# В паутине

Люси Монтгомери

Впервые на русском один из самых известных «взрослых» романов канадской писательницы Люси Мод Монтгомери, автора популярных книг о девочке Анне из Зеленых Мезонинов!
На острове Принца Эдуарда почетной главой двух старинных семейств Дарков и Пенхоллоу единодушно признавалась тетушка Бекки. Этой восьмидесятипятилетней старушке были известны все тайны, и она привыкла говорить только то, что думает, не считаясь с чувствами других людей. Однажды тетушка Бекки собрала представителей обоих кланов, чтобы огласить свою последнюю волю. Разумеется, на встречу явились все, поскольку не было на острове такого человека, который не мечтал бы заполучить ее старинный кувшин – главную реликвию Дарков и Пенхоллоу, окруженную романтическим ореолом. Однако завещание тети Бекки привело всех в замешательство, а главное – взбаламутило спокойную жизнь на острове и положило начало удивительным историям, в которых нашлось место предательству, милосердию, дружбе, зависти и, конечно, подлинной любви.

© О. В. Болгова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

> Моим добрым друзьям мистеру и миссис Фред У. Райт в память об одной веселой неделе


## Часть I. Прием у тети Бекки

1

О старом кувшине Дарков ходит немало историй. Эта – самая что ни на есть подлинная.

Из-за этого самого кувшина в семействах Дарк и Пенхоллоу много чего произошло. И кое-чего не случилось. Как сказал дядя Пиппин, кувшин мог быть орудием Провидения… или же дьявола. Во всяком случае, не будь этого кувшина, Питер Пенхоллоу, возможно, сейчас фотографировал бы львов в африканской саванне, а Большой Сэм Дарк, по всей вероятности, никогда бы не научился ценить красоту обнаженных женских форм. Что же до Дэнди Дарка и Пенни Дарка, то эти двое не поздравляли бы себя с тем, что без потерь выбрались из этой истории.

Кувшин по праву принадлежал тете Бекки Дарк, урожденной Ребекке Пенхоллоу. На самом деле большинство замужних дам в семействе Дарк были урожденными Пенхоллоу, а в семействе Пенхоллоу – урожденными Дарк, за исключением того существенного меньшинства, которое принадлежало к Даркам и Пенхоллоу от рождения. В трех поколениях шестьдесят Дарков заключили брак с шестьюдесятью Пенхоллоу. Соткавшиеся в результате генеалогические хитросплетения озадачивали всех, кроме разве что дяди Пиппина.

Ни один Дарк не мог сочетаться браком с кем-то, кроме Пенхоллоу, и ни один Пенхоллоу – с кем-то, кроме Дарков. Говорили, что когда-то они не мыслили для себя иного выбора. А ныне никто уже не выбирал их самих. По крайней мере, так утверждал дядя Пиппин. Но слова дяди Пиппина следует принимать с изрядной долей скепсиса.

Так или иначе, ни Дарки, ни Пенхоллоу, против ожидания, не пришли в упадок. Оба клана все еще оставались гордыми, крепкими и жизнеспособными, готовыми, несмотря на все внутрисемейные споры и стычки, противостоять нерушимой стеной любому чужаку, любой посягнувшей на них извне вражьей силе.

В каком-то смысле тетя Бекки являлась главой клана, хотя Кросби Пенхоллоу, которому исполнилось восемьдесят семь – против тетиных восьмидесяти пяти, – мог бы оспорить ее старшинство, если бы это его заботило. Но восьмидесятисемилетнего Кросби Пенхоллоу интересовало лишь одно. До тех пор пока он мог каждый вечер играть дуэтом на флейте и скрипке с закадычным приятелем Эразмом Дарком, тетя Бекки вольна была удерживать в своих руках скипетр, сколько ей вздумается.

Нужно честно признать, что тетя Бекки не была обожаема семейством. Уж слишком ей нравилось высказывать родичам то, что сама она почитала чистой правдой. Впрочем, пока заботливо припрятанная правда хранится там, где ейположено, нет никакого смысла вываливать ее туда, где она совсем некстати.

Так, по крайней мере, рассуждал дядя Пиппин. Но только не тетя Бекки, чуждая такта, дипломатии и благоразумия, не говоря уже об уважении к чужим чувствам. Когда она хотела что-то сказать, она это говорила. А потому в ее обществе скучать не приходилось никому никогда и нигде.

Так уж повелось, что одни покорно терпят тычки и удары, а другие находят удовольствие в том, чтобы наблюдать, как ближние суетятся под их ударами и тычками. И поскольку тетя Бекки знала все маленькие печальные, странные или страшные тайны клана, никто не обладал броней, способной устоять перед ее уколами.

Маленький дядя Пиппин утверждал, что не променяет ни одного из выпадов тети Бекки даже на хорошую драку.

– Она – личность, – заметил снисходительно доктор Гарри Пенхоллоу в один из своих визитов по случаю чьих-то похорон.

– Просто повернутая, – проворчал Джон Пенхоллоу по прозвищу Утопленник, который и сам был изрядным оригиналом и соперников на этом поприще не терпел.

– Это одно и то же, – усмехнулся дядя Пиппин. – Вы все боитесь ее, потому что она слишком много о вас знает. Говорю вам, парни, только тетя Бекки и такие, как она, не дают нам зачахнуть.

Вот уже двадцать лет, как почтенная дама оставалась для всех «тетей Бекки». И когда однажды в Индиан-Спрингс пришло письмо, адресованное «миссис Теодор Дарк», новый почтмейстер вернул его с пометкой «Адресат не найден». Однако именно таково было официальное имя тети Бекки.

Когда-то у нее имелся муж и двое детей, но все они умерли – так давно, что даже она сама почти их забыла. Много лет тетя Бекки арендовала две комнаты в «Соснах», доме старой подруги, Камиллы Джексон. На самом-то деле в Индиан-Спрингс двери многих домов Дарков и Пенхоллоу были для нее открыты (клан никогда не забывал о родственном долге), но тетя Бекки их не посещала. У нее имелись свой крошечный доход и Камилла, которой было легко управлять, ибо она не принадлежала ни к Даркам, ни к Пенхоллоу.

– Я собираюсь устроить прием, – объявила тетя Бекки дяде Пиппину, когда тот как-то днем зашел проведать ее.

Он слышал, что старушка нездорова. Однако, оглядев ее, восседающую на кровати среди груды подушек, Пиппин обнаружил, что широкое, с крупными чертами лицо, как обычно, светится умом и язвительностью, и решил про себя: глупости, ничего серьезного. За тетей Бекки водилась привычка с удобством устраиваться на одре болезни, когда она решала, что семейство ее игнорирует.

Водворившись в «Соснах», тетя Бекки время от времени устраивала сборища, которые высокопарно именовала «приемами». Она имела обыкновение объявлять через местную газету, что в такой-то день миссис Ребекка Дарк принимает гостей.

Приходили все, кто не мог придумать достаточно веского повода для отсутствия. Отбыв два часа за семейными сплетнями вперемежку со шпильками и злобными ухмылками тети Бекки, чашкой чая, сэндвичами и несколькими ломтиками торта, гости расползались по домам зализывать раны.

– Это хорошо, – одобрил дядя Пиппин, – а то клан что-то заскучал. В последнее время не происходит ничего примечательного.

– На этот счет не волнуйся, – ответила тетя Бекки. – Я собираюсь объявить – кое-что, но не все, – кому после моего ухода достанется старый кувшин.

– Ого! – Дядя Пиппин был заинтригован. Но все же не забыл о манерах. – Зачем же так беспокоиться? Ты еще увидишь, как закончится век.

– Не увижу, – отрезала тетя Бекки. – Утром Роджер сказал Камилле, что я и этого года не переживу. Заметь, мне, самому заинтересованному человеку, он ничего не сообщил, но я вытянула все из Камиллы.

Дядю Пиппина известие потрясло, и на какое-то время он замолчал. Уже три дня в его ушах стоял похоронный звон, который он, однако, не связывал с тетей Бекки. Вряд ли кто-то мог подумать, что она умирает. Смерть, как и жизнь, казалось, забыла о ней. Пиппин не знал, что и сказать.

– Врачи часто ошибаются, – наконец промямлил он.

– Но не Роджер, – мрачно заметила тетя Бекки. – Полагаю, я должна умереть. Возможно, для всех я уже мертва. Никто не беспокоится обо мне.

– Почему ты так говоришь, Бекки? – упрекнула Камилла предательски дрогнувшим голосом. – Разве я не беспокоюсь?

– Нет… на самом деле нет. Ты слишком стара. Мы обе слишком стары, чтобы искренне беспокоиться о ком-то или о чем-то. Не говори мне, что на задворках твоего сознания не проскакивает мысль: «Когда она умрет, я наконец-то смогу пить крепкий чай». Нет смысла подмигивать правде или прикрывать ее сантиментами. Я пережила всех своих друзей.

– Ну… ну а как насчет меня? – запротестовал дядя Пиппин.

Тетя Бекки повернула к нему голову, седую голову старой карги.

– Насчет тебя?! – изрекла она почти презрительно. – А ты-то при чем? Тебе только шестьдесят пять. Я вышла замуж еще до твоего рождения. Ты лишь знакомый, если на то пошло. И едва ли родственник. Всего-навсего усыновленный Пенхоллоу, насколько мне помнится. Твоя мать всегда клялась, что ты сын Неда Пенхоллоу, но, признаюсь, кое-кто в этом сомневается. Забавные вещи всплывают порой на поверхность, Пиппин.

Не слишком-то это вежливо, отметил про себя дядя Пиппин, но решил не настаивать на своей дружбе с тетей Бекки.

– Камилла, – проскрежетала тетя Бекки, – не пытайся выжать из себя слезу. Нет сил это видеть. Мне пришлось отослать Амброзин, потому что я больше не могла выносить ее хныканья. Амброзин готова оплакать что угодно: и чью-то кончину, и загубленный пудинг. Бедняжку извиняет только то, что это ее единственное развлечение. Я готова умереть. Я испытала почти все, что могла, испила свою чашу до дна. Но я хочу отойти в мир иной чинно и правильно. Я собираюсь устроить большой прием. Дата будет объявлена в газете. Тем, кто захочет набить утробу, придется принести все с собой. Я не намерена утруждать себя такими мелочами на смертном одре.

Дядя Пиппин был искренне разочарован. Для него, живущего в одиночестве, на скудный доход вдовца, случайные трапезы в домах друзей много значили. А тетя Бекки собирается созвать родню и не предложить ей никакого угощения! Это выглядело как-то негостеприимно. Все будут возмущены, но все равно придут.

Дядя Пиппин хорошо изучил своих Дарков и Пенхоллоу. Все, от первого до последнего, жаждали знать, кому достанется старый кувшин. И каждый на него притязал. Дарки всегда возмущались тем, что кувшин принадлежит тете Бекки, всего лишь одной из Пенхоллоу. Кувшином, по их мнению, должен был владеть урожденный Дарк.

Но старый Теодор Дарк оставил кувшин по завещанию горячо любимой жене, и тут ничего не попишешь. Кувшин принадлежал ей, и она могла делать с ним что угодно. Между тем за восемьдесят пять лет, отпущенных пока Господом тете Бекки, никто так и не сумел предсказать хоть один из ее поступков.

Забравшись в неказистое сооружение на колесах, которое он именовал двуколкой, дядя Пиппин поехал прочь, погоняя смирную белую лошадку по узкому и не слишком оживленному проселку, что вел от Индиан-Спрингс к Серебряной бухте. На маленьком, морщинистом, как высохшее яблоко, лице играла довольная усмешка, а удивительно молодые, поражающие своей живостью голубые глаза сверкали.

То-то будет славная потеха – наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Удовольствие, не отравленное ни досадой, ни корыстью для того, кто не заинтересован в наследстве. Дядя Пиппин знал, что не имеет ни малейшего шанса получить кувшин. Он всего-навсего пятиюродный кузен, и то под вопросом – если принять на веру сомнительное отцовство, над которым насмехалась тетя Бекки.

«У меня есть предчувствие, что старая леди собирается выкинуть штуку», – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

2

Хотя никакого угощения так и не подали, на «прием» тети Бекки собрались все Дарки и Пенхоллоу по праву рождения, брака или усыновления. Все, кто сумел добраться до «Сосен». Даже дряхлая, ревматическая Кристиан Дарк, никуда не выходившая годами, заставила зятя привезти ее на своей тележке молочника через лес, что поднимался стеной за домом.

Гармошки складных дверей между двумя покоями тети Бекки были сложены, в гостиной расставили стулья, а сама она, с горящими, как у кошки, глазами, принимала гостей, восседая на большой, орехового дерева, старой кровати под балдахином, завешанным пожелтевшим тюлем. Тетя Бекки спала на этой кровати со времен своего замужества и собиралась умереть на ней. Несколько родственниц уже положили глаз на кровать, и каждая надеялась заполучить почтенное ложе, но сейчас все думали только о кувшине.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что не намерена утруждать себя: они этого недостойны. Поэтому, сохраняя царственный вид, она принимала родню в старом, выцветшем красном свитере, ворот которого плотно обхватывал сморщенную шею; седые волосы были закручены в тугой узел, венчающий голову. Правда, тетя надела свой бриллиантовый перстень и заставила бедную Амброзин нанести немного румян ей на щеки.

– Это более чем неприлично в вашем возрасте, – запротестовала та.

– Приличия – чушь собачья, – парировала тетя Бекки. – Я давным-давно распрощалась с ними. Делай, как приказано, Амброзин Уинкворт, и будешь вознаграждена. Не желаю, чтобы дядя Пиппин заявил: «У старушки когда-то был неплохой цвет лица». Нанеси аккуратно и ровно. Никто из них, как бы им ни хотелось, не посмеет потешаться надо мной, иссохшей и изможденной. Ей-богу, Амброзин, не могу дождаться этого дня. Он станет последней радостью, которая выпадет мне на этой стороне вечности, и я намерена насладиться ею сполна. Все эти гарпии явятся сюда, чтобы выяснить, смогут ли они что-нибудь заполучить. А я заставлю их корчиться.

Дарки и Пенхоллоу понимали настроение тети Бекки очень хорошо, поэтому каждый вновь прибывший опасливо приближался к ореховому ложу с горестной уверенностью, что старушка непременно огорошит его каким-нибудь особо ужасным вопросом, вдруг вскочившим ей в голову.

Дядя Пиппин приехал пораньше с изрядным запасом любимой жевательной резинки и занял место у дверей, откуда мог всех видеть и слышать все, что скажет тетя Бекки. Это была его награда.

– Ага, вот явился муж, который сжег свою жену, – припечатала тетя Бекки Стэнтона Гранди, долговязого, худощавого субъекта с саркастической улыбкой.

Он стал изгоем после того, как кремировал усопшую Робину Дарк, на которой женился давным-давно. Клан этого ему не простил, но Стэнтону Гранди было все равно. Вот и сейчас он лишь натянуто улыбнулся, посчитав слова старушки неудачной остротой.

– Вся эта суматоха вокруг кувшина не стоит и пары долларов, – презрительно заметил Гранди, усаживаясь рядом с дядей Пиппином.

Пиппин перекинул жвачку за другую щеку и с легкостью соврал во имя клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил за него тете Бекки сотню долларов, – с чувством сказал он.

Стэнтон Гранди был весьма впечатлен и, не желая этого показывать, заявил, что лично он не дал бы и десяти.

– Тогда зачем ты здесь? – спросил дядя Пиппин.

– Чтобы развлечься, – холодно ответил мистер Гранди. – Из-за этого кувшина все перегрызутся.

Дядя Пиппин от возмущения чуть не проглотил жвачку. Какое право имеет изгой, подозреваемый к тому же в принадлежности к сведенборгианцам, что бы это ни значило[1], насмехаться над причудами Дарков или странностями Пенхоллоу? Он, Пиппин Пенхоллоу, крещенный Александром, имел на это право. Он входил в клан, хоть каким-то боком. Но то, что Гранди, бог знает от кого произошедший, явился с той же целью, разозлило дядю Пиппина. Однако он не успел выразить свое возмущение, потому что появление следующей гостьи временно отвлекло его от наглого Гранди.

– Ну что, не разродилась еще раз на Королевской трассе? – вопросила тетя Бекки у бедной миссис Пол Дарк, которая произвела на свет сына в салоне «форда», выпустив младенца в суровый мир по пути в больницу. Дядя Пиппин озвучил общее мнение клана по этому поводу, когда мрачно изрек: «Никакого порядка, куда ни глянь».

Смешок прошелестел по комнате, пока миссис Пол, с пылающим лицом, добиралась до стула. Но общий интерес тотчас же переметнулся на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Так-так, пришел взглянуть на Тору, а? Она вон там, за Пиппином и этим Гранди.

Мюррей Дарк пробрался к стулу, мысленно сетуя на то, что принадлежность к клану обрекает на собачью жизнь. Разумеется, он пришел ради Торы. Об этом знали все, включая ее саму. Мюррею было наплевать на кувшин Дарков, но шанс взглянуть на Тору он упустить никак не мог. Уж слишком редко такой шанс у него появлялся.

Он был влюблен в Тору с того воскресенья, когда впервые увидел ее в церкви. Увидел невестой Кристофера Дарка, пьяницы и неудачника, обладающего коварным очарованием, против которого не могла устоять ни одна девица.

Весь клан знал об этом; впрочем, скандала так и не случилось. Мюррей просто решил подождать, когда Крис окочурится. Тогда он женится на Торе. Человек разумный, состоятельный фермер, он обладал бездной терпения. Со временем он утолит свою сердечную страсть.

Впрочем, иногда Мюррей с некоторым беспокойством гадал, долго ли чертов Крис намерен упорствовать. Дарки обладали слишком крепким здоровьем. Ведя жизнь, способную лет за пять убить всякого обычного человека, они могли процветать все двадцать. Крис умирал медленной смертью уже десять лет и еще бог весть сколько собирался протянуть.

– Зря ты не попробуешь лосьон от выпадения волос, – сказала тетя Бекки Уильяму И. Пенхоллоу, который сызмальства выглядел слишком важным и серьезным, чтобы зваться просто Билли. Тетю Бекки он ненавидел с тех пор, как она сообщила ему – раньше всех прочих, – что он лысеет. – Моя дорогая, – в сторону миссис Перси Дарк, – какая жалость, что ты так мало заботишься о цвете лица. У тебя была прекрасная кожа, когда ты приехала в Индиан-Спрингс. И ты здесь? – Вопрос относился к миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Разумеется, я здесь, – ответила миссис Джим. – Неужели я настолько прозрачна, что в этом есть сомнения?

– Ты давно забыла о моем существовании, – сухо отозвалась тетя Бекки. – Но любопытство сгубило-таки кошку. Удивительно, сколько всего притянул сюда кувшин!

– Он мне ни к чему, – соврала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Нужно быть полной дурой, чтобы лгать тете Бекки, которую еще никому не удалось провести. Но миссис Джим Трент жила в местечке Три Холма, а все живущие там, по общему убеждению, имели мало здравого смысла.

– Еще не закончил свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет он твердил о том, что пишет историю клана, но так и не взялся за нее. Подобные дела не делаются в спешке. Чем позже он приступит, тем длиннее будет история. Это женщины вечно куда-то спешат. И Миллер с облегчением уступил место Палмеру Дарку, известному тем, что очень гордился своей женой.

– Она выглядит все так же молодо, а? – весело спросил он у тети Бекки.

– Да, если есть какая-то польза в том, чтобы выглядеть молодо, когда на самом деле ты не молода, – признала тетя Бекки, добавив мимоходом: – Подозреваю, вдовий горб у нее уже наметился. Давно не видела тебя, Палмер. Но ты все такой же, только чуть пополнел. Так-так, а вот и миссис Дензил Пенхоллоу. Само изящество и красота. Слышала, что фруктовая диета полезна. Мне сказали, ты съела все фрукты, что присылали для Дензила, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что в этом такого? Он не мог их есть. И что я должна была с ними делать? Выкидывать, что ли? – поморщилась миссис Дензил. Кувшин кувшином, но она не намерена терпеть унижения от тети Бекки.

Явились две вдовы – миссис Тойнби Дарк, всегда готовая после смерти третьего, и последнего мужа изливать свою скорбь на всех и каждого, и Вирджиния Пауэлл, сохранявшая моложавую привлекательность спустя восемь лет после кончины супруга, но все еще носившая траур и, по слухам, поклявшаяся никогда больше не выходить замуж. Правда, как заметил дядя Пиппин, о претендентах на ее руку и сердце пока никто не слышал.

Тетя Бекки приветствовала миссис Тойнби весьма официально. Та была знаменита своими истериками, которые устраивала, чуть заподозрив, что к ней отнеслись с пренебрежением или оскорбили, а тетя Бекки не собиралась позволить кому бы то ни было узурпировать внимание публики на своем последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она таки уколола:

– Твое сердце еще не откопали?

Чувствительная Вирджиния имела неосторожность сказать однажды, что ее сердце «погребено на кладбище Роуз-Ривер», и тетя Бекки никогда не упускала случая напомнить ей об этом.

– Тот джем пока не съели? – лукаво осведомилась тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая однажды сварила варенье из голубики, собранной на кладбище.

Адвокат Том Пенхоллоу, обвиненный в присвоении денег своих клиентов, и тот был менее опозорен в глазах клана. Миссис Тит всегда считала это до крайности несправедливым. Год выдался на ягоды неурожайным. Попробуй угоди пятерым мужчинам, которые не любят намазывать свой тост маслом. А крупная, сочная голубика пропадала в дальнем, заброшенном углу кладбища Серебряной бухты, где совсем мало могил.

– Как поживает тезка? – спросила тетя Бекки у миссис Эмили Фрост.

Кеннеди Пенхоллоу, шестьдесят пять лет назад отвергнутый своей кузиной Эмили, назвал ее именем старую, изувеченную кобылу, дабы унизить гордячку. Кеннеди, счастливо женатый долгие годы на Джулии Дарк, уже и не помнил об этом, но Эмили Фрост, урожденная Пенхоллоу, помнила и не простила.

– Здравствуй, Маргарет! Не желаешь ли написать стишок обо всем этом? «Утомленный, изнуренный и печальный мимо поезд прогремел». – Тетя Бекки закудахтала, потешаясь, а Маргарет Пенхоллоу мучительно покраснела всем своим узким, чувствительным лицом. Ее большие, мягкие, серо-голубые глаза наполнились слезами, так что к свободному месту она пробиралась вслепую.

Когда-то она имела несчастье написать стихи для городской газеты Саммерсайда, довольно плохие. В первый, и последний раз. Бессовестный печатник опустил все знаки препинания, создав эту жуткую строфу, что навсегда осталась в истории клана и, припоминаемая если не хохотом, то смешком, неотступно преследовала Маргарет, как мстительное привидение. Даже здесь, возле скорбного ложа тети Бекки, на ее последнем приеме, строфа была извлечена на свет.

Возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая шкатулка, запрятанная на дно ее сундука, вероятно, что-то знала об этом. Но только не читающая публика – во многом благодаря клану.

– Что с тобой случилось, Пенни? Ты выглядишь хуже обычного.

– Пчела ужалила в глаз, – мрачно сообщил Пенникьюик Дарк.

Толстый и коротконогий, с кудрявой седой бородкой и основательно поредевшей курчавой шевелюрой, Пенни неизменно выглядел ухоженным, словно балованный кот. Он все еще считал себя веселым молодым повесой, и только кувшин мог заставить его появиться на людях в столь неприглядном виде. Рискуя тем, что чертова старуха привлечет к заплывшему лицу внимание всего мира.

Так или иначе, Пенни был ее старшим племянником и имел на кувшин все права, за соблюдением которых намеревался зорко приглядывать, пусть даже всего одним глазом. Он всегда считал, что его семейная ветвь была несправедливо обойдена два поколения назад.

Раздраженный и взбудораженный, Пенни уселся на первый попавшийся свободный стул и в смятении обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., которой весьма опасался. Однажды она спросила у него совета насчет своего чада, у которого завелись глисты. Как будто он, Пенникьюик Дарк, убежденный холостяк, мог что-то знать о детях или глистах!

– Ступай и сядь в тот дальний угол возле дверей! Я не могу выносить этот чертов запах. Даже старое ничтожество вроде меня имеет право дышать чистым воздухом, – сказала тетя Бекки бедной миссис Артемас Дарк, раздражавшей ее ароматом своих духов.

Миссис Артемас и правда обливалась ими слишком обильно, но все же, как отметило семейство, тетя Бекки обошлась с ней довольно сурово – и это на смертном одре! Конечно, Дарки и Пенхоллоу гордились тем, что идут нога в ногу со временем, но не настолько, чтобы потакать грубому обхождению с женщинами. Это по-прежнему оставалось табу.

Особая ирония заключалась в том, что тетя Бекки сама не одобряла сквернословия и, как полагали, крайнюю неприязнь питала к двум членам семейства, имевшим привычку ругаться, – Титу Дарку, неспособному удержаться от брани, и Джону Утопленнику Пенхоллоу, который удержаться мог, но не считал нужным.

Настоящую сенсацию произвело появление миссис Альфеус Пенхоллоу с дочерью. Постоянно обретавшаяся в Сент-Джоне, миссис Альфеус надумала наведаться под родительский кров, в Роуз-Ривер, как раз когда тетя Бекки объявила о приеме. В молодости стройная красотка, не пользовавшаяся расположением тети, миссис Альфеус с годами сделалась непомерно толстой и питала прискорбное пристрастие к ярким расцветкам и дорогим материям.

Опасаясь, что тетя Бекки встретит ее не очень-то приветливо, она приготовилась принять это с улыбкой, поскольку страстно желала заполучить кувшин и ореховую кровать в придачу, если фортуна окажется благосклонной.

Но тетя Бекки хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхоллоу куда лучше того, на что оно напялено, встретила ее весьма снисходительно:

– Хм, гладкая, словно кошачье ухо, как всегда, – и обрушила все свое внимание на Нэн Пенхоллоу, которая, едва появившись в Роуз-Ривер, стала главной мишенью сплетен клана.

Родственники с восторгом и ужасом судачили о том, что Нэн носит пижамы и курит сигареты. Более того, стало известно, что Нэн выщипывает брови и носит бриджи, когда водит машину или отправляется на пешую прогулку. Всем обитателям Роуз-Ривер пришлось с этим смириться.

Что же до тети Бекки, то она при виде по-змеиному гибкого, узкобедрого создания с модной стрижкой «фокстрот», в длинных варварских серьгах, создания изысканного, словно облитого черным атласом шикарного платья, тотчас превратившего всех присутствующих дам в старомодных викторианок, – при виде его тетя Бекки не растерялась и своего не упустила.

– А вот и Ханна, – заметила она, звериным чутьем отыскав самую чувствительную для укола точку. Нэн предпочла бы пощечину имени Ханна. – Так-так-так… – Эта ее скороговорка прозвучала как крещендо презрения, приправленного жалостью. – Сдается мне, ты считаешь себя очень современной. В мое время тоже были девушки, которые бегали за парнями. Изменились лишь имена. Твой рот выглядит так, словно ты напилась крови на завтрак, дорогуша. Однако посмотри, что время делает с нами. Когда тебе будет сорок, ты станешь точно такой же. – Презрительный взмах в сторону тучной миссис Альфеус.

Но не могла же Нэн позволить, чтобы старая карга одержала над нею верх… Кроме того, она страстно желала кувшин.

– О нет, что вы, тетя Бекки, милая. Я пошла в отца. В его родне все стройные, вы же знаете.

Тетя Бекки не пожелала быть «милой».

– Иди наверх и смой эту дрянь с губ и щек, – велела она. – Мне не нужны здесь раскрашенные пустышки.

– А разве сами вы не в румянах? – воскликнула Нэн, хотя мать и толкнула ее локтем.

– Кто ты такая, чтобы мне указывать? – возмутилась тетя Бекки. – И нечего стоять тут, вертя передо мной хвостом. Иди и делай, что тебе сказано, или отправляйся домой.

Нэн уже всерьез подумывала о последнем, но миссис Альфеус страстно прошептала ей в шею:

– Иди, дорогая, иди и сделай все, что она сказала, или… или…

– Или у тебя не будет шансов получить кувшин, – хихикнула тетя Бекки, которая и в свои восемьдесят пять слышала, как растет трава.

Нэн надулась, но не посмела перечить, решив выместить на ком-нибудь другом обиду за унижение от сварливой старой диктаторши.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент порог комнаты перешагнула Гая Пенхоллоу, в желтом платье, сотканном, казалось, из солнечного света, отчего Нэн тут же дала себе слово заполучить Ноэля Гибсона. Слишком несправедливо, что именно Гая стала свидетельницей ее конфуза.

– Зеленоглазые девушки вносят смуту, – заметил дядя Пиппин.

– Думаю, она настоящая пожирательница мужчин, – согласился Стэнтон Гранди.

Гая Пенхоллоу, изящная цветущая барышня, которая лишь в семейной библии именовалась Габриэль Александриной, пожала руку тете Бекки, но не наклонилась, чтобы поцеловать ее, как та ожидала.

– Эй-эй, что случилось? – возмутилась тетя Бекки. – Тебя поцеловал какой-то малый? И ты не хочешь испортить вкус его поцелуя, а?

Гая ускользнула в уголок и села. Это было правдой. Но как тетя Бекки узнала? Ноэль поцеловал ее вчера вечером – первый поцелуй в ее восемнадцать лет. Нэн подняла бы кузину на смех за такое! То был прелестный, мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гая чувствовала, что теперь не может поцеловать никого, особенно ужасную тетю Бекки. Какая разница, кому там достанется ее старый кувшин? Какое значение имеет весь этот огромный прекрасный мир в сравнении с тем, что Ноэль любит ее, а она любит его?

С появлением Гаи что-то проникло в переполненную комнату, нечто подобное быстрому ветерку, который внезапно развеял душную хмарь, что-то неописуемо прелестное и неуловимое, как аромат лесного цветка, сродни юности, любви и надежде.

Бог знает почему все вдруг почувствовали себя счастливее, щедрее и отважнее. Вытянутая физиономия Стэнтона Гранди сделалась менее угрюмой, и дядя Пиппин подумал, что Гранди, что ни говори, когда-то женился на одной из Дарков и потому, вне всяких сомнений, имеет право находиться здесь.

Миллер Дарк решил все-таки засесть за семейную историю на следующей неделе. Маргарет вдохновилась на новое стихотворение. Пенни Дарк отметил, что ему только пятьдесят два, а Уильям И. забыл про свою лысину. Кертис Дарк, имевший репутацию скверного мужа, подумал, что новая шляпка очень идет его жене и стоит сказать ей об этом по пути домой.

Даже тетя Бекки утратила капельку своей мизантропии. У нее в патронташе имелось еще несколько зарядов. И мысль о том, что она упускает удовольствие выстрелить, угнетала. Тем не менее тетя Бекки позволила остальным гостям занять места в гостиной, не подвергнув их ни унижению, ни болезненным уколам. Разве что справилась у старого кузена Скилли Пенхоллоу, как поживает его брат Ангус.

Все собрание рассмеялось, а кузен Скилли улыбнулся. Тетя Бекки не смогла уколоть его. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а эта, касающаяся брата Ангуса, уже тридцать лет как покойного, всегда вызывала смех.

В то ветреное утро, много лет назад, мельничная плотина Ангуса Пенхоллоу была снесена мартовским наводнением, и когда к взволнованному Скилли пришел священник, тот встретил его словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… Будьте любезны простить нас… Мой чертов братец Ангус смылся ночью».

– Итак, думаю, наконец-то все собрались, – изрекла тетя Бекки. – По крайней мере, все, кого я ждала. И даже те, кого не чаяла увидеть. Не вижу Питера Пенхоллоу и Лунного Человека, но, полагаю, от них вряд ли можно ожидать разумных поступков.

– Питер здесь, – запротестовала его сестра Нэнси Дарк. – Он на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык…

– …к безбрежным просторам божьего мира, – подхватила тетя Бекки с иронией.

– Да, это так… Это то, что я имела в виду… что хотела сказать. Питер так же дорожит вами, как любой из нас, дорогая тетя.

– Осмелюсь заметить, что это многое значит. Мной… или кувшином.

– Нет, Питер совсем не думает о кувшине, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что наконец-то обрела твердую почву под ногами.

– Лунный Человек тоже здесь, – добавил Уильям И. – Я его вижу. Он тоже сидит на ступенях веранды. Его не было видно несколько недель, но сегодня он тут как тут. Удивительно, как это ему удается… Всегда держать нос по ветру и ничего не упускать.

– Вчера вечером объявился. Я слышал, как он ночью выл на луну из своей лачуги, – пророкотал Утопленник. – Его следует запереть. Это позор для всей семьи – то, как он живет, слоняясь по острову босиком и в лохмотьях, словно некому о нем позаботиться. Мне плевать, что он недостаточно сумасшедший для психушки. Следует принять какие-то меры.

Тетя Бекки не преминула дать сдачи:

– Это касается большинства из вас. Оставь Освальда Дарка в покое. Он совершенно счастлив в лунные ночи. Кто может сказать о себе то же самое? Несколько часов настоящего счастья – вот все, что позволят нам боги. Освальду повезло. Амброзин, вот ключ от моего обитого медью сундука. Поднимись на мансарду и принеси кувшин Харриет Дарк.

3

Пока Амброзин Уинкворт ходит за кувшином, а семейное собрание молчит, охваченное лихорадкой нетерпеливого ожидания, давайте посмотрим на них внимательнее, отчасти глазами тети Бекки, отчасти собственными, и познакомимся с ними поближе, особенно с теми, чьим судьбам суждено измениться под влиянием кувшина.

Здесь собрались очень разные люди, каждый со своими семейными и личными секретами, со своей явной, всем открытой жизнью, о которой известно почти все, и тайной, никому неведомой, скрытой даже от тощей, иссохшей Мерси Пенхоллоу, чью скукоженную худобу приписывали неутолимому и всеохватному любопытству, сжигающему эту пролазу и днем и ночью.

В большинстве своем они казались натурами скучными и уравновешенными, каковыми и были, но некоторым выпадали в жизни яркие приключения. Кто-то из них брал красотой, а кто-то – веселым нравом. Одни поражали умом, другие – глупостью. Счастливчики соседствовали с неудачниками, всеобщие любимцы – с изгоями. Встречались такие, кто, будучи осыпан всеми дарами фортуны, уже ничего не ждал от жизни, но попадались и отчаянные души, давно лелеявшие втайне неутоленные желания и готовые пуститься в авантюры.

Взять хотя бы Маргарет Пенхоллоу, бредящую стихами мечтательницу Маргарет Пенхоллоу, которая обшивала всю родню и жила из милости в доме брата, Дензила Пенхоллоу, в Серебряной бухте. Бедняжку с готовностью нагружали работой, но в грош не ставили и без зазрения совести ею помыкали. Она жизнь положила на то, чтобы наряжать других, а сама ходила в обносках.

И все-таки художник в ней гордился своими творениями. Когда какая-нибудь юная красавица вплывала в церковь, одетая в платье ее работы, изнуренная душа Маргарет расцветала, преображаясь. Ведь это она, хотя бы отчасти, сотворила эту красоту. Частица этой красоты принадлежала ей, старой деве Маргарет Пенхоллоу.

Маргарет преклонялась перед красотой, которой было слишком мало в ее жизни. Сама она ничем не поражала воображение, если не считать сияния огромных глаз и изящества рук – прекрасных рук, какие видишь на старинных портретах. В ней было обаяние, не зависящее от возраста и не покинувшее ее с годами.

Вот и сейчас Стэнтон Гранди, глядя на Маргарет, подумал, что она самая изысканная из присутствующих здесь дам того же возраста и если бы он искал вторую жену (в каковой, по счастью, не нуждался), то выбрал бы ее. Маргарет была бы взволнована, узнай она, сколь далеко заходят его мысли.

Правду сказать, Маргарет скорее умерла бы любой ужасной смертью, какую можно придумать, чем созналась бы, что хочет выйти замуж. Если вы замужем, вы что-то значите. В ином случае вы никто. По крайней мере, в клане Дарков и Пенхоллоу.

Она мечтала о собственном красивом домике и хотела усыновить ребенка. Маргарет ясно представляла себе этого малыша, золотоволосого и голубоглазого пухлого херувима с аппетитными ямочками и складочками, чудесными сдобными коленками, представляла, какими сладкими поцелуями будет осыпать его на ночь. Вся таяла от мыслей о нем.

Однако ее нисколько не умиляла орава юных демонов, которых братец Дензил именовал своим потомством. Это были наглые и неприятные сорванцы, издевавшиеся над теткой. Вся ее любовь сосредоточилась на призрачном младенце и еще более призрачном маленьком домике. Если обрести дитя она, наверное, смогла бы, выйдя замуж, то надежды обзавестись собственным жилищем не имелось вовсе.

А еще Маргарет мечтала получить кувшин Дарков. Она хотела этого ради далекой и незнакомой Харриет Дарк, которая всегда внушала ей странные чувства – зависть пополам с жалостью. Харриет Дарк была любима – зримым и осязаемым доказательством чего служил кувшин, переживший эту любовь на сотню лет. И что с того, что возлюбленный Харриет утонул? По крайней мере, он у нее был.

Кроме того, кувшин придал бы Маргарет некую значимость. Она никогда ничего не значила. Она была просто «старой Маргарет Пенхоллоу», оставившей позади пятьдесят лет скуки и унижений и не ожидавшей ничего, кроме скуки и унижений, впереди.

Почему бы ей не претендовать на кувшин? Пусть она и Пенхоллоу, но ее мать была Дарк. Конечно, тетя Бекки не любит ее, но разве есть кто-то, кого тетя любит? Маргарет верила, что имеет полное право получить кувшин, владеть им.

Она вдруг прониклась ненавистью ко всем соискателям, присутствующим в комнате. Если кувшин достанется ей, она убедит невестку, миссис Дензил, выделить ей комнату в обмен на разрешение украсить кувшином каминную полку в семейной гостиной.

Своя комната! Это казалось невозможной мечтой. Пусть у нее никогда не будет уютного домика и голубоглазого златокудрого дитяти, но она могла бы иметь свою комнату. Комнату, куда не посмеет сунуть нос племянница Глэдис Пенхоллоу. Ни сама Глэдис, ни ее визгливые подружки. Пустоголовые трещотки, которым возлюбленные нужны лишь для того, чтобы похваляться ими, разбалтывать всему свету, что сделал или сказал поклонник. Кривляки, из-за которых она чувствовала себя старой, глупой и одинокой.

Маргарет вздохнула и перевела взгляд на охапку лиловых и желтых ирисов, преподнесенных миссис Уильям И. тете Бекки, никогда не любившей цветы. И если тете ничего не говорила их тонкая, экзотичная красота, то для Маргарет она не была потеряна. Маргарет была счастлива, пока смотрела на цветы. В ее воображаемом саду лиловые ирисы цвели повсюду.

4

Гая Пенхоллоу, сидевшая подле Маргарет, совсем не думала о кувшине. Ей и даром не нужен был этот кувшин, хотя ее мать с ума по нему сходила. Весна пела в крови девушки, Гая целиком ушла в чудесные воспоминания о поцелуе Ноэля и столь же чудесное предвкушение того, как она прочитает его письмо, которое получила на почте по пути сюда.

Слыша, как оно шуршит, надежно спрятанное в потайном месте, она чувствовала радостное возбуждение – тот же трепет охватил ее, когда старая миссис Конрой отдала ей это восхитительное послание, кощунственно засунутое между каталогом для заказов по почте и рекламным проспектом. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись только вчера вечером, и Ноэль поцеловал ее!

Сейчас письмо, спрятанное под платьем, буквально жгло кожу, и Гае хотелось одного: чтобы этот затеянный зловредной старухой дурацкий прием поскорее закончился и можно было бы, оставшись в одиночестве, прочитать послание.

Который теперь час? Гая взглянула на помпезные древние часы тети Бекки, которые, мерно тикая, отмеряли дни и часы четырех поколений, а теперь столь же безжалостно отсчитывали время, отпущенное пятому. Три! В половине четвертого она должна подумать о Ноэле. Какой милый, восхитительный и глупый уговор… Как будто она и так не думает о нем ежечасно.

А теперь еще можно думать о поцелуе – поцелуе, который, казалось, каждый видел на ее губах. Она вспоминала о нем всю ночь, первую в жизни ночь, когда ей не спалось от радости. Ах, как она счастлива! Так счастлива, что любит всех, даже тех, кто ей прежде не нравился.

Чванливого старого зануду Уильяма И., чье самомнение превосходит все мыслимые границы. Тощую востроносую сплетницу Мерси Пенхоллоу. Мелодраматическую Вирджинию Пауэлл, с ее позами бесконечной усталости от жизни. Джона Утопленника, своей бранью сведшего в могилу двух жен. Стэнтона Гранди, кремировавшего бедную Робину, – он вертел головой, обводя собравшихся взглядом, в котором угадывалась тайная насмешка. Разве может нравиться человек, который посмеивается над всеми? Лощеного Пенни Дарка, почитающего верхом остроумия называть яйца гусиными ягодами. Дядю Пиппина, вечно что-то жующего своими древними челюстями. А больше всех – бедную тетю Бекки.

Тетя Бекки скоро умрет, и никому ее не жаль. Ничуточки… Гая очень расстроилась, поняв, что и сама не больно-то огорчается из-за близкой тетиной кончины, и слезы подступили к ее глазам. Ведь и тетю Бекки когда-то любили, ухаживали за ней, целовали, пусть даже сейчас это и кажется нелепым, невероятным.

Гая смотрела на одинокую старую каргу, удивляясь, что та когда-то была молодой, красивой матерью маленьких детей. Разве это морщинистое лицо могло походить на цветок? И разве она, Гая, когда-нибудь станет такой же? Нет; разумеется, нет. Та, кого любит Ноэль, никогда не будет старой и нелюбимой.

Она оглядела себя в овале настенного зеркала над головой Стэнтона Гранди и осталась вполне довольна увиденным. Кожа оттенка чайной розы, золотисто-каштановые волосы и глаза им под стать, цветом напоминающие карамель или лепестки коричневатой календулы, с золотистыми крапинками. Ресницы длинные, брови густые, будто нарисованные сажей, четко выделяющиеся на лице. Прелестные родинки то тут, то там, редкие золотистые капельки еще не сошедших веснушек, которые мучили ее в детстве.

Гая очень хорошо знала, что слывет первой красавицей клана, «самой пригожей девицей из всех, идущих по проходу церкви Роуз-Ривер», как галантно провозглашал дядя Пиппин. К тому же она всегда выглядела робкой, словно бы испуганной, побуждая мужчин уверять ее, что бояться нечего, поэтому поклонников у нее водилось предостаточно. Но ни один из них ничего не значил для Гаи, кроме Ноэля. Каждая тропинка в ее мыслях вела к Ноэлю.

Четверть четвертого. Еще пятнадцать минут – и она будет уверена, что Ноэль думает о ней.

Счастье Гаи слегка омрачалось одним-двумя огорчительными обстоятельствами. Во-первых, она знала, что Пенхоллоу не одобряют Ноэля Гибсона. Дарки были к нему более снисходительны, тем более что мать Ноэля состояла с ними в родстве, пусть и очень дальнем. В общественной иерархии Гибсоны стояли на одну-две ступени ниже Пенхоллоу.

Гая была прекрасно осведомлена о намерении клана выдать ее замуж за доктора Роджера Пенхоллоу. Она с симпатией взглянула на него, сидящего здесь же, в комнате. Добрый старина Роджер, с его непослушной рыжей шевелюрой, ласковым, искрящимся взглядом из-под прямых густых бровей, забавной кривой ухмылкой, упрятанной в левом уголке длинного изогнутого рта. Ему было чуть больше тридцати.

Ей очень нравился Роджер. Было в нем что-то особенное. Она никогда не забудет, что Роджер сделал для нее, неловкой неумехи, впервые приглашенной на вечеринку с танцами. Она была очень застенчива, неуклюжа и некрасива – по крайней мере, убедила себя в этом. Никто не приглашал ее, пока не подошел Роджер и не вывел торжественно на танец, а потом одарил столь милыми комплиментами, что она расцвела красотой и уверенностью. Тут все молодые кавалеры словно очнулись, и даже красавец Ноэль Гибсон, залетная птица, горожанин, обратил на нее внимание.

О, она обожала Роджера и гордилась им. Этот ее пятиюродный кузен воевал и отличился на войне, был воздушным асом – Гая смутно помнила, что он подбил пятьдесят вражеских самолетов. Но мысль о том, что Роджер мог стать ее мужем, вызывала у Гаи только смех.

И вообще, с чего все взяли, будто Роджер хочет жениться на ней? Он никогда даже не заикался о подобном намерении. Это всего лишь одна из дурацких фантазий, которые время от времени завладевали всем кланом, странным образом превращаясь в отвратительное убеждение. Гая надеялась, что до такого не дойдет. Ей совсем не хотелось обижать Роджера. Она была так счастлива, что находила невыносимой одну мысль о том, чтобы причинить кому-то боль.

Вторым черным облачком на голубом небосводе ее счастья была Нэн Пенхоллоу. Гая никогда особо не восторгалась ею, хотя они знали друг друга с детства – в ту пору Нэн приезжала с родителями на остров в летние каникулы.

Гая навсегда запомнила день их первого знакомства. Им обеим было по десять лет, и Нэн, которая уже тогда мнила себя красоткой, подтащив Гаю к зеркалу, бессердечно указала ей на невыгодный для кузины контраст. До того момента Гая никогда не задумывалась о своей наружности, но тут увидела, что фатально некрасива. Тощая, дочерна загорелая и словно вылинявшая от солнца. Уйма веснушек, потускневшие, сухие волосы и до смешного яркие угольные брови, – как Нэн издевалась над этими бровями!

Гая годами была несчастлива, уверовав в невыразительность своей внешности. Потребовалось немало комплиментов, чтобы убедить ее, что она выросла красавицей.

Минувшие с тех пор годы не заставили ее полюбить Нэн. Нэн, с ее тонкими, интригующими чертами, пепельно-золотистой гривой, странными, зелеными с поволокой глазами, тонким алым ртом, и вполовину не была так хороша, как Гая, но обладала пикантным очарованием, неведомым в Роуз-Ривер.

Теперь в разговорах с Гаей она роняла покровительственно: «Ты чересчур ребячлива», «Да ты, милочка, викторианка». Гая не желала быть ни ребячливой, ни старомодно-чопорной. Она хотела быть элегантной, современной и дерзкой, как Нэн. Хотя и не в точности такой же.

Например, она не хотела курить. Совсем как ужасная старая миссис Фидель Блекуайр, живущая в гавани, или усатая Дженет Горянка из Трех Холмов, которые, как мужчины, вечно попыхивали большими черными трубками. Гае не нравились курящие девушки. Она их не одобряла.

И в глубине души Гая была рада, что летний визит миссис и мисс Альфеус Пенхоллоу в Роуз-Ривер будет недолгим. Старшая из этих дам собиралась отправиться в более фешенебельное место.

5

Хью Дарк и Джоселин Дарк (урожденная Пенхоллоу) сидели в противоположных концах комнаты, не глядя друг на друга, но не думая ни о ком ином и не видя никого, кроме друг друга.

Каждый из присутствующих, взглянув на Джоселин, задавался вопросом, который вот уже десять лет волновал всех: какой ужасный секрет хранит она за плотно сжатыми губами? Роман Хью и Джоселин стал тайной и трагедией всего семейства – тайной, которую никто не сумел разгадать, хотя попыток было предостаточно.

Десять лет назад Хью Дарк обвенчался с Джоселин Пенхоллоу после самых почтительных и несколько затянувшихся ухаживаний. Завоевать Джоселин было непросто. Этот союз радовал всех, кроме Полин Дарк, с ума сходившей по Хью, и миссис Конрад Дарк, матери жениха, которую не устраивала ветвь Пенхоллоу.

Свадебное торжество было веселым и старомодным, в лучших традициях. Присутствовали родственники до четвертого колена, и все сходились во мнении, что никогда не видели более красивой невесты и столь подходящего ей восхитительного жениха. Когда свадебный ужин и танцы остались позади, Хью увез новобрачную на ферму Тривуф, которую приобрел близ Трех Холмов.

Романтичный Хью хотел, чтобы она переступила порог нового жилища в блистательном наряде невесты, а потому Джоселин покинула вдовье жилище матери в фате и свадебном атласе, укатив из Серебряной бухты в мягкую прохладу под мерцание сентябрьской ночи. А спустя три часа вернулась обратно. Вернулась пешком, все в том же свадебном, уже потрепанном платье. О том, что произошло в эти три часа, никто не знал, не имел ни малейшего понятия, несмотря на все расспросы и догадки.

Даже растерянным родственникам Джоселин сообщила одно: она никогда не сможет жить с Хью Дарком. Что касается Хью, он не сказал вообще ничего, и мало кто осмелился его расспрашивать.

Безнадежные попытки узнать правду лишь множили домыслы и сплетни. Высказывались всевозможные гипотезы и предположения, по большей части довольно нелепые. Например, утверждали, будто Хью, едва перенеся невесту через порог, заявил, что будет в доме хозяином, и предъявил целый свод правил, которым должна следовать супруга. Ни одна женщина, дескать, не имеет права ему указывать.

Постепенно разбухая, эта версия разрослась до совсем уж абсурдных измышлений: якобы Хью, желая настоять на своем, вынудил – или пытался вынудить – Джоселин ползать по комнате на четвереньках, чтобы преподать ей наглядный урок покорности. А какая женщина, тем более дочь Клиффорда Пенхоллоу, смирится с подобным обращением? Джоселин швырнула в физиономию самодуру обручальное кольцо и убежала прочь.

Другие уверяли, будто Джоселин бросила Хью, потому что он отказался избавиться от кошки, которую она ненавидела. «А теперь, – скорбно заметил дядя Пиппин, – кошка сдохла». Некоторые в качестве причины ссоры указывали недовольство Джоселин корявой речью супруга. По мнению других, она обнаружила, что Хью – безбожник. «Знаете, его дед читает эти ужасные книги Ингерсолла[2]. А у Хью они стоят на полке в спальне».

Бытовало и такое мнение, что Джоселин посмела перечить мужу и поплатилась за это. «Его отец был таким, знаете ли. Не выносил ни малейшего возражения. Если он объявлял: „Завтра будет дождь“, упаси вас бог говорить, что будет ясно. Это приводило его в дикую ярость».

Или так: Хью обозвал Джоселин гордячкой и заявил, что больше не собирается с этим мириться. Он ходил кругами целых три года, но, черт побери, пора менять фигуры танца!

Разумеется, Джоселин была гордячкой. Клан признавал это. Да и какая женщина не носила бы гордо эдакую корону золотисто-рыжих волос? Но разве это извиняло мужа, распахнувшего перед новобрачной дверь своего дома и холодно предложившего ей убираться вместе с чертовым высокомерием туда, где ему самое место?

Дарки не признавали этих бредовых небылиц. Хью вовсе не виноват. Джоселин призналась ему, что страдает клептоманией. Такое встречалось в ее семействе. Пятиюродная кузина ее матери была ужасной клептоманкой. Хью подумал о благополучии будущих поколений. А что еще ему оставалось делать?

Встречались и более мрачные догадки.

Небылицы распространялись и служили поводом для насмешек, но мало кто верил, что в них есть хоть толика правды. Большинство подозревало, что печать на нежные розовые уста Джоселин наложила тайна куда более страшная, нежели глупая ссора из-за кошки или неграмотной речи. Несомненно, она что-то обнаружила. Но что?

Должно быть, она нашла любовное письмо, которое Хью написала другая женщина, и обезумела от ревности. Между прочим, прабабка Джоселин была испанкой из Вест-Индии. Испанская кровь, это вам не кот наплакал. Все экстравагантные выходки представителей ее ветви приписывались влиянию крови испанской прабабки, которую взял в жены капитан Алек Пенхоллоу. Она умерла, родив, к счастью, только одного сына. Зато у этого сына было восемь детей. И все до единого безнадежны. Слишком страстно относились к жизни. Что бы ни делали, все получалось стократ горячее, чем у любого другого.

Письмо? Глупости! Здесь явно что-то похуже. Джоселин узнала, что у Хью уже есть жена. Те годы на западе – Хью никогда не рассказывал о них. Но в конце концов не выдержал и признался.

Ничего подобного. Хотя тот ребенок из гавани… Определенно, его отец кто-то из Дарков. Возможно, Хью…

Естественно, разразился скандал, причем из ряда вон выходящий. Старожилы, всегда утверждавшие, что в Серебряной бухте ничего подобного произойти не может, были глубоко подавлены. В Роуз-Ривер случился пожар, в Трех Холмах – побег любовников. Даже в Индиан-Спрингс несколько лет назад произошло убийство. Но в Серебряной бухте? Здесь ничего такого не бывало. И вот стряслось, словно в отместку.

И подумать только, что подобный номер выкинула Джоселин! Ладно бы ее пустоголовая сестрица Милли – от этой ничего иного и не ожидали, и ей, чего греха таить, легко бы все простилось. Но никто и мысли не допускал, что на такое способна благоразумная Джоселин. Поэтому как раз ее простить не могли. Хотя самой Джоселин, похоже, было безразлично, простят ее или нет. Никакие мольбы ни на дюйм не сдвинули ее с занятой позиции.

– Вся в отца… Он был таким же, помните? – рыдала миссис Клиффорд Пенхоллоу. – Никогда не менял своих решений.

– Однако Джоселин свое изменила. В тот вечер, в Тривуфе, – возражали ей. – Что произошло, Мэвис? Тебе, ее матери, это должно быть точно известно.

– Откуда я могу знать, если она мне ничего не говорит? – огрызалась миссис Клиффорд. – Никто из вас и представить себе не может, как она упряма. Просто сказала, что не вернется к Хью, и все. Даже обручальное кольцо носить не будет. – Последнее обстоятельство особенно удручало миссис Клиффорд. – Никогда не встречала большей упрямицы.

– И как нам теперь ее называть? – причитал клан. – Она ведь стала миссис Дарк. Это изменить невозможно.

На острове Принца Эдуарда[3], где за шестьдесят лет случился лишь один развод, и впрямь ничто не могло этого изменить. Никому и в голову не приходило, что Хью и Джоселин посмеют развестись. Дарки и Пенхоллоу, все до одного, умерли бы от такого позора.

Лет через десять волнения и толки вокруг таинственной истории сами собой сошли на нет, и лишь особенно упорные продолжали гадать, не появится ли с запада мифическая жена Хью. Все прочие приняли сложившееся положение дел как неизменное и непреложное. Люди и думать забыли о том давнем происшествии и возвращались к нему мыслями лишь в тех редких случаях, когда жизнь сводила Хью и Джоселин под одним кровом. Тогда бесплодные гадания возобновлялись.

# Сноски

1

Сведенборгианцы – последователи учения шведского духовидца и теософа Эммануила Сведенборга (1688–1772), основавшие в 1787 году в Лондоне особую Церковь Нового Иерусалима, которая быстро распространила свое влияние на Великобританию и США. – Здесь и далее примеч. перев.

2

По-видимому, речь идет о трудах американского публициста Роберта Грина Ингерсолла (1833–1899), выступавшего в защиту агностицизма (философской доктрины, утверждающей, в частности, что люди не могут знать ничего достоверного о Боге).

3

Остров Принца Эдуарда, где происходит действие романа, располагается на востоке Канады и считается отдельной ее провинцией.