Алексей Сухаров
Могильщик

Могильщик

Прохладный порывистый ветерок обдувает мою заросшую седую голову, но я на него не в обиде – напротив, я ждал этих резких, облагораживающих и очищающих, дуновений и спешил с ними повидаться. Поднявшееся час назад солнце постепенно набирает силу и мягко пригревает землю и распустившиеся листочки деревьев. Раннее лето и раннее утро – моя любимая пора. С ней у меня связано множество воспоминаний, а воспоминания, к слову сказать, – часть моей профессии. Я – могильщик и смотритель в одном лице. Я стою, обдуваемый прохладным ветром и согреваемый мягким солнцем, и окидываю потерявшим с годами остроту взором свое маленькое и уютное кладбище.

Позади меня сейчас – моя каморка, в которой я провел так много времени за последние несколько лет. Можно с уверенностью сказать, что она давно стала моим домом. Привыкшему к комфорту современному горожанину может показаться, что жить в такой малогабаритной избушке – удовольствие не из приятных, однако он будет не прав. Дело привычки и индивидуальных предпочтений. Мне бы вот совсем не понравилось плутать в многокомнатной квартире, большая часть пространства которой с толком никогда не используется. Моветон, только и всего. А вот когда мы умираем, нас насильно помещают в слишком уж тесное жилище, но никто и не думает жаловаться. По крайней мере, я никогда не слышал. А все потому, что люди переходят в то состояние, когда всяческие излишества уже не имеют никакого значения.

На самом деле, в каморке всего хватает для жизни и приятного времяпрепровождения. От подстанции неподалеку я получаю электричество, которого достаточно для работы настольной лампы и плитки с чайником. На столике я завариваю травяные чаи и готовлю простейшую еду – лапшу, яичницу и крупы. Летом собираю ягоды и грибы. Радио, пусть иногда и с помехами, исправно ловит музыку кантри и разговорные жанры. Пацан-сирота, что подрабатывает почтальоном, приносит мне свежую газету каждую пятницу. Пока он объезжает адреса поблизости на своем стареньком велосипеде с корзинкой, я ее прочитываю, расправив на столике с лампой, а когда возвращается, чтобы осчастливить адреса на другой стороне, отдаю обратно. Ему это нетрудно, а я узнаю новости из внешнего мира. Мира, который мне никогда не нравился, но с которым, так или иначе, иногда сталкиваешься.

Зимой, конечно, сложнее, но это неудивительно – многое в природе умирает, а смерть, и это я знаю слишком хорошо, не является вещью простой, особенно для оставшихся в живых. Небольшая печурка в углу еле-еле согревает каморку, получающегося тепла хватает ненадолго, поэтому в течение длинной и темной ночи несколько раз встаешь и подбрасываешь дровишки. Но самое трудное – копать в мороз. Промерзшая земля с трудом поддается, приходится в буквальном смысле выколачивать могилу, как скульптор обивает камень. Хорошо только то, что в зимнее время таких случаев бывает немного. Оставшиеся в живых впадают в спячку, и даже стремление на тот свет обычно может подождать до лучших времен.

Иногда, после особенно трудного погребения, я отправляюсь поздно вечером в деревню, иду прямиком в грязный, темный и липкий трактир на ее окраине и заказываю там несколько кружек чего-нибудь покрепче. По правде говоря, я терпеть не могу эти визиты: вся шумная орава здоровых, бородатых мужиков и их краснокожих от перетянутых корсетов и румян барышень тут же затихает до состояния могильной тишины, как только моя шляпа с широкими полями оказывается на вешалке у входа в забегаловку. Ни веселого звона бьющихся друг в друга стаканов, ни рабочих залихватских песен, ни бурной брани пьяных конфликтов, ни хмельных стонов по умершему в углу – ничего. Все кабацкое разноголосие замирает, и я, сопровождаемый безмолвными взглядами со всех сторон, вышагиваю к барной стойке. Крепкое пиво или полынная водка – не имеет значения. Я пью то, что наливает хозяин трактира прямо за стойкой или приносит к занятому мной низкому, как табурет, столику официантка Мари, восемнадцатилетняя обладательница косы на бок и пышной груди, и не задаю лишних вопросов. Да, спустя две или три порции я могу услышать возбужденный шепот по соседству, но только: общество завсегдатаев заведения не возвращается к прежней жизни вплоть до того момента, пока я, слегка покачиваясь, не перешагну порог трактира и не исчезну во мраке ночи.

Не любят? Презирают? Боятся? Или все вместе? Не могу рассказать, поскольку лично с претензиями ко мне не обращались даже в усмерть пьяные лесорубы – а этим ребятам уж точно палец в рот не клади. Вокруг моей нелюдимой персоны очевидно ходят какие-то слухи, и только бог знает, насколько жестокие. Так работает сознание толпы: достаточно одного вида человека отличающегося, чтобы подумать, что за ним водятся какие-то грешки. А дальше – как снежный ком: одному показалось то и другому почудилось это, первый увидел здесь, а второй услышал там, и вот уже вовсю крутится байка, что человек этот продал свою дочь бандитам в обмен на собственную жизнь. А где байка, там и правда, где слух – там и неоспоримая истина, передаваемая из поколения в поколение. Хорошо, что у меня хватает ума не пытаться выяснить, о чем именно шепчутся за моей спиной – не каждую вымышленную правду я смог бы воспринять адекватно.

Ветер я люблю еще по одной причине: он напоминает о том, что мне нужно сделать в тот или иной момент. Вот сейчас он будто бы шепчет: могилы осыпались. Я беру в руки лопату, служащую мне верой и правдой вот уже который год, снимаю с гвоздя на столбе шляпу и направляюсь к холмикам.

Порядок для меня – самое главное. Все должно быть на своих местах и оставаться прилично оформленным. Как смотритель этого кладбища, я обязан содержать его в исключительном состоянии – и я просто ненавижу случаи, когда это состояние чем-либо нарушается. Осыпавшиеся могилы – далеко не самое неприятное в этом ряду, и, вообще-то, даже выеденного яйца не стоит, поэтому сейчас я рутинно и аккуратно подгребаю лопатой землицу под оглушительное щебетание лесных пичужек. С моей скрупулезностью и отношением к порядку такое нехитрое дело занимает часы, но, с другой стороны, мне абсолютно некуда торопиться – вечный сон находящихся вокруг настраивает на размеренный, неспешный режим работы.

А когда солнце проходит сквозь наивысшую точку своего пути и потихоньку собирается на покой, я, покончив с работой, сажусь в тенечке с чашечкой чая и небогатым обедом и готовлюсь к послеполуденной прогулке по своим владениям. Заглянуть на могилы, назвать имена покоящихся в них – это правильно и необходимо. Я совершаю такие прогулки ежедневно, потому что, как я уже и говорил, воспоминания – это часть моей профессии. После наведения порядка – важнейшая ее часть.

Правда, я не совершенно не согласен с выражением о том, что о мертвых либо хорошо, либо ничего. С кристально чистой совестью могу сказать, что у каждого – до единого! – из тех, что здесь лежат, за душой водились какие-нибудь грешки. У кого-то их было меньше, а у кого-то больше, но они точно были у всех, и кладбищенский ветер мне подсказывает, что именно эти грешки и стали причиной их смерти. Я знал большинство из них – лучше или хуже – и на своих прогулках обязательно вспоминаю как о плохом, так и о хорошем. Мой характер и моя врожденная честность не позволяет мне без должных на то причин нахваливать умершего – впрочем, как и огульно хаять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.