Леонид Моргун
Легион

И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много.

От Марка, 5:9

Глава I

Мы, по крайней мере, будем приносить жертвы благочестиво и правильно, там, где подобает, и будем исполнять все правильно, по законам, нисколько не тревожа себя обычными мнениями относительно существ самых лучших и самых уважаемых (богов).

Эпикур

Щедрая и знойная осень пришла в долины, обагрила леса и сады. Деревья разродились невиданным урожаем фруктов, подо подарили несметный урожай зерна и овощей. И люди, как обычно, сжали потребное количество даров кормилицы-земли, оставив излишки, дабы на будущий год, соприкоснувшись с ласковыми лучами властелина своего, щедро-знойного Михра-Солнце[1], вновь забеременела она и подарила детям своим сладкое потомство.

Наступил месяц ехнья[2] двадцать седьмого года со дня воцарения Зармайра над землями и племенами страны Алуан.

Счастьем и радостью были полны сердца простых и незлобивых людей, населявших эти места. Долгие годы в мире и добрососедстве жили двадцать шесть разноязыких племен, объединенных в единый и нерушимый союз. Свято оберегали они освященные вековыми традициями места своих кочевий, пастбищ и охоты. Но дважды в год нарушались все границы и десятки тысяч паломников устремлялись к священным храмам, дабы принести жертвы своему лучезарному кумиру Солнцу-Михру и его среброликой супруге-Луне, томной красавице Ма.

Михр благосклонно принял жертву еще весной. Он жадно выпил, выпарил теплую кровь и щедро пролился на землю теплом и влагой. Теперь же, осенью, славили люди пышный, на удивление большой, желтоватый, с багровым оттенком лик луны, с надеждой уповая на мягкую зиму и раннюю весну.

* * *

Десятки тысяч людей раскинули свои шатры, навесы, палатки, поставили кибитки и прочие временные пристанища на берегу бухты, в центре которой подобно драгоценной жемчужине на чёрном бархате моря на небольшом скалистом островке высился прекрасный белокаменный Сабаил – город-храм, город-кумир, город-легенда. Подобно гигантским сахарным глыбам прямо из воды вздымались изящные башни с ажурными навершиями. Высоко поднимались колонны храма Михра-Милосердного и Ма-Животворящей. И статуи божественной четы, поражающие размерами и видом своим высились у площадки центральной башни, в которую были вделаны массивные бронзовые ворота. Обычно прочно запертые, дабы никто посторонний не посмел помешать размышлениям жрецов, ныне они были широко распахнуты. И народ бесконечной и громогласной рекой брёл по узкой песчаной дамбе, соединявшей город с берегом. Люди несли в храмы обильные жертвы. Каспии[3] в просторных мохнатых бурках несли огромных закопченных целиком остроносых осетров, леги – белоснежных барашков, диковатые силвы в одеждах из звериных шкур волокли дичину, дидуры из верховьев Кайсу принесли царственно-великолепных фазанов, заргары – бесстрашные наездники из северных предгорий Кавказа привели тонконогих трепетных коней, которые спорили красой своей с табуном нисейских лошадей, присланных царем Атропатены. Хлебопашцы содии и гелы принесли мешки отборного зерна, воинственные охотники-кадуссии пригнали вилорогих быков, пастухи и кочевники утии – недавно отелившихся коров с телятами, амарды и анариаки – горы плодов и овощей, которые уродила их обильная Мильская равнина. Эллины, в стародавние времена отбившиеся от армий Александра Македонского и поселившиеся в городке Эмболайон, прислали полсотни амфор прекрасного вина, которое только они одни и умели делать.

Албаны пригнали стадо белоснежных тонкоруных верблюдов, которые фыркали и плевали на вертевшихся под их ногами мелких мохнатых маскутских лошадёнок, над которыми все дружно потешались. Маскутов[4], кочевников и разбойников, широкоскулых и узкоглазых, незваных гостей и беспокойных соседей не любили и побаивались. И лишь царица ликов привезла с собой самый дорогой и желанный подарок – сотню девушек, достигших совершеннолетия, которые в нынешнюю ночь семь дней и ночей сроком на семь дней и ночей поступят в услужение похотливой богине и ее многочисленным почитателям.

Сегодня после торжественного жертвоприношения, должен был начаться праздник, пляски у костров, славный пир, на котором священную чашу дружбы и верности» изопьют вожди всех племен, радость и веселье продлятся до утра. А по утру, когда проспится народ от обильных возлияний, начнутся пешие и конные ристания молодежи, состязания во владении луком, мечом и копьем, в борьбе и беге, будут и смотрины невест и выборы женихов, и скорые и веселые свадьбы и сговоры, и с раннего утра до заката будет шуметь ярмарка, на которой из рук в руки будут переходить скот в обмен на пшено, топоры в обмен на горшки, сукно станут менять на железо и стекло на медь, и не осквернит этих рук, широких, крепких, мозолистых, прикосновение презренного злата.

Давно это было, читатель, В далеком 95 году нашей с вами эры. Более двух тысяч лет тому назад.

* * *

Близилась полночь, когда вывели жертву. Она была столь же полна и жирна как луна, она вопила истошным голосом – связанный по рукам и ногам толстый бородатый мужчина с удивительно белым телом, покрытым порослью густых черных волос и из-за этого казавшегося пушистым.

Он кричал очень громко. Так громко, что у прислужников, растягивавших его на распорках, заложило уши. Он богохульствовал на всех языках, говорах и наречиях многочисленных племен, собравшихся на моление. Он проклинал и призывал гибель и на Михра, и на Ма[5], и на совсем уж безобидную Анаит, на всех богов, божков, дэвов[6] и язатов[7], непотребно упомянул самого Ахура Мазду[8], а от него перешел к иудейским, каппадокийским, малоазиатским эллинским богам, от Яхве до Кибелы, от Зевса до Озириса? Вопли его гулко прокатывались под сводами храмов, отдавались в окрестных пещерах и возвращались назад, многократно отраженные и усиленные. Их почти не перекрывал гул громадного, в человечий рост гонга из красной меди и стрекот мелких каменных барабанчиков. Напротив, инструменты эти поразительно оттеняли поганую брань жертвы, придавая ей оттенок какого-то кощунственного гимна. Его подхватила сладостная трель лютен и флейт.

Услышав эти гнусные словоизвержения в столь совершенном сопровождении, высокий седовласый мужчина, стоявший на почетном месте на стене, неподалеку от священных изваянии, поморщился. От окружающих его отличал багряный плащ и расшитая золотом и убранная самоцветами накидка на голове – драгоценная диадема, по которой любой их тысяч подданных узнал бы своего царя Зармайра.

– Могли бы хоть язык ему вырвать – недовольно промолвил он, ни к кому не обращаясь.

– Не положено, государь, – ответил ему человек белом полотняном хитоне и бараньей шапке, верховный жрец Кабалы[9] Амзасп. – Жертва должна быть совершенно чистой, здоровой и неповрежденной. Только тогда она будет угодной Ма!

– Мне противно это, – вмешался в разговор юноша в богатой шелковой, с серебряной отделкой одежде, – не только колхи и иберы[10], не только армяне и парфяне, но даже арабы не приносят в жертву богам людей своего племени. Даже грязные аланы[11] приносят своим идолам лишь коней и пленников. Взгляни на маскутов, они и те смеются над нами.

– Ты слышишь?! – с гневом воскликнул жрец, схватив Зармайра за рукав. – Слышишь, что говорит твой сын, твой наследник, будущий царь албанского народа? Он ставит нас ниже скифов! Он топчет в грязи веру своих предков! А ведь я предупреждал, чтобы ты не отрывал его от себя, не отправлял учиться невесть чему у армян. Тиридат сделал из него армянина! Он молится поганым армянским и греческим богам, он…

– Агирра, – позвал царь.

Из толпы его приближенных выступил щуплый мужчина в белом хитоне и в высокой островерхой шапке. На тощем лице его, кроме впалых глубоких глаз поражал длинный крючковатый нос и космы спутанных волос, которые, разлетевшись по плечам, казалось, составляли единое целое с бородой и усами.

– У вас в Мидии[12] тоже приносят людей в жертву богам? – осведомился царь.

Низко склонившись перед ним Агирра затряс головой:

– Нет, о великий государь! Спитама Заратушра[13], оставивший нам святые откровения Ахура Мазды[14], прямо указывал, что кровь, войны и насилия угодны лишь мерзкому Ангра Майнью и подлым его девам. Светлейшему же Мазде угодны гимны в его честь, аромат барсмана[15] и сладкое молоко хаомы[16]…

– Грешно, грешно, государь, – воскликнул Амзасц, – чем плоха для тебя вера наших отцов и дедов, что ты приближаешь к себе магов[17]!? Истинно говорю тебе, гнев Михра будет ужасен! Уже гремит он молниями, уже летит страшный Ажи-Дахака[18], дабы покарать неверующих и усомнившихся! Страшное горе повисло над страной Алуан!..

Тягостное молчание повисло после этих слов. Придворные понурили голову, дергали себя за уши и тайком сплёвывали, пытаясь отвести от себя грядущую беду. И лишь царевич Парэт, юноша вызвавший этот яростный спор, тихо улыбался.

Зармайр уже стар. Ему за шестьдесят. Двадцать семь лет прошло с тех пор, как он принял власть для борьбы с ордами аланов и прогнал кочевников за перевалы Северного Кавказа, милостиво позволив лишь маскутам селиться на земле Алуан и охранять ее от дальнейших вторжений. Решение это было столь же мудрым, сколь и дальновидным, хоть и не все тогда это понимали. И поныне Зармайр делал всё, чтобы объединить населявшие страну племена, связать их единым языком, монетой, письменностью. И лишь мидийские маги во главе с Агиррой, присланные ему соседом и родственником, царем Атропатены Пакором, подсказали ему счастливую мысль – объединить народы единой религией, гуманной и целенаправленной, поддерживающей деяния царей и строго карающей неверных.

Маги бродили по городам и деревням, вещали, убеждали, проповедовали. Каспии приняли новую религию безоговорочно, Гаргары колебались. Утии, узнав, что Заратуштра завешал не хоронить покойников, а оставлять на растерзание хищным птицам и шакалам – те вообще забили проповедников камнями и погребли согласно указанному ими обряду. Последнее обстоятельство немало смущало и царя. Напрасно он просил магов хоть в этом отступить от требований сурового пророка – те были непоколебимы.

Царевича Парэта эти новшества не смущали. После того, как Пакор выдал за него свою дочь Армавак, молодой человек стал убеждённым огнепоклонником. Ему уже исполнилось двадцать шесть лет. Пошел четвертый год с той норы, как вернувшись из Арташата[19], он помогает отцу управлять государством. За эти года он объездил в всю страну, нажил себе многих друзей среди племенных вождей и лютых врагов среди жреческой верхушки.

Пока он терпеливо ждет весны. А когда в прекрасную Кабалу на ежегодный сход вновь соберутся вожди племен на великий ежегодный сход, и Зармайр, чтобы быть с ними на равных уложит свой венец в центр белой кошмы – Парэт вонзит напротив нее в землю свой острый кривой меч – подарок мидийца. И тогда вожди будут решать, кого избрать царем Страны Алуан. И будь что будет.

Херг – вождь каспиев обещал царевичу свой меч. А Скайорди – глава кадуссиев сам же в разговоре намекал, что старому волу большая пашня не по плечу. Рахшанда – царица алазанов еще той весной ввела в его шатер дочь свою Найю (интересно, привезла ли она ее сегодня на служение богине?) – а кому неизвестно, что она гадала на черепашьем панцире и вышло, что дочь ее выйдет замуж за царя. Вождь утиев Кутай еще колеблется, но он сделает так, как повелит ему могущественный сосед – армянский царь.

С Санатруком[20] же Парэта всегда были самые теплые отношения И вообще годы в Немении он провел больше как почетный гость, чем как заложник[21]. За это время он вполне овладел сложным искусством управления государством. Отец все чаще и чаще доверяет ему решение самых сложных вопросов и почти не проверяет исполнение. Он не знает какая жажда власти живет в душе его сына, какой огонь сжигает его при мысли о том, что лучшие годы в жизни пролетают впустую, и даже малая толика величественных и дерзких планов его о победоносных войнах, увлекательных походах и всемирной славе, до сих пор не осуществлена и даже не брезжит в тумане дней грядущих. А ведь Александр в его возрасте уже покорил Египет и Персию.

Жертву приковали к каменным столбам. Иеродул[22] затих, понурил голову и жаркие слезы потекли из глаз его.

* * *

Слыша дикие крики, доносившиеся с алтаря, щуплая, сморщенная женщина, вздрагивала, кутаясь в черное покрывало. Ее нещадно толкали в толпе. Женщины оживленно переговаривались:

– Говорят, он маскут нечистый. Из тех, что в прошлом году сожгли Адиаблу.

– Да что ты, Банудаби, разве нечистому в святом храме место? Да и не примет богиня такой жертвы.

– Дуры вы, бабы, каспий он, беспутный проворовавшийся рыбак…

– Говорят, парфянам он жену и детей, своих продал…

– В светлый лик Михра, говорят, плевал!.,

– Грех! Грех-то какой…

– На молодую луну из под правой подмышки глядел!..

– Ох, нечестивец!..

Слыша все эти разговоры женщина в черном опускает голову, и кусает губы пытаясь удержать слезы, ручьями бегущие по лицу.

"Не маскут он и не каспий, не лпин и не утий, а родом он гел из города Гелда, – шепчет она про себя, – звать его Элишей, он сын Ахниара… он мой сын… глупый, маленький мальчишка…

Пятнадцати лет бежал он из дому, пьянствовал, воровал, распутничал. Изредка являлся домой передохнуть – и вновь отправлялся бродяжничать. Исходил он вдоль и поперек всю страну и дошел до должности иеродула храма божественной Ма в Сабаиле.

– Ма-а-ма! – истошно орет здоровенный сорокалетний детина, когда его приковывают к столбам алтаря. – Прости меня, ма-а-а-ма!»

Голос его заглушает нарастающий грохот гонга, яростным стёкотом надрываются барабаны, и дудки заливистым лаем встречают группу обнаженных, диковатого вида женщин и мужчин – рабов и жриц плотоядной богини. Пляшут они исступленно, отрешившись от всего земного, зная, что в свое время дойдет жребий и до каждого из них – и так же каждый предстанет перед ликом богов и будет ожидать нестерпимой пытки, дабы неслыханными страданиями искупить грехи свои и народа своего.

* * *

Жрецы в белых хитонах воздели руки ввысь – и иеродулы пали ниц, зарылись лицами в пыль. И так же пала тысячеликая толпа, вожди, вельможи и простолюдины. И наступила тишина, прерываемая лишь спокойным мерным шипением. Оно доносится из разверстого рта изваяния богини. В назначенный срок поднесет жрец к нему факел и взревет, вознесется к нему столб жаркого, пламени, пожрет комок скорчившегося человеческого мяса, с которого предварительно сдерут кожу. А содранной и тщательно выдубленной кожей жертвы будет заботливо обита внутренность храма, как и кожами сотен нечестивых его собратьев.

Верховный жрец Самрат поднял остро заточенной тесак. Для самого Самрата это уже сорок шестая жертва. Дело свое он знает в совершенстве. Он сделал неуловимый знак глазами младшим жрецам, которые с скребками встали по обе стороны жертвы, чтобы подхватить расползшуюся на хребте кожу и начать ее выворачивать наизнанку,

– Убейте его! Убейте! – стонет обезумевшая от горя мать.

– Совсем с ума сошла старая! – шепчутся соседки, пиная ее босыми пятками в бока. – Разве можно пречистой богине мертвечину нести?

Тесак уже прикоснулся к загривку жертвы, когда Самрат почувствовал, что вокруг темнеет. Он поднял глаза к небу и увидел, что прекрасная, огромная, полная Луна неожиданно стала таять. С каждой секундой исчезал один из ее участков, она стала сперва ущербной, затем превратилась в месяц… Будто огромный ужасный дракон заглатывал ее, распластавшись по небу.

Панические вопли, дикая какофония звуков перепуганной толпы, лай собак, мычание скотины – всё слилось в единую симфонию страха,

– Бейте в барабаны! – крикнул Самрат. – Громче кричите! Гоните прочь мерзкое чудовище! Логман! Поднеси факел ко рту богини!..

В это мгновение иеродул, прикованный к столбам, захохотал диким голосом. Всё происходящее показалось Элише прекрасным знамением. Из последних сил он рванулся назад, и цепи, порядком проржавевшие, лопнули, В следующую секунду Элиша вырвал из рук жреца тесак, рассек путы на ногах и нырнул в беснующуюся толпу.

Столб гудящего пламени ярко осветил площадь перед опустевшим алтарем.

Самрат опустился на колени и запел гимн, призывающий богиню появиться. Его подхватили сначала двое жрецов, затем иеродулы, и вот уже тысячи глоток с тоской, надеждой, упоением выводят фразы древнего гимна.

Взойди, взойди, о среброликая!
Приди, прекрасная и добрая!
Явись к нам, пышная, округлая!
Верни, нам, грешным доброту свою.

Даруй нам свет во мгле безрадостной!
Даруй младенцев крепких женщинам!
Даруй покой и ласку любящим!
Надежду и опору ищущим!

О, Ма! Твой лик, нетленный, трепетный
Не замутить, не скрыть за тучами!
Ты, умирая, возрождаешься!
И вечно даришь счастье верящим!

И чудо свершилось! Не успели смолкнуть последние слова гимна, как грозной черноте неба появилась тонкая серебристая полоска. Она быстро пресытилась в месяц, встреченный народом ликующими криками. Не прошло и пяти минут, как полная луна вновь засияла на небе, серебристой дорожкой пробежала по морю. Однако, когда взоры собравшихся устремились к алтарю, вздох разочарования вырвался из тысяч глоток – жертва исчезла.

И несмотря на то, что вскоре был выведен другой иеродул, и после благодарственной молитвы надлежащим образом пожертвован богине, однако прежний, праздничный настрой толпе вернуть не удалось. Паломники расходились в глубоком молчании, не глядя друг на друга. Никто не жертвовал храму ни себя, ни детей своих, ни золота, никто не остался плясать до утра, пустовали кельи молоденьких жриц богини, тщетно ложа их ожидали благочестивых паломников.

– Горе, горе… – тряс головою старый жрец. – Великое горе ожидает нас… Богиня не приняла жертвы. Она скрылась и отринула страдальца, а значит страдания народа Албании будут безмерными,

– Что бы ты посоветовал принести богине, чтобы отвести беду? – осведомился Зармайр.

Они сидели внутри храма, за главным алтарем, освещаемым газовыми факелами, бьющими из щелей в полу.

– Богине нужны жертвы! – изрек Амзасп. – Обильные жертвы!

Самраат согласно кивает головой и воздевает в высь длинный высохший палец.

– Но не думай, что сможешь легко откупиться от богини! – ворчливо вещает он. – Жертвы, конечно, нужны, но еще более, чем жертвы, нужна вера, праведная жизнь, смирение и самоотречение перед лицом грядущих испытаний.

– Разве грешен я? Разве провинился в чем-либо перед богиней? – спросил царь, испытующе глядя на жреца.

– Или ты считаешь себя праведником? – возмутился Самраат. – В руки свои взял ты великую власть над всеми племенами и народами, однако подобно нерадивому пастырю уснул и отдал своих овец не растерзание волкам. И волки эти – суть нечестивые маги, которые льстивыми речами своими склонили тебя ко сну, опоили сладкими ядами, и открыто проповедуют в стране твоей поклонение огню и бестелесным духам.

Но маги поклоняются также и пресветлому Михру и Ма, которую они называют Ардвисурой… – возразил было царь.

– Ложь! – в неистовстве воскликнул старый жрец. – Их истинный бог есть огонь, светлейший же Михр лишь у него в прислужниках! Не гнуснейшая ли это ересь, которая подобно лишаю расползается по нашей стране? Ты же, вместо того, чтобы жечь ее огнем, избивать мечем, обучил ей ещё и сына, который открыто богохульствует не стесняясь слуг твоих…

При этих словах царь бросил быстрый взгляд на Амзаспа. Тот отвел глаза.

– Ма сулит нам ужасные события!.. – кряхтел Самраат, вглядываясь в голубоватое пламя жертвенника, будто силясь разглядеть в нем какие-то картины. – Я вижу трупы… много трупов. Горе, великое горе ожидает народ наш…

Зармайр резко поднялся.

– Завтра же я пошлю в храм Михра и спрошу пифию, действительно ли нашим богам неугодны чужие? И нужно ли мне запрещать людям веровать в добро и труд, в любовь и истину, которые проповедуют маги?! И если Михр так уж желает кровавых жертв – он их получит! – сказал царь, свирепо взглянув на жрецов и вышел, тяжело ставя ноги в красных сафьяновых сапогах и отшвыривая им кобр и гадюк, что с шипением ползали по полу святилища.

– О, как ты велик, Самраат, любимец богов! – льстиво зашептал Амзасп. – Мудростью своей ты сравним лишь с Великим Змием, Ни рыба в воде, ни птица в небе не утаятся от твоего пронзительного взора! Верно ведаешь ты и то, что пифия возвестит царю?.. – пробормотал он полуутвердительно.

– Она скажет то, что я ей повелю, – сказал старик и слабая улыбке искривила его тонкие бескровные губы,

– Как смог ты так вовремя вызвать дракона! – восхищался Амзасп. – Вся мудрость Магриба, Египта, Ассирии, Индии – прах в сравнении с твоими чарами.

– Имеющий очи да видит, – самодовольно заметил Самраат. – Разумеющий грамоту – да прочтет. Когда ты пройдёшь Посвящение, я обучу тебя нашей грамоте, И ты сможешь прочесть тайные письмена, запечатленные на стенах наших храмов. Ты научишься вычитывать длительность дня и блуждание звезд в ночи. Ты узнаешь, когда приходят драконы, поглощающие луну и солнце, и сумеешь вовремя предрекать их приход… Ты много сумеешь узнать, если будешь служить так же верно и сообщать нам о каждом шаге твоего царя. Пока он еще царь… – прибавил старик со странной усмешкой глядя на столб огня, с шумом и свистом вырывающегося из расщелины жертвенника.

Глава II

О судьбина, о злая судьбина!

О проклятый и злой мой рок!

Кверол

Неожиданно сорвался ветер. Крепкий и порывистый, он обрушил на море дыхание далеких скифских степей, обдал пожелтевшие сады морозным дыханием. И море упруго вздохнуло под его тяжёлым натиском, взволновалось, швырнуло на берег громады тяжелых пенистых валов, которые с шумом расшиблись о прибрежные скалы. Волны с шипением налетали ж стлались по песчаным пляжам, угрожая с каждым новым приливом смыть устало бредущую тощую женскую фигурку. Она безостановочно шла, защищаясь от брызг насквозь промокшим черным покрывалом, до боли в глазах вглядываясь в серую сумрачную морскую даль, в которой хищно скалились пенные шапки высоких валовю Шла и кричала:

– Элиша-а-а!..

Ветер отвечал ей разбойничьим посвистом, и волны гулко взрывались, ударяясь о скалы. А она все шла и шла, и кричала, и рыдала в голос, будто только теперь получила возможность выплакаться за долгие годы горя и бесчестья.

И когда тяжелый и громадный вал обрушился на нее и повалил, покатил по песку, затопил и влился в горло ей тошнотворной соленой влагой, так что уже ждала она погибели своей, луна вдруг вынырнула из-за туч и осветила белесое человеческое тело, без признаков жизни распростертое на песке.

– Сынок! – взвизгнула мать и бросилась к нему.

Откуда столько сил у матерей наших? Не только на то, чтобы родить, вынянчить, выкормить, взрастить и воспитать родимое чадо, но и ласкать, лелеять его чуть ли не до седых волос, отрывать от себя последний кусок, лишь бы было сыто оно, большое и неразумное. Где? Из каких тайников тощего и слабого тела извлекают они столько воли и энергии, чтобы тащить нас по жизни, поддергивать и подталкивать, беречь и охранять нас, вслушиваться с трепетом в шумное неспокойное дыхание, легонько, чтобы не потревожить, гладить немытые, свалявшиеся волосы…

– Элиша, – шепчет она чуть слышно, улыбается, и слезы градом текут по её изможденному лицу. И одна из них, терпкая и горючая падает на его лоб.

Элиша мигом встрепенулся, вскочил и поглядел на мать безумным взором.

– Я сплю? – растерянно пробормотал он. – Или умер уже? Или готовлюсь к смерти? А ты дьявол, явившийся по мою душу?.. Но для чего тебе это обличье? Не хватит ли тебе искушать меня?!.. – с этими словами он крестится и бормочет несколько слов на языке ей непонятном,

– Я – твоя мать, – прошептала женщина. – Иди ты совсем уже забыл меня, Элиша! – и с плачем бросилась ему на шею.

– Ма-ма… – тихо сказал он, осторожно гладя ее тонкие сотрясающиеся от рыданий плечи. – Ма-а-ма… – и с силой прижал ее к себе, так что хрустнули старые косточки. И долго они сидели так, обнявшись и плача. А потом она отстранилась, с улыбкой поглядела на нею и, слегка покраснев, протянула ему шаль.

– На, платок хоть возьми, прикройся…

Тогда и он устыдился, что сидит нагишом перед родной матери Смущенный, взял ткань, обмотал вокруг бедер, поежился и икнул.

– Ты… может, ты кушать хочешь?

Он кивнул.

– Три дня крошки не видел. Хотели, чтобы я чист был душой и телом… У, пиявки ненасытные!..

– Не говори так, сынок! – вздрогнула мать. – Ты сам виноват.

– Я виноват? – возмутился он. – В чем? В том, что проповедовал им учение Спасителя нашего? В том, что хотел спасти от геенны огненной души народа своего заблудшего, будь он трижды проклят и ныне, и присно, и во веки…

– Замолчи! – вскрикнула мать, ударив его до губам. – Люди-то, люди тебе что плохого сделали?

– И-эх; маменька! – Элиша скрипнул зубами. – Любви и кротости учил нас пресвятой к всеблагой Иисус из Назарета. За то и был распят пастырь овцами своими. А я, будь моя воля, любви этой учил бы огнем и мечом, чтобы она в души врезалась и в сердцах нечистых отпечаталась бы навеки! – он в бессильной злобе сжал кулаки и застыл, с ненавистью вглядываясь в неспокойное серое море и в широкую алую полосу рассвета на горизонте.

Они сидели в небольшом каменном гроте, вырубленном в скалах в незапамятные времена, когда море стояло еще высоко. Тогда у берегов в выдолбленных из дерева лодках плавали далекие предки его народа, били жирную «царскую» рыбу и коптили в узких расщелинах. В этом гроте некогда трещал сырой плавник, а из щели валили клубы едкого, пряного дыма. И вволю ели они, и пили, и любили, не ведая греха. Элиша зябко поежился.

– Я скоро, – засобиралась мать. – Я – сейчас… Ты только не выходи никуда…

– Куда?! – рявкнул он, охватив ее за руку. – К этим? Выдать меня хочешь?… – Но под ласковым и нежным взглядом ее устыдился он и опустил голову. – А впрочем… Иди куда хочешь…

– Глупый! Глупый какой! – засмеялась мать. – Я тебе покушать принесу! Ты же хотел!

– Давай, тащи, – хмуро буркнул он, откидываясь на спину и закидывая руки за голову.

* * *

Черт дернул его бежать из родимого городка Гелды. С какой тоской он порой вспоминал свои юные, давно пролетевшие годы. Тогда, в молодости он жил припеваючи. Он был сыном потомственного гончара. Вместе с отцом лепил горшки, свистульки и фигурки из жирной глины, разрисовывал их и с благоговением клал в жаркое нутро обширной печи, откуда они выходили спустя двое суток красные и крепкие как камень. Порою поступали заказы на черепицу, и тогда в доме бывало много мяса, сыра и вина. Но больше всего на свете Элита любил ездить с отцом на весенние и осенние богомолья в Адиаблу и Сабаил, которые одновременно были и ярмарками. Там всегда было шумно и весело. На траве в окружений многочисленных поклонников телесной красоты и силы состязались силачи из всех племен и родов. Чуть подальше, в просторных полях затевали игры и скачки всадники на горячих скакунах. И однажды на одной из ярмарок остановился Элиша у повозок, где сидели греки из городка Эмболайона.

– Гляди, Архелай! Гляди, как этот варвар вылупился на твои амфоры!.. – хохотал толстяк, выставивший на продажу ткани из тончайшей шерсти. – И рот разинул, вот-вот проглотит!

Амфоры и в самом деле были великолепны. Идеально вылепленные и выглаженные, с острыми донышками, медно-красные или черные, она были покрыты великолепными рисунками, на которых совсем как живые любили и сражались древние боги и герои, плыли в неизвестность корабли с полосатыми, туго натянутыми парусами и резвились невиданные животные, А высохший чернобородый гончар Архелай, восседая на своей повозке, прятал усмешку в усы, видя с каким благоговением мальчишка бродит вокруг его товара и глядит, как зачарованный на рисунки, которые с таким искусством делает его дочь,

– Эй, Ксантиппа, – крикнул гончар.

Полог шатра откинулся и на свет выглянула юная девушка. У неё были строгие черты лица и глаза большие, черные и блестящие, как спелые маслины. И лукавый взгляд этих глаз, и улыбка губ, пухлых и алых, как недозрелые вишенки, и белизна ее лица – всё это окончательно сразило Элишу, так что он не слышал, как Архелай велел дочери налить прошлогоднего вина в маленький кувшин-лекиф из бракованных и поднести «этому оборванцу.

– Отнеси и отдай отцу, – велел Архелай. При этом он менее всего рассчитывал на симпатию Элиша. Он знал, что по обычаю родитель юноши явится с ответным даром, а там, глядишь, что-нибудь и купит.

Но Элиша его не слышал. Неземная музыка звучала в душе мальчика, и странное, неведомое доселе чувство охватило его при виде девушки, приближающейся к нему с изящным узкогорлым сосудом в руках. Он принял лекиф, и пальцы их соприкоснулись. От этого прикосновения сладостная молния пронзила все существо мальчика. И не отводя глаз от ее лица, Элиша глотнул густую сладковатую жидкость, которая в крови его зажглась жарким пламенем.

– Эй, осторожней, парень! – прикрикнул Архелай. – Наше вино надо пить разбавленным!

От резкого голоса его дочь вздрогнула, повернулась и пошла в палатку. Элиша поглядел ей вслед и перевел взгляд на гончара.

– Разбавлять, разводить водой надо! – сурово повторил Архелай и отвернулся.

«Разводить водой? Вино? Да он смеется!.. Кто же вино водой разводит?» – с удивлением подумал Элиша и вдруг застыл, пораженный неожиданной догадкой. Может быть, он ослышался и суровый гончар сказал «не разводить»? Тогда всё становится на свои места. Ибо дочь его, как тёрпкое хмельное вино, а он, Элиша, не более, чем пустая пресная вода, которая при подмешивании только портит вино. А значит ждать ему и надеяться не на что…

И сраженный этой неожиданной догадкой, юноша побрел к себе, не замечая никого, не видя ничего вокруг, ибо взгляд его затмило сияние глаз юной гречанки; он брёл и всё прихлёбывал и прихлёбывал вино, пока не осушил весь лекиф. А потом поднял глаза и увидел пестрые палатки своего племени, и своих горластых и суетливых сородичей, одетых в шкуры и грубую ткань; и высилась прямо перед глазами гора отцовских горшков, хоть и крепких, но неказистых, расписанных нехитрым орнаментом и рисунками, казавшимися ему теперь такими беспомощными и нелепыми в сравнении с только что увиденными. И, захмелевший от крепкого вина и внезапно нахлынувшего отчаяния, схватил Элиша толстенную палку и принялся колотить ею по горшкам и кувшинам. Прибежавший на шум отец, увидев, что плоды почти годового труда уничтожены, бросился на сына, выхватил у него палку и вздул так, что тот потом отлеживался почти месяц.

Но Элиша не просто лежал. Он думал. Он вспоминал рассказы заезжих купцов об Индии и Китае, о Парфии и Элладе, о далеком величественном Риме, который редко подавал о себе весточку. Порой это была тончайшая ткань с дивными узорами; иногда – прекрасное оружие из полированной стали о резной рукоятью; временами же восхитительней бело-розовая раковина, хранившая шорох далеких прибоев. Тогда ж в мальчике созрела решимость вырваться из узкого, замкнутого мира, в котором он жил до шестнадцати лет и воочию увидеть дальние страны, которые до той поры ему только снились. И он бежал из дому, прибившись к каравану, который парфянские купце вели в Иберию, а оттуда в Колхиду, к берегам великого Почта Эвксинского.

В Фасисе он нанялся на корабль, который довез его до Трапезунта. В порту он хотел удрать, но хозяин корабля поднял крик, что он, мол, ему не доплатил, и продал на другой корабль, который шел в Херсонес с грузом оливкового масла, кож и меди. На счастье невесть откуда обрушившийся ветер погнал корабль назад и выброси на скалы у Керасунта, Так Элише удалось бежать и с той поры он прочно возненавидел всё, связанное с горшками и с морем. Ноги крепко держали его на земле. Ими он обошел весь Понт и Вифинию, Киликию и Каппадокию, добрался аж до самой Сирии… Перед его глазами прошли десятки городов, больших и малых. В памяти мгновенно промелькнули тысячи тысяч виденных им людей, молодых и старых, богатых и бедных, смуглых и белокожих – всех уравнивал перед собою Господь Бог. Стойло лишь поглубже взглянуть в недоверчивые глаза слушателя, лишь вбить в дурьи головы собеседников, что все их страдания – есть ничто до сравнению с теми, которые претерпел Спаситель; растолковать лишь попонятнее, что всё на этой земле – прах и суета, и что надо веровать лишь в истинного бога и в сына его человеческого, любить и прощать друг другу прегрешения… Стоило лишь научить их мычать: «отец наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да придет царство твое! Да сбудется воля твоя, на земле, как и на небе…» – …и жить становилось намного проще и веселее. И собранные с нищих медяки превращались в серебро, и невесть откуда появлялись и жареный козленок, и вино, и мягкие лепешки. В далеких городах находились друзья и родственники местных прихожан, которые встречали слугу божьего как самого дорогого гостя. И, самое главное, самое прекрасное – появлялось поразительное ощущение власти над душами этих ничтожных, нищих духом людишек, которые отбивали перед ним поклоны и лезли целовать руки.

Элиша многому научился у Варфоломея, который подобрал его, оборванного и подыхающего в придорожной канаве на окраине Антиохии. Он подошел к нему с толпой учеников и спросил:

– Веруешь ли в Господа Бога единого?

– Верую… – простонал Элиша совершенно искренне. Он в тот момент готов был уверовать во что угодно, лишь бы эта вера принесла ему хоть корку хлеба.

И повернувшись к ученикам своим, величавый старец (впрочем, он больше казался старым, лет ему было сорок пять, не более) грозно сверкнул очами и возвестил:

– Истинно говорю вам, раньше вас войдет он в царство небесное! Накормите его и введите в дом ваш.

И, странное дело, тут же бросились юноши ухаживать за израненным бродяжкой, а молодой купеческий сын ввел его в свой дом, более походивший на царский дворец, самолично омыл ему ноги и накормил до колик в желудке.

* * *

Да, бродяжничать с Варфоломеем было гораздо проще и интереснее, чем одному. Они проповедовали перед рабами в ночной тиши богатых поместий, указывали «путь истинный» общинникам, крестьян; нам и ремесленникам. Собирались в оврагах за городом, молились, потом вволю наедались «тела Христова» и напивались «крови» его, пока она не вставала в глотке, так что по утрам мучили головная боль и изжога.

Но в последние годы Варфоломей стал сдавать, характер его портился. Он всё больше твердил об умерщвлении плоти и о мученичестве, не расставался с веригами и собирался идти проповедовать слово Божие в Индию. В Арташате он оставил свою робкую и покорную паству на попечительство Фаддея, а сам отправился в дальний и неведомый путь. Тогда-то черт и дернул Элишу просить у него благословения на проповедничество в родной стране Алуан. Тот благословил, почему бы и нет? Все приемы казуистики, все методы доказательства величия Божия усвоил Элиша за годы странствий. Он самолично крестил рабов, нищих и, с особым удовольствием, проституток, отпуская им прежние грехи и втихомолку творя новые.

Но на родной земле у апостола произошла осечка. Его понимали. Ему верили. Соотчичи искренне скорбели о человеке, подвергнутом жестокой казни на кресте. И готовы были в память о нем повязать ещё одну ленточку на священном дереве или заколоть лишнего ягненка. Но никто не собирался во имя нового бога отказываться от старых, испытанных веками богов и идолов. Гаргары чуть не растерзали его, узнав, что Черная Лошадь, которой они веками поклонялись, как прародительнице их племени, есть ничто иное, как лик диавола. Дидуры – просто подняли его на смех. Содии терпеливо слушали его два месяца кряду, а потом попросили помочь им в обмолоте зерна – не зря же его столько времени кормили, и Элиша, гордо прокляв их, ушел в поисках более благодарной паствы.

Лишь в рыбацком поселке каспиев люди оказались тоньше и чувствительнее. Может быть, горе чаще посещало их дома; и семьи, которых суровое Гирканское мора лишило кормильца, с особой тоской взывали к небесной справедливости. Он крестил в море один поселок за другим, и для каспиев, добродушных и незлобивых, родившихся рядом с морем и выросших в нем, крестившихся в его пенных водах по два раза в день, лишнее купание было лишь веселым праздником, озорством. Но когда он запретил пастве поклоняться огню, отправлять дары в храмы, вступать в брак с язычниками и справлять праздник Ноуруз, старейшины родов, посовещавшись, отправили его под надежной охраной в Сабаил, Расспросив Злишу, жрецы сразу же поняли, какую опасность для них представляет новая вера, И обрекли проповедника на мученическую смерть, каковой он по логике вещей должен бы угодить своему любвеобильному богу.

Но мученичество Элишу не прельщало.

* * *

Шорох заставил его насторожиться. Обернувшись в сторону моря, Элиша увидел, что в грот вползает какое-то рогатое чудовище, от которого явственно несло дымком,

– Отыди сатана! – завопил он, истово крестясь.

– Тихо ты! – прикрикнула на него мать. Она скинула с плеч вязанку хвороста и положила в сторонку кусок дымящегося трута. – Наломай веток и разведи костер.

– Поесть принесла?

– А как же? – она достала из-за пазухи горку маслин, лепешки, сыр, распространивший свой острый запах, кусочки сушеного мяса, И залюбовалась, глядя, как сынок ее набросился на еду, как крепкими своими челюстями перемалывает зачерствевшие лепешки и прочую снедь, как ходуном ходит его большой кадык, волнуется брюшко, мохнатое, как и у его отца, да упокоится его душа в стране теней…

– Отец-то… не дождался тебя… – устало обронила она.

– М-м-м?. – спросил он с набитым ртом.

– Помер отец твой. Еще прошлым летом. От лихорадки. Никогда не болел, а тут…

Элиша кивнул годовой.

– Не дождался тебя, – повторила мать, глядя в одну точку. – Всё звал, звал тебя в бреду. Не знал, на кого печь оставить.

– Гори она ясным огнем, – пробормотал Элиша.

– Сосед просил, просил, да я не пустила в нашей печи работать. Думала, вот, вернется Элиша, сам начнет горшки обжигать…

Элиша иронически взглянул на мать и ничего не ответил.

– Ну, ты как? – робко спросила она. – Думаешь домой возвращаться? Или как?

– Чего? – с возмущением воскликнул он. – Да ты что, сдурела, мать? Домой? – он покачал головой. – Драпать мне отсюда надо! Поняла? Дра-пать!..

«В Армению, – думал он, старательно пережевывая жесткое мясо, усыпанное специями. – К старику Фаддею. Отогреюсь за зиму у кузнеца Вартапета и под боком у его женушки… Грех с такою не согрешить… Грешен, грешен я перед тобою, Господи. А как же без греха? Не будет греха, не в чем будет и каяться. А без покаяния не видать нам царства небесного…"

«А дальше? – билась в мозгу затаенная мысль. – Что же дальше? Тебе уже сорок три. И мало осталось лет до той поры, пока не призовет тебя Господь твой пред лице свое. И спросит он, учитель веры моей – где ученики твои? Что полезного сделал ты в этой жизни и для чего жил? Для чего лгал другим и себе самому, что страдал во славу мою, что тебе до нее?» – и чем старательнее он гнал от себя подобные мысли, тем настойчивее они являлись ему.

Осторожным движением мать пригладила его уже изрядно поредевшие волосы на темени, и Элиша, уткнувшись ей в плечо глухо зарыдал.

Глава III

Ты поступаешь не так, как человек свободного и благородного происхождения. Ты действуешь так же, как раб, Сосфен. Раб достоин своего господина.

Ахилл Татий

Крик петуха пробудил обоих.

Кирилл открыл глаза, быстро и нервно огляделся и снова откинул голову и смежил веки, пытаясь догнать обрывки улетевшего с сна. Значит все это был только сон. Прекрасный и солнечный кошмар. Стук дождевых капель его подсознание воплотило в дробный перебор копыт, запахи лошадиного пота и навоза пробудили в нем воспоминания о любимом жеребце Сайке, а лежалое сено, на котором он спал, подарило упоительные ароматы трав весенней степи. Он мчался и мчался по безбрежному полю, подгоняя коня гортанными выкриками, и всё гнался за чем-то неуловимым, за каким-то туманно-зыбким облачком, которое ему во что бы то ни стало требовалось догнать. Неожиданно оно остановилось, стало приобретать пугающе-знакомые очертания. Конь захрапел и заржал, становясь на дыбы, напуганный запахами гниения и видом истерзанной человеческой плоти, Он висел на кресте, вывернув шею в агонии нестерпимой муки. Лица Его нельзя было разобрать под шапкой спутанных волос. Но Кирилл знал, что должен, обязательно должен увидеть Его лицо, ибо что-то очень знакомое было во всем облике этого человека. Но сколько он не пытался заглянуть, лицо всё время ускользало от него, а норовистый конь крутился и тонко ржал, не желая подходить к кресту, сбитому из толстых необтесанных бревен, И в миг, когда Кирилл уже готов был узнать Его, видение исчезло…

Славий тоже зашевелился. Когда Кирилл толкнул его в бок, он замычал и резко махнул рукой, ударив пустоту, И вдруг, осознав, что совершил нечто запретное, он встрепенулся и сел, протирая глаза. Он взглянул на зарешеченное окошко под потолком, на мягкую синеву небес, где уже поблекла яркая звездочка, которую у них звали Лелей, а здесь – кто Люцифером, кто Эоем, кто Геспером[23], шмыгнул носом и обернулся к Кириллу.

– Ты чего? – опросил он набычившись.

– Утро, – ответил Кирилл. – Надо вставать.

– А этот приходил? – Славий мотнул головой в сторону двери.

– Придет.

Славий сонно кивнул и, упав в сено, закрыл глаза локтем и стал жевать травинку. Он старательно делал вид будто ему совершенно наплевать на то, что народился новый проклятый день этого проклятого года; что ему вновь придется жевать сухую лепешку, размачивал ее в брюквенной бурде; что сегодня его вновь погонят вколачивать колья для нового загона. Он делал вид, что не видит, как Кирилл деревянной лопатой старательно сгребает навоз из-под лошадиных копыт, шлепает коней по крутим задам, каждого зовет по имени, о чем-то говорит с ними на непонятном языке… А кони фыркают и тычутся мордами в его лицо.

Кирилл сгреб навоз в угол и, подхватив два кожаных ведра, поспешил за водой. Славим дождался, пока он вернется и, когда он проходил мимо, подставил ему ногу. Кирилл упал, расплескав воду, и сел в луже, растерянно глядя на этого здоровенного белобрысого парня, который развалился на своей охапке сена и делал вид, будто спит, хотя он совсем не спит, а внимательно сквозь прищуренные веки за ним наблюдает. Кирилл поднялся, подобрал ведра и, проходя пихнул протянутую поперек прохода ногу, а мгновенно взвившегося Славия встретил крепким ударом ведра по носу. На это Славий ответил ему таким пинком, что ребра Кирилла затрещали, дыхание перехватило. Оба повалились на пол и покатились в лужу. И несмотря на то, что оба были примерно равного возраста – лет по двадцать пять, не более, но Славий был здоровее, выше ростом, шире в кости, тяжелее. Он быстро подмял под себя Кирилла и принялся тузить приговаривая:

– Ах ты сволочь, лошак паршивый, старательный!.. А для кого ты, змеиный глаз, стараешься?.. Для Пакостника, сучье вымя, стараешься?!.. За лишнюю лепешку спину гнешь? Как же, дождёшься ты от него лепешек!

Он не услышал шагов, приближающегося к конюшне человека, скрипа отворившейся двери и потому удар хлыста потряс его как гром среди ясного неба. Славий откатился в сторону и закрыл лицо руками. Следующий удар должен был достаться Кириллу, но тот быстро вскочил и встал прямо перед конюшим Телефоном, которого рабы за глаза прозвали Пакостником,

«Эх дать бы ему по гляделкам… – мечтательно подумал Телефрон, зная, что никогда этого не сделает. И не потому, что хозяин забьёт за изувеченного раба, тут как-нибудь можно будет выкрутиться. Не мог Телефрон выносить этого открытого и спокойного взгляда свободного человека, хотя всем известно, что этот Кирилл такой же подлый раб, как и сам Телефрон. Полгода назад его задержали клесте с шайкой бродяг, которые заявили было, что они паломники. Но так как никто из них не сказал, какому богу они поклоняются и куда именно шли на богомолье, а на кого-то надо было свалить недавнее ограбление храма Юпитера Долихена[24], то на них и свалили. А поскольку прямых доказательств этому не было, судьи-дуумвиры приговорили всех к продаже в рабство, дабы хоть как-то покрыть ущерб, нанесенный храму.

Однако непохоже было, что Кирилл хоть как-то тяготился своим подневольным положением. Он ел что дадут, спал где прикажут и делал то, что велели. За лошадями он ухаживал с видимой любовью и довольно умело. И Телефрон мог бы быть им доволен, если бы не этот его независимый взгляд, который, казалось, говорил: «вы все рабы, а я – делаю то, что мне до душе».

– Э-эх вы… варвары… – брезгливо протянул Телефрон, опуская хлыст. – Лошадям задайте корм, напоите, почистите, уберите конюшню, а потом ступайте жрать!

Он ушел, а Славий продолжал лежать, закрыв лицо руками. Но лежи – не лежи, а вставать все же надо. Хоть он и был уверен, что если даже не встанет, то Кирилл все сделает сам, В конюшне стояли двадцать две лошади, по одиннадцати на брата, И если с ними быстро не управиться, то рабская «фамилия» слопает весь завтрак до последней крошки. Ловко же наказал их Пакостник!

Почувствовав робкое прикосновение, Славий резко отдернул руку и в упор взглянул на Кирилла, Тот стоял перед ним на коленях.

– Ну? Чего тебе? – в бешенстве крикнул Славий,

– Ты… ты прости меня, Славий, – тихо сказал Кирилл. – Я ведь не хотел тебя бить. Это меня бес под руку толкнул. Ты прости меня, я…

– А иди ты… к своему бесу! – скрипнул зубами Славий и пошел за водой.

– Ну что, дождался «спасиба»? – спросил он уже позже, когда, окатив из ведра могучего жеребца Ахилла, яростно надраивал ему бока клоком сена. – Подкинул тебе лепешку Пакостник? Зря старался.

Немного помедлив Кирилл ответил:

– Я не для лепешки старался, Я – для коня.

– Твой что ли конь?

– Зачем мой? Просто – конь…

Странной казалась Славию эта любовь к лошадям. Там, где он родился, в далеких дремучих лесах лошадей было немного, ими владели старейшины-конязи и берегли для походов. А Кирилл рассказывал о местах, где коней было много. Почти столько же, сколько людей и собак. Люди любили своих четвероногих друзей – и те хранили им верность.

Для Славия же с лошадьми была связаны самые мучительные воспоминания. Конные отряды будинов нападали на их деревни, угоняли мужчин, женщин и детей, безжалостно убивали стариков, сжигали всё, что не могли прихватить с собой. Конной лавой подавили они неудавшуюся атаку вятичей, порубили их своими острыми кривыми мечами, И храпящий конь со вспоротым брюхом, навалившись на Славил, прижал его к земле и тем самым обрек, на бесславный плен и рабство. Он бежал шесть раз, пока его не привязали веревкой к хвосту коня. На хорошего скакуна будины[25] обменяли Славия у скифов. От тех он пытался бежать три раза, но на третий раз ему отрезали ухо и заставили сожрать его. Тогда Славна ненадолго успокоился. Но работать не желал, и тогда его продали грекам в город Херсонес, Оттуда его переправили в Синопу, где его и приобрел Валерии Лициниан, опальный римский патриций, который по приговору сенатского суда, утвержденному императором Домицианом, отправлялся в наследное поместье своего отца под Мелитеной, в Каппадокии[26]. По пути он сочетал тяготы изгнания с прелестями морского путешествия.

Разглядывая раба, лучшего из тех, что с выбеленными известью ногами были выставлены на рынке, мускулистого светловолосого гиганта с угрюмым взором, Лициниан задумчиво сказал:

– Роскошный товар для гладиаторской школы… Жаль, что я не ланиста. Как думаешь, не сбежит он от нас, Телефрон?

– Сбежит, – убежденно сказал Телефрон. – Голову кладу на отрез – сбежит при первом же удобном случае.

– Значит, мы не должны предоставлять ему этого случая, – заявил Лициниан, – Эй, почтеннейший, сколько ты хочешь за этого парня?

Мигом явившийся продавец рассыпался мелким бесом перед господином в белоснежной тоге. Он сказал, что парень – отважный воин из скифов, робок как теленок и трудолюбив как вол и что десять тысяч сестерциев за такого роскошного парня – нищенская цена – буквально себе в убыток…

– Что-о?! – воскликнул Лициниан. – Десять тысяч за этого одноухого ублюдка? Тем более, что он, по всему видать, не скиф, а германец, не иначе, как беглый.

Но торговец привел свидетелей, клятвенно подтвердивших, что он привез свой товар прямо из Херсонеса, и что парень, какого бы он ни был похож – скиф и продан скифами, и что имя его самое что ни на есть дикое и варварское.

– Из-зиа-слафф… – прочел по табличке торговец. – И десять тысяч…

– Пять, – оборвал его Лициниан.

– Пусть даже девять тысяч пятьсот…

– А я сказал «пять», – заявил Лициниан, надменно взглянув на торговца. – И соглашайся, наглец, пока я не сказал «четыре». Если же ты и дальше будешь упорствовать, я отведу тебя к прокуратору и попрошу проверить, правильно ли ты заплатил пошлину. Дай ему денег, Телефрон.

Напирая на свое римское гражданство, Лициниан рисковал, ибо гражданства он уже был лишен, как и права носить тогу. Так что еще неизвестно, на чьей стороне оказался бы прокуратор в их споре с торговцем. Однако, купец всё же струхнул и, причитая, принял сколько дали.

Затем, повернувшись к своему новому приобретению Лициниан сказал:

– Отныне ты – мое имущество, Я даю тебе имя Славий. Это очень близко к Флавиям, но совсем не рядом с ними. Понимаешь ли ты меня, германец? – и усмехнулся,

– Ничего он по-нашему не понимает, – вставил Телефрон. – Он же варвар!

Лициниан искоса взглянул на этого сирийского грека, который имеет наглость считать себя не-варваром, хохотнул и кинул ему монетку.

Славию немедленно вручили вьюк с поклажей, который до той поры нес Телефрон. И все трое отправились на постоялый двор, провожаемые воплями торговца о том, что его обманули, ограбили, разорили, что наглые римляне вовсе уж всякий стыд потеряли и что нет на них нового Митридата. Впрочем, последние слова он сказал совсем тихо, почти неслышно. Ибо римляне до сих пор не выносили упоминания о последнем понтийском царе, который в единый день истребил 80 000 римлян. И несмотря на все свое огорчение, торговец прекрасно сознавал, что и 5000 сестерциев деньги немалые, почти 20 процентов на вложенный капитал. А наглость римлян – всем известна и подкреплена железной дубиной, И потому торговец умолк, памятуя, что город наводнен доносчиками, каждый из которых рад будет привлечь его к суду «за оскорбление величия римского народа» и забрать себе четверть имущества осужденного.

Римская империя в те далёкие годы еще продолжала именоваться «республикой», хотя по сути дела была неограниченной монархией. Императоры считали разумным не волновать народ излишним упоминанием об утерянных демократических свободах и предпочитали называться «принцепсами», то есть «первыми» в среде равных им сенаторов.

Но к именам их уже добавилось слово «цезарь», которое превратилось в титул, и «август», что означало святость этого титула. Императорам возносили божественные почести. Впасть их была безграничной, хотя и камуфлировалась неким подобием конституции, запечатленной на двенадцати бронзовых таблицах. Закон свято охранял права римских граждан, если они, разумеется, не становились поперек воли принцепса и его сподвижников. Но кроме упомянутых граждан на территории империи проживали еще миллионы людей, этими правами не пользовавшихся, а еще большее количество не пользовалось вообще никакими правами. Границы империи простирались от Британии на северо-западе до Сирии и Иудеи на юго-востоке. Но и в этих границах ей становилось тесновато…

Глава IV

Век простоты миновал. В золотом обитаем мы Риме,

Сжавшем в мощной руке всё изобилье земли.

На Капитолий взгляни; подумай, чем был он, чем стал он.

Право, как будто над ним новый Юпитер царит!

Овидий Назон

Солнце в тот день вставало над землей так же размеренно и неторопливо, как обычно, и так же величаво перемещалось с востока на запад, как и ныне, и присно, и во веки веков… Невозмутимо одаривало оно мир теплом и светом, словно заботливая мать многочисленного потомства, уделяя каждому частицу своей ласки и доброты. Кого-то утреннее солнце звало к работе, кого-то ко сну, а иных призывало в путь.

В раннее утро 4 сентября 848 года от основания Рима[27] по Номентанскои дороге двигались два всадника верхом на тощих клячах, которых только и смогла предоставить им станция императорской почты взамен сданных накануне измученных лошадей. Зная неторопливый, хоть и покладистый нрав галльских лошадей, префект Первого Германнского легиона Клавдий Цецилий Метелл выехал еще до рассвета, хоть смотритель станции, пожилой ветеран Иудейской войны, усиленно отговаривал его от этого рискованного предприятия.

– Неужели ты думаешь, что разбойники падут на колени перед твоей подорожной? – саркастически спрашивал он, стоя на пороге конюшни. – Поверь мне, когда они увидят на табличках императорскую печать, они еще больше рассвирепеют.

– В кои-то веки бравые ветераны стали бояться ночных воров? А, Созий? – усмехнулся Метелл, бросив взгляд на слугу, который, ничего не отвечая, продолжал навьючивать поклажу, – Да и с каких пор в этих местах стали водиться разбойники? Чем занимается куратор дороги и бравые городские когорты!

– Они не спят ночами, разыскивая тех, кто расклеивает по ночам листовки с похабными стишками и пишет гадости на арках нашего божественного Цезаря Августа, – сказал смотритель, сплюнув. – А разбойничают нынче все, кому не лень. Даже мирные крестьяне, у которых по приказу божественного вырубили виноградники и которым теперь не на что стало жить. Клянусь Паном и Палес[28], до какой же нищеты мы докатились! Богатые все богатеют, а бедные вынуждены нищенствовать. Ведь даже у меня, потерявшего глаз и два пальца в Иудее, награжденного венком за штурм Иотапаты, вырубали три югера с прекрасным аминейским виноградом. А чем прикажешь мне кормиться теперь?

– Сажай полбу, – отрезал Метелл.

– Жаль, что у тебя нет виноградника, тогда ты не давал бы мне глупых советов! – сердито воскликнул смотритель. – Или тебе неизвестно, что там, где росла лоза, никакой другой злак не принимается?

– Ладно, старина, – примирительно сказал Метелл, взбираясь на клячу и, пошарив в кошельке, протянул смотрителю монетку. – Возьми денарий и выпей за наше здоровье.

– Ах, что вы, – замахал руками смотритель, но деньги взял и шепнул: – Если хочешь, могу подсказать, где достать неплохого винца. У храма Близнецов в шапках сверни направо в тупичок и постучи в дверь, окованную медными полосками. Спроси Артемидора и скажи, что от Муция. Муций – это я.

– Спасибо тебе, Муций, но… неужели в Риме уже невозможно купить вина? – поразился Метелл.

– Почему же невозможно? – удивился ветеран. – Это раньше было трудно, а сейчас, когда вино запретили, им стало хоть залейся. Но зачем платить лишние деньги? Оно теперь так вздорожало. Сабинское идет по сто сестерциев за конгий[29].

Созий присвистнул. Метелл покачал головой:

– Уж лучше пить поску[30].

– А из чего делается уксус? – резонно спросил Муций. – Раз не стало виноградников, то не будет ни винограда, ни уксуса, ни вина, ни хлеба. Поверьте моему слову, господа, все вздорожало в Рида, кроме плетей. Они, как всегда, раздаются бесплатно,

– Ешь свой хлеб, старина, – посоветовал ему Клавдий. – Ешь и не пытайся понять помыслов великих мира сего. А тем более рассуждать о них, – с этими словами Клавдий Метелл подбодрил пятками клячу и отправился на встречу с нарождающимся днем.

Он не был в Риме семь лет, и слегка волновался в предчувствии встречи. Но гораздо больше тревожил его приказ, врученный ему две недели назад в канцелярии наместника. Этим приказом префекту предписывалось оставить службу и немедленно явиться к императору. Чаще всего подобные приказы получали лица, в отношении которых производилось следствие. И, как правило, назад они уже не возвращались. Впрочем, Метелл не помнил за собой особенных грехов. Командуя семью когортами, разбросанными по бревенчатым крепостям-канабам в низовьях Рейна, он никогда не сближался с офицерами, а большую часть времени проводил за чтением сочинений Басса и Непота[31] и втайне от всех писал собственные заметки о последней войне с германским племенем хаттов, участником которой он являлся. Разве что их мог прочесть нескромный взор и сообщить фискалам о несоответствии образа мыслей префекта общепринятым установкам? Или всесильному цезарю Августу стала известна давняя история, в которой не последнюю роль играл Клавдий со своими тогда еще двумя когортами? Метелл терялся в догадках.

* * *

Кто из нас не испытал тех удивительных трепетных чувств, которые зарождаются в душе каждого человека в преддверии встречи с родным домом. И какими словами можно передать то неизъяснимое, что распирает грудь и волнует сердце при виде до боли знакомых мест, когда близкой и родной кажется каждая травинка, куст или деревце, когда в каждом встречном ищет наш взор знакомого или родственника, и хоть не находим мы их в толпе, но смотрим на прохожих с теплой улыбкой, ибо они наши соотчичи.

И так же смотрел Клавдий Метелл на первых попадавшихся им путников, сельчан с корзинами, полными зелени, в испуге шарахнувшихся в сторону при первом их приближении. С рассветом путников становилось все больше и больше. Они шли по одному-по двое и большими группами, спускались по узким, выводящим на главную дорогу тропинкам с бесчисленных окрестных деревушек и имений, подобно муравьям, отправляющимся на ежедневный свой промысел. А навстречу им двигались другие, то ли муравьи, то ли трутни. Богатые римляне бежали из города в свои загородные имения, спасаясь от ежегодной осенней лихорадки; толстомордый ланиста вел привязанными к повозке два десятка своих мускулистых кормильцев; из города двигались купцы, гонцы и прочий служилый люд, и вскоре толпа стала такой плотной, что Созию приходилось грозно покрикивать и щелкать бичом, призывая простолюдинов освободить дорогу слугам императора.

И лишь когда солнце уже выкатилось на небо и засияло на нём багровым пламенем, когда рассеялся туман с полей и на обочинах дороги появились первые гробницы; на горизонте показалось плотное темное облако, которое чужестранец принял бы за грозовую тучу. На самом же деле это было обыкновенное облако дыма, которое постоянно висело над Вечным городом, то, что сейчас принято называть «смогом». Дым этот струился из сотен тысяч жаровен и кухонных печей, из труб бесчисленных харчевен, бань, особняков и многоэтажных зданий, инсул, он черными клубами вздымался с жертвенников тысяч храмов и еще большего количества мусорных куч. Губы Клавдия дрогнули и подымал он, что сотни лет тому назад неведомый поэт, возвращаясь к родным пенатам, испытал такую же радость в душе и сказал: «Дым отечества ярче огня чужбины…» Слова, к которым нечего добавить.

У Коллинских ворот они спешились и принялись пробиваться сквозь толпу, запрудившую всю проезжую часть. Возмущенные зеваки подняли крик:

– Эй, центурион, всю ногу отдавил!..

– Так бы тебе кто-нибудь по шее двинул!

– Ты погляди, как он лезет! – возмутился кто-то. – Лучше бы ты на Децебала[32] так лез!

Метелл резко обернулся, чтобы поглядеть на человека, кинувшего ему этот упрек, но неожиданно его конь жалобно заржал и кинулся в сторону, так как какой-то хулиган сунул ему в ухо клок горящей пакли. Поспешив за конем, Клавдий ненароком задел высокого рослого мужчину, который, закутавшись в плащ и опустив на глаза капюшон, стоял у стены. Он резко оттолкнул Клавдия, а когда тот обернулся, – замахнулся, чтобы ударить. Метелл схватил его за руку и в то же мгновение почувствовал, как несколько рук схватили его и в бок уперлось острие стилета. Он не сопротивлялся, потому что взглянул в тяжелые серые глаза обидчика, взглянул и выдохнул:

– Ты?

– Отпустите его, – распорядился мужчина и слабо улыбнулся. – Рад видеть тебя, Клавдий.

– Здравствуй…

– Марк, – предупредил тот. – Зови меня просто Марком.

– Не ждал увидеть тебя здесь… Марк.

– Я и сам не думал оказываться здесь, но как видишь…

– Ты кого-то ждешь? Я не мешаю тебе? Тот покачал головой.

– Здесь ждут все. Все ожидают зрелища. Но если чернь жаждет насладиться видом человеческого страдания, если они мечтают оплевать, облить грязью то, пред чем еще вчера преклонялись, поиздеваться над тем, что во много раз выше, чище, святее всего на свете… то я желаю иного, Я мечтаю увидеть хоть одного, единственного из миллиона больших и малых наших богов. Я аду, что он спустится с олимпийских высот и поразит громом и молниями нечестивцев, осмелившихся поднять руку на самое чистое и прекрасное, что у нас было.

Вдали толпа заволновалась и зашумела.

– Что здесь происходит? – спросил Клавдий.

– Казнят весталку, – ответил кто-то.

Недоумевая, Клавдий взглянул на Марка и тот утвердительно кивнул:

– Казнят Корнелию.

Клавдий был наслышан о скандальном процессе, который затеял император против жриц богини Весты, обвинив их в разврате.

– Так она созналась?

– Ей не в чем было сознаваться, – отрезал Марк. – Вся её вина заключалась в том, что она вступилась за трех несчастных старцев на которых разгневался наш царек, воистину ничтожнейшее из двуногих. А началось все с того, что… Посмотри, вот она!..

Процессия приближалась. Впереди важно шествовали жрецы-понтифики в белых тогах, окаймленных пурпурной полосой, так называемых «претекстах» и с жезлами в руках. За ними следовали фламины в островерхих шапках, к которым были прикреплены оливковые ветви, увитые шерстинками, далее следовали «арвальские братья» в белых повязках и венках из колосьев. Идущие за ними солдаты несли на носилках тело, обернутое в серую ткань и туго обвязанное ремнями. Последышей шли жрицы-фламиники в данных столах снежной белизны. В высокие прически насупленных жриц были вплетены яркие ленты, придерживающие воткнутые в волосы гранатовые ветки.

– Кто сказал, что сентябрь беден на праздники? – горько прошептал Марк. – Гляди, какой забавный праздник наш царь устроил для народа.

Они подошли поближе. Несколько слуг Марка, старавшихся держаться незаметно, прошли вперед и расчистили им путь, И стоя в первом ряду, они увидели, как носилки опустились у городской стены, где часть кладки была разобрана и зияла мрачная черная пасть подземелья, Жрецы развязали веревки и сорвали ткань. Толпа единодушно вздохнула и придвинулась,

* * *

В первые секунды Корнелия была ослеплена ярким солнечным светом. Она зажмурила глава и хотела было закрыть лицо ладонью, но затекшая рука задрожала и заныла, не было сил пошевелить его. Пожилая фламиника помогла ей подняться. Она сделала шаг, сошла с носилок и замерла перед толпой. Давно ли все эти люди благоговейно расступались перед ней? Покорно с пути ее сходили сенаторы и консулы. Ликующе крича, чернь освобождала преступников из-под стражи, если она попадалась на пути конвоя. Женщины, повстречавшись с нею, падали на колени и протягивали руки, пытаясь коснуться ее одежд, ибо прикосновение это должно было принести счастье в их дома, избавление от нужды и болезней, Корнелия и сама в это верила. Нет, не в собственную святость, а скорое в незыблемость древних идеалов нежности, кротости и доброты, которые хранили растленный народ Вечного города от окончательного падения в бездну распутства и беззакония. И ее белоснежная стола, подпоясанная грубой веревкой, и длинная шаль-палла, прикрывавшая ее свободно распущенные по плечам золотистые волосы, тяжестью своей заставлявшие высоко и гордо держать голоду, и золотой медальон на груди, – всё это как будто окутывало Корнелию незримым облаком, ореолом святости, сквозь который не проникали нескромные помыслы и взгляды. Когда во время праздников она подходила к жертвеннику, на котором денно и нощно на протяжении восьми столетий горел огонь, и богиня милостиво принимала принесенную ей жертву, народ Рима ликовал, И даже самой себе Корнелия тогда казалась не простой земной женщиной со своими нехитрыми женскими тяготами и недомоганиями, а неким божественным, нетленным символом веры, ибо она и сама возложила свою юность, счастье и красоту на алтарь добрейшего и нежнейшего божества.

Сейчас же голова ее была на удивление легкой, остриженной, как у портовой проститутки, и стола не была подпоясана и висела мешком, и сорван был медальон. От всей этой намеренной неприбранности Корнелия чувствовала себя более, чем голой – она была будто распята тысячами цепких, прилипчивых взглядов. Она ждала глумления и поругания, но толпа была на удивление молчаливой, и каждый, на кого падал ее взгляд, неловко ежился и опускал глаза, будто в чем-то был виновен перед нею. Лишь верховный фламин Криспин правая рука цезаря, пытался и не мог сдержать торжествующей улыбки.

– Смейся же! – гневно сказала ему Корнелия. – Твой император победил! Я приносила жертвы, а он справил триумф!

И повернувшись, она направилась к проему в стене. Через два шага ее стола зацепилась за камень. Она подобрала ее, и какой-то сорванец, увидев ее босые пятки, гулко а заливисто свистнул, И тут же смолк, сбитый с ног чьей-то крепкой затрещиной. Свист подстегнул ее будто бичом. Спотыкаясь и раня ноги об острую щебенку она подошла к проему и на мгновение задержалась, пытаясь проникнуть взором вглубь глухой черноты и представить, что ее там ожидает. Один из палачей подал ей руку, чтобы помочь взобраться. Она отдернула свою руку и смерила его таким взглядом, что он опустил глаза и побагровел от стыда. Хотя, какой из него палач? Обычный каменщик из водопроводной службы, И не все ли ему равно, что замуровывать – свинцовые трубы в банях или женщину?

Сделав несколько шагов, Корнелия упала на каменное ложе, застланное дерюгой. Здесь же, рядом лежал кувшин с водой и корзинка с несколькими хлебцами, сушеной рыбой и сыром. Кто-то позаботился о том, чтобы ее смерть была нелегкой…

Застучала лопатка, накладывая раствор.

* * *

Поискав глазами Созия, Клавдий сделал ему знак держаться поодаль. Ему почему-то казалось, что он не может покинуть Марка сразу после всего, что произошло,

– Ты был знаком с нею? – осторожно спросил он.

Марк горько усмехнулся.

– Знаком… не то слово. Я любил ее. Всю свою сознательную жизнь. Она ведь, как и я, родом из Испании. Наши родители были друзьями. В наших детских играх я всегда был Персеем, Энеем, Гектором, а она – Андромедой, Дидоной, Андромахой. Я спасал ее от драконов и расколдовывал злобные чары. Потом ее родители переехали в Рим. И вдруг я узнал, что Веспасиан в знак особой милости к ее отцу рекомендовал его дочь в весталки. Если бы ты знал, как она радовалась. А я писал, что буду ждать ее. В то время мне было все равно, сколько ждать – тридцать лет или триста. В юности оба этих срока кажутся необъятными. В этом году ей бы исполнилось двадцать шесть, И через каких-нибудь десять лет мы могли бы пожениться…

– Ты ничем не мог помочь ей?

Марк отрицательно покачал головой,

– Разве что чашей цикуты. Но даже этого я не успел сделать.

– А она? Она тоже любила тебя?

– Не знаю… – Марк пожал плечами. – Какое это сейчас имеет значение? Между наш была любовь, но лишь в том смысле, какой ей придавал Платон. Единство разумов, душ, взглядов, – разве это не выше во сто крат, чем грязная похоть? Она дарила меня своей дружбой, и это я оценивал много дороже любви обычных женщин»

* * *

– Так она была невинна?

– А ты сомневался? Разве ты не видел ее? Разве каждый ее взгляд, каждый жест, каждый шаг не вопияли о невинности? Ведь обвинение трещало но швам. Да и что ей могли инкриминировать? Все ее преступление заключалось в том, что она оказалась на пути процессии, которая вела на казнь сенатора Нерву. Этот старейший и честнейший из наших сенаторов забаллотировал на выборах убийцу и развратника Криспина, которого наш цезарь решил выдвинуть в консулы. Хорош был бы консул – пьяница и доносчик, которого собственные рабы призвали в суд по обвинению в разврате. Кандидатура, вполне достойная сборища рабов и ничтожеств, которое собой являет наш сенат. И поскольку Нерву нельзя было обвинить ни в чём, кроме доброты и честности (а я его прекрасно знал, в юности он заменил мне погибшего отца), его вместе с друзьями, Орфитом и Руфом обвинили в некромантии и человекоедстве.

– Что за вздор? – поразился Клавдий.

– И судьи не только поверили этому вздору, но и осудили всех троих на казнь. На смертном-то пути и встретилась с ними Корнелия, уж не знаю, случайно или нет. Осужденных, по обычаю, помиловали, казнь им заменили ссылкой на острова. Но на весталок принцепс затаил злобу, взял под стражу – и сел в лужу. Они были невинны! И тут в лапы Криспина попался Валерий Лициниан, жалкий щеголь, болтун, паршивый адвокатишко, который со страху был готов оговорить кого угодно. Император плясал от радости, приговаривая: «Лициниан нас оправдал!» Спасая свою шкуру, этот негодяй оболгал Корнелию, ее подруг, трибуна городской когорты Целера. – Марк сжал кулаки и желваки заходили под его скулами. – Бедного парня до смерти забили розгами. Он до последнего вздоха кричал, что не виновен. Весталкам, против которых не хватило улик, милостиво разрешили покончить с собой. А Корнелию… Как поступили с ней, ты видел, – завершил Марк свой рассказ.

– Отвык я от всего этого, – сказал Клавдий. – Я ведь семь лет не был в Риме.

– А сейчас – каким ветром тебя сюда занесло?

– Приказано явиться к цезарю. Он сейчас в Риме?

– Готовился к отъезду в Альбу, но задержался. Полагаю, что из-за казни. Ты найдешь его в Новом дворце. Опасайся его, Метелл, это страшный человек, Трижды подумай, прежде чем сказать что-либо. Не доверяй его милостям, ибо уже были случаи, когда он вечером ласкал человека, а утром отправлял на казнь. И… держи меня в курсе своих дел. Я задержусь еще дня на два-три. Найдешь меня в доме Лициния Суры. Подвезти тебя?

– Не стоит, мне здесь недалеко.

– Ну, как знаешь. Прощай. И еще… – Марк крепко сжал его руку. – Я просил бы тебя сохранить в тайне наш разговор и вообще то, что видел меня. О моем приезде никто не должен знать.

Марк сел в паланкин-лектику, которую подхватили четыре рослых каппадокийца и понесли, расталкивая прохожих.

Метелл огляделся. Он стоял на пересечении Длинной улицы и Аргилета. Для того, чтобы добраться до Эсквилина, где стоял его дом, ему требовалось пройти до Субуры и по ней подняться к Оппию.

Но прежде всего требовалось избавиться от коней. Преторианские казармы, где находилась главная станция императорском почты, располагались чуть поодаль от Коллинских ворот, так что пришлось возвращаться. Лошади неспокойно пряли ушами, почувствовав близость родного стойла.

В казарме с ними никто не хотел разговаривать, поскольку трибун был в отъезде, центурион болел, а замещавший его оптион ни за что не хотел отвечать. То есть лошадей он готов был принять, но ставить печать почты на расписке не мог. Проторчав там до полудня и изругавшись до хрипоты, Клавдий все-таки избавился от кляч и отправился домой в сопровождении тяжело нагруженного Созия.

Глава V

… Но как обманешь, как пойдешь обкрадывать,

И как хитрить с таким отцом, как мой отец…

Цецилий Стаций

На Аргилете путь Клавдию и его слуге преградила пышная процессия. Важно шествовала жрецы, украшенные вашими. За ними гнали рыжих бычков, Их короткие рожки были увиты гирляндами цветов.

– Что за праздник? – рассеянно спросил Клавдий у какого-то мужичка, по виду сельчанина, который, стоя у лавки кожевенника, приценивался к конской сбруе.

– Римские Игры, – ответил тот, – с удивлением поглядев на него

– Господин центурион уже и дням счет потерял, – съехидничал жирный торговец. – Вот уж кому хорошо живется – за чужой счет, Воистину; «цари беснуются, а платятся ахеяне»…

Клавдий замедлил шаг и взглянул на Созия.

– Тебе не кажется этот господин похожим на кого-то?

– Воистину: «кабан Минерву поучающий», – нашелся слуга.

– Вот именно, – подтвердил Клавдий. – А кроме всего еще и неблагодарный. Или тебе, свиная рожа, плохо живется при нашем цезаре?

Услышав эти слова сельчанин быстро отошел в сторону.

Торговец оробел и неуверенно пролепетал:

– А разве я сказал что-нибудь про нашего божественного?..

– Ты сказал, что военные богатеют за ваш счет. Но разве не за счет армии ты и тебе подобные владеют землями, домами, рабами, разве не армия доставляет вам бесплатный хлеб, разве не мы охраняем Рим от варварских набегов? Оскорбляя армию, ты оскорбляешь цезаря.

– Но я… я никого не оскорблял! – возопил торговец. – Вот же, у меня в свидетелях вся улица: я и не думал никого ругать!

Но все свидетели их разговора моментально рассеялись.

– Значит тебе хорошо живется? – зловещим шепотом спросил Метелл.

– Д-да, к-конечво… – заикаясь пробормотал кожевенник. – П-просто п-прекрасно!

– Тогда почему же ты не кричишь: «слава императору»?

– С-с-слав-ва им-перат…

– Громче!

– Слава императору? – завопил толстяк дурным голосом. – Да здравствует наш божественный Цезарь Август Германик!..

Толпа захохотала. Созий, походя, так «задел» торговца своим тюком, что тот провалился внутрь своей лавки.

И снова улицы, улицы… Похожие на узкие, глубокие канавы, вырытые между громадами зданий. В отличие от своих предшественников, возводивших в столице величественные здания и храмы, цирки и бани, Домициан предпочитал не строить а облагораживать уже выстроенное. Он украшал здания и площади вызолоченными статуями, помпезными арками и барельефами, изображавшими императора и его военные победы. Даже на Субуре, которую прошлые цезари предпочитали не замечать, выросла грандиозная арка из удивительного, снежно-белого с фиолетовыми прожилками синнадского мрамора. По высоте человеческого роста и даже много выше она уже была исписана похабными словечками.

– Держи кошель крепче! – бросил Метелл слуге, когда они вышли на эту оживленную и беспокойную улицу.

Субура, как всегда, бурлила и шумела, воровала и торговала, дралась, смеялась и любила, и продавала, продавала, продавала всё подряд: от заморских фруктов до приворотных зелий, от краденой одежды до пирожков с дохлятиной, от редких манускриптов, до дешевой плоти. К Метеллу и Созию сразу же прильнули две стриженые «наставницы», вполголоса намекая на райские блаженства, которые можно было получить прямо тут же и притом задешево,

– Задешево я не хочу, – усмехнулся Клавдий.

– А я – не могу, – вздохнул Созий.

Не доходя до Субурского взвоза, они свернули в боковую улочку, которая позволяла добраться до дому более коротким и спокойным путём. Свернули – и остановились перед величественным храмом с колоннами нумидийского мрамора.

– «Юпитеру Охранителю», – прочел Метелл надпись на фронтоне.

Откуда ни возьмись вынырнул чернявый коротышка-гид.

– Не желают ли почтеннейшие путешественники осмотреть храм? – затараторил он, льстиво улыбаясь. – Он был выстроен в прошлом году на месте сторожки, где наш божественный цезарь прятался в молодости от солдат пропойцы Вителлия. Всесильный Юпитер отвел глаза кровожадных убийц от сундука, где он прятался, и наш император был спасён для Рима и для народа…

– Его бог спас, а вот нас покарал, – бросил на ходу какой-то прохожий и поспешил затесаться в толпу.

– Кинь ему асс, – сказал Метелл Созию и обернулся к гиду. – Прости нас любезный, но в нашем городе мы привыкли ориентироваться сами.

Однако Созий стоял с растерянным видом и ощупывал себе грудь и спину,

– Тебе не иначе как жук заполз за пазуху.

– Нет… – испуганно отвечал тот. – Господин… деньги! Они лежали тут, а теперь…

– Я ведь сказал тебе: держи кошель! – рассердился Клавдий. – Балбес, олух, тупица, мерзавец! Погоди же, придем домой – растянут тебя на лавке! Сколько там было?

– Сто двадцать два сестерция и двенадцать ассов.

– Ладно, пустяки, не хнычь, – буркнул Клавдий, обнаружив, что с его пояса также исчез кошелек с полутора сотнями серебряных денариев. – Сотней больше, сотней меньше. Это по нынешним меркам не деньги.

Но вот и улица Сапожников, вполне оправдывающая свое название, ибо была наполнена гулким стуком молотков и тяжелыми запахами кожи и краски. На перекрестке высилась уже изрядно поблекшая статуя Аполлона «Сандального», от него налево едва виднелось приземистое здание храма Матери-Земли, а за ним уж виднеется темно-красный, немного мрачноватый фасад родного дома.

При их приближении поднялся грязный старик, сидевший на цепи у самых дверей и прошамкал:

– Как прикажете доложить?

– Хрисанф! – воскликнул Клавдий, узнав своего старого педагога. – Что ты здесь делаешь?

Старик поднял гноящиеся глаза, и слезы потекли по его морщинистому лицу.

– Я знал, что нынче будет большое счастье нашему дому! – воскликнул он. – Вчера мне приснился сон, будто Марс открывает двери нашего дома и впускает в него солнце, а сегодня… молодой господин!

– Ты по-прежнему веришь в сны! – усмехнулся Клавдий.

– Как же мне в них не верить, ведь во снах с людьми общаются боги,

– Высокого же ты о себе мнения. А как ты оказался на цепи?

– Тоже сон, – развел руками Хрисанф. – И тоже вещий. Мне при снилось, что Афина превратила меня в пса… А батюшка твой поспешил этот сон претворить в явь… – И отворив перед ними дверь Хрисанф закричал:

– Эй! Эй! Все сюда! Доглядите, кто к нам приехал!..

Быстро сбежалась домашняя челядь. Тут были и старая кормилица Фурия, и угрюмый истопник Евлупор, и изрядно поблекшая Семела, некогда учившая юного Клавдия таинствам любви, и еще десятки других горничных, банщиков, метельщиков, поваров, писцов и садовников, чьи имена он уже стал подзабывать.

Отец встретил Клавдия в атрии[33]. Подвел на свет, к бассейну, внимательно вглядевшись в не по годам согрубевшее лицо, сказал:

– А ты постарел…

Клавдий опустил глаза, Отцу было далеко за семьдесят, и ходил он теперь с трудом, опираясь на посох. Но внешний вид его за последние двадцать лет почти не изменился.

– Ты в отпуск?

– Нет. Меня зачем-то вызвал цезарь. Я воспользовался почтой. Веришь ли ты, что во всем преторианском лагере не нашлось человека, который мог бы отметить мне подорожную! – возмущался Клавдий. – Представь себе, там собрались полтора десятка откормленных боровов, ничего не делают и отвечать ни за что не хотят. Я не понимаю, за что им платят такие деньги…

Отец принял таблички с улыбкой, бережно сдул пыль с императорской печати.

– Не волнуйся, – тепло сказал он. – Я распоряжусь, чтобы их отметили как надо. А ты пока ступай в баню и вымойся с дороги.

Он хотел выйти, но Клавдий задержал его:

– Постой, разве тебе что-то известно об этом вызове?

Отец отвел взгляд и, лукаво усмехнулся,

– Возможно, возможно. – Но пока не могу сказать ничего конкретного. Не забывай, что мы, Метеллы, всегда стояли на вершине общества. История помнит Метеллов-полководцев и Метеллов-политиков. Остались и у меня кое-какие связи при дворе,

– Разве я просил тебя их использовать? – резко спросил Клавдий, и кровь бросилась ему в лицо,

– Пойми, – объяснил отец, – мы живем в таком мире, где чего-либо добиться просто так – невозможно. Надо действовать. И если сам ты пребываешь без движения…

– Мне уже тридцать семь лет, – сказал Клавдий, дрожа от негодования. – И если бы я хотел пролезть ко двору и добиваться чинов или теплых местечек, я мог бы воспользоваться своими связями…

– Но ты же этого не делаешь! – воскликнул Метелл-старший. – Не мог же я, согласись, глядеть, как угасает в безвестности славное имя Метеллов?

– Мы не имя! Мы лишь тень славного имени! – резко бросил Клавдий.

В ту же минуту крепкий удар свалил с ног. Он скорчился, спрятал лицо в ладонях, вздрагивая при каждом ударе посоха, который отец обрушивал не его спину. Но тот быстро притомился; тяжело переводя дух, подошел к колонне и оперся о нее, шепча:

– Дрянь… Гадкий змееныш…

– Прости меня, – сказал Клавдий, поднимаясь,

– Сын… родной сын попрекает меня происхождением, – с горечью говорил отец. – Да, мы – тень этого имени. Да, твой родной дед был рабом истинных Метеллов. И за верную службу был награжден ими и отпущен на волю. Они даровали ему свое имя, но разве он опозорил его? Правда, он занялся торговлей – не всем же идти воевать. Он торговал солью, рыбой, соусом – и тем заложил основы нашего сегодняшнего благополучия. А чем хуже твой отец? После страшного Неронова пожара я целый месяц кормил весь квартал. И Нерон даровал мне за это римское гражданство. Не думай, что оно обошлось мне очень дешево. Оно не менее заслужено, чем то, которое покупают за деньги. Разве я не бросил целое состояние, продвигая отца нынешнего цезаря? И Веспасиан заметил меня, отличил, даровал золотое кольцо и всаднические полосы на тунику. И после этого сын… родной сын…

– Я не стыжусь своего происхождения, – сказал Клавдий, походя к нему. – Но я заметил, чем чаще я появляюсь в высших кругах, тем ощутимее мне дают понять разницу между нами и ими.

– Да, разница есть, – желчно признал отец, – не каждый патриций может похвастать таким состоянием, как у нас.

– По при чем тут деньги! – воскликнул Клавдий. – Разве я сам – не мог о себе позаботиться? Ты же знаешь, почему я ушел в армию, почему не хотел возвращаться в город. Я ничего не хочу покупать и не буду ни кому продаваться. Сколько ты заплатил за это?

– Ни асса, уверяю тебя. Я просто переговорил с одним своим старым другом.

– С кем?

– С Титинием Капитоном. Он сейчас в силе у принцепса.

– Все ясно, – помрачнел Клавдий. – Ценю твою откровенность. Разумеется, этот благородный человек не взял с тебя ни асса, если ты простил ему те два миллиона, которые он нам задолжал.

– Не простил, а лишь немного отсрочил…

Клавдий махнул рукой и пошел в баню.

Истекая потом в парилке-пропгимнии, он думал, что отец в общем-то рассудил правильно: со всесильного секретаря императора столь большую сумму так просто, через суд не взыщешь. Гораздо проще самому попасть под суд на основании вздорного доноса. Логичней было попытаться добиться себе каких-либо благ под залог этой суммы. Однако Клавдия не переставала бесить отцовская привычка все решать за него. Еще в ранней юности он выказал крайнее отвращение к торговле, и тогда отец принялся продвигать его в магистраты. Клавдий гордо ушел в армию, но отец исхлопотал для него теплое местечко в городских когортах, Тогда юноша обратился с рапортом на имя императора и пошел в действующую армию простым войсковым трибуном. И уж в Германии и Дакии он без чужого покровительства завоевал себе золотой венок на голову и серебряные медальоны-фалеры на грудь, и из «полугодового» трибуна сделался «полным», а вскоре и префектом легиона, откуда рукой подать было до легатов. В последние три года Метелл фактически был командиром легиона. После восстания Антония Сатурнина император панически боялся волнений в войсках, менял и перетасовывал легатов, приставлял к ним шпионов и по малейшему доносу смещал и отдавал под суд. В таких условиях должность префекта легиона, заместителя легата, была значительно спокойнее, чем командирская, если только могло быть хоть какое-то спокойствие на двухстах милях границы, охрана которой была поручена Первому Германскому легиону. Втихомолку там велась самая настоящая война, отличавшаяся от прочих лишь тем, что о ней предпочитали не сообщать, жрецы не возносили молитв за победу римского оружия, жертвам не воскуряли фимиам, а победителям не устраивали триумфа. Мир, который император заключил с племенем хаттов, никого не мог обмануть. Риму он был нужен лишь для того, чтобы всей силой обрушиться на Дакию и раздавить ее. Но после того, как и эта война была проиграна, а дакийский царь Децебал вынудил римлян платить ему дань, о новой войне с германцами уже не помышляли. Домициан же объявил себя победителем и торжественно справил триумф, ограбив, по пути на родину, союзные города.

Но хатты не собирались сдаваться. Подстегнутые успехами дакийцев, оттесненные за Рейн германские племена готовили новое восстание. Отдельные отряды тайком переправлялись через пограничную реку и нападали на городки канабы, вырезали разбросанные по границе гарнизоны, грабили своих же оседлых германцев, которым и без того несладко жилось под железной пятой римлян-оккупантов.

За время этого странного вооруженного до зубов перемирия за семь лет, наполненные стычками, разъездами, боями и томительным, повседневным ожиданием тревоги, Клавдий уже изрядно отвык от роскоши настоящей римской бани, от прохладных бассейнов, подогретых полов и опытных массажистов. Под ловкими руками банщика, он расслабился и задремал.

За обедом (ел он в одиночестве, отец обиделся и сказался больным) принесли записку от Капитона. Император ждал Метелла в двенадцатом часу[34], сразу после ужина,

Глава VI

Памятник я воздвиг меди нетленнее;

Царственных пирамид выше строения,

Что ни едкость дождя, ни Аквилон пустой

Не разрушат вовек…

Гораций

Истошно кричавшие чайки метались над пенными водами седого Каспия, будто вознося к небу жалобы на неистового «хазри», который с памятного праздничного дня обрушился на полуостров Апсу-Рам-Ана, Страну-Морских-Пучин, позже ставшую Апшероном. Примчавшийся из студеных просторов неоткрытой тогда еще Гренландии, ветер обдал морозным дыханием летние римские лагеря в Британии, раньше времени ударил снегопадами в Галлиях и Германиях, подморозил уши скифских коней в степях Причерноморья и, набрав силы и злобы на вершинах Большого Кавказа, обрушился на лежавшую в низине Страну Алуан и на полуостров, острым, круто загнутым рогом вдававшийся в центр Гирканского моря. Он дул уже третий день, ровно и неутомимо, с удивительным упорством и старанием, достойным лучшего применения, разбрасывая солому с крыш, валя жидкие круглые крестьянские хижины «дейирми», вздымая тучи мелкого колючего песка.

Выбираясь по утру из своих «карадамов», землянок и полуземлянок, сельчане Ширванской равнины, глядя на безотрадно повисшее серое небо, сплевывали скрипучую пыль и поглубже нахлобучивая мохнатые бараньи шапки, брели в поля. Какой бы ни была погода, земля ждать не могла. Требовалось подготовить поля к «торпаг сую», первому поливу, который закладывал основу будущего урожая. Без забот и повседневного труда не вырастишь ни ячменя, ни риса, ни знаменитой «сангаланской» пшеницы. Но земля эта была до такой степени плодородна, что и без особых хлопот одаривала жителей и маслинами, и орехами, и виноградом, и фруктами – и всего этого добра было без счёту и меры, тогда, две тысячи лет тому назад.

А ветер крепчал.

Под его студеным, леденящим душу посвистом ежились две с половиной тысячи человек, которые тесали камни, месили раствор, унылой вереницей передавая друг другу кадки с известью и массивные обтесанные камни.

Башня вырастала на глазах. Вроде вчера еще она была не видна, лишь жалкий загончик из камней сиротливо стоял на могучей скале, будто самой природой созданной служить постаментом исполинскому памятнику, – а нынче она уже почти достигла уровня крепостных стен и неудержимо росла дальше, ввысь, устремленная к небесам. Идеально круглая, с длинным выступом, направленным к морю, она должна была вознестись выше всех окрестных строений и была бы далеко видна и подходящим к бухте кораблям, и с башен Сабаила, и с вершин крепости Ал-Бак-ус, нерушимой твердыней высящейся на холме, неподалеку от новой, строящейся столицы страны, Атеши-Багуана.

Стоя на балконе своей комнаты, Зармайр лишь щурился от пронизывающего ветра, который осыпал его мелкими, хрустящими на зубах песчинками. А ветер стонал, пыльными смерчами завивался на дорожках. Неожиданно особенно крепкий порыв его ударил в башню, и один из каменщиков не удержался на хлипких мостках и с диким воплем упал вниз, к подножию скалы. Все остальные побросали работу и сбежались к его скорченному телу, придавленному тяжелым камнем.

Царь скрипнул зубами и выплюнул песок.

– Ещё одно недоброе предзнаменование.

– Глупости все это, – быстро забормотал мобед[35] Агирра, нервно выдергивая изо рта занесенную туда ветром прядь собственных нечесанных волос. – Глупости, глупости… Пустые суеверия. Не думай об этом.

– А о чем же мне еще прикажешь думать? – вздохнув спросил царь. Сами боги восстают против меня, шлют недобрые знамения…

Мобед нервно хихикнул.

– Прежде всего, давай не будем прислушиваться к хору бездарных толкователей. Да, на празднике богини Луна действительно исчезла на некоторое время. Но ведь потом вновь появилась. И жертва за это время впрямь сбежала. Но ведь я с самого начала говорил, что Агура Мазда не любит кровавых приношений. Да и цепи порядком проржавели. А Луна – это прежде всего небесное светило, а уж потом символ богини. Так и огнь – он вначале тлеет, горит, угасает, а уже после всего олицетворят вечный бессмертный дух божественного Мазды. И ведь никто не пугается из-за того, что очаг вдруг погаснет. Так же и светилам свойственно затмеваться. Я и сам два раза видел затмение Луны и один раз Солнца, хвостатую звезду и даже пережил падение камней с неба. И, как видишь, остался жив и здоров. И Парфия, где я всё это видел, до сих пор целее целого. В год, когда прилетела хвостатая звезда, Вологез разгромил ромеев. А уж на что все вопили дурными голосами о дурном предзнаменовании. Вот и сейчас: ну, человечишко упал ничтожный смерд. Если он праведник, то воссядет у престола Мазды. Если грешник, то пойдет в пасть Ажи Дахака – и весь разговор,

– Дурачком прикидываешься? – Зармайр пронзил мага тяжелым взором. – Ты меня не убеждай, убеди их! – он мотнул головой в сторону толпы рабочих, откуда доносился общий гвалт и отдельные гневные выкрики.

– И они будут убеждены в твоей правоте, видя царственную решимость и твердость духа. У хорошего пастуха овцы не разбредаются, и волки опасаются их тронуть.

– Эй! – Зармайр перегнулся через перила балкона и крикнул стоящему у ворот стражнику. – Эй, ты! Пойди и узнай, почему они перестали работать. И пообещай плетей, если не перестанут бездельничать! – Царь с ненавистью воззрился на бурлящее и галдящее человечье стадо, столпившееся у подножия башни.

Но к балкону уже подбежал сотник и повалился в пыль, воздевая руки и посыпая главу песком.

– Беда! Беда, пресветлый государь! Они не хотят работать! Они боятся! Говорят, что слишком сильный: ветер!

– Что ты сказал, пройдоха! – вскипел Зармайр. – Или впервые на Каспии дуют ветры? Пусть немедленно начинают работать или я оставлю их еще на два срока!..

– Но там и в самом деле очень сильный ветер, – раздался негромкий голос из комнаты.

Зармайр резко обернулся и грозно взглянул на стоявшего на пороге безбородого мужчину лет сорока в белом одеянии, облегающем его стройную фигуру множеством складок, и в белоснежной высокой чалме. Вместе с ним на балкон вышла Зуммуриада. Она была в коротком, расшитом золотом парчовом кафтане, ниспадавшем на шелковые шальвары. Волосы девушка были распущены и схвачены на лбу диадемой, придерживающей несколько ниток крупного жемчуга. В руках, она держала раскращенный свиток пергамента с аккуратно вырисованными чертежами.

Зармайр собирался уж было одернуть смельчака, смешать его о землей сокрушительной силой своего гнева, но сдержался, встретившись со взглядом дочери, и сказал?

– Занимайся своим делом, Мултан, рисуй свои домики, а наше дело их строить и как можно быстрее.

– Никакое дело не будет спориться в руках злых и голодных людей, – возразил зодчий. – Ты оторвал их от жен и детей, по два месяца они трудятся задаром и питаются впроголодь…

– Но где ты прикажешь мне брать рабов? – язвительно осведомился Зармайр, – Нападать на соседей и угонять жителей в полон?

– О нет? – Мултан протестуете поднял руки. – Разве можно творение, посвященное светлому божеству, строить руками людей обездоленных, проклинающих своих хозяев и их богов?

– Пирамиды страны Кемт также строили рабы – насмешливо прокаркал Агирра, – стоят они которую тысячу лет – и до сих пор как новенькие.

– Но разве есть красота, радость духа в этих погребальных коробках? – с жаром возразил зодчий. – Они подавляют всех и вся вокруг себя, Мрачной безысходностью веет от их сурового величия. Мы же строим храм добрейшего и светлейшего божества, создателя всего сущего на земле, храм Мира и Справедливости. И возводиться он должен не со скорбью и слезами, а с радостью и благоговением!

– Он прав, отец, – девушка подняла на царя свои большие лучистые глаза. – Повели накормить людей и выдать им вина. И позаботься о семье несчастного.

Царь хмуро взглянул на дочь, хотел что-то сказать, но смягчился и крикнул сотнику:

– Пусть сегодня отдохнут. Узнай, есть ли у этого, упавшего, семья и выдай ей двух баранов.

– Ты слышал? – звонко крикнула девушка, подбежав к перилам. – Сто баранов выдай его семье и ни одним меньше!

– Ты меня разоришь!.. – вскинулся было Зармайр, но Зуммуриада прильнула к нему и поцеловала в щеку. И он оттаял, размяк, почувствовав прикосновение ее тонких пальчиков и упругость молодой, высокой груди. На мгновение замерло и гулкими толчками забилось сердце. Он мечтал продлить эту сладостную близость, так ощутимо напоминавшую ему юную жену его, которая ушла из жизни, подарив ему дочь.

– Представляю, что ты скажешь, когда узнаешь, что вся краска никуда не годится! – весело засмеялась девушка.

– Как не годится? – поразился Зармайр.

– На нижний ярус башни, пожалуй, пойдет битум, смешанный о сажей, хоть их и придется время от времени подновлять, – покорно сказал Мултан, не поднимая глаз. – Но все остальные краски не продержатся и полугода. Воздух на берегу влажный, соленый, частые а сильные ветры… Охра и красная глина не подойдут.

– Не прикажещь ли подмешать в нее тирский пурпур? – съязвил Зармайр.

– Но больше ни одна краска не выдержит таких ветров, – тихо промолвил зодчий.

– Красить пурпуром стены? – вскричал Зармайр. – Да знаешь ли ты, сколько стоит одна его склянка?

– Ты меня удивяешь, – девушка помрачнела и поджала губы. – Ведь мы с самого начала решили, что храм будет иметь восемь этажей и раскрашен в семь разных цветов. И нижний этаж будет белым…

– В честь божественной власти, Вейра Хшатра, красоты и гармонии мира, – добавил Агирра.

– А второй этаж будет черным…

– В честь Амертат, жизненной, всеутверждающей силы матери нашей, земли.

– Третий – пурпурный в честь… – Зуммуриада, запнувшись, взглянула на мага.

– Аша-Арта Вахишта, сына Агуры, духа божественного огня, Фарра, – подсказал он.

– Четвертый – голубой в честь богини Ардвисуры Анахиты…

– И Хуарвата, духа здоровья и жизненной влаги, – добавил Агирра.

– Пятый – красный в честь Михра, недремлющего ока Ахура Мазды, – без запинки продолжила девушка. – Шестой – серебряный в честь плодородной и животворящей Ма, а седьмой – золотой в честь самого Ахура Мазды…

– Спента Майнью, всеблагого духа бессмертного Ахуры, – завершал маг.

– Но ведь это же совершеннейшее безумие – выкладывать золотыми и серебряными листами стены башни! – жалобно воскликнул Зармайр. – Или вы хотите и кирпичи лить из чистого золота? Скажи ей, Агирра!

– О, злато! – маг развел руками и возвел очи горе. – Презреннейший из металлов, составляющий единственную ценность для нищих духом. Открывающее все врата, все тайники человеческих душ, весь смрад и погань нечестивых желаний и подлых страстишек! Под его волшебными лучами урод становится красавцам, бродяга – царём, тщедушный приобретает силу исполина, добрые – черствеют душой, гневливые – смягчаются.

Благодаря ему крепнут государства, а народ вопит и страждет. Прельщенные его лучами, вражьи армии стирают в пыль города и возводят новые. Металл этот, в общем-то пустой и бесцельный, годный лишь на побрякушки для женщин, сам до себе не имеет никакой цены. Думается мне, что настанут времена, когда из него начнут отливать ночные сосуды, дабы доказать презрение к его некогда безграничной силе. Но и это будет неверно, ибо золоте Ахура Мазда сотворил дабы человек возрадовался и восславил его. Но злобный Ангра Майнью вселил в людские сердца алчность и неистовую тягу к злату. Но не пора ли нам побороть в себе пороки, внушенные нам злыми дэвами?

– Что ты говоришь? – напрягся царь, на ожидая такого поворота.

– Да, говорю я, – продолжал Агирра, – злато не только источник зла, ибо если б это было только так, я предпочел бы выложить башню кизяками невинных коров, которые своей кротостью более угодны богу. Но золото – это еще и радость, сила и могущество. Золото – цвет и сущность Глаза Мира, недреманного Ока Ахуры, это цвет Михра, лучезарного Солнца, дарящего свет, тепло, радость и изобилие всему сущему на земле. Золото придаст башне великолепие, оно расскажет всему миру, как велик и могуч правитель страны Алуан. И потому я говорю: выполни просьбу своей луноликой дочери к вящей славе своей и Мазды.

При этих словах Зуммуриада просияла, подпрыгнула на месте и от полноты чувств обняла мага, который, перехватив свирепый взгляд царя, поспешил добавить:

– Сэкономить можно на другом. Верхние этажи можно строить из кирпича, как строятся все мидийские храмы и как завещал нам великий наш пророк, Заратуштра.

– Заратуштра, конечно, был мудрым человеком, но в строительстве я привык доверять более надежным авторитетам, – возразил Мултан. – Глина по всем статьям уступает камню, и в красота, и в долговечности.

– Но ведь башня будет краситься, – не уступал маг.

– Она разрушится лет через триста. Осядет под собственной тяжестью.

– Тогда убери этот никчемный выступ впереди, – предложил Агирра. – Что за нелепый нарост! Он портит весь вид.

– А мне он очень нравится, – встала на защиту зодчего Зуммуриада. – Он прелестный!

– Но он только удорожает строительство, – заметил Агирра

– Не прекословь, Мултан, – оказал Зармайр – бог с ним, с золотом, но строй без выступа, он портит весь вид.

– Выслушай меня, великий государь, – воскликнул зодчий высоким звонким голосом. – Да, я строил башни, и крепости, и храмы в Хинде, Согдиане, Бактрии, Парфии и Мидии. Но везде я делал лишь то, что мне приказывали, строил по веками устоявшемуся образцу. Лишь дочь твоя сказала мне: придумай что-то свое, Мултан, такое, чего нет нигде. Я увидел в твоей стране изобилие крепкого и мягкого известняка, камня, созданного богом для постройки дворцов и храмов. И то, что я выстрою из этого камня, простоит века. Десятки веков! Думаешь, я напрасно столько времени медлил, исходил все окрестности, копался в земле? Я изучал твое море. И убедился, что раз в несколько столетий оно имеет обыкновение подниматься и затоплять всё в округе. Так вот, когда оно поднимется в очередной раз, оно не сможет подмыть основание башни, а выступ её будет рассекать все набегающие волны. И я говорю тебе: века, тысячелетия простоит твоя башня, и всё это время люди будут восхищаться ею и славить твоё имя. Бросив золотой – не жалей медяка! Дай мне закончить работу, и ты увидишь, что через полгода здесь будет стоять башня, равной которой нет, не было и не будет в мире!

– Башня! – презрительно фыркнул Зармайр. – Что мне башня? Игрушка для мой девочки? На эти деньги я бы лучше выстроил с десяток крепостей для охраны народа.

– От кого ты хочешь защищаться? – с удивлением опросила девушка. – Мидийцы наши братья, парфянский царь ежегодно шлет нам дары, с армянами мы мирно торгуем, картлийцы сватаются ко мне уже третий год Ты боишься аланов? Этих дикарей и трусов? – девушка усмехнулась, губы ее задрожали а предательская слезинка, сверкнув в уголке глаза, скользнула по щеке. – Игрушка! Разве я дитя? Разве лишь мне одной нужна эта башня? Разве не послужит она укреплению и распространению гуманнейшей и прекраснейшей веры, которая объединит племена нашей страны в единый и могучий народ?

– Ты слышишь? Слышишь, что она говорит? – с немалым изумлением воскликнул царь.

– Я слышал речь не девочки, но царицы, – с поклоном промолвил маг. – Поверь мне, владыка, народ, объединённый единой верой, можно истребить, но покорить – никогда! Проникнись этой верой, просвети свои племена, истреби еретиков, возлюби Ахуру – и он исполнит все твои сокровенные мечты…

Взглянув на мага тяжёлым взором, царь хотел было что-то екать, но смолчал. В диковатом взгляде этого сухопарого сутулого человека было нечто, от чего обычный человек смущался, опускал очи долу и отходил в сторону.

– О, отец, – вся в слезах прошептала Зуммуриада, от нахлынувших чувств не в силах сказать ничего более. – Отец!..

– Идите, – оказал царь, тяжело вздохнув и усаживаясь в кресло. – Иди и молись Ахура Мазде о том, чтобы ничто больше не затягивало строительство храма.

Девушка и зодчий вышли. Дождавшись, пока шаги их стихли на лестнице, Зармайр резко повернулся и, смерив Агирру тяжёлым взглядом, спросил:

– О каких желаниях ты толкуешь? Что может исполнить для меня твой бог? Я – царь великой и богатой страны, с которой считается даже Парфия! Я – владелец несметных сокровищ! Я… – он осёкся под взглядом Агирры, под взглядом, который, казалось, ощутимо проникал внутрь его сознания, выворачивал наизнанку душу, достигая самых потаённых её уголков.

– Великие владыки, – сказал маг со странной усмешкой, – правят миром. Но они же – рабы своих страстей. Будь покорен Ахура Мазде, возлюби его и он раскроет перед тобой сады любви и наслаждений, дабы ты соединился с той, которая уже давно волнует твоё сердце, которая единственная достойна воссесть на троне рядом с тобой.

– Нет! – воскликнул Зармайр. – Это не любовь. Это бесовское наваждение… Это… позор… Я буду опозорен в глазах всего народа… Они не понимают… И никогда не поймут…

– Но ты и не обязан никому ничего объяснять, – возразил маг. – Этот брак – требование веры. Нет жертвы более угодной богам, чем «хваэтвадата» – сященный брак с близким по крови. И чем родство ближе, тем лучше.

Со двора послышалась песня. Звуки её, вначале нестройные, постепенно приобретали крепость и мощь, и вот уже тысячегласый гимн взлетел над столицей:

Ради молитвы этой
И жертвы снизойди
Со звезд, о Ардви-Сура,
К земле, Ахурой данной,
Приди жрецу на помощь,
Сойди к ладони полной.
Вершащей возлиянья.

Молюсь ей ради счастья
Я громкою молитвой,
Благопристойной жертвой
Почту я Ардви-Суру,
Пускай к тебе взывают
И почитают больше.
Благая Ардви-Сура.

И хаомой молочной,
И прутьями барсмана,
Искусными речами,
И мыслью, и делами,
И сказанными верно
Правдивыми словами.
Молитвы тем приносим, —
Кому призвал молиться
Ахура Мазда благом.[36]

И Зармайру показалось, что в общем хоре голосов, доносящихся с подножия вечно пылающего алтаря, он может различить и звонкий, пронзительный голос Зуммуриады, восторженно славящей богиню и всё прекрасное и вечное, что она олицетворяла: Мир, Труд, Надежду и Любовь!

– Меня не поймут вожди племен, – покачал головой Зармайр, – они ждут, что я выдам дочь за агванина, за кого-то из них или их сыновей. Каждый из них по два или по три раза уже посылал ко мне сватов.

– Какая же участь предпочтительнее для твоей прелестной дочери? Выметать кибитку гаргара или лпина или же сверкая драгоценным убранством воссесть на трон. И кем ты хотел бы видеть своего внука? Пастухом или же наследным царевичем великого государства? Если же кто-то из вождей будет противиться твоей священной воле, то у нас достанет войска, чтобы привести его к покорности.

Увидев, что Зармайр задумался, маг сделал паузу и продолжил уже льстивым, вкрадчивым тоном:

– Если ты согласишься на это предложение, то на Праздник Ноуруз царь Пакор прибудет к тебе со всем двором. И мобедан-мобед, глава всех магов, совершит обряд бракосочетания по древним маздийским обычаям. Пышность твоего двора затмит всю роскошь Ктесифона и Пальмиры. С самых отдаленных стран ко двору твоему поспешат поэты и художники, скульпторы и строители, звездочёты и актёры…

– К чему вся эта суета? – рассеянной улыбкой заметил царь. – Да и не в радость все это будет, если она не захочет…

– Но рано или поздно сделать выбор ей всё же придется, – с легкой улыбкой заметил маг. – Нельзя противиться природе. Женщина должна стать матерью. И если она станет матерью царя…

– Мой внук не станет царем! – воскликнул Зармайр. – От меня отвернутся все племена. Подходит к концу мой третий девятилетний срок. В этот Ноуруз опять будут выборы. Да меня просто-напросто не изберут царем. Об этом ты подумал?

– Царей не выбирают! – жестко и требовательно произнес маг, встав перед Зармайром и решительно скрестив руки своей тощей и впалой груди. – Избирают вождей племен и старейшин родов в странах диких и отсталых. Царская же власть дана от бога и передается по наследству! Чем крепче она, тем сильнее страна!

– Что же ты предлагаешь мне? – шепотом спросил Зармайр ухватив мага за космы и притянув к себе. – Ты предлагаешь мне уничтожить все главные свободы Алуана? Повергнуть в рабство свободные племена, уничтожить, растоптать моих друзей?

– Ваша свобода продержится не долго, – прошагал Агирра, морщась от боли. – И для твоего народа лучше терпеть одного своего царя, чем чужих сатрапов, как Армении. Или тебе затмили взоры дары Вологеза? Или не знаешь ты, что только боязнь ромейских легионов удерживает его армии вдалеке от твоих границ? Но скоро эти псы сцепятся, и тогда один из них должен одержать верх. С ними-то тебе и придется бороться. Власти надо противопоставить власть, силе – силу, армии – армию, а не толпу охотников и пастухов. В противном случае войско ждёт поражение, страну – разруха, а жителей её – позорный плен и рабство…

В сердцах оттолкнув его, Зармайр поднялся и тяжело заходил по комнате. Тьма мыслей, водоворот чувств теснились в его душе, не находя выхода. Перед глазами его то сверкало пугающей белизной тело дочери, то появлялась дерзкая усмешка вождя кадуссиев Скайорди, то тяжелые золотые колонны тронного зала Вологеза, сказочная пышность двора и буйная зелень садов на крышах Ктесифона. Искушение обрушилось на царя… Искушение властью, гордостью, любовью… До чего же все-таки слаб человек…

Глава VII

О государь, всех звёзд превосходнейший

Разящий луком метче парфянина…

Клавдиан

Клавдий вышел из дома, когда солнце начало садиться. Лектику он не взял, до Палатина было недалеко. Наступал удушливый сентябрьский вечер. Легкий ветерок пригонял тучи комаров с Памптинских болот. Мошкара плотными роями вилась над бесчисленными фонтанами, наполняла уши пронзительным звоном. В эти вечерние часы, каждодневно бурлящие улицы Рима стихали, закрывались лавки, хозяева харчевен выталкивали на улицы засидевшихся бродяг, пустели площади и храмы. Подходя к Палатинскому взвозу, Метелл обратил внимание на толпу людей, сопровождавших внушительных размеров лектику-октофор, которую, подняв на плечи, несли восемь чернокожих носильщиков, В носилках, обмахиваясь веером из страусиных перьев, сидел багроволицый толстяк с надменным взором.

Один из толпы, сопровождавшей носилки, обернулся, взял Клавдия за руку и сказал с приветливой улыбкой:

– Рад приветствовать отважного покорителя германцев!

– Гай Мауриций! – радостно воскликнул Метелл, – Вот так встреча! Зачем ты сопровождаешь этого несчастного заморыша? Ищешь тему для очередной сатиры?

Щуплый черноволосый Гай Мауриций, однокашник Клавдия и его родственник со стороны жены, опустил взгляд и как-то нелепо пожал плечами:

– Я… Видишь ли, я у него на службе, Клавдий. Это… Меттий Кар.

Услышав это имя, Клавдий внутри содрогнулся,

– Меттий Кар? – негромко переспросил он. – Этот квадруплатор?[37]

– Совершенно верно, – подтвердил Мауриций. – Отъявленный мерзавец и гнуснейший из доносчиков. Сейчас мы были в суде, где он обрек на гибель достойнейшего Геренния Сенециона.

– И ты, всадник, ходишь в клиентах у этого негодяя? – изумился Клавдий, – Прости, я тороплюсь…

– Постой, Клавдий! – жалобно воскликнул Мауриций. – Не суди поспешно. Ведь я уже не всадник. Родня от меня отвернулась… И мне… мне надо на что-то существовать. Не идти же в могильщики.

– Почему ты оказался изгнанным из сословия?

– Меня погубила Мельпомена, – Мауриций застенчиво потупил взор. – Спектакль… Обычный любительский спектакль. Я в нем сыграл роль Улисса, очень смешную. Все говорили, что она мне удалась…

– Сумасшедший!

– Но мы и в самом деле не делали ничего особенного. Собрались только самые близкие друзья. Но кто-то донес на нас. Двоих казнили. Троих изгнали. А меня Кар пощадил. Он спас мое тело, но взамен выторговал душу. И теперь я кормлюсь за его счет, сочиняю для него стихи и речи… Он ведь глуп, как пробка, и спесив как Нерон. Ну, прощай, старина, – вздохнул он, – мне к утру надо приготовить эпитафию на смерть его дядюшки. Старик, правда, еще не умер, но активно готовится отойти к Харону. А Кар вертится ужом, не зная как ему угодить… Рад был тебя увидеть.

– Приходи завтра к портику Ливии после второго завтрака, часам к восьми, – предложил Клавдий. – Сходим вместе к Агриппе.

– С удовольствием, – улыбнулся Мауриций.

* * *

В июне этого года Императору Домициану (Цезарю Августу Германику) исполнилось сорок три года. Четырнадцать из них он стоял у кормила власти и правил рукой твердой и беспощадной. Немногие из патрициев, переживших правление Нерона, частенько сравнивали свирепость обоих императоров и сомневались, кому из них отдать в этом сомнительном достоинстве пальму первенства. Но если жестокость и распущенность обоих цезарей была примерно равной, то одного лишь достоинства нельзя было отнять у Нерона – он был поэтом. И неважно, был он талантлив или бездарен; он был рожден артистом, он любил это занятие; он был творцом, пусть не первой руки, но искренним, обладавшим немалым художественным чутьем и вкусом. Нерон умел дарить своему народу праздники, сам был душой и заводилой всех немыслимых придворных чудачеств, сумевший даже из грандиозной трагедии – ужасного пожара в Риме – сотворить эпическое представление. Придворные ненавидели его и страшились, народ – посмеивался и рукоплескал. Потомку Флавиев было трудно тягаться с ним уже хотя бы потому, что он не любил и не понимал искусства. Зато во всем остальном он настолько напоминал царственного фигляра, что его даже втихомолку прозвали «лысым Нероном»; увы, и здесь сравнение было не в его пользу.

В молодости Домициан пописывал дрянные стишки и распевал их, подыгрывая себе на кифаре. Его немногочисленные друзья с бо́льшим удовольствием послушали бы кошачий концерт, нежели это пение. Впрочем, стихоплетством он занимался больше от скуки, пытаясь хоть чем-то скрасить вынужденное безделье. Никто всерьёз не верил, что он когда-нибудь займет престол. Однако неожиданно скончался его отец, Веспасиан, затем после двух лет правления подозрительно быстро почил и брат Тит… Злые языки поговаривали, что если бы Веспасиан только мог предположить, что его младший сын станет принцепсом, он отправил бы его на острова сразу же после рождения. Но ни первый из Флавиев, и ни один из его сподвижников всерьёз не верили в воцарение Домициана и даже отдаленно не могли предположить, каким окажется его принципат.

Столь неожиданно придя к власти, (упорно поговаривали, что для него самого этот приход не был неожиданностью), Домициан сразу же забросил и творчество, и занятия с риторами и философами и ринулся править!

Смутно представляя себе круг обязанностей государственного мужа, он первым делом решил проявить себя на поприще полководца. Однако две неудачные кампании с даками и хаттами остудили его воинственный пыл, Домициан вернулся в Рим и принялся раскрывать заговоры, которые ему снились на каждом шагу. Самолично вершил он суд и расправу, карая и милуя по собственному усмотрению, Любил он и председательствовать в суде, порой принимал участие в процессах, как зритель и, походя, выносил безапелляционные суждения о делах, которые казались ему очевидными. И многие истцы, как и ответчики, рады были бы забросить свои тяжбы и бежать со всех ног, лишь бы не видеть его полного белого лица с ярким румянцем на щеках, не встречаться глазами со странным взглядом его больших голубых глаз с крохотными зрачками…

В описываемую нами минуту эти глаза любовались солнцем, которое пряталось за облаками, повисшими над садами. Мецената, и проливало на крыши Города пышные снопы золотисто-розовых лучей…

… поглядывали на кусок гниющего мяса, над которым вилась стая жирных зеленоватых мух…

…И при этом периодически останавливались на колонне, выложенной редчайшим каппадокийским мрамором, называемым «лунным камнем». Полупрозрачный, он давал возможность видеть всё, что творилось за спиной.

Неожиданно внимание цезаря привлекла одна, особенно жирная и крупная муха, которая налетела на мясо с яростным жужжанием и, отгоняя остальных, принялась виться вокруг него с невообразимой скоростью.

Император весь подобрался, затаил дыхание. Азарт заиграл на его лице. Он терпеливо выжидал, пока муха успокоится и сядет, но она, будто заподозрив неладное, придирчиво гудела и опускалась лишь на мгновение. Но искушение было слишком велико, и круто спикировав, муха застыла на мясе, как вкопанная и принялась выстукивать гниющую плоть своим большим тупым хоботком. В то же мгновение левая рука императора молниеносным движением метнулась вперед и сжала муху в кулаке, Домициан улыбнулся. Он сызмальства испытывал невыразимое блаженство, ощущая, как шевелится в сомкнутой ладони крохотное упорное тельце. Теперь предстояла самая ответственная часть операции: необходимо было насадить жирную красавицу на длинный и острый стиль, на котором уже сидело двадцать две ее незадачливых подруги, наловленные им за полтора часа охоты. В эту минуту Домициан почувствовал на себе чужой пристальный взгляд и в страхе обернулся. Перед ним стоял Метелл. Муха вырвалась из плена разжавшихся пальцев и с жалобным жужжанием улетела прочь.

– Счастлив видеть тебя здоровым и счастливым, мой бог и повелитель, – сказал Клавдий, низко поклонившись,

– Это ты, Метелл? – император улыбнулся и протянул ему руку, – Подойди же!

Метелл приблизился и взглянул на его пухлую белую руку, на пальцы, держащие стиль и небрежно оттопыренные для поцелуя, взглянул – и поклонился еще ниже,

И император, поняв, что целовать руки этот мужлан не приучен, отбросил стиль и, подойдя к Клавдию, ласково взъерошил его волосы.

– Когда ты был предводителем юношества, волосы твои, помнится, были медовые. А сейчас поседели и стали, как снег с медом… – с грустью произнес он. – Но такие же густые и упругие как в юности. А я, знаешь ли, оплешивел.

– Я не заметил этого, – вполне искренне сказал Клавдий.

– Сказав так, ты продлил жизнь моему космету, – император взглянул на собственное отражение в стене и бережно провел рукою по аккуратно зачесанным назад и завитыми волосам, искусно прикрывавшим обширную лысину на затылке. Затем повернул голову и спросил:

– Хорошо ли ты доехал? Не потревожили ли тебя разбойники?

– Благодарение Минерве! Твои дороги свободны от сброда. Почта работает прекрасно. Из лагеря я выехал за четыре дня до августовских ид[38] и, как видишь, сегодня уже здесь.

– Прекрасно! Как мои солдаты? Довольны ли они службой?

– Они счастливы и не устают благодарить и благословлять своего бога и господина.

– Да… – император улыбнулся. – Я люблю моих славных солдат. И потому иду для них на любые жертвы. Хотя многие из них этого и не ценят. Скажи мне по совести, Метелл, кто делал для военных больше, чем я? Кто столько дарил их землёй, поместьями, льготами кто освобождал их от налогов, кто и когда платил им такое жалованье?

– Никто и никогда, – ответил Клавдий. И это было совершеннейшей правдой. – Ни один из моих солдат никогда не говорил о тебе ни единого худого слова, а если бы и сказал…

Домициан похлопал его по плечу.

– Верю, верю, Клавдий. Мои германики – славные ребята. Они до конца остались верными мне. Хотя верность их и подверглась испытанию… Ты ведь был дружен с Сатурнином? – живо спросил он и пристально взглянул в глаза префекта.

Клавдий похолодел. Ничто не могло быть ужаснее холодного, пронзительного взгляда этих голубых, будто стеклянных глаз с крохотными зрачками, которые дрожали мелкой дрожью, как иглы, в любой момент готовые вонзиться.

– Да, – прошептал он. – Я был другом Антония Сатурнина.

* * *

Многим казалась странной и неестественной эта дружба блестящего аристократа из древнего патрицианского рода, восходившего корнями чуть ли на к Гектору, воспитанника Сенеки, друга Тита, консуляра и опытного полководца с молодым войсковым трибуном, получившим свои всаднические полосы, благодаря сомнительным отцовским операциям с недвижимостью, с молодым человеком, не отличавшимся к тому же ни особенной образованностью, ни какими-либо иными воинскими или гражданскими талантами. Клавдий особняком держался на офицерских пирушках, мало острил и не старался подольститься к начальству. Однако Сатурнин заметил его, отличил, и в скором времени доверил ему одиннадцатую когорту. Собрана она была наспех, частью из германцев, частью из галльских новобранцев. Когорту склоняли после каждых маневров; ее буйный нрав и неукротимость стали притчей во языцех для всей армии; в ней подозрительно часто погибали центурионы. И, тем не менее, именно эта когорта, став в каре, четыре часа выдерживала атаки сарматской конницы и выстояла до подхода основных сил, потеряв половину личного состава убитыми и ранеными. За это и за спасение старшего офицера Клавдий получил золотую гривну на шею и личный императорский медальон на грудь, досрочно вошел в число «полных» трибунов. Любому другому такая карьера вскружила бы голову. Многие на его месте постарались бы перебраться в штаб, в свиту наместника, откуда шёл прямой путь к придворным синекурам. Но Метелл большую часть своего времени по-прежнему посвящал своей когорте, понемногу приобщил «своих варваров» к грамоте и театру, штудировал Фронтина[39] и старательно уклонялся от участия в обычных для его круга армейских развлечениях.

Трудно сказать, эти ли странности, а может, и что другое привлекли к нему взор прославленного полководца, который однажды пригласил юношу на обед в тесном дружеском кругу, а затем стал звать всё чаще и чаще, находя для себя неожиданное удовольствие в беседах с этим холодным и надменным молодым человеком, не признающим иных авторитетов, кроме своего и разве что Юлия Цезаря и иных доводов, кроме собственных, порой весьма парадоксальных логических выкладок. Проявляя порой фантастическое невежество в области изящных искусств, Клавдий, тем не менее, ухитрялся ставить в тупик опытных риторов своими острыми и меткими суждениями. Не давал он пощады и хозяину дома, на досуге, занимавшемуся писанием мемуаров об Иудейской волне. Зачастую их беседы приобретали характер перепалки двух базарных торговцев, за тем лишь исключением, что обменивались они не бранью и объедками, а язвительными метафорами и сомнительными комплиментами, и расставались весьма довольные друг другом, как после встречи в учебном кулачном бою с опытным партнером.

Несколько раз Сатурнин пытался прощупать отношение Клавдия к новому императору. Однако молодой человек без тени смущения заявил, что Флавии сумасбродством ни в чём не уступают Клавдиям, как впрочем, и любой другой династии и что любого человека безграничная власть оскотинивает и извлекает из глубин души его самые низкие пороки. Более откровенного разговора Сатурнин опасался, ибо после него Клавдий должен был бы стать либо доносчиком, либо сподвижником. Сатурнин понял, что, будучи рационалистом, юноша не станет ничего предпринимать, не будучи твердо уверенным в правоте занимаемой им позиции. Сам Сатурнин не мог противопоставить Домициану ничего, кроме любви солдат к своему полководцу и недовольства дакийских ветеранов отменой обещанной прибавки к жалованью. Основные же свои надежды он возлагал на племя хаттов, которые так и не смирились с утратой зарейнских земель. По договору с Сатурнином войско хаттов ранней весной должно было перейти через замерзший Рейн и примкнуть к войскам мятежников. Итак, свое восстание Сатурнин начал с другими сподвижниками, а Клавдию, у которого тогда под началом была та самая когорта, он послал записку в несколько слов: «Иду на Рим. Будь со мною, чтобы не быть против меня».

Получив это письмо-призыв, Метелл немедленно собрал свою когорту и выступил перед солдатами с короткой пламенной речью. Он заявил, что родина оказалась в опасности, что наступило время выбора, стоять ли им за правое дело, либо поддерживать подлость и бесчестие, что он поведет их против соотечественников, с которыми они должны будут сражаться столь же беспощадно, как с самыми злобными варварами, что «жребий брошен» и что пора «разрубить узел» и «перейти Рубикон». Солдаты в этой речи так ничего толком и не поняли, да этого и не требовалось. После того, как Клавдий отменил поборы и вычеты из их жалованья и разрешил солдатским женам селиться рядом с лагерями, легионеры готовы были идти за своим молодым командиром хоть в самый Тартар. Метелл повел их к Могонциаку, где уже вовсю бушевало пламя восстания, и куда с отборными частями спешил наместник Ретии[40] Максим Норбан. Он-то и поспел раньше всех.

Едва подойдя к месту битвы и встав на край косогора, Метелл убедился, что Сатурнин проиграл сражение; не успев начать его. Намереваясь идти прямо на Рим, он не укрепил важнейшие высоты, а рассчитывая на удар хаттской конницы, совершенно оголил центр и сосредоточил все силы на флангах. Ожидая прибытия хаттов, Сатурнин оттягивал сражение до последней минуты, и позволил почти полностью окружить свои части. Они оказались прижатыми к реке, на противоположном берегу которой уже показались передовые отряды германцев. И тут в дела людей вмешались всесильные боги. Иного объяснения случившемуся Клавдий дать не мог, ибо в момент, когда хатты вышли на берег, Рейн вскрылся.

С ужасающим треском и грохотом лопался лед, исполинские льдины вставали на попа, нагромождая высоченные торосы, которые рушились и вырастали вновь, В чёрной воде кипели водовороты, а за рекой на всём необозримом прибрежном пространстве рыдало, бесновалось, кусало щиты и в отчаянии рвало ногтями лица, огромное войско опоздавших хаттов.

В этих условиях ударить в тыл правительственных войск значило лишь ненадолго продлить агонию восставших и обречь на бесславную гибель тысячу человек, вверивших Клавдию свои жизни. В считанные доли секунды трибун перебрал и оценил все возможные варианты действий и ударил по правому флангу мятежников, которые в беспорядке отходили в леса.

Среди них в солдатском плаще и шлеме, на взмыленном коне метался Сатурнин. Они столкнулись лицом к лицу.

– Все кончено, малыш! – воскликнул Сатурнин с горькой усмешкой. – В этой игре мне выпала «собака».

Кони их храпели, кружа среди луж крови, грохота льда и безумия битвы.

– Я опоздал, – сказал Клавдий.

– Нет, ты… пришел вовремя, – возразил Сатурнин, взглянув на вылетевший из-за леса конный отряд. – У меня повреждена рука. Ей не поднять меча. Сделай это для меня. Прошу тебя.

Только услышав эти слова, Клавдий почувствовал в руке невыносимый вес собственного меча, длинной кавалерийской «спаты». Он пытался и не мог взмахнуть им, как не мог и разжать пальцев, которые, казалось, примерзли к рукояти.

– Прощай, Антоний, – тихо сказал Метелл, – Прости меня.

– Прощай, Клавдий, добрый друг мой… – и, прикрыв глаза, Сатурнин одобряюще кивнул ему головой.

И в миг, когда Клавдий увидел эту гордо поникшую голову, понял он, что нет, не было и не будет у него друга ближе, чем Антоний, которого он понял, обрёл и полюбил в последнюю минуту перед тем, как убить его.

– Я же кричал, живьем, живьем надо было брать мерзавца! – сердито выговорил ему подъехавший Норбан.

– Я – солдат, а не лаквеарий[41]! Арканом не владею! – вспылил Клавдий, бросив в ножны окровавленный меч.

Всадники проследовали мимо. Лишь один из них, на мгновение, задержавшись, крепко и одобрительно сжал его руку. Подняв глаза, Метелл встретился взглядом с Траяном, который смотрел на него тепло и сочувственно. Траян же, назначенный главным следователем по делу о восстании, напрочь отмел все компрометирующие Метелла материалы, и представил его чуть ли не главным действующим лицом сражения. Это принесло ему новые награды, повышение в чине…

С тех пор прошло уже почти шесть лет.

* * *

И все эти шесть лет Клавдия мучали ночные видения: грохот и треск ломающегося льда, гордо поникшая голова Сатурнина; пульсирущая жилка на шее, которую он рассекал мечом, – и она взрывалась фонтаном густой, темной крови, окатывавшей его с головы до ног…

И вспомнив всё это и твердо взглянув в глаза Домициана, Клавдий повторил:

– Да, Антоний Сатурнин был моим другом. Но приходит время, когда нужно выбирать между дружбой и долгом. Ты знаешь мой выбор!

– Ты не ошибся! – растроганно сказал Домициан. – И я докажу тебе, что умею быть благодарным верным мне людям. Знай же, Метелл, я решил доверить тебе легион. Один из лучших моих легионов – Двенадцатый Молниеносный.

Эти слова ошеломили Клавдия.

– Ты, божественный, – пробормотал он, – решил дать мне…

– Да, Метелл, да, – подтвердил император. Он опустился на золоченое ложе и задумался. – Но доверяю я тебе его не для обычной службы. Ты должен будешь совершить поход. Риму тесно в обжитых местах. По сути дела, мы окружены варварами, Дикие иберы, дикие дакийцы, галлы, германцы… Ни Египет, ни Азию я к числу цивилизованных провинций причислять, естественно, не могу. А мне нужна новая провинция. Мне нужны победа и триумф! – Домициан опустил глаза, и губы его задрожали, – Вы все смеялись надо мной, когда я справил дакийский и хаттский триумфы. Или я сам не понимал, что побежденный и данник не имеет права на почет и рукоплескания? Но я все же усмирил хаттов; пусть дорогой ценой, но обезопасил границы от дакийских вылазок и я… подарил народу праздник – моему презренному народу! – зябко поежившись, император набросил плащ на свою пурпурную шелковую тунику и пошел по тропинке, ведущей к зимнему саду. Клавдий проследовал за ним.

– Сколько горя, отчаяния, сколько бессильных слез доставил мне этот проклятый город! – жаловался Домициан, бродя по оранжерее, уставленной горшками с его любимым горицветом. – Я, право же, собирался перенести столицу в Александрию и жалею, что не сделал этого. Ибо нет народа более низкого и неблагодарного, чем римляне. Я закатываю роскошные пиры, закармливаю чернь языками фламинго и соловьиными пупочками, гроблю целые армии в цирках, а они попрекают меня двумя десятками паршивых писательских головенок. Они корят меня тем, что мой папаша обставлял праздники с большей пышностью. А на чьи деньги? На их же деньги! Все забыли, что он ввёл налог на туалеты. Тит его, правда, отменил, но стоило мне восстановить его – и мои статуи стали мазать дерьмом! Все, буквально все мои реформы они встречают насмешками, даже те, которые я провожу ради их же блага. Ведь Италия катится к краху. Что мы изготовляем, что производим? Ничего, кроме вина и бездарных стихов. Мы упиваемся, ужираемся своим вином, из народа воинов и строителей мы превращаемся в народ пьяниц. У нас нет даже своего хлеба. Стоит кому-либо из моих наместников поднять восстание в Александрии и прекратить поставки зерна – вся Италия вымрет от голода, Поэтому я ограничиваю посадки виноградников и заставляю людей растить хлеб для их же пользы. А чем, ты думаешь, они мне отвечают?! Вот, погляди, что они еженощно разбрасывают по городу.

Он поднял с ложа и протянул Клавдию скомканный обрывок папируса, на котором были написаны стихи:

Как ты, козёл, ни грызи виноградник,
вина еще хватит
Вдоволь напиться, когда
в жертву тебя принесут…

Сделав титаническое усилие, чтобы не улыбнуться, Клавдий отвел глаза и встретился с хищным, испытующим взором императора.

– Бездарно и глупо, – заявил префект.

– А по-моему, напротив, – возразил Домициан. – Талантливо и едко. Как думаешь, это не Марциалова работа?

– Я читал стихи Марциала. – сказал Клавдий. – Они намного талантливее этих подзаборных виршей.

– Не знаю, не знаю… – с сомнением проговорил Домициан. – В наш век всеобщей грамотности умников развелось слишком много. Эти уличные гении подобны своре собак, с лаем бегущих за колесницей. Но стоит вознице поднять хлыст, и все они с визгом разбегаются, поджав хвосты. Поэтому хлыст должен быть поднят всегда! Всех не достать, но кому-то попадет… И его печальный пример вразумит остальных!

Император ненадолго задумался и продолжал:

– Итак, о походе. Мне нужна Индия, Метелл. Нет, я не собираюсь повторять анабасиса Александра. Это дело не одного года. Но я должен торговать с Индией напрямую, не дожидаясь милости от парфян. Путь к ней лежит через Гирканское море[42]. На нём потребуется построить или захватить хороший укрепленный порт, произвести разведку основных торговых путей, нанести их на карту…

– Ты хочешь, чтобы я завоевал для тебя Албанию? – полуутвердительно произнес Метелл.

– Ну… не завоевал, а, скажем так, привел к покорности, – усмехнулся Домициан. – Да там всего-то на всего полтора-два десятка племен, которые вечно между собой грызутся. Наше вмешательство положит конец племенным распрям, и таким образом послужит лишь делу мира. Может быть, я даже объявлю албанского царя своим другом и союзником. Нет, нет, это не будет войной, и ради этого похода мы не откроем врата храма Януса. Твоя задача, дружок, лишь продемонстрировать варварам силу и несокрушимость римского оружия.

– С одним легионом?

– С одним из лучших моих легионов. К нему ты можешь набрать сколько угодно вспомогательных частей, сирийскую, коммагенскую и вифинскую конницу. По пути – хорошенько припугнешь армян – что-то их новый царь не торопится ко мне за диадемой. Но основные военные действия будут вестись руками кавказских иберов. Их царь готовит поход против албанов и пригласил меня присоединиться к нему будущей весной,

– Значит весной…

– Не позже праздника Злого Юпитера ты должен будешь прибыть с легионом на реку Кир, где встретишься с иберами и начнешь поход к Гирканскому морю. Да будет с тобой помощь Марса-Мстителя!

Послышался легкий шорох. Император вздрогнул и обернулся. Его спальник Парфений стоял у дверей, пряча ухмылку в жидкую бородёнку.

– Что-то новое на сегодня? – осведомился Домициан.

– Две козочки, – сладенько прошептал Парфений. – Прямо с семейного жертвенника. Белы как снег и невинней агнцев…

Император довольно улыбнулся.

– Вели им готовиться. Я скоро приду. Да, Метелл, – он обнял Клавдия за плечи, – каждому из нас предстоит своя борьба. Тебе – вооруженная, а мне – постельная, – он хихикнул. – Короче, легат, действуй не мешкая. Завтра же зайди к Капитону за деньгами и документами. Скажешь ему, что я доволен его рекомендацией. Прощай!

Метелл поклонился и вновь увидел перед глазами толстые холеные пальцы, унизанные перстнями, в которых поблескивали самоцветы. Увидел – и неуклюже уткнулся в них носом…

Усмехнувшись, император потрепал его по волосам. По пути пола его длинной шелковой туники зацепилась о завиток цветочной кадки, и Домициан подёрнул ткань тем же легким машинальным движением, как нынешним утром сделала это девушка, казнённая у Коллинских ворот. У Клавдия потемнело в глазах. На какое-то мгновение весь пол и стены и всё вокруг показалось ему забрызганным пунцовой кровью… Теплый кровавый обрубок коснулся его щеки, мазнул по щеке парным мясом… Клавдий отшатнулся и наткнулся на служителя, который почтительным поклоном приглашал его к выходу. Конечно же, всё это только причудилось. Игра больного воображения заставила его принять пышные лилово-алые цветы, один из которых коснулся только что его щеки, за куски обнаженной плоти.

Но отчего, размышлял Клавдий, выходя из оранжереи, отчего из памяти его не выходит эта жалкая остриженная головка затравленной девушки, ее потухший взгляд и трогательно блеснувшая пятка?

Корнелия… В юности при звуках этого имени у него порою замирало сердце. Облик ее завораживал какой-то особенной, неземной, отстранённой от всего обыденного красотой. Тяжёлые волосы оттягивали её голову назад, и оттого взгляд её был всегда устремлен куда-то очень далеко вперёд и вдаль, в заоблачные высоты, на которых, верно, обитала ее богиня. Походка её была такой лёгкой и плавной, что казалось, что она не шла, а парила над землей, когда в сопровождении подруг-жриц ежеутренне шествовала от Дома Весталок к круглому храму Весты. Но всё это было так давно; между теми днями и нынешним пролегла пропасть, вместившая в себя две войны, любовь и неудачный брак.

Глава VIII

Рим доверяет тому, кто хранит в ларце своем деньги.

Больше монет – больше веры, клянись алтарём сколько хочешь.

Ювенал

На следующий день в одиннадцатом часу Метелл и Гай Мауриций обедали в банях Агриппы, в уютной нише, где журчал фонтан, и банщик, толстый нубиец, исполнял все пожелания именитых гостей и охранял их от нескромных взоров.

– Умх!.. Какая пулярка! – бормотал Мауриций, откладывая обглоданную тушку. – Прямо настоящий гусь! А это что? Устрицы?! И очень даже недурные, клянусь Вакхом. Почему ты не ешь?

Клавдий рассеянно пожал плечами. Мысли его витали вокруг недавней встречи с секретарем императора.

– Видно, этот твой Кар тебя совершенно не кормит, – рассеянно заметил он.

– Кормить-то кормит, но корм этот не для благородного азиатского жеребца, а для галльского битюга, – объяснил Мауриций. – Сам он за обедом уплетает жирных каплунов, лососину, телячьи вырезки, запивая всё это выдержанным фалерном[43]. Нам же велит подавать по крошечному кочешку салата, улитки с прогорклым маслом, которое слили из светильников, а запивать заставляет прошлогодним тускуланским уксусом…

– Ну, ты уж скажешь…

– Чистым уксусом, клянусь Фортуной Пренестинской! – уверял его Мауриций, – Знал бы ты, какая изжога разыгрывается у меня после этих пиршеств. Но с винами вообще сейчас черт-те что творится. Цена даже на молодое ватиканское подскочила втрое. Знаешь, что люди говорят?..

– Знаю, – усмехнулся Метелл и привел эпизод с листовкой, Мауриций язвительно рассмеялся.

– По-моему, – сказал он, прихлебывая вино, – это первый в истории Рима случай, когда в народе настолько явно пробудилось поэтическое чувство. Про его предшественников рассказывали скабрезные истории, в которых было мало что выдуманного, кое на кого писали памфлеты, но чтобы такое количество стихотворений! – он покачал головой и сказал вполголоса, зорко поглядывая в сторону выхода: – Редко кого народ так ненавидит, как этого плешивого Нерона. Но, будем справедливы: в Агенобарбе было хоть какое-то величие, Веспасиана тоже ругали за жадность, но любили. Тита – просто любили, хоть и поругивали. Этот же… Веришь ли, дорогой Метелл, когда я узнал, что тебя из армии вызвали во дворец, я посчитал тебя приговоренным и потому не торопился на встречу с тобой, так что даже заставил тебя ждать. Я же знаю, и все знают, что в обычае этого палача, рядом с которым невинными детьми кажутся и Синис, и Прокопт, и Керкион[44], – издевательство над человеком сочетать с самым низким лицемерием, и, клянусь, ни при одном принцепсе не было столько трескотни, столько самовосхвалений, столько болтовни о народном благе. Видел бы ты, с каким потуплено-смиренным видом он принимает золотые и серебряные статуи, которые вынуждены дарить ему провинциальные городки. А сколько он возвел посвященных себе монументов, храмов, арок. Кстати, на одной из них недавно появилась надпись, над которой хохотал весь город.

– Какая же?

– «Арка»? – сказал Мауриций и с хитрецой взглянул на друга.

Клавдий с удивлением вскинул брови.

– Греческими буквами,[45] – пояснил Гай.

Оба громко расхохотались.

– А что ты станешь говорить, если тебя пригласят на государственную службу? – осведомился Метелл.

– Кто? Цезарь?

– Причем тут цезарь? Лицо, обладающее полномочиями. Скажем на военную службу. Пошел бы?

– Но… – Мауриций развел руками. – Я раньше никогда не служил и…

– Солдат у меня будет предостаточно, – успокоил его Метелл. – Но помимо воинской службы в войске требуются люди, владеющие чисто гражданскими специальностями. Мне потребуется человек на должность, скажем, начальника канцелярии. Или историографа. Для описания наших подвигов на войне нам будет нужна талантливая личность, не хуже Ксенофонта…

– Что?! – срывающимся голосом воскликнул Мауриций. – Ты предлагаешь это мне? Мне!.. Но ведь ты знаешь, что я…

– Это не имеет значения, – отмахнулся Клавдий. – На правах легата я имею право брать в свиту кого угодно, от танцовщиц до гладиаторов. Мне потребуются грамотные люди. А тебе, насколько я знаю, в грамотности не откажешь… Ну что ты, Гай, успокойся…

Обняв его, Гай Мауриций заплакал.

– Ты даже не спрашиваешь, какое я тебе положу жалованье.

– Ах, какое это имеет значение! – радостно сказал Гай.

– Какое?! – воскликнул Клавдий. – Да ты рассуждаешь, как наш кровавый плешивец-август и его прихвостень, старая обезьяна Капитон, чтоб ему захлебнуться в клоаке!..

* * *

С Титинием Капитоном Клавдий встретился несколькими часами ранее в храме Сатурна, где находилось государственное казначейство, эрарий. Величественного вида старец трудился над папирусными свитками, время от времени раскидывая камешки по счетной доске.

– А, вот и наш славный воитель! – сказал он с улыбкой, едва завидев префекта.

– Будь в добром здоровье! – почтительно приветствовал его Метелл.

– Какое уж здоровье в моем возрасте, – заохал старик. – Просыпаешься утром и не знаешь, не придется ли вечером нести дань Харону,

– Полагаю, ему не часто попадаются столь богатые клиенты. – пошутил Клавдий.

Капитон всплеснул руками,

– Вот! И ты считаешь меня богачом. Конечно, раз я сижу на золоте, я должен быть богат, как Крез. Но, между прочим, сам я беднее храмовой крысы. Питаюсь на самосской посуде[46], так что стыдно гостей в дом пригласить. Стоит мне положить на стол хоть одно серебряное блюдо, и весь Рим завопит: глядите, как он наживается на наших бедах! Но никто и никогда не сможет доказать, что в расчетах у Капитона не сошелся хотя бы один асс. И потому я спокойно сижу на своем месте, уже который год. И просижу ещё долго, если будет на то воля богов.

Они прошли в кабинет, где продолжили беседу среди стен, уставленных ящиками с бумагами. Капитон плотно прикрыл за собой дверь.

– Видишь ли, юный друг мой, сейчас в стране развелось столько глупцов и мерзавцев на всех государственных должностях, что порядочный человек среди них выглядит, как кусок мрамора в навозной куче. И из него поневоле приходится ваять статую. Пусть люди любуются ей, не обращая внимания на вонь.

– А, по-моему, лучше навоз смешать с землей, – заметил Клавдий. – Меньше будет вони.

– В тебе говорит пахарь, но не политик, – усмехнулся Капитон. – Посуди сам, в наше время из народа трудно что-либо выжать. Взвинчивать цену на хлеб – опасно. Вводить новые налоги – того хуже. Правда, солдатам прибавили жалованье на четверть. Но где прикажешь брать эти ежемесячные пять миллионов денариев? Поэтому наш божественный цезарь для покрытия государственных расходов прибегает к весьма неожиданной и очень эффективной тактике. На самые выгодные и ответственные государственные должности он назначает самых прожжённых жуликов.

– Но для чего?

– А для того, – Капитон подмигнул, – чтобы они наворовали побольше, насосались бы денег, потяжелели, как губки, напившиеся воды. Люди будут проклинать их, а не нас. Разумеется, сплошным косяком пойдут жалобы. И тогда организуется торжественный и громогласный суд. Адрастея[47] торжествует, порок наказан и под торжественные аплодисменты публики губки тщательно выжимаются в государственное корыто, а Титиний Капитон их аккуратно приходует. Ну? Каков план? Клянусь Плутосом, до такого не додумался даже его покойный папаша, уж, на что был ловкач, старый селёдочник… – усмехнулся Капитон.

– Но надеюсь, что для содержания легиона в походе Август подыщет одну-две губки пожирнее, – осторожно предположил Клавдий.

– Боюсь, что только одну, – вздохнул казначей. – И то не самую обильную. Миллионов на пять, не больше,

– Денариев?

– Сестерциев.

– Что-о? – воскликнул Метелл. – Пять миллионов сестерциев?! Да ты смеешься!

– И ни ассом больше, – заявил Капитон без тени улыбки.

– А если не смеешься, то собираешься выставить меня на посмешище! – вскипел Метелл. – Но я тебе не пантомим! Я сейчас же иду к императору и скажу, какую нищенскую сумму мне здесь предложили!

– Остановись, сумасшедший! – закричал Капитон ему вдогонку, и неожиданно резво припустившись следом за ним, поймал его за край тоги и повернул к себе. Выглянув за дверь, он настороженно повел носом, захлопнул дверь и зашептал: – Мало того, что ты погибнешь сам, так погубишь ещё и нас с твоим несчастным отцом. Ты напрасно думаешь, что я своевольничаю или издеваюсь. Эта сумма согласована с Цезарем Августом. Я и рад был бы дать больше. Но, поверь моему честному слову, денег в казне нет. Всё, что нам удаётся выжать из провинций, идет на содержание армии, на постройку дворцов, храмов и арок, будь они трижды прокляты, на игры и представления, на пиры и раздачи съестного. Одни лишь преторианцы за истёкший год получили государственных донатив на сорок тысяч сестерциев каждый. Это не считая императорских выплат!

– Вы тратите деньги на подкармливание черни и зажравшихся обрюзгших лентяев, – с ненавистью сказал Клавдий.

– Да, потому что это обеспечивает спокойствие в столице, – настаивал Капитон. – Ты – военный человек и должен понимать, что деньги хороши лишь тогда, когда приносят прибыль, Закопанные в землю или же выброшенные на ветер, они ничего и никому не приносят. Но откуда-то всё же брать их необходимо. Так что, мой мальчик, война для нас – суровая необходимость, как и дешёвый путь в Индию. Это так же очевидно, как и то, что каппадокийским легионам нечем платить. Нечем, хоть мы и протрубили на весь мир о прибавке жалованья солдатам и о введении дополнительных льгот за верную службу. Ты будешь вести поход на основе того, что сумеешь раздобыть сам и расплатишься с войсками теми деньгами, которые выручишь от похода. Я не знаю, как, где и когда ты их добудешь, но знаю, что добудешь. Кавказская Албания – богатая страна. Помпей, помнится, привёз оттуда ложе из чистого золота… – мечтательно вздохнул Капитон.

– Интересно, почему он не присоединил эту страну к числу наших провинций, как Понт и Вифинию? – иронически спросил Метелл. – Хлопот у нас было бы гораздо меньше…

Глава IX

Hey sacra mensae! [48]

Они была вместе, совсем как в те давние времена, когда, учась в школе, соревновались в риторике, поэзии и проказах, когда юность била в них ключом и то один, то другой закатывали пирушки, о которых потом судачил весь Город.

Первыми прибыли неразлучные друзья, Арулен Приск и Юний Альсин, прозванные «Лединой яичницей», «Орестопиладом», «Полукастором» и «Тиндаридами». Их нежная, может быть, даже слишком нежная дружба прошла все испытания, и четвертый десяток своих лет они встречали занятиями литературой, музыкой, писанием стихов и жизнеописаний великих извращенцев прошлого,

– Мы, что же, явились самыми ранними пташками? – хлопая ресницами, воскликнул Альсин. Лицо его блестело от румян и белил, а светлые, почти белые волосы аккуратными завитками спадали на лоб и плечи.

– А как же? На то вы и «Ледино потомство», чтобы вылупляться вне очереди. – усмехнулся Клавдий, вводя их в триклиний, убранный гирляндами цветов, где вокруг низкого и обширного овального стола высились три массивных трехместных ложа. – Сюда, братцы-Диоскуры, вот ваши места.

– Мы свято выполняем завет предков. – заметил сухой подтянутый Арулен, садясь на ложе и протягивая рабу ноги, чтобы тот снял башмаки, – Признак хорошего тона; начинать обед с числа граций, доведя его затем до числа муз[49]. Кого ты еще пригласил на обед?

– Будут почти все наши, – ответил Клавдий, слегка покривив душой. Мауриция он не позвал. Тот своими эпиграммами давно уже настроил против себя всю компанию. Добро бы еще не публиковал их.

– Нам не будет хватать только Флавия Клемента, – заявил Юний Альсин, посыпая воображаемым пеплом голову.

– Да? А что с ним? – спросил Клавдий, но тут же осекся и кивнул головой. Он вспомнил. – Но я, признаться, так и не понял за что? Он же был совершенно безобидным увальнем, а кроме того с таким стоическим мужеством нёс бремя своего родства с цезарем… Он ведь был его двоюродным братом.

– Это и спасало его столько времени. Будь он родным, то клянусь Вакхом, не пережал бы Тита. – сказал Арулен Приск.

– Самое интересное произошло за три дня до казни. – рассказывал Альсин, лакомясь стеблями пышной спаржи, – Цезарь пировал у него три часа кряду, объявил его своим лучшим другом и кристальной души человеком, а его мальчишек – своими наследниками и тотчас же переименовал одного в Домициана, а другого – в Веспасиана. На следующий же день наши понтифики причислили обоих ребятишек к лику богов,

– А еще через день беднягу Клемента схватили спросонок и поволокли на казнь, – закончил Арулен, – Мне говорили, что его голова, даже отделенная от туловища, сохраняла недоуменное выражение лица, будто вопрошая: за что вы меня так?

– Тразея говорил, что за христианство… – начал было Юний.

– Глупости, – оборвал Арулен, – Официально было объявлено о его осуждении за взяточничество и предвзятое судейство. Правда, приговор ему вынесли уже задним числом.

– Помилуй нас, Юпитер! – воскликнул Альсин, – Если бы за это казнили, Город бы обезлюдел. Но пусть даже и так, пусть он трижды взяточник, при чем здесь его жена? А ведь наказали её так, как наказывают за христианство. Ее сослали на Пандатерию. А перед этим раздели и гнали плетями через весь город. А супруга у Клемента была дородная – представь себе, целая гора белого, визжащего и трясущегося мяса, – Юний Альсин захихикал.

– Прекрати. – бросил Арулен Приск, брезгливо поморщившись.

– Нет, право же, вымя свисало до пупка, здоровее, чем у перузийской коровы… – Альсин давился от смеха, уплетая салат с пряным велабрским сыром и запивая его медовым мульсом.

– Бедная Флавия… – пробормотал Клавдий, вспоминая веселую кругленькую хохотушку, которая некогда была «кумушкой» на его свадьбе. – Она ведь тоже была племянницей Цезаря.

– О-о! – воскликнул Приск, трагически возводя очи горе. – Свирепее всего наш мухоед расправляется именно с племянницами. Суди сам, дочь своего брата, Юлию, он мало того, что соблазнил и обрюхатил, но и заставил вытравить плод, отчего бедняжка умерла. А ведь ничто не мешало ему жениться на ней…

– Ну, нет, ни за что, – возмутился Альсин, – это было бы кровосмесительством. А вот убить родственницу – дело весьма приличное. И крошка Домиция была довольна.

– Он поговаривают вновь женился на этой Домиции? – осведомился Клавдий.

– Что значит «вновь»! Их новая свадьба затмила даже предыдущую.

– Но ведь у нее, кажется, был любовник. Этот актёр…

– С любовниками мы расправляемся ещё быстрее, чем с кузенами, – хмыкнул Приск, обсасывая куриную гузку. – Цезарь вначале терпел Париса, но когда тот выступил в комедии младшего Гельвидия, знаешь ли, про Париса, который бросает Энону ради Елены, а потом думает, как бы ему остаться в милости и у той и у другой; Цезарь усмотрел в этом сюжете «оскорбление величия римского народа посредством преступного намека» и, чтобы никому не было обидно, велел заколоть и Гельвидия, и Париса, и Парисова мальчишку, который играл Елену, и даже тех, кто носил цветы на их могилы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бог Солнца, верховное божество древних албанов.

Вернуться

2

Буквально «жатвенный», август-сентябрь в др. албанском календаре.

Вернуться

3

Здесь и далее наименования племен, населявших в древности Кавказскую Албанию.

Вернуться

4

Вероятно, массагеты, одно из племен скифской группы.

Вернуться

5

У кавказских народов – богиня небесных вод, плодородия, покровительница домашнего скота и всех животных.

Вернуться

6

Злые божества в зороастрийской религии.

Вернуться

7

Добрые божества в зороастрийской религии.

Вернуться

8

Верховное божество зороастрийцев.

Вернуться

9

Древняя столица Кавказской Албании. Ее раскопки проводятся возле села Чухуркабала в Куткашенском районе.

Вернуться

10

Народы, населявшие территорию современной Грузии.

Вернуться

11

Племена скифской группы, жившие за Кавказским Хребтом.

Вернуться

12

Мидия (Атропатена) страна, находившаяся на территории Южного Азербайджана.

Вернуться

13

Полулегендарный основатель зороастрийской религии.

Вернуться

14

Верховное божество Зла и Тьмы в зороастризме.

Вернуться

15

Ветки тамариска, применявшиеся при обрядах.

Вернуться

16

Опьяняющая жидкость.

Вернуться

17

Служители зороастрийского культа.

Вернуться

18

Страшный дракон на службе у сил Зла.

Вернуться

19

В те времена – столица Армении.

Вернуться

20

В те годы царь Армении, преемник Тиридата.

Вернуться

21

В древности был распространен обычаи обмениваться знатными заложниками для предотвращения нападения.

Вернуться

22

Так назывались храмовые рабы, приносившиеся в жертву богам.

Вернуться

23

Венера у древних греков и римлян.

Вернуться

24

Юпитер Наилучший Самый большой Долихен – (лат. Dolichenus), отождествлявшийся с Юпитером сирийский бог (Ваал) из Долихии в Коммагене. Юпитер Долихен почитался в армии как покровитель воинов.

Вернуться

25

Буди́ны – древний народ, обитавший, по Геродоту севернее савроматов, и в то же время примыкавший к неврам. По мнению Б. А. Рыбакова, будины археологически соответствуют балтским или славянским народам юхновской культуры. Б. Н. Граков отводил им обширное пространство от воронежских до полтавских лесостепей, покрытое, по сути, единой (с не очень существенными вариантами) археологической культурой.

Вернуться

26

Каппадокия – местность на востоке Малой Азии, на территории современной Турции (часть земель провинций Невшехир, Кайсери, Аксарай и Нигде).

Вернуться

27

Датой основания Рима считался 753 г. В 47 г. н. э. имп. Клавдием было торжественно отпраздновано 800-летие со дня основания Рима, так что действие романа происходит в 95 г.

Вернуться

28

Палес (лат. Pales) – древнеримская богиня скотоводства, почиталась по всей Италии ещё задолго до основания Рима.

Вернуться

29

Около 3,3 литра.

Вернуться

30

Вода разбавленная уксусом. Обычный напиток простонародья.

Вернуться

31

Древнеримские историки.

Вернуться

32

Децебал – царь или князь даков, властвовал над дакийскими племенами и своим вторжением в провинцию Мезию вызвал против себя поход Домициана. (Tac. Agr. 41. Suet. Dom. 6. Oros. 7, 10). Он разбил римского полководца Фукса. Полководец Юлиан хотя и победил храброго противника (Dio. Cass. 67, 10) в новом походе, но другие неудачи, постигшие римлян в этот период времени, принудили Домициана заключить мир с Децебалом и согласиться на уплату ему дани (Dio. Cass. 68, 6), вероятно, в 90 г. от Р. Х. Словарь классических древностей.

Вернуться

33

Центральная часть римского дома.

Вернуться

34

По древнеримскому исчислению времени около 7 часов вечера.

Вернуться

35

Мобед – священнослужитель в зороастризме. По представлениям зороастрийцев мобеды являются потомками первых учеников пророка Заратуштры.

Вернуться

36

Перевод И.М. Стеблин-Каменского.

Вернуться

37

Доносчик, получавший четверть из имущества, осужденного по его доносу.

Вернуться

38

10 августа.

Вернуться

39

Секст Юлий Фронтин (лат. Sextus Julius Frontinus; прибл. 30 – 103) – древнеримский политический деятель, полководец и писатель. В 58–64 гг. служил в римской армии в Армении в качестве командира одного из кавалерийских отрядов. Впоследствии он включил живые примеры этой войны в своё сочинение «Стратегемы» или «Военные хитрости» (лат. Strategemata). Этот труд представляет собой упорядоченный сборник тактических и психологических приёмов, использованных в конкретных случаях древними и современными автору правителями и военачальниками.

Вернуться

40

Ре́ция (Ре́тия; лат. Raetia, роман. Rhaetia), с Винделицией, – самая западная из дунайских провинций Римской империи, входившая в состав италийского диоцеза.

Вернуться

41

Лаквеарий – специализация древнеримского гладиатора, вооружённого лассо (поздняя разновидность ретиария).

Вернуться

42

Каспийское море.

Вернуться

43

Фалернское вино, весьма ценимое в Древнем Риме.

Вернуться

44

Легендарные древнегреческие злодеи и убийцы.

Вернуться

45

По-гречески это слово означает «довольно», «хватит».

Вернуться

46

Из глины острова Самос, т. е. из дешёвой керамики.

Вернуться

47

Богиня неизбежности, возмездия в античной мифологии.

Вернуться

48

«О, святость застолья!» (лат).

Вернуться

49

То есть от трёх до девяти участников.

Вернуться