Ещё не так давно, вращаясь в элитарных и близких к ним кругах, он, следуя модным поветриям, изрядно пополнил свой словарный запас архаичными ругательствами, и теперь лишь жалел, что не копнул в своё время поглубже в этой области самообразования.

На улице, как обычно, было безветренно, и шёл какой-то слишком уж парадный снег. Впереди загорелась вывеска «Blessed Dome». «Благословенный Купол». В который раз пронеслось в голове: «Да уж, сменили названьице… Это вам не «Limbo».Тут невесть откуда взявшийся рыжий котяра сделал перед ним сальто назад и, воспарив в воздухе, попытался было распластаться у него на шее, однако Марк успел оттолкнуть хищника руками. «Совсем охренели…» Помялся на пороге заведения, перевел дух. И чего он, собственно, вообще регулярно сюда таскается? Посидеть, отхлёбывая пойло, от которого и захмелеть-то толком никак не получалось? Пообщаться с такими же неудачниками, как и сам? Марк зло сплюнул. «Да хватит тебе… Надо ведь как-то время коротать». К тому же обстановка бара, выполненная в стиле ветхозаветной бездуховности, неким образом располагала к успокаивающей самоиронии, ну а потная лысина бармена и его кривая усмешка прямо-таки олицетворяли собой судьбу.

Подойдя к стойке, Марк привычно подставил зрачок под сканнер. Бармен, тот самый, хмыкнул:

– Всё прежними заслугами живёте?

Не отвечая, Марк взял протянутую бутылку, стакан и сел за столик. Огляделся. «Да ведь это же… Точно он, звезда экрана. Ну и рожа… А ещё недавно казался таким крутым». Тут Марк по причине своей поганой натуры немедленно принялся рефлексировать, что, конечно же, было сейчас совершенно неуместным: «Мы искали себе кумиров. Зачем? Да чтобы восхищаться ими. И знать, что ты тоже способен на большее. Если выпадет шанс. А теперь?» Он скривился и поднёс ко рту бутылку, мстительно игнорируя стакан. «А теперь, старина, нет у тебя больше никаких шансов».

В нос шибануло чем-то несвежим и не совсем земным. «Ну и дрянь…» – вертелось в голове, пока он делал несколько изрядных глотков. – «Нормальной выпивки днём с огнём не сыскать, не говоря уж о наркоте… Молодцы, молодцы новые хозяева, сразу за нас взялись».

Чуть захмелев, он стал прислушиваться к разговору за соседним столиком, где смазливый франт учил уму-разуму своего местечкового пошиба собеседника:

– Снял я тут недавно одну… Не здесь, такие дамочки сюда редко заходят, у них другие отдушины есть, я тебя потом свожу, раз уж приехал.

– Обломашку или потеряшку? – повел в сторону говорящего хрящеватым носом второй.

–Обломашку, обломашку, с потеряшкой хлопот не оберёшься, хотя… – Франтик только что не облизнулся. – Так вот, сунулись мы в будку – занято! во вторую – занято! Ну, кое-как нашли свободную. Это, брат, скажу я тебе, было нечто! Бабы в таких местах совсем шальными становятся, на всё готовы…

«Козлы…» – лениво подумал Марк. – «А что им, собственно, ещё остаётся?»

Перед ним вырос бармен с тарелкой.

– Вы знаете правила, – весомо выговорил он.

– Правила? – Марк сразу разозлился. – А кто их, собственно, установил? А если я не хочу им следовать? Если я просто хочу выпить, а?

– Вы прекрасно знаете, кто, – скучно ответил бармен. В упор взглянул на Марка:

–Жри, и не выделывайся.

Оторопев, Марк захватил пальцами нечто лиловое, пожевал, сглотнул. Бармен отошел. «Надо же так стараться… А ведь такой же лузер, как и я. Из идейных, что ли?»

В проходе появилась девушка, и с десяток мужчин перестали бубнить и уставились на её изящную фигурку под дорожным комбинезоном. Лицо вошедшей манило своими невинными совершенными чертами, полураскрытый в некоем недоумении ротик обещал многое. «Обычный, в общем-то, по сегодняшним временам экземпляр…» – ту же принялся обобщать увиденное Марк. – «Смесь желания и неопытности, совершенно неотразимая для противоположного пола. Хотя… есть в ней что-то ещё. Что же? Надо бы разобраться… А, пожалуй, побуду-ка я сегодня козлом».

Бармен за стойкой проделал необходимую процедуру со сканнером и превратился в воплощение вежливости и предупредительности. «Ага, потеряшка… Забыли». Девушка взяла пачку тонизирующих сигарет, огляделась и направилась прямо к столику Марка. «Ч-чёрт… Почему она хочет подсесть именно ко мне? Почему они все подсаживаются?» Тем не менее он встал и отодвинул стул для дамы. Та села и закурила, отказавшись от предложенной выпивки.

– Мария.

– Марк. Откуда прибыли?

Она задумалась.

– Это было так давно, и не со мной, как будто… Ах, да. Я зашла в кабинку в Берлине. Всё прошло хорошо, и я сразу оказалась там, где должна была быть.

– Как там погода в Берлине?

Опять пауза.

– Сыро… Тошно.

Нависло молчание. Потом без всяких эмоций Мария произнесла:

– А мою половинку вчера убили. Просто так.– И вдруг разрыдалась:

– Почему люди такие завистливые?

Марк молчал, дожидаясь, пока она успокоится. Сквозь всхлипы разобрал:

– У меня… сумочка… в отеле осталась… но я туда не вернусь…

И уже более уверенно, но всё с теми же беспомощными нотками в голосе:

– Отведите меня куда-нибудь, пожалуйста. Мне всё равно. А вы здесь кажетесь самым порядочным…

– Может, вам лучше прогуляться с теми двумя? – предложил Марк. – Поверьте, они вполне безопасны.

Девушка перевела взгляд на соседний столик и вздрогнула.

– Ну уж нет… Спасибо вам.

Встала и пошла к выходу, гордая и жалкая одновременно.

Марк вздохнул и поднялся, смерив при этом самым холодным своим взглядом встрепенувшихся было дружков. Те сочли за лучшее остаться на местах.

На улице Марк догнал девушку, которая трогательно улыбнулась и взяла его под руку.

– Я отведу вас к себе домой, Мария, – произнес Марк. – Вы сможете там отдохнуть. Только прихватим что-нибудь из еды, бесполезного и не совсем уж безвкусного…

Мария согласно кивнула.

… Они лежали голые на антикварном диване Марка. Он любил такие вещицы, и раньше у него была возможность их приобретать. Конечно, они не шли ни в какое сравнение с достижениями нынешней цивилизации с точки зрения там удобств, поддержания физического и ментального тонуса, но… Как же успокаивающе скрипела пружинами эта мебель, сделанная, быть может, даже руками его далекого предка!

Мария тихонько сопела на плече у Марка, совершенно измучив его до этого бормотанием: «Стив, Стивен…», пока он наконец не отшвырнул девушку от себя. Теперь он смотрел в окно на пятидесятом этаже, за которым бесился огнями город, а над ним бесилось нечто совершенно другое. Нью-Йорк… Они заморочились до того, что создали голограмму океана, разделили «боро» водными преградами, вновь воссоздали все эти небоскребы, музеи, театры, вокзалы, центры, отели… И ничего не вышло. Они проиграли. Эта страна в конце концов перекроила на свой лад всё. Он, молодой архитектор, один из лучших в своем поколении, тоже сначала включился в эту игру, пока наконец не опомнился. «Нет, когда вода смоет пепел с наших земель и возникнут новые горы и равнины, мы отстроим тебя заново, дружище, отстроим как символ будущего, а не жалкую кальку прошлого…»

Мария шевельнулась. Он посмотрел на спящую девушку и поразился: как же она, оказывается, сейчас похожа на Молли, его Молли… Которая сначала захотела стать другой, а потом зашла в кабинку и исчезла из его жизни. Он погладил девушку по роскошным волосам и лицу, сглатывая слезы. Господи, сотвори же чудо! Она открыла глаза.

– Только не уходи, – прошептал он, целуя чуть вздёрнутый носик. – Ты нужна мне, слышишь?

Она кивнула, строго глядя сквозь него. Потом нашарила на столике пачку, достала сигарету и подошла к окну, обнаженная и прекрасная. Пару часов назад она, как девочка, хлопала в ладоши, узнав, что окна могут открываться. Теперь она курила, выдыхая пар в морозный воздух, потом швырнула окурок в ночь. И тут же устремилась за ним сама.

… Мыслей не было, в голове была пустота. Оказывается, и такое бывает. И холод, холод из открытого окна, которым он так гордился… Потом из пустоты появилась мысль:

«А так ли уж мне не повезло?»

Глава 2. Ева

… Она легко проснулась и подбежала к умному окну, отразилась в нём. Впереди, насколько хватало глаз, раскинулся Екатеринбург: огромный конгломерат, впитавший в себя сотни разношерстных названий. Всё ещё шел упорядоченный, какой-то отфильтрованный снежок. Зима, тёплая, но зима. Ева любила зиму. И весну, и лето, и осень… Говорят, что очень скоро настанет сплошное райское межсезонье. Скорее всего, это правда. После того, как пропало солнце, не было оснований в это не верить.

– Солнышко лучистое, девица пречистая, где вы? – нараспев произнесла Ева слова, доставшиеся ей в наследство от прабабки, тряхнула золотистыми кудрями и побежала принимать энергетический душ.

… Зооцентр, как обычно, бурлил, обволакивая своими флюидами дежурного ночной смены, уснувшего прямо на посту. «Крис, Крис…» Некоторое время Ева разглядывала его встрёпанный затылок, потом взлохматила пепел волос.

– А? Что?

– Укатали сивку крутые горки?– Она снова затормошила юношу.

– Ева! Я не понимаю эти ваши эвфемизмы на старославянском… ну хватит меня щипать!

Крис завертел головой, однако Ева не отказала себе удовольствие ещё раз ухватить его за нежные ланиты, а потом и за носик.

– Серьёзный-то прям какой, неприступный!

– Не приставай, женщина! Стефан опять устроит мне скандал. Вон, кто-то идёт…Ты же знаешь, что ему всё докладывают! Ну хватит!!

– Проснулся? Тогда давай вещай, что здесь ночью приключилось.

Крис вздохнул.

– Ева, мать всего сущего… Зачем тебе нужен бессвязный доклад твоего раба?

Ева тут же ущипнула его за не знавший лазерной бритвы подбородок, проворковала:

– И книжки разные читает… А хорошенький какой! Так и расцеловала бы…

–Эй-эй! Успокойся, разлучница! Ну, право, зачем тебе мои россказни? Отчетт уже дожидается тебя в кабинете… Шла бы ты туда, а?

Она наклонилась к его уху, шепнула:

– Пойдем вместе, а? Я облака на стены нагоню…

– Да что же это такое! – юноша выпрыгнул из кресла, уперся ладонями в многомерный пульт слежения, и начал давать информацию:

– Ладно, если тебя в самом деле так интересует мнение каждого сотрудника… Я не понимаю – не понимаю, слышишь? – зачем животные устраивают все эти бесконечные склоки друг с другом! И зачем мы им в этом потворствуем, позволяя иметь общее пространство, где летучие мыши кружат над дельфинами, орлы и альбатросы устраивают воздушные бои, зубры и бизоны мерятся силой, и только благодаря защитному полю каждая особь остаётся невредимой, но я даже боюсь предположить, что происходит с их психикой! – Крис заметно разошелся, подзуживать его больше не было никакой необходимости. Ева внимательно слушала, щуря зелёные глаза и наматывая локоны на пальцы. – К чему все эти дикие распоряжения? Что за ними кроется? Нам не дают никаких разумных объяснений, научный совет лишь прикрывается невнятностями типа «формирование нового экобаланса». Что таким образом, спрашивается, можно сформировать? Животные становятся агрессивнее с каждым днём, расходуют энергию совершенно впустую, даже продолжение рода их уже не интересует! Ладно, пусть проводится какой-то эксперимент, пусть это напрямую связано с появлением купола – хорошо! Но зачем нам под страхом немыслимых кар приказали отказаться от опытов с кастрированными животными и просто-напросто избавиться от них? Это же было такое обширное поле для исследования природы животного магнетизма, результаты последних опытов потрясали! – Крис покачал головой. – Бедные, забавные морские свинки… На Айру, после того как она сама их усыпила, теперь ведь без слёз не взглянешь. Бедняга! И половинки нет, и любимой работы тоже… Ну, что ты молчишь? Вразуми меня, глупого, как дальше жить!

Ева грустно улыбнулась.

– Если бы я знала, Крис, если бы я только знала…

Отошла от собеседника, встала на дорожку и произнесла: «Кабинет», послав на прощание некий размытый жест собеседнику. Дорожка плавно понесла женщину мимо вольеров, водоемов, моделей ландшафтов, административных и исследовательских зданий, силовых установок, крематория… туда, куда ей и было велено. В кабинете Ева сняла умные туфли, идеально корректирующие походку, и закинула ноги в умных чулках на стол, реализующий почти все её бытовые потребности. От кресла исходили приятные токи, и напряженность в теле, возникшая после разговора с Крисом, стала проходить. Ничего делать не хотелось, однако именно поэтому через несколько минут она убрала ноги со стола, повернулась к экрану (шлем-визор она не любила) и молвила: «Отчёт!»

Перед глазами поплыл нескончаемый ряд: обезьяны, киты, акулы, дельфины, стервятники, чайки, кенгуру, утконосы, страусы, аллигаторы, вараны, питоны, волки, тюлени, медведи, олени, антилопы, львы, пантеры, слоны, лисицы, барсы, росомахи, летучие мыши… Виды и подвиды, которые удалось на протяжении двух веков сохранить и клонировать заново по биологическим останкам. Гордость нескольких поколений сотрудников. Её жизнь. И вот теперь Ева оцепенело взирала, как все эти животные, такие разные по своему предназначению и среде обитания, были заняты только одним: постоянными нападками друг на друга, нисколько не стесняясь при этом в выборе противника. Похоже, здесь главенствовал один принцип – чем чуднее, тем лучше. Волки кружили вокруг гепарда, барибал ревел на рысь, орел пикировал на орангутанга, индийский слон угрожающе вертел хоботом перед зеленой анакондой, которая выползла на это безумное ристалище из своей заводи и теперь лениво щеголяла боевым окрасом на расстоянии менее метра от древообразной ноги… Ева не знала, плакать ей или смеяться, когда она видела вомбата, бешено наскакивающего на гиену, или касатку, собирающуюся таранить залезшего по ноздри в воду жирафа. Датчики показывали беспрецедентное буйство гормонов у всех без исключения представителей животного царства.

Выключила экран. «Можно ли вообще привыкнуть к этому безумию? Сомневаюсь… Они отказываются принимать пищу. Они забыли про своих детенышей, которые, едва открыв глаза, тут же начинают душить себе подобных. Эмоции расходуются только на безудержную агрессию. Они… мы скоро их потеряем. Всех до одного. А указания из Москвы неизменны: обеспечить индивидуальную защиту и не препятствовать, следить за надежностью внешнего периметра, следить, следить, следить… Господи, да сколько этот ужас будет ещё продолжаться-то, а?»

В кабинет вошёл Стефан. Держался холодно, говорил кратко.

– Не желаешь заглянуть в океанариум? Картинка на экране может сгладить впечатление.

… Дельфин умирал. Он лежал в круге света, на своей территории, и никого из сородичей рядом с ним не было. Все были заняты войной.

На его белой морде, как обычно, блуждала ироничная улыбка, на этот раз показавшаяся Еве ещё и виноватой, как будто дельфину было стыдно за недостойную суету последних дней его жизни, когда он высоко выпрыгивал из воды, пытаясь достать клювом взбесившегося нетопыря, свербящего мозг ультразвуком, или со стаей временно примирившихся сородичей атаковал кашалота.

«Господи, почему же мне… нам всем так страшно?» Рядом с ней на смотровой площадке находились немногочисленные теперь сотрудники центра, прервавшие свои занятия. Все, что остались… Зачем? Чтобы с ужасом взирать теперь на умирающее животное, как на символ грядущего конца? Дельфин был спокоен и зримо доброжелателен к окружающим, жизнь ещё гнездилась в каждом его неторопливом движении… и всё-таки он умирал. Это было ясно каждому из собравшихся, непроизвольно отождествляющих себя с ним.

И вот вскинулся покатый лоб, открылся клюв и раздался прощальный клекочущий звук: может быть, его имя… Жизнь ушла из дельфина, осталась только серая окаменелая масса.

Все теперь смотрели на Еву: Айра, Стефан, Антон, Клэр, Давид… И нельзя было плакать, а нужно было хоть что-то им сказать. И она выдавила из себя:

– Мы что-нибудь придумаем… Обязательно придумаем.

Глава 3. Мэр

Которую ночь ему не спалось. Трех-четырех часов вполне бы хватило, но не было их, проклятых, не было уже вторую неделю. И неизвестно, сколько ещё не будет. Накатило, и как не вовремя… А когда, когда было вовремя, спрашивается? Ну, отвечай – хоть какое-то занятие. Двадцать четвертый век на носу, а для меня всё никак снотворного не придумают. И что у тебя за организм такой, а, Бориславчик? Впрочем, никакой ты не Борислав, а МЭР. Ты умный, честный и великодушный. И очень одинокий.

Э-х, Марта умела его убаюкивать… Сексуальный марафон, а потом слова благодарности ему на ушко; и под это воркование удовлетворенной женщины он и проваливался в освежающее, подчас радужное небытие. В том смысле, что не было на эти несколько часов никакого мэра Лондона, и не было даже усталого спящего мужчины, а были лишь переливы сознания, называемые снами и не имеющими никакого отношения к реальной жизни.

Марта исчезла чуть более недели назад, и, конечно, на смену ей тут же явилась бессонница. Интересно, а кем она всё-таки стала? Ну-ка… В ней сочетались властность и распущенность. Может, она теперь оседлала свою половинку, поигрывая плетью, но оставаясь женщиной? Или мужские черты всё-таки возобладали, и она соединилась с очаровательной пухляшкой, ничего не имеющей против синяков как необходимой перчинки в отношениях, но только не от эгоистичных самцов? Конечно, до него доходили слухи об однополых парах, и он сам допускал в виде некоего исключения такую возможность, сбой в программе, но… Вряд ли с Мартой прошёл бы такой номер – мужиков она любила. Скорее уж она перевоплотилась в умопомрачительную сиделку у постели паралитика, из органов которого действует только полуметровый член, могущий стоять часами… Полная безнаказанность в удовлетворении любых фантазий для непривыкшей ни в чем себе отказывать Марты.

Он покачал головой. Занесло же тебя, брат… Неужто ревность взыграла таким вот завуалированным образом? Ну, хватит. Пусть люди становятся кем угодно и считают себя избранными, пусть обретают смысл существования и наслаждаются покоем. В этом нет ничего плохого… для настоящих избранников. Которым потом будет даровано нечто большее, чем покой. А пока бессонница, постоянное чувство ожидания и страх, страх, страх…

Он обвел взглядом свои апартаменты, такие непритязательные на вид, без всяких следов вульгарной экзальтации последнего витка прогресса цивилизации. Конечно, позволить себе такое могли лишь единицы. Главное ведь не вид, а дух. Дух скрытого могущества, дух самоотречения от очевидного в преддверии великого, дух ожидания истинной свободы таился в этих плавных почти неосязаемых переходах света и тени, красок и воздуха, сна и бодрствования… Атмосфера сочилась слышной только ему гармонией вечности, впитывающей в себя все его страхи, хотя бы на несколько мгновений. Он вздрогнул, и блаженное оцепенение тут же предательски покинуло его, оставив один на один с реальностью.

Скоро откроется портал. И после того, как подключение закончится, какое-то время он будет парить в пространстве, ощущая себя всесильным. Но это пройдёт, пройдёт… И тогда он рухнет с высот безграничного сознания и начнет корчится в муках раздираемой плоти, вновь становясь жалким червяком, полагающим себя избранным.

Ну-ну, успокойся. Надо потерпеть. Ничего не даётся даром, тем более такая трансформация… Стоп. Не надо об этом думать, человеческий мозг не способен всё правильно понять. Тебе немного приподняли завесу над твоей привычной картиной мира, тебе дали знать. Разве этого мало? Возможно, такого знания на этой истерзанной планете не было ни у кого. Да-да! Именно так! Ему не надо больше интуитивно блуждать впотьмах, доверяясь какой-то там душе. Наоборот, он, вооруженный знанием, вверяет эту самую свою так называемую сущность тем, кто знает, что с ней делать. Возможен ли здесь обман? Нет. Его могли бы просто использовать вслепую, как и всех остальных, но этого не произошло. Он нужен им.

… Мэр катался по полу, крошечной искоркой сознания моля какого-то живого бога только об одном: об избавлении. Мозг бесился всполохами молний. Естество, сотрясаемое этими разрядами, сжалось в черную горошину неизбывного страдания. Его самого не было, как не было и спасения. Но вот мрак, ужас и боль понемногу начали отступать, и он снова появился на свет. И начал мыслить: «Не-е-т, никакого обмана здесь и быть не может. Это испытание… испытание, которое ты должен выдержать». Приняв успокоительное и уже полностью овладев собой, мэр улыбнулся. Послание получено, и он знал, что должен делать.

Корабль. Две женщины. Его пропуск в вечность.

Глава 4. Старец

… Она всегда возбуждала его больше, чем другие, и поэтому он брал её жадно, сначала молча шаря горячими ладонями по бедрам, грудям, животу… потом начинал заговариваться, всё громче и громче, и наконец перед самым извержением срывался на рык:

– Катька! Меня одного люби, слышишь? Никто тебе больше не нужен, никто тебя привечать так не будет, слышишь? слышишь?? слышишь?!!

Катька визжала, кусалась, царапалась, металась под ним щедрым и жадным телом, пока он разрывал её и собирал заново, пока наконец оба не затихали бессильно… Тогда он отталкивал её от себя, говорил нарочито грубо:

– Ну, хватит с тебя пока, ступай-ка в келью и молись, молись, чтобы диавол душу твою не заполучил! А она у тебя, чую, такая же сладкая, как и тело твоё неуёмное!

Катька уходила, небрежно задрапировавшись бесовской простынёй, позволяющей легко выдерживать и жару, и холод, выставляя напоказ ягодицы, дразнящие своими переливами. Он отворачивался, чувствуя, как перестает звенеть тело и накатывает оцепенение. Начинали кружить мысли: «От безделья все беды наши, от безделья и суеты никчёмной. Мы вот вроде в пещерах живем, как христиане первые к катакомбах, а – всё не то: и снеди с собой на года припасено, и вода свежайшая под боком, и не преследует вроде как нас никто… Ну – камень крошим, книги читаем, сами что-то записываем. С бабами опять же тешимся. И молимся, да… А кому, ведаем ли? Ох, вопрос, а все от того, что вера наша прохудилась, всё пустота космическая в душе расползается, а живое уходит. Но одно точно ведаю: не колпаку этому я молюсь! И не буду никогда, как бы он не искушал меня! А будет ещё, будет, знаю!»

И засыпал, надеясь, что не разбудят…

А вот разбудили.

Конечно, это был Аркашка: высокий, костистый, лицо лошадиное. Одет в рубище, которое сам и справил не пойми из чего. Ну, на то он и посвященный из близкого круга, чтобы наготу свою дерюгой прикрывать. Это Катьке вон можно себя нежить, тело сдобное в чистоте держать, чтобы синяки от его, старца, объятий заметнее были. А какого… он про неё вспомнил-то?

– Ну, говори! – велел Аркашке, предчувствуя недоброе. – Катька?

Тот склонил голову.

– Ушла… Заспал я, отче. Прости.

Хотел ещё что-то добавить, но оплеуха сшибла с ног, из носа закапала киноварь.

– Ах ты, семя драконье!

Застонал глухо, хотел ещё в тоске взъяриться, но опомнился, помог Аркашке подняться, прижал голову к своей груди, не обращая внимание на красное, расползавшееся по льняному хитону.

– Прости, молодец, прости мя окаянного… – Опять осерчал, оттолкнул:

– Пошто не моешься, а? О теле тоже думать надобно, для того хотя бы, чтоб душу с него не воротило…

Остыл.

– Рассказывай, как и эту проворонил…

Слушал молча, не перебивая, уставившись в нависший камень, пока Аркащка обижено-подобострастно хлюпал носом:

– Весёлая она к себе в келью зашла, мурлыкала что-то, со мной дурачилась, пока я в углу сидел, откровения читал. Не было в ней       никакой хворобы, отче, успокоило это меня, каюсь. И уснула она быстро. И у меня стало перед глазами расплываться… А когда открыл их снова – показалось, минута прошла, – так её уже на ложе не было. Только и увидел, за ней побежав, как она к лазу подходит. Потом тряпку скинула, засмеялась беспечно – и пропала… А к лазу ты подходить не велел.

«Как же, книжку ты читал, когда она тебя щекотала… Ох, неуемная! Люблю ведь, люблю блудницу!»

– Какая она хоть стала, успел заметить? – это уже вслух, глухо.

– Кожа у неё как будто светилась… И шла легко-легко, земли словно и не касаясь.

Аркашка помотал головой, прогоняя наваждение. Прогонишь его, как же… Спросил, злясь на себя, на Катьку, на старца:

– Отче… Может заделать лаз тот окаянный всё-таки?

Старец шевельнулся, молвил устало:

– Не сметь. Свободен человек в выборе. Она к своему всю жизнь шла. И уже в голос, презрительно:

– Ты книги-то зачем листаешь, если ни на толику понять ничего не можешь? Только и пользы от тебя, что хозяин хороший, любое дело осиляешь: что одежду справить, что те же книжки оттиснуть… – Поднялся во весь немалый рост, лицо тёмное, глаза пустые. – Ну буде, буде. Не серчай на меня, грешного, нет в случившемся твоей вины никакой. Эх-хе-хэх, так скоро с одной Глашкой беременной и останемся…

Потянулся было за шерстяной накидкой. «Зябко, зябко…» Резко выпрямился, затряс кулаками в нависший камень, зарычал:

– Неужто управы на тебя никакой нет?

И уже совсем страшно, нутро выворачивая:

– Изыди, сатана!

Глава 5. Учитель

Двадцать пар глаз смотрели на него, неотрывно и жадно, требуя объяснений. Был ли в них испуг? Может и был, где-то на самом донышке. А вот в его-то наверняка плескался на поверхности, и, конечно, дети это чувствовали. И ещё больше жаждали ответов на свои вопросы.

Сегодня ночью перевоплотились и ушли первые двое, меньше других хотевшие работать и ждать. Встали со своих кроватей: не юноша четырнадцати лет, но зрелый мужчина с израненным временем лбом, не почти бесполая девочка, но молодая женщина с волнующим и зримо искушенным телом, – и отправились в путь, не смотря по сторонам и на друг на друга. И он знал, куда: к своим половинкам, обожающим их безмерно и ставящим выше всего на свете их наконец-то вырвавшуюся на свободу гениальность. Камеры не показали миг перевоплощения, как будто его и не было, а ведь он был, был… Персонал имел чёткие инструкции на сей счёт, и парочка без всяких задержек вошла в кабинку и просто там растворилась. А он утром, стоя перед экраном, в ярости кусал губы и шептал: «Дети, дети… Зачем, зачем?»

Учитель работал в интернате без малого двадцать лет, почти всё это время возглавляя «Класс музыкально одарённых». Музыку он любил самозабвенно. Детьми, превосходящими его по таланту, гордился и завидовал им. И тоже любил. Таким уж он уродился. Своих детей у него не было: так и не смог получить разрешения; и, получая отказ за отказом, всё меньше завидовал своим подопечным, но всё больше любил.

Идея собирать одарённых детей вместе, конечно, была не нова, но только лет пятьдесят назад обрела законченную форму, когда новый революционный метод сканирования мозга наконец-то позволил исключить возможные ошибки. Заработала программа «Надежда Земли», уже принёсшая, кстати, ошеломляющие результаты. Лучшие педагоги, лучший человеческий материал: мечты, кажется, начинали становиться былью.

И вот теперь он смотрел в глаза детей и судорожно думал: «Что же мне сказать этим маленьким гениям, когда над их головами нависло это? Что мы произошли от инопланетян и вот они вернулись за нами? Что мы всего лишь подопытные кролики и никому не нужна ни наша музыка, ни наши мечты? Нет! нет!! нет!!! Милые вы мои, как мне донести до вас, что надо верить, и верить в великое, что мы свободны, свободны, и не нужны нам все эти превращения! А что может быть величественней, чем вера в Бога, который создал нас по своему образу и подобию? Ведь это же не что иное, как вера в наше право на существование, вера, могущая положить конец любым экспериментам над нами, какова бы ни была их цель!»

Сам он испытывал такую ненависть к себе другому, что тот, возможный другой, даже во сне к нему ни разу не заявлялся. Появится ли? Он не знал. И ненавидел того ещё больше.

И жена его оставалась с ним. Почему, зачем? Не знал он и этого: после окончательного «нет» на их мольбы иметь ребёнка и последующей принудительной стерилизации, она замкнулась в себе. А он на своей работе. И на отвлеченные темы они больше не разговаривали. Но она всё ещё была.

А ребёнка, обязательно мальчика, они бы назвали Сержиком, уж он бы настоял. А вот смог бы он любить его больше того Сержика, глаза которого сейчас тоже были устремлены на него? Вопрос…

Мальчик был уникумом. Самым настоящим. Он мог творить музыку из всего: предметов, растений, стихий…Обратная связь такой синестезии со слушателями также была поразительна. Вот, например, когда дядя Роб, страстный охотник, всеми правдами и неправдами вырывался с ружьём в тайгу, затыкая на ходу уши, чтобы не слушать вопли в защиту бедных животных, и с виноватым, но и гордым в дом приносил затем с собой в интернат свежеразделанное мясо, и – ну ничего святого у человека не было! – начинал его готовить на мангале, то с дразнящим первобытным запахом дети и персонал как-то ещё справлялись. Но вот когда Сержик сочинил гармонию, навеянную этим запахом, то удержаться от того, чтобы не попробовать хотя бы кусочек жестоко убиённой плоти было невозможно. Мальчику даже как-то устроили «тёмную»: затолкнули в камеру, предназначенную для снятия нагрузки на раздражённые области мозга, и оставили там бодрствующим. Вызволил его учитель, страшно разозлившийся и ещё больше перепугавшийся, но страхи его оказались совершенно напрасными: Сержик сотворил опус, посвященный пустоте и безмолвию, и в камеру выстроилась очередь. Преследования прекратились – выходило себе дороже.

Родителей у мальчика не было. Как удалось выяснить учителю, это были на редкость одарённые люди, – не чета ему, убогому! – которые сгинули при каких-то совершенно загадочных обстоятельствах, незадолго до начала реализации проекта «Купол». Удивительным в этой тёмной истории было ещё и то, что после появления на свет Сержика, естественно, обследовали, но ничего заслуживающего внимания не обнаружили и в разработку (это слово всегда казалось учителю нестерпимо гадким) не включили. И уже когда мальчика обследовали повторно на предмет распределения в подходящее заведение для сирот, выяснилось, довольно случайным образом, что место ему, оказывается, не где-нибудь, а среди потенциальных гениев человечества.

Когда учитель впервые увидел его, пятилетнего, щуплого, с огромными серыми глазищами, то сердце не на шутку переполошилось. И не только потому, что Сержик был самым маленьким и самым печальным в интернате, не только. Это был его ребёнок. По духу, если хотите. Тихий, терпеливый, всегда задумчивый трудяга. Немой творец.

Случилось это спустя три года после определения мальчика в интернат, когда колонисты уже вовсю осваивали космос. С ребёнком занимались, он выказывал определённые способности, довольно средние, надо сказать, на фоне остальных детей. Но учитель неизбывно верил, что однажды этот мальчик всех поразит. Так и случилось, но стоило это учителю первых седых волос. Довольно странная вышла история, но при некотором размышлении она наводила мысль, что нечто подобное обязательно и должно было произойти с его воспитанником.

В интернат доставили питомца: дикой раскраски кроля, выросшего под куполом. Зачем, спрашивается? Ну, такие подарки время от времени случались: для общего развития, наверное. Когда Сержик увидел это чудо, он сначала замер, а потом грохнулся в обморок и пролежал без сознания два дня, после чего перестал говорить и начал писать необыкновенную музыку на необыкновенных, им же создаваемых инструментах. И вплоть до сегодняшнего дня учитель ждал, что услышит нечто, служащее разгадкой к пережитому мальчиком, но пока не услышал. А Сержика оградили от всех чудес современной цивилизации, чтобы он часом ещё и не ослеп. Или того хуже.

И вот теперь двадцать пар глаз были устранены на него, и глаза Сержика тоже. Надо было что-то говорить. Учитель откашлялся:

– Ну, вундеркинды, начнём урок…

Глава 6. Стефан

Сегодня была его очередь дежурить. На фоне умирающих за спиной зверей.

«Вот чёрт, и зачем я вспомнил об этом до приёма таблетки? Теперь эффект будет другой. Ну, давай уж тогда, изводи себя до конца. Да, умирают звери. Умирают в этих стенах и на воле, истомив себя бесплодной агрессией. На людей они больше не надеются. Почему? Кем же мы для них стали?? У-у-ф… А теперь глотай пилюлю».

Стены начали излучать космический покой. «Вот так-то лучше… Пусть у нас солнцем будет Крис. А я побуду луной. У всего в этом мире есть своё предназначение. У звёзд. У тьмы. У купола. У нас с Крисом. Жаль только, что нам не стать половинками, раз и навсегда. Ну почему всё так несправедливо? Почему? Почему??»

Действие препарата под напором этих мыслей стремительно ослабевало, следующую дозу можно было принять не раньше, чем через два часа, и тревога набросилась на него и принялась грызть, грызть, грызть… Он готов бы заплакать. «Это всё Ева, дрянь, дрянь, дрянь… Она нравится ему, я знаю».

Он бросился на пол, по которому куда-то ползли равнодушные звёзды, затрясся в истерике сухими рыданиями. Вдруг в голову закралась мысль, запульсировала и ввергла его в холодное оцепенение. «А если… Крис захочет… ребёнка от неё… сейчас всем можно… если ты без половинки… чип заменят и всё… зачем… тогда… я… ему? зачем… тогда… я… себе?»

Приступ уже было не удержать на привязи, он прогрызал себе оскаленной пастью дорогу наружу, чтобы наброситься и на реальность. Пространство дрогнуло, пласты его начали смещаться; в образовавшиеся бреши устремилась река под названием «Время», размывая островки настоящего, круто замешивая в водоворотах прошлое… Никогда ещё картины в его мозгу не были такими пугающе отчётливыми и независимыми от барахтающегося в липкой мути страха сознания. Вот голая женщина с искаженным от ярости лицом хлещет плетью голого визжащего мужчину – это его мать и отец, – а где-то рядом и он, разбуженный волнами похоти и насилия, наблюдает, дрожа, эту сцену… Вот та же плетка полосует и его тело, в ушах нестерпимый визг: «В этой семье никогда не будет мужиков, никогда!» И первая девочка, к которой он тянулся деревянными губами, но так и не дотянулся; а потом его вырвало от отвращения к себе и к ней. И Крис, с которым сразу было удивительно легко, и совсем не надо было притворяться кем-то другим. А вот и Ева, которая хочет отобрать у него жизнь, голая и с плетью в руке. «Крис, Крис – где ты? Я умираю, умираю…»

Давление нарастало. Он схватился руками за голову, выпучил глаза в потолок и вдруг увидел, как тот надвигается на него. И стены, стены тоже… Он закричал – надрывным, страшным криком жизни, не желающей ни быть разорванной изнутри, ни раздавленной снаружи. И когда он явственно уловил эту точку невозврата, миг последнего невыносимого выбора, сознание милостиво оставило его…

Полуочнувшись, он мучительно долго лежал на полу, пытаясь обрести контроль над телом: вот удалось пошевелить большим пальцем ноги, вот дрогнула рука, дёрнулась шея… Шатаясь, он пошёл на выход, не понимая, почему так неудобно переставлять ноги и что случилось с центром тяжести. Проходя мимо зеркала, он повернул голову, и, когда отражение сфокусировалось перед глазами, услышал чей-то незнакомый крик.

Из зеркала на него смотрела Ева.

Глава 7. Сван

Защита неумолимо ослабевала. Когда её не стало совсем, в руках у него дрожал боевой цеп, которым он изловчился завладеть чуть ли не в последнее мгновение. Команда его разбежалась, соперников же было трое, и каждый в панцире. Против него щерились копьё, топор и самурайский меч. Энергомётами все успели натешиться ранее, круша защиту врага, ну и славно. Прятаться смысла не было. Настало время объявить о поражении и уходить с поля боя, как сделал бы любой на его месте, но в его планы это не входило. Он слишком устал, чтобы убегать. В его планы входило наконец-то умереть, и лучшего случая навряд ли можно было бы и желать.

Когда он вышел из-за укрытия: высокий, статный, светловолосый, – публика сначала притихла, а потом восторженно заулюлюкала. Давненько уже не бои не заканчивались кровавой кашей, но сегодня, кажется, был именно такой счастливый день. «Сван, Сван, Сван! Распни их, или сдохни!» – орала толпа. Ну, погонять-то он их точно погоняет. Всех троих.

Кто это тут? Драгон, Муса и… ? Выделывая цепом замысловатые петли, Сван всё вспоминал имя, но так и не смог. Наверное, этот третий и вонзит в него меч. С такой мыслью он и кинулся на них, чувствуя, как всё тело пронизывают токи ярости и жажды боя. Да, именно так и надо умирать – на кураже, плюя и на жизнь, и на смерть одновременно.

Сегодня вы станете героями, ребята! Живыми героями, уложившими Свана! Ну и что, что в защите, ну и что, что втроём? Завтра про это никто и не вспомнит. А сейчас он выжмет из них лучшее, на что они способны, и пусть катятся существовать дальше!

Когда он выбрался из круга живых тел и разорвал дистанцию, чтобы отдышаться, то убедился, что смерть ему всё ещё не улыбается – две-три царапины на теле в расчёт принимать ну никак было нельзя. В стане противников же произошли более существенные перемены: «Копьё» потерял защиту и теперь покидало поле боя. «Слабак…» – процедил Сван и, отбросив всякую осторожность, пошёл на оставшихся двоих, небрежно поигрывая цепом. Те было попятились, но потом изготовились для атаки. Толпа улюлюкала.

Первым бросился вперёд «Топор», до того неудачно, что споткнулся и растянулся во весь рост на песке, отбросив в сторону оружие. Сван не смог удержаться, чтобы не пройтись по нему пару раз цепом – так, без злости, – и с досадой увидел, как рассыпается на куски панцирь его потенциального убийцы. «Да что же это такое, а? Сейчас и этот сбежит…» И действительно, встав на ноги и подняв оружие, «Топор» демонстративно поклонился ему и пошёл восвояси. Сван зло сплюнул. «Ну давай, последний, сделай же всё правильно…»

И тут «Mеч» его удивил. Он медленно положил оружие перед собой, взял в руки большой камень, валявшийся под ногами, поднял его над головой и… с силой обрушил на себя. Потом ещё и ещё раз, при полном молчании зрителей. Когда защита на нём рассыпалась, он отбросил камень, взял меч, изготовился для атаки и яростно закричал: совсем молодой, смуглолицый, с горящими глазами. Завопила, не помня себя от возбуждения, толпа; одобрительный рык вырвался и из горла Свана. «Спокойно, только не заводись, не заводись… А парень-то молодец!»

Они сшиблись в центре ристалища: один жаждущий славы, другой покоя. Сван раскручивал маятник, уклонялся, совершал кувырки, внимательно следя при этом, чтобы ни один из двух металлических шаров не угодил в тело противника. Он начал демонстративно тяжело дышать, менять руки и вести себя пассивно. «Давай, давай – сейчас я налечу на твой меч, грудью, и испытаю эту сладкую, всё искупающую боль… Вперёд!»

Толпа неистово болела за нового кумира, который бешено вертел клинком, наседая на Свана. Тот уклонился от рассёкшего воздух удара, подался было вперёд и… поскользнулся. Меч устремился в открытую плоть. И тут Сван почувствовал, как его рука против воли, сама устремилась в быстрое упреждающее движение, а тело разворачивается, уберегаясь от стали. «Нет!!!» Цепь обвила шею юноши, и Сван услышал хруст. Всё было кончено. Он стоял, как всегда, над поверженным врагом, и орошал его своей кровью из вспоротой, но не пронзённой груди. Короткая тишина сменилась воем и улюлюканьем, а потом и скандированием: «Сван, Сван, Великий Сван!» Меч валялся у него под ногами. «Закончить, что ли, всё самому? Не так красиво, в живот, но… закончить?» Он знал, что не сможет этого сделать. Меч должна направлять другая рука.

А ему зачем-то надо было жить.

Глава 8. Натали

… Она открыла глаза. Освещение было каким-то мертвенно-синим, неживым. «Где я?» Всплыло видение кроваво-розовой Земли. Натали застонала. «Я отключилась. А потом? Ребёнок…» Она прислушалась к себе, провела руками по животу. Кажется, всё в порядке. В порядке? Да она даже не знает толком, когда будет рожать, после всех этих пертурбаций. Может быть, прямо сейчас.

Комбинезон на ней был тот же, с корабля, но рядом с ложем она увидела другой, простой и изящный, наверняка немыслимо удобный. В помещении не было ничего лишнего: экран, кресло, место для отдыха. Но вот этот свет… Она потёрла глаза: нет, всё осталось по-прежнему. Неприятно вспыхнуло на стене: «Душ». Почему ей всё не нравится? Она больна? Нет, скорее она чувствовала себя усталой, очень-очень усталой… Она поднялась, расстегнула комбинезон, переступила через него. Конечно, её видят. Ну и пусть. И шагнула в расступившуюся панель.

После расслабляющего душа, сгладившего пульсации в висках, Натали влезла было в новую одежду, казавшуюся продолжением кожи, но передумала и облачилась в прежнюю. «Так спокойнее». Легла. Сколько прошло времени с её пробуждения? Пора бы уже начать задавать кому-нибудь вопросы… И отвечать. Конечно, отвечать. А потом её напичкают дрянью, подключат к проводам и устроят проверку. И припадочный экстрасенс будет заглядывать ей в глаза и что-то там видеть, недоступное ей самой. А может, ничего такого и не понадобится, и обследование отсталой неврастенички давно уже идёт полным ходом. Ну и ладно. Есть шанс узнать о себе что-то новое.

Из стены вырос столик со снедью. Она лениво повернула голову, изучила содержимое. Так, два варианта: земной и «как купол прописал». Решила поесть, взяла пакет, провела над ним рукой. Он раскрылся, источая мясной аромат. Она жевала, запивала чем-то терпким и думала: «Чёрт, совсем не получаю удовольствия от земной еды… Сволочи». В сердцах надкусила бирюзовое яйцо, проглотила. «Les Salauds».

Села в кресло, включила экран. Поплыло трёхмерное изображение. Ага, новости. Она немного оживилась. Ну-ка, ну-ка… Подключила функцию непосредственного присутствия и тут же убрала – до того стало жутко. Дальше смотрела со стороны: как гвардия жестоко избивает пойманную на месте преступления женщину – убийцу половинки; как выносят приговор слетевшему с катушек насильнику – и тут же выдают его орущей невменяемой толпе, жаждущей садистских развлечений, со смаком показываются подробности; подоспел и репортаж с открытия нового центра реабилитации для «потеряшек», рекламируются самые последние методы лечения – вплоть до смены пола; установлен новый возрастной рекорд перехода…

Она выключила экран, запрокинула голову и попыталась уйти в себя настолько, чтобы мысли стали однородной невозмущённой массой. Не получалось. Потом вдруг осознала, что в помещении есть кто-то ещё.

Это был мужчина, с приятным моложавым лицом и уверенным холодным взглядом, как-то вычурно одетый: наплечники, выпуклость в области мошонки… «Модно, что ли, так теперь?» К её удивлению, заговорил на старофранцузском:

– Добрый день, мадам! Меня зовут Ульви. Как вы себя чувствуете?

Она мерила его взглядом сверху вниз и обратно, пока не решила, что он ей определённо не нравится. Ответила вопросом на вопрос:

– Я на Земле?

Утвердительный кивок. Улыбочка, нагловато-сдержанная:

– Вам что-нибудь ещё нужно?

– Да, – не церемонясь, выпалила она. – Поскорее убраться из-под ареста.

Ульви покачал головой:

– Вам надо запастись терпением. Нуль-траспортировка в вашем состоянии… Вы должны подвергнуться тщательному обследованию.

– Понятно. – «Не молчать, не молчать…» – Но родных-то я могу увидеть? Хотя бы тётку.

– Для неё вы по-прежнему находитесь в космосе, в колонии. Как и для всех остальных, впрочем. Постарайтесь это понять и не задавать лишних вопросов.

Натали начала злиться.

– Но хоть с кем-то мне можно будет общаться, кроме вас?

– С кем же, позвольте полюбопытствовать?

– Ну… хотя бы с Максом… или Грегори.

Последнее имя она произнесла после легкой заминки.

Ульви произнёс бесстрастно:

– Макс скоро получит разрешение на выход. Грегори ожидает новое… э… задание. Поверьте, им не до вас.

И, видя, что она готова взорваться, быстро продолжил:

– Натали, мы ни в чём вас не обвиняем. Вы многого не знали и действовали… э-э-э… по обстоятельствам. А теперь просто доверьтесь нам.

«Не знала… А что я знаю теперь? И что знают эти самые они? И – главное – чего они не знают?»

Спросила устало:

– А вы, собственно, кто?

– Мы – стражи, – отчеканил Ульви. – Стражи нового порядка. И хватит вопросов. Отдыхайте. Скоро вы нам понадобитесь.

Он церемонно поклонился и вышел.

Натали легла. Свет перед глазами стал ещё более тягостным, он отливал уже какой-то зелёной мутью. И в этом призрачном тумане она ощутила себя совсем голой и беспомощной.

«Стражи. Нового. Порядка».

Сволочи.

И заплакала, свернувшись калачиком и обхватив живот руками, подвывая от невыносимой тоски, рвущейся наружу…

Глава 9. Белла

Мозг больше не играл ни на чьей стороне, он стал нейтральной территорией, на которой иногда проявлялись образы, вызванные противостоянием двух непримиримых сил. Особенно ярким было видение некоей светлой субстанции, заточённой в серо-розовый кокон, от которого во все стороны тянулись пульсирующие нити. Время от времени субстанция вздыбливалась, мириадами искр хлеща кокон, и тогда она просила прощения: у кого, за что? – она не знала, но просила истово. Тогда пульсации становились напряжённее, злее, субстанция успокаивалась и понимала, что только так и должно быть на самом деле, что никакое возмущение не нужно и просто бессмысленно.

Затем…она ощутила себя парящей в безбрежном океане… и образы кокона и субстанции разделились, существуя каждый сам по себе. А потом случился переход, когда не стало ни пространства, ни времени – ничего, кроме некоей первозданности, и вместе с трансцендентной болью ей стало овладевать и какое-то немыслимое, неразбавленное ничем счастье воссоединения со своей главной сущностью, и она не просила прощения уже, но только стремилась к этому счастью. Сколько продолжалось подобное стремление, отзывающееся немыслимыми всполохами в мозгу, грозящими выжечь его дотла? Миг, вечность? И вдруг всё закончилось… и повторилось снова. И снова закончилось. И они опять стали целым – субстанция и почти неосязаемый кокон… но лишь почти, и вот он начал уверенно проявляться… и вновь запульсировали нити, а с ними пришло и обещание не счастья, но покоя. Правда, нечто зловещее осязалось уже в этом покое, грозившего смениться какой-то немыслимой тяжестью в дальнейшем, но – ведь только так и должно было быть, только так…

И стала надвигаться чернота, подминающая под собой всё.

Глава 10. Грегори

Кроваво-розовая старушка Земля стояла у него перед глазами все эти несколько дней, пока он находился, как ему сказали, на карантине. Он даже не стал допытываться, что это за карантин: какая разница, если вся планета была чем-то прокажена? И ещё этот свет в помещении – чужой, душный. Он много чего мог рассказать о таких цветах – насмотрелся в космосе, но… ведь он же на Земле? И становилось совсем жутко.

Он пытался отвлечься: закрывал глаза и вызывал в памяти неистовые ласки Натали. С реальной женщиной у него не было секса давно, очень давно – зачем, когда создавай себе трёхмерную модель и делай с ней, что хочешь, с самыми разными эффектами? Но никакой эффект, как оказалось, не способен передать настоящее томление женской плоти, делающего из него мужчину… А-а-а! Увидит ли он ещё когда-нибудь эту женщину, овладеет ей в пароксизме ничем не сдерживаемой страсти? И он начинал снова и снова прокручивать в мозгу её рассказ о событиях в колонии. Бедняжка, она так рвалась на Землю… Какого же ей теперь, а? И ещё эта коматозная Белла, которую находили зарёванной после каждого нуль-перехода. Непостижимо! Конечно, обе женщины тоже сейчас на карантине, и долго ли будут там содержаться – неизвестно. Пожалуй, у него гораздо больше шансов, чем у них, выбраться отсюда первым. Откуда? Он не знал. Хорошо, что хоть в космосе не оставили, приземлили. Приземлили… Звучало, как издевка.

Наконец его почтил присутствием этот разодетый Ульви. Крутой мужик, конечно, уверенность и сила из него так и пёрли. Смотрит мимо, говорит слегка небрежно… Экивоки эти постоянные. И ещё: изъясняется – с ума сойти – на отличном старонорвежском!

– Грегори, я готов сделать вам очень, очень заманчивое предложение. Поверьте, мы далеко не каждому предоставляем такой шанс, а только тем, у кого обнаруживается… э-э… некий потенциал.

– И у меня он есть?

– Да. Позвольте мне прояснить ситуацию, насколько это для вас …э… пока возможно.

– Валяйте, Ульви, валяйте.

Гляди-ка, не нравится, когда с ним начинают фамильярничать. Ничего, проглотит. И не один раз ещё.

– Как вы понимаете, за время вашего отсутствия на Земле произошли…э-э… некоторые перемены. Коротко о них можно сказать так: люди обрели смысл жизни.

– Да неужели? Прямо вот так все взяли и обрели?

– Не надо, Грегори, не передёргивайте, хотя вопрос вы задали по существу. Обрели, и ещё обретут – большинство, но не все. Кому-то ведь нужно будет и охранять их приобретение, согласитесь – это логично, не так ли? И смысл жизни для этих немногих как раз и будет заключаться именно в охране счастья других. Так вот, я предлагаю вам стать стражем.

Ого, а пафоса-то сколько! Неожиданно.

– Постойте-ка, Ульви… От кого охранять-то будем такое счастье? Или от чего?

– От таких как вы, Грегори. От людей, которые в силу…э… неких причин не могут обрести смысл жизни и наконец-то стать счастливыми.

Так… Приехали.

– Я не могу быть счастливым… А что это, собственно, значит?

– Это значит, что у вас не может быть половинки, Грегори.

– Ага… Половинки.

– Именно. И у вас есть выбор, мой друг.

– И какой же, Ульви? Да не тяните же кота за… э-э… причинное место, я в самом деле заинтригован!

Поскрипи зубками, поскрипи!

– Или вы присоединяетесь к нам, или выкатываетесь отсюда и рано или поздно окажетесь против нас. А вот это будет очень плохо для вас, Грегори. Я понимаю ваш скептицизм, и у вас будет время подумать. Я оставлю вам на ознакомление некоторые…э… материалы.

– Допустим, я соглашусь. И что я должен буду сделать?

– Просто сказать «да». Не удивляйтесь. Одно слово может значить очень многое. Жаль, что люди этого так до конца и не поняли.

Ого!

– Одно слово? И всё?

– Нет. Ещё будет соответствующая процедура, которую мы не сможем завершить без вашего согласия.

Вот заладил! Однако, тут уже серой начинало попахивать.

– Скажите, Ульви… Защищая, я… буду должен убивать?

– Нет. Мы никого не убиваем, и как можем, не позволяем никому этого делать. Буду откровенен с вами: это…м-м-м… крайне нерационально и создаёт значительные неудобства для всех.

– Последний вопрос, Ульви. Вы… э-э-э… ещё человек?

– Да, Грегори. К сожалению, да.

К сожалению… Иди, Ульви, иди. Посмотрим, что за материалы ты мне оставил.

Глава 11. Макс

…Ульви замолчал и принялся смотреть на Макса: небрежно, лениво, в уголках рта таилась усмешка. Его собеседнику, однако, было не до этих тонкостей физиогномики.

– Так вы говорите… – голос звучал неуверенно и обращён был скорее вовнутрь, к своим страхам, – что мы с Беллой образовали пару… настоящую пару, и произошло это отнюдь не случайно. И всё шло хорошо, пока…

Макс запнулся.

– Да, – закончил за него Ульви. – Пока ситуация не вышла из-под контроля. Пара Натали и Алекс оказалась …э… неуправляемой.

– Но… почему?

– В ходе эксперимента такое случается.

– Эксперимента… – Макс поёжился. – И теперь вы предлагаете мне выбор: остаться с Беллой или уйти.

– Да. – Ульви улыбнулся. – Ох уж это свобода выбора! Ничего не попишешь, придётся вам с ней как-то уживаться… пока, раз уж вы оказались заложником этой…э-э… скажем прямо, неординарной ситуации.

– Но я ведь не один такой? – голос Макса звучал почти жалобно.

– Ну что вы, конечно, нет. Некоторым, прямо сказать, сейчас гораздо хуже, чем вам. А вы здоровы, физически и психически, и даже можете выбирать.

– А… Белла?

– Ей придётся провести ещё некоторое время в коме. Так надо. Сколько, не могу вам сказать. Хотите остаться с ней? – Ульви подался к нему, упёрся взгялядом. – Она нравилась вам как женщина, и она была для вас матерью. Что ещё может желать мужчина? Оставайтесь. Это будет так… по-человечески.

Последнее слово было произнесено со странной интонацией, от которой Максу стало не по себе.

– Я… я не знаю. Не хочу показаться бездушным, но…

Ульви вдруг прыснул, попытался было сделать серьёзное лицо, но потом махнул рукой и расхохотался: раскатисто, безудёржно.

– Ох, извините… – Проговорил наконец он, вытирая слезы. – Каламбур один на ум пришёл. Смешной, я вам как-нибудь потом расскажу. Продолжайте, не обращайте внимания.

Сбитый с толку, Макс некоторое время пусто глядел на него, потом внезапно обозлился и произнёс жёстко и напористо:

– У меня могут быть другие половинки… кроме Беллы?

– Резонный вопрос, резонный. – Ульви, казалось бы, задумался.– Такого рода…э… трансформации требуют значительного количества внутренней энергии, а она, сами понимаете, далеко небезгранична. Ходят слухи, что повторная трансформация возможна, если ваша будущая половинка необычайно одарена энергетически… но это только слухи, и на данный момент они проверяются.

– Кем, можно полюбопытствовать?

Ульви осклабился.

– Теми же, кто послал вас в космос.

И уставился на Макса тяжёлым взглядом. Тот сразу поник и заторопился:

– Я бы мог тоже принести пользу… остаться с вами, например, принять участие в подобных исследованиях…

– Нет.

Сказано это было так, что желание продолжать дальнейший разговор у Макса сразу пропало.

Мысли ворочались, тупо отдаваясь в висках:

«Остаться здесь… с неподвижной Беллой… под такими вот взглядами этих?»

Кое-как поднял глаза:

– Знаете, я готов рискнуть.

Ульви кивнул. Так, как будто давно знал, чем всё это закончится. И с абсолютным безразличием к собеседнику.

…Он парил над антигравитационной дорожкой со скоростью 20 км/ч, без заданного маршрута. Смотрел по сторонам на Москву, давно ставшую Московией, подмявшую под себя всё окрест на сотни километров. Он бывал здесь, и не раз, но вот так осматривался впервые. Настроение было покойно-безразличным, но сквозь оцепенение прорывались вдруг всполохи обиды: «Даже чип никакой не вживили, никакой, мол, нужды в этом нет… Списали тебя, братец, со счетов, списали совсем. Выпроводили через какой-то шлюз – и вот: любуйся столицей нового мира. Ну и буду любоваться. Сегодня, во всяком случае, ни в какую эту вашу кабинку и не подумаю заходить. Заслуг у меня полно, буду жизнью наслаждаться. Своей, ни к чьей не прикованной».

Над головой, однако, был купол, и это сглаживало все переживания. Конечно, он был другим, не таким, каким нависал над ними в колонии, а размытым, дистанцированным что ли, но его присутствие ощущалось несомненно: в ленивом разбеге снежинок, в приглушенных красках неба, покрытого никуда не спешащими барашками, в ровном течении воздуха, без всяких там завихрений… Ничего! Всё наладится, и очень скоро.

Он проплывал мимо немыслимых в своем размахе многоярусных строений, рассыпающихся искрами вверх, скручивающихся струями вниз и расходящихся под землей многокилометровыми лучами. Светлячками кружили над головой в вечерней дымке аэрокары. Не так давно Московию сотрясали ураганы, и многочисленные административные здания, основательно, не напоказ вцепившиеся корнями коммуникаций в истерзанную землю, вдобавок ещё были защищены и силовыми антиполями, отключенными теперь за ненадобностью, но конструктивно угадываемые в холодном воздухе неким разломом сред. Всё это, безусловно, радовало глаз. А вот церквушка, непонятно как уцелевшая, с золоченой луковкой, сразу его встревожила. Чуть пригнувшись, стояла она против всех ветров, устало и незыблемо. И не была она, конечно, обнесена никакой защитой, но вот показалось же ему почему-то, с одного косого взгляда, что воздух обтекает её, образуя совсем ненужные завихрения, таящие в себе забытый свет… Он закрыл глаза и потряс головой, а когда открыл, то увидел прямо перед собой площадь с мавзолеем. Насколько он знал, сравнительно недавно обитатель мавзолея был всё-таки без лишней помпы кремирован, и теперь его заменяла голограмма. История, знаете ли… Но что же всё-таки это был за человек, столько времени пролежавший один в гробнице, выставленный напоказ, сколько же в нём было энергии при жизни, если и после смерти он подпитывал ею всех? Наверное, ему нужен именно такой человек. И сразу Максу стало невмоготу быть просто собой, захотелось немедленно стать частью кого-то. Он произнёс: «К кабинке!», и вот уже очутился рядом с неброским неопределенно-тусклого цвета ещё одним мавзолеем, умеренной копией того самого. «Это что… местный изыск?» Никакая дверь или иная преграда не заполняла собой дверной проём, и из него, чуть не столкнувшись с Максом, выбежали растрёпанные мужчина и женщина и, вцепившись друг в друга, куда-то устремились с мрачным удовлетворением на лицах. В кабинке пахло похотью и мочой, и смотреть было совершенно не на что: голый сумрак стен, то ли источающих, то ли поглощающих какой-то мертвенный свет, и только. Приход Макса не привнёс в эту картину никаких изменений. Он растерянно покрутил головой в надежде отыскать хоть какие-нибудь указания, и, отказываясь верить тому, что с ним так ничего и не произойдёт, громко произнёс: «Хочу быть со своей новой половинкой!» Потом, как заклинание, произнёс фразу ещё и ещё раз, уже готовый сорваться в истерику… Но не успел. Пространство перед глазами дрогнуло, он разделился и стал видеть себя как бы изнутри… нет, не видеть, а знать, что это он… и вместе с тем и не он вовсе… и что-то вело его за собой … и сделалось вдруг тягостно на каком-то доселе неподвластном ему уровне сознания… и стал вдруг понятен безудержный смех Ульви… стало всё понятно. Он открыл глаза, ощущая переливы неизбывного ужаса внутри. Запредельное знание сразу истекло из него, и вот он снова был собой – испуганным донельзя Максом, липнущим к холодной стене. И нечто, осевшее в нём вместе со страхом, продолжало его вести, определяя направление и цель, и он тут же подчинился этому и вышел из кабинки. Оглянулся.

На него сурово пялилась миниатюрная статуя Свободы.

Глава 12. Марк и Макс

Пьеса была так себе: что называется, на злобу дня. Сюжет, однако, закручивался лихо, и актеры подобрались под стать – Марк только успевал головой покачивать. Феерия ущемленной фантазии. Беспробудно-парадоксальное действо. Хотя… Кто возьмётся сейчас сказать, что через какое-то время всё это не станет явью? Половинки, в довершении всего желающие поменяться телами. Амурные забавы с чужими половинками. Располовинчивание… Бред, конечно. А то, что сейчас происходит с людьми – разве не бред?

Спектакль был интерактивным, и Марку тоже досталась роль: изображать чьё-то тело, пока душа где-то там на стороне обстряпывает свои сомнительные делишки. Сначала он старательно тряс конечностями, пытаясь изобразить недоумённое отчаяние происходящим, но потом затих и просто отрешённо взирал на низкий потолок, из которого прямо на него надвигалось вращающееся свёрло, остановившееся в полуметре от груди. В общем и целом, какое-то удовольствие от действа он получил, да и дозу транквилизирующего облучения тоже принял. Особого эффекта оно на него лично не оказывало – так, кожа немного начинала… светиться, что ли, да купол вроде бы как приближался и далёким фейерверком над головой поигрывал… – ну, хоть что-то, если учесть, что после этого ещё и какое-то умиротворение собой оставалось. Ненадолго, правда. А некоторых, если верить досужим разговорам, от облучения реально пёрло: неделю могли взаперти провести и чем-то там интересным заниматься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.