Саша Ханин
Молчание доктора Жава

Молчание доктора Жава

Я написал «Молчание» в последние годы «нулевых» в Буэнос-Айресе, где воображению не нужно было много добавлять к исторической реальности, чтобы получить то, о чем читатель узнает из книги. В те времена опубликовать роман было невозможно, и его прочли только несколько моих друзей. Сегодня я публикую этот полузабытый текст, потому что мне нравится его буэно-айресская грусть, сюжет без поучений, и еще потому, что кошмар, которым он был рожден, по сей день жив и бродит по улицам города.

А. Е. Ханин, март 2018 года, Москва

Пролог

"Мглой зальет мне душу,

Померкнет лазурное небо,

И я сна я лишусь на веки,

Когда ты уйдешь от меня" (1) -

напевает себе под нос старый шкипер с лицом, будто вырезанным из мореного дуба. На шкипере ветхая тельняшка и хорошо просоленный брезентовый бушлат. Он стоит у штурвала с короткой трубкой в зубах и уверенной рукой направляет баркас по черному зеркалу Ла-Платы в сторону Буэнос-Айреса. Кругом стоит глухая аргентинская ночь. На носу суденышка словно утес, сложенный из кусков антрацита, высится Публикатор. Запахнувшись в плащ-крылатку, надвинув на глаза цилиндр и, опершись о трость, он смотрит на город. Буэнос-Айрес переливается многоцветными огнями, от огней по водной глади эстуария к баркасу бегут дорожки, а в небо то и дело взлетают трескучие букеты фейерверка. Слышны обрывки уличного хорового пения, смех и крики, а так же бренчание домбр, гитар и мандолин.

Публикатор оборачивается к шкиперу. В его руке (на руке черная лаковая перчатка) появляется маленький микрофон на проводе. Публикатор прижимает микрофон к шелковому платку, повязанному на горло.

– А это что еще за веселье? Почему все эти люди не спят? – вопрошает он неживым, похожим на электрический гул, голосом, звучащим из скрытого под плащом-крылаткой динамика.

Шкипер вертит в руках короткую трубку. Табак в чашке давно прогорел.

– А у нас, ваша милость, карнавал сегодня, – объясняет шкипер. – Девушки танцуют фламенку. Портеньо с набриолинеными волосами бренчат на гитарах. На улицах и площадях жарят бананы на жаровнях. Все веселятся до утра.

– Разврат. Липкая мерзость греха, – ворчит Публикатор и плотнее запахивается в свой опереточного вида плащ.

Тем временем город все ближе. Зарево факельных шествий и фейерверков качается за бортом. Заметив свет, подручные Публикатора принимаются возиться и скрестись на корме. Они выбираются из корзин и канатных ящиков, выползают из трюма. Старый шкипер слышит, как скрипит палуба у него за спиной, но не оглядывается, он не любопытен. Уверенной рукой он ведет баркас мимо огней к брошенному портовому пакгаузу на темном берегу. Баркас плывет в кромешной тьме, покуда нос суденышка не упирается в гнилые покрышки, висящие на причале. Публикатор едва не летит в воду, но его выручает трость.

– Все, ваша милость, приехали, – объявляет шкипер.

Восстановив равновесие, Публикатор оборачивается и долго смотрит на шкипера. Цилиндр сдвинут на лоб, и лицо Публикатора скрыто тенью и там, в этой тени угадывается что-то поистине монструозное, какие-то шишки и бугры громоздятся друг на дружку, словно это и не лицо вовсе, а корнеплод растения-мутанта. Шкипер рад, что не видит этого лица. Он достает из бушлата кисет и принимается набивать трубку табачком.

– Жди меня на причале каждую полночь, – говорит, выдержав изрядную паузу, Публикатор, – Я не останусь надолго в этом вертепе. Вот только улажу одно дельце.

Он высвобождает руку из-под плаща и бросает шкиперу мешочек с пиастрами. Шкипер ловко ловит мешочек, слышен приглушенный звон монет.

– Премного благодарен, ваша милость.

Публикатор сходит на берег и сразу пропадает в нагромождении теней. Вокруг него встают темные корпуса пакгауза, вырастают составленные из грузовых контейнеров улицы-ущелья. Оставив огни и шум карнавала снаружи, Публикатор проходит в заднюю дверь и вот он уже здесь, на темной стороне города. Следом на причал перебирается его свита: рахитичные дети-убийцы в розовых пижамах, оживлённые некротической магией скелеты на ходулях, ряженные в истлевшие балахоны, злобные карлики с гладкими черепами и горящими, словно угли глазами, безногие отставные пираты на скейтах, вооруженные абордажными сабельками, мутанты со свиномордиями вместо лиц в немецких касках времен Кайзера, беглые каторжники, карточные шулера, висельники и прочие злодеи и проходимцы всех мастей без счета. И вот, когда кошмарная свита Публикатора наконец-то пропадает во мраке, усталый шкипер, сплюнув за борт густую слюну, бормочет себе под нос,

– Да, свежеет к утру. Этак я шею себе застужу, покуда стану чапать восвояси.

Зябко ежась, он отталкивает баркас веслом от причала.

Часть первая. Ретроспектива.

Чистый лист бумаги. Белое поле. Попробуй-ка его перейти, говорю я себе. Сижу за столом и гляжу на чистый лист бумаги перед собой. Попробуй-ка перейти… Вскоре у меня начинает кружиться голова и режет глаза от этой снежной белизны. Я моргаю и отвожу взгляд. На столе стоит калабас с остывшим мате. В горле пересохло. Я хочу выпить мате, но рука онемела. Один за другим я разгибаю непослушные пальцы, ручка падает на стол. Беру калабас и пью мате скудными глотками. Оглядываюсь по сторонам, как пилигрим, вернувшийся из долго странствия. Прямо перед собой я вижу источенный древесным жучком стол, на столе – черный дисковый телефон и покалеченную настольную лампу. Протершийся и выцветший ковер на полу. Вдоль стены стоит пара стеллажей, заполненных чистейшим аргентинским воздухом. У другой стены – благопристойного вида топчан, над топчаном репродукция «Великого маструбатора» Дали. В углу кабинета – вешалка, на вешалке плащ и шляпа. Дверь с матовым рябым стеклом. Стекло озарено светом тусклой лапочки, горящей в коридоре, и в этом желтоватом сиянии можно разобрать абракадабру зеркальной вязи. Мне нет нужды ломать голову над тем, что же написано на матовом стекле. Я сам заказывал эту надпись. Вот, что написано на двери в кабинет:

ДОГХАУЗ РЕЙЛИ

ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Тихо в кабинете. За тонкой стеной – машинописное бюро, но стрекота машинок не слышно. Близится полночь, и все машинистки уже спят, овеваемые ночной прохладой, в своих маленьких, похожих на пеналы комнатах, на узких девичьих кроватях, и только я, частый детектив Догхауз Рейли сижу здесь один-одинешенек.

На столешнице лежит нетронутый белый лист. Снежное поле, которое мне не перейти. Скомкав, я бросаю бумагу в мусорную корзину под стол. Промахиваюсь. Выдвигаю ящик стола, там, в сумраке лежит мой курносый дружок 38-го калибра. Осторожно взяв в руку кольт, я прижимаю короткий ствол к виску. Кружок прохладного металла упирается в кожу. Это как раз то, что мне сейчас нужно – отрезвляющая прохлада металла у виска. Взвожу курок. Нет, право же, к чему так мучиться? Прозябать в этой бессмысленной пустоте! Изо дня в день лелеять лживую надежду, словно приговоренный к смерти больной, что может быть, всё ещё обойдется. А ну его к чертям! Как говорил один древний грек, помни, дверь всегда открыта. Я ещё раз оглядываю комнату, не забыл ли чего? Но теперь я вижу эту осточертевшую обстановку моего личного ада в другом ракурсе, я словно смотрю из окна вагона на перрон и мой поезд вот-вот тронется. Да и верно, чего тянуть, пора в дорогу!

Облизав губы и зажмурившись, я нажимаю на спусковой крючок…

И тут в дверь со всей силы стучат. С перепуга я подпрыгиваю в кресле, кольт в руке дергается и стреляет, пуля уходит в куда-то в потолок. Грохот разом обрывается, а я сижу, оцепенев, мокрый как мышь и хлопаю глазами. В одном ухе немилосердно звенит.

– Да, да! – я кричу в пустоту скудно освещенной конторы, – у нас не заперто!

Скрипнув, дверь отворяется. На пороге стоит миловидная дама в летах, задрапированная в какую-то занавеску. На плечи дамы небрежно наброшена шкура леопарда, на голове что-то вроде чалмы, а из чалмы торчит черное перо. В руке – длинный костяной мундштук.

– Мистер Рейли?

Заметив, что все еще держу кольт в руке, я аккуратно ставлю его на предохранитель и прячу в ящик стола.

– Догхауз Рейли к вашим услугам. Проходите, присаживайтесь.

Жест.

Однако моя припозднившаяся гостья по-прежнему стоит в дверях.

– Я вам не помешала? Мне показалось, вы были несколько заняты… Мне, наверное, стоит прийти к вам позже, в другой раз, завтра…

– Да нет, что вы, все в порядке. Не обращайте внимания. Это я так… Я потом как-нибудь управлюсь…

Я жду, что она повернется и уйдет, но, нет, дама не уходит, а напротив, прикрывает за собой дверь и уверенно, поступью королевы шествует по кабинету, попирая каблучками мой несчастный ковер, опускается в скрипучее кресло для посетителей, протягивает мне через стол визитку и вкручивает папироску в тонкий мундштук. Я тянусь за визиткой через стол, галантно щелкаю зажигалкой. На визитке читаю:

ВИКТОРИЯ ОКАМПО (1890-1979)

Аргентинская писательница, общественный деятель, издатель,

влиятельный интеллектуал.

Наверное, это должно произвести на меня впечатление, но что-то не производит. Достаю из стола блокнот, открываю на чистой страничке и смотрю на гостью. А та сидит с застывшим, похожим на маску лицом и смотрит куда-то мимо меня, в пустоту и пускает табачный дым из ноздрей.

– Итак, госпожа Окампо, чем могу вам служить?

– Рейли, дружище, ну, что ты сопли жуешь? Зачем она к тебе явилась, не запылилась, эта дамочка? – спрашивает меня в своей обыкновенной манере сержант Том Полхаус.

Он маячит за меня за спиной, у окна, высокий, брюхатый с маленькими хитрыми глазами и плохо выбритыми щеками. Я хорошо знаю этого копа и не очень-то его жалую.

– Ну, парни, это же мой клиент, – я виновато улыбаюсь, я развожу руками. – Конфиденциальная информация и все такое…

– Ты только посмотри, че, у нас тут, похоже, умник нашелся, – говорит Том своему лейтенанту.

Лейтенант Данди сидит в гостевом кресле, там, где сидела прошлой ночью госпожа Окампо. За окнами шелестит мелкий надоедливый дождь, жалюзи подняты, но в кабинете сумрачно и квадратное лицо лейтенанта с ежиком седых волос и с короткими седыми же усиками надежно спрятано в тени. Он курит дешевую сигару и то и дело извергает из своих легких клубы серого табачного дыма. Сквозь дым злобно сверкают его зеленые волчьи глаза.

– Может быть, ты думаешь, Рейли, я не смогу отобрать твою липовую лицензию? Да, как два пальца об асфальт! Дай только сигару докурю!

Вот такие у меня сегодня гости. Молчу, кручу в руках визитку госпожи Окампо. А что тут скажешь?

– Тут, понимаешь, че, какое дело, тут у нас убийство, че… – бубнит у меня за спиной монотонный голос. Ненавижу эту манеру Тома стоять за спиной и бубнить. – А ты вроде как скрываешь от следствия информацию. Выходит, ты, че, препятствуешь следствию. А ты ведь не конченый идиот и сам понимаешь, чем это пахнет…

– Ну, если убийство, тогда само собой, – говорю, – Раз такое дело, вы, ребята, можете на меня завсегда рассчитывать. Кстати, хотел спросить лейтенант, кого там у вас грохнули?

– Не твое собачье дело, кого у нас грохнули! – рычит на меня Данди, он упирается руками в колени и подается вперед. – Кого надо того и грохнули! А может и не грохнули еще, а вот-вот грохнут, а ты тут Ваньку валяешь!

Мне неприятен вид озлобившегося лейтенанта Данди. Мне никогда не нравилось его квадратное лицо и эти седые пижонские усики тоже не нравились, поэтому я смотрю в сторону, на замечательные пустые стеллажи и фальшиво насвистываю «Город золотой» блаженного Гребенщикова.

– Умник значит, – резюмирует лейтенант. – Ну, смотри, как бы ты сам себя сейчас не перехитрил.

И он снова откидывается на спинку кресла, и тонет, уходит в тень, как субмарина под воду.

– А не хочешь ли получить по морде? – вкрадчиво спрашивает меня сержант Том. – А?

Он выходит у меня из-за спины и нависает над столом. Он бьет себя кулаком по открытой ладони. Получается очень неприятный звонкий звук. Да и свой немудреный вопрос старина Том поставил с такой пугающей прямотой, что я немного опешил. Тут мы вынуждены прервать нашу дружескую беседу, потому что в моей конторе завелась курица и теперь принялась кудахтать.

– Ох, не обращай на него внимания, че, – говорит лейтенант, посмеиваясь и утирая слезы, – от Тома сегодня жена ушла. Правда, по морде, он тебе все же может съездить.

Оказывается, никакая курица у меня в конторе не завелась, и с ума я еще не сошел, а это квохтал наш лейтенант.

– Это будет факт полицейского произвола, – говорю я, беспокойно ерзая на стуле.

– Ну, какой же это произвол, че? – удивляется лейтенант, снова выдвигаясь из тени. – Ну, а даже если и произвол, в конце концов, что тут такого? Копы тоже люди, работа у нас нервная, кругом отморозки и сволочь, тут и сам поневоле оскотинишься.

– Ну, какой же это произвол, че? – поддакивает лейтенанту Том, у него видно кулаки чешутся. – Вот, когда я тебя наручниками к столу пристегну и буду револьверной рукояткой по башке фигачить, тут он как раз и начнется этот твой произвол!

– Ты с нами лучше подружись, – советует лейтенант Данди. – А там, глядишь, и мы тебе что-нибудь подкинем. Мы трудяги, че, мы хорошие копы, с нами реально договориться можно, ты только в бутылку не лезь. Давай, колись, зачем к тебе приходила эта уважаемая сеньора?

И тогда, под угрозой полицейского произвола, я смалодушничал и с чистой совестью сдал копам своего клиента.

– Госпожа Окампо, – говорю, – попросила меня разыскать одну женщину, её сотрудницу. Потом некую рукопись, предположительно гениального романа и уже заодно самого автора.

– Извини, че, что тратим попусту твое время, – усмехается в свои куцые усики лейтенант Данди, – Я гляжу, у тебя дел невпроворот.

Виктория Окампо хмурится и резко меня спрашивает:

– Сколько вы стоите?

– Двадцать пять монет в день плюс расходы. А моя машина девять центов за милю.

– Это ни в какие ворота, – ворчит она, – пятнадцать в день и деньги на стол. Вполне достаточно.

Вот ведь скука какая, думаю я, разглядывая выцветшую столешницу. А ведь я мог благополучно вышибить себе мозги и проникнуть за таинственный полог смерти. И как знать, с чем бы я столкнулся на той стороне? Ничто, пустота? Или преисподняя с чертями и раскаленными сковородками для грешников? Вечность битком набитая всяческими муками и мерзостями? А может статься, я попал бы в яблоневый сад моего детства, осененный утренним июльским светом, с алмазными каплями росы, горящими на каждой травинке и листочке? А может, прямиком из Буэнос-Айреса я шагнул бы в студенческую общагу на Энергетической улице, на веселую пьянку, которая никогда не кончается, а за распахнутыми окнами стоит сиреневый вечер и густое небо чертят толстые майские жуки? Да, че, всякое могло быть.

– Я вас пока еще не наняла, – заявляет госпожа Окампо.

– На счет машины я пошутил, – говорю, – Нет у меня машины. Я уж как-нибудь так, на трамвае. Вы не могли бы перейти к сути дела, а то час уже поздний.

Госпожа Окампо строго смотрит на меня сквозь накладные ресницы и клубы табачного дыма.

– Все так запутано… Даже не знаю с чего начать.

Вздох. Пауза.

– А вы, вот что, вы разыщите для начала мою сотрудницу, она сегодня не пришла в издательство, а я без нее как без рук. И на телефонные звонки не отвечает… Ее зовут Зоя, она русская эмигрантка. Интеллектуалка, умница, и просто красивая женщина…

– Зоя, значит, – говорит со значением лейтенант Данди.

Он отодвигает с грохотом кресло, встает на ноги и стоит, нависая над столом – крепко сбитый не молодой уже мужчина, крутой матерый коп. Он грозит нам с Томом коротким толстым пальцем, его зеленые глаза нехорошо мерцают в полуденном сумраке.

– Вот, что я вам скажу, господа, – заявляет лейтенант Данди, отчетливо выговаривая слова, будто складывает из булыжников стену, – Рано или поздно непременно появляется такая вот Зоя. Русская эмигрантка, а то, как же! Могу поспорить – у нее тонкие щиколотки, копна рыжих волос, в высшей степени одухотворенное лицо, крупный породистый нос, голубая жилка на виске и родинка на шее. Ее серые глаза с поволокой смотрят на тебя печально и строго. Она томно курит папироски, лихо пьет водку не пьянея, читает всякую эзотерику вроде Кастанеды или Коэльо, знает иностранные языки не меньше трех штук, один непременно китайский. У нее пять высших образований, как правило, гуманитарных и незаконченных. Эта ваша Зоя может отплясывать на дансинге до утра. Она умеет молчать, так что у тебя душа цепенеет и уходит в пятки. А еще, она может внезапно рассмеяться хриплым прокуренным смехом и превратится из утонченного ангела декаданса в вульгарную девку из Мытищ, но даже эта безобразная метаморфоза ей к лицу! Не приведи вам Господь повстречать такую Зою на жизненном пути! Бегите от неё, как от огня, послушайте старого ловеласа!

Лейтенант Данди по очереди заглядывает нам с Томом в глаза, потом, одернув на себе пиджак, валится обратно в гостевое кресло. Кресло испуганно скрипит. Подождав, не скажет ли он чего еще, я продолжаю свое повествование.

– Так вы, дорогуша, сходите, проведайте Зою. Если она дома, справьтесь о здоровье. Адресок я вам запишу. Если никто не откроет, расспросите консьержа, соседей, ну, не мне вас учить.

– Тут не много работы для детектива.

– Немного, – соглашается Виктория Окампо. – Но не могу же я сама взять и придти к этой Зойке домой? Я же как-никак глава издательства, влиятельный интеллектуал, мне Игорь Стравинский балет «Персефона» посвятил, мне это западло.

Я делаю пометку в блокноте: Зоя.

– Какая-то подлянка, – уверенно говорит сержант Том, – тебе не показалось, что госпожа Окампо чего-то недоговаривает?

– Мне кажется, вы чего-то не договариваете, госпожа Окампо.

– Не договариваю, – соглашается она и торжественно молчит, глядя за мою спину, предположительно, в окно.

Оглядываюсь и тоже смотрю за окно. Там полным-полно тумана, сквозь туман тускло мерцает немного ущербная луна, а на фоне луны качаются ветви растущего под окном каштана.

– Я, видите ли, сочиняю верлибры, – говорит госпожа Окампо, прервав затянувшееся молчание. – И меня сейчас посетило вдохновение. Извините, буквально пару минут.

Она достает из сумочки маленькую книжечку в переплете из крокодиловой кожи и что-то там чирикает. Я тем временем не спеша допиваю свой остывший мате. Мате горчит.

– Ну, вот и все, очень даже миленько получилось. Не желаете ли послушать?

– Нет, не желаю. Спасибо.

– Однако… Да это просто невежливо!

Я пожимаю плечами,

– У меня шкура, как у бегемота. Я могу быть грубым. Так, на чем мы остановились?

Госпожа Окампо обиженно поджимает губы.

– Что я чего-то недоговариваю.

– Так-так. И что же вы недоговариваете?

– Я думаю, тут все дело в рукописи, – говорит госпожа Окампо загадочно.

Она тушит папироску в пепельнице и сразу же ввинчивает в свой мундштук другую. Я тянусь к ней через стол и галантно щелкаю зажигалкой. Госпожа Окампо затягивается.

– Мне, наверное, придется рассказать вам про Элу Моберга…

– Нам хорошо известна эта темная личность, – уже в который раз прерывает меня лейтенант Данди.

 Он жестом фокусника выхватывает из воздуха толстый потрепанный блокнот, куда толще и потрепаннее моего. Морщит лоб, листает исписанные странички.

– Сейчас… Сейчас… Нет, не то… Ага! Вот описание Элы Моберга составленное неким Кэмпом. В начале семидесятых оба работали в Пуэрто-Рико. Журналюги, чего с них взять!

Подслеповато щурясь, лейтенант медленно читает,

Невысокого роста, с редкими волосами и бледной, дряблой физиономией, вид Моберг имел непристойный и развращенный. Он терпеть не мог ром и, тем не менее, приканчивал бутылку за четверть часа, потом блевал и куда-нибудь заваливался. Питался Моберг исключительно бисквитными пирожными и спагетти, которые выблевывал, когда напивался. Все деньги он спускал на шлюх, а когда становилось скучно, брал какого-нибудь мальчишку ради новизны ощущений. В свои тридцать с хвостиком Моберг выглядел на все пятьдесят, с распухшим от пьянства телом, он дрейфовал из одной страны в другую, устраивался на работу репортером и ждал, пока его уволят…

– Да, тот еще тип, – комментирует сержант Том, – Ну как, че, похоже? Узнаешь своего корешка?

– В жизни его не видел, – говорю.

– Моберг мой автор. Я издала в «Sur» его первый роман «Неизбежность Странного Мира». Вы, наверное, читали? Ну, а если не читали, то обязательно о нем слышали?

– Нет, не слыхал. Я уже много лет не интересуюсь беллетристикой.

– И, тем не менее, получился скандал… Моберг, конечно, неоднозначная личность, однако, как писатель, он более чем успешен. Как-то раз, после работы Зоя пошла с Мобергом в бар на углу хлопнуть по рюмашке кальвадоса. Да, вы же знаете этих баб не хуже меня! – заводится на ровном месте госпожа Окампо, – вечно их тянет на самых мерзких и сволочных мужиков!

Она хорошенько затягивается и сигаретка на другом конце мундштука превращается в столбик пепла.

– Кроме всего прочего Моберг рассказал Зое, о том, как познакомился в трущобах Буэнос-Айроса с одним русским. И что этот русский, зажигал в Париже с экзистенциалистами и не только. И еще, он якобы написал роман. Моберг сказал Зое, что сейчас читает рукопись, и что этот роман просто бомба.

– Бомба?

– Это сейчас такой сленг у отмороженной молодежи, – отмахивается от меня госпожа Окампо.

– Некто русский. А имя этого русского Зоя вас часом не называла?

– Чудное какое-то имя. Шурик Ха, вот, как он представился Мобергу.

– Да уж, чудное… Если я верно вас понял, некто Шурик Ха, литератор, эмигрант из России, передал рукопись своего романа Элу Мобергу? – уточняю я у моей гостьи.

Эла Моберг просыпается в меблированной комнате, в трущобах от того, что его хлещут по морде. Разлепив лиловые отекшие веки, Моберг видит, что его пытается добудиться давешний знакомец, литератор, эмигрант из России и вообще занятная личность со странным прозвищем Шурик Ха. Заметив, что Моберг немного очухался, занятная личность говорит вполне миролюбиво,

– Вставай, скотина. А то утреннюю гимнастику проспишь!

На Шурике черное поношенное пальто, которое немного ему велико и черная же шляпа с обвисшими полями. В руке он держит маленький чемоданчик с пишмашинкой. Протяжно застонав, Моберг поднимается с низкой продавленной кушетки. С его груди на пол соскальзывает пустая бутылка из-под рома, но не разбивается. Моберг оправляет на себе маслянистый пиджак неопределенного цвета. Он давно уже привык спать в одежде, так можно сэкономить время на опохмелку. Убедившись что его приятель вырвался из объятий Морфея, Шурик Ха идет к дверям, по тесному захламленному пространству. И тут случается первая странность. Полотнище утреннего света льется в конуру из мутного окошка. Когда Шурик Ха выходит из темного угла, поток солнечного света не пропускает его, а выгибается и натягивается, словно резиновая лента. А Шурик идет себе дальше, волоча за собой сноп лучей, и вот уже сумрак тает в прихожей и становится видна входная дверь вся в страшных черных потеках и возле двери – ветхий сервант с тусклым овальным зеркалом, и в этом зеркале, среди хлопьев осыпавшейся амальгамы вспыхивает нестерпимый солнечный блеск.

Моберг мычит и, крепко зажмурившись, валится обратно на кушетку. Сидя в спасительной темноте, он отчетливо слышит треск, словно разорвали старое полотенце.

– Эла, ну ты чего там, совсем опух? – кричит ему Шурик от дверей, – а ну, вставай, пошли пиво трескать!

С опаской открыв один глаз, Моберг осматривает комнату и, убедившись, что солнечные лучи ведут себя подобающим образом, встает с топчана и быстро выкатывается на лестничную клетку.

– Чертовщина какая-то мерещится, – жалуется он своему приятелю.

– Допьешься до белочки, еще не то будет, – обещает ему Шурик Ха и топоча, и прыгая через ступеньки скатывается вниз по лестнице.

Ранее утро. Буэнос-Айрес еще спит, улицы пусты и только крестьяне с предгорий Анд, поднявшиеся засветло, везут горох, папайю и морошку на скрипучих, запряженных мулами арбах на городской рынок. Приятели шагают по сверкающей мостовой. Впереди Шурик Ха целеустремленной походкой, в своем долгополом пальто, вслед за ним бредет расхристанный, бледный и обильно потеющий Эла Моберг и, как говорится, улицы ему мало. Дойдя до угла, Шурик притормаживает возле витрины винной лавки. Моберга уносит куда-то в сторону, однако, вскоре он возвращается.

– Ой-ёй-ёй, – причитает Моберг, которому заметно поплохело.

– А ну, это пиво к лешему! – говорит Шурик Ха. – Я бы, пожалуй, лучше текилы тяпнул!

– Не получиться, – возражает на это Моберг, – у нас в Аргентине крепкое продают только с десяти утра. Такой, вот, сволочной закон, че!

 Осознав всю безвыходность ситуации, Эла Моберг столбенеет, отрешенно глядя на витрину. Там, за стеклом толпятся на полках бутылки разного объёма и формы – с текилой, кальвадосом, водкой и коньяком, с разноцветными наливками и ликерами. В зеленоватом стекле отражаются Шурик Ха, стоящий у Моберга за спиной, узкая мощеная улочка, и на другой стороне улочки – здание в колониальном стиле, сложенное из обожжённого кирпича. Шурик Ха, то и дело оглядываясь и что-то насвистывая себе под нос, переходит на другую сторону. Тут на Моберга накатывает дурнота, ему кажется, что Шурик каким-то чудесным образом попал за стекло и теперь, словно мальчик-с-пальчик бродит среди бутылок и читает этикетки. Каждая из бутылок на витрине выше Шурика по меньшей мере вдвое… У Моберга кружится голова. Застонав, он оборачивается к приятелю и тут случается вторая странность. Обернувшись, Моберг видит, что улочка возле винной лавки залита безжалостным солнечным светом и совершенно безлюдна.

– Текила! – объявляет Шурик Ха, выходя откуда-то с боку с заветной бутылкой в руке.

– Э-э-э…. – говорит Моберг. – Так заперто же. Да и не продают до десяти, ни в коем разе.

– Я с черного хода зашел. Держи, да смотри не раскокай, а не то, я тебе глаз на жопу натяну.

– Да, как можно? – говорит Моберг, прижав текилу к груди. – Я разве ж не понимаю…

– Похмеляться будем в горах, – говорит ему Шурик. – А заодно окрестности осмотрим.

Моберг мычит, плачет и ковыляет вслед за Шуриком. Приятели как-то подозрительно быстро выходят из города. За городом, насколько хватает глаз, тянутся цитрусовые сады. Проходя мимо, Шурик срывает с ветки пару лаймов для понта. Попав в предгорья, литераторы сворачивают с проселочной дороги и поднимаются по живописному зеленому склону на ближайшую вершину. Там, на вершине стоит одинокое оливковое дерево. Шурик Ха заходит в его жидкую тень, ставит на землю свой чемоданчик с пишмакинкой и садится на чемоданчик верхом.

– Уф… – пыхтит Моберг и валится рядом на травку.

– Ничего так прошлись, – говорит Шурик.

Моберг согласно кивнув, открывает текилу и делает хороший глоток. Текила привычно обжигает пищевод, орошает луженый желудок литератора и взрывается там яркими брызгами счастья, да так, что у Моберга на глазах слезы выступают. Шурик Ха отбирает у него бутылку, выпивает и закусывает лаймом.

– Скажи, че, а в какой стороне тут Колумбия? – спрашивает Шурик, поднявшись на ноги.

– На кой ляд тебе Колумбия? – удивляется Моберг. – Если кокс нужен, то я знаю, кто в городе банчит… Там, кажется, – и он машет рукой куда-то в сторону далеких горных вершин, скрытых золотистым туманом.

– Хочу посмотреть, как там дедушка Маркес, – объясняет Шурик. – Дрыхнет старый пень или выполз уже на огород из своей избушки.

И он долго стоит в своем большеватом черном пальто на вершине зеленой горы и смотрит из-под руки на мреющие туманные дали. Ничего, как видно, не разглядев, снова опускается на чемоданчик.

– Вот, – говорит Шурик и вынимает из воздуха потертый портфель желтой кожи. – Мы вчера, помниться, говорили о литературе и договорились до чертей. Ты, Эла, уже лыка не вязал и завалился дрыхнуть, а мне что-то не спалось. Я достал из чемоданчика пишмашинку и сел печатать. Сочинил одну толстую штуку, как говорил мэтр. Давно хотел что-то в этом роде написать, да все руки не доходили… Так ты прочти, коли будет досуг.

– Непременно, – обещает Моберг.

Он звучно рыгает и тянется к текиле.

– Моберг обещал рукопись Зое. До Зойки я дозвониться не в силах. И этот козел Моберг тоже, как в воду канул… Ох, и не нравиться мне эта катавасия!

Госпожа Окампо сидит, закусив губу, и невидящими глазами смотрит сквозь меня. Потом моргает, растерянно стряхивает пепел с сигаретки и продолжает,

– Рейли, дорогуша, вы мне разыщите эту рукопись поскорее.

Я делаю пометку в блокноте: рукопись.

– И этого таинственного русского тоже разыщите. И как найдете, сразу берите его за шкирку и под любым предлогом тащите в «Sur», а уж дальше я сама управлюсь.

 Я делаю пометку в блокноте: Шурик Ха, автор.

Не я, а кто-то другой, тот, кто снимает угол в моей душе, и каждый день понемногу умирает, спрашивает у госпожи Окампо, стараясь скрыть раздражение,

– Да, что вы носитесь с этой рукописью, как с писаной торбой? Вы ее даже не читали. Да этих русских эмигрантов у нас в Аргентине пруд пруди! И вечно они чего-то пишут, мемуары там или доктор Живаго какой-нибудь… Или, может статься, для вас так много значит рекомендация Моберга?

Госпожа Окампо снисходительно мне улыбается.

– Поверьте, дорогуша, оно того стоит. У меня чутье на этих аутсайдеров. Неграненые алмазы в навозе, темные лошадки, пропащие гении, да я их за милю чую! Господин частный детектив, я открыта для новых идей. Не стану от вас скрывать, дела издательства идут очень скверно. Чего только не приходится публиковать, чтобы удержаться на плаву. Только между нами, я эту современную литературу на дух не переношу! Дорогуша, я скажу вам два слова – унылое говно. Вот что такое это ваша современная литература… Разыщите мне Зою и русского писателя с диким именем, будь он не ладен! И еще эту чертову рукопись. Не подведите меня, дорогуша. И будьте осторожней с огнестрельным оружием, а то, в другой раз не дай бог, поранитесь.

Госпожа Окампо величественно поднимается со стула, выходит из кабинета и растворяется в ночи.

– Ну, и как же ты взялся за дело? – спрашивает меня лейтенант Данди.

– Сперва я допил свой остывший мате… Сна у меня не было ни в одном глазу и, не смотря на поздний час, я решил нанести визит Зое. Я не боялся ее разбудить. У меня сложилось впечатление, что Зоя барышня богемная и спать ложиться под утро. Госпожа Окампо любезно оставила мне адресок. Старый дом в колониальном стиле на Майском проспекте. Я прогулялся туда, срезая через дворы, и вышел возле искомого дома. Я стоял в разлапистой тени акации, курил и смотрел на фасад. Светилось только одно окошко и светилось едва-едва, чуть теплилось, словно там, за шторой горела настольная лампа, а весь верхний свет был погашен. Прикинув количество квартир на лестничной клетке и их расположение, я решил, что свет горит как раз в окне у Зои. Я вылез из кустов, подошел к подъезду и набрал на панели домофона номер означенной выше квартиры. Сперва мне не отвечали, но я был терпелив. И, в конце концов, она отозвалась, наша пташка.

– Ах, оставьте меня, я читаю, – раздраженно ответила мне Зоя и бросила трубку.

Тогда я сел на скамейку у подъезда и стал ждать. Я просидел там всю ночь, до утра. Мимо по проспекту проплывали клочья влажного тумана, а в кустах акации оглушительно трещали цикады. Не происходило решительно ничего. Ни одна живая душа не вышла из подъезда, и никто не зашел с улицы. Разве что, ближе к утру, окна Зойкиной квартиры одно за другим ярко зажглись, словно кто-то быстро прошел по комнатам, включая везде верхний свет. Это, собственно, все. Потом помнится, я немного прикорнул, а когда очнулся, уже рассвело. Я сидел на скамейки у подъезда продрогший, в сыром от тумана плаще и слышал, как просыпается старый дом. Вот, у кого-то на кухне заиграли позывные радиостанции «Маяк», а вот, кто-то включил электробритву. Потом пришел дворник в фартуке с бляхой и с метлой. Дверь подъезда то и дело отворялась, выплевывая спешащих на работу аргентинцев. Я вежливо со всеми здоровался. Потом во двор заглянул жестянщик, потом точильщик, потом кукольник со своим Петрушкой, потом барахольщик, а после ни свет, ни зоря явились судебные приставы. Свет в окнах у Зои по-прежнему горел. Взглянув на небо, я заметил, что собирается дождик, а я, как на грех не взял зонта. Тогда я поднялся с лавки и пошел к себе в контору. Там я лег спать на этот самый диванчик и спал, пока по мою душу не заявились крутые копы.

– Что-то еще? – спрашивает лейтенант Данди печальным голосом, сделав при этом брови домиком. Картинка, я вам доложу, уморительная.

– Да, нет, вроде всё. Как на духу, офицер.

Копы переглядываются.

– Может, просто позабыл, – говорит сержант Том. – Ночь у паренька хлопотливая выдалась, закрутился.

– И память девичья, – цедит сквозь зубы лейтенант.

О чем это они? В голову ничего путного не приходит. Чувствую себя идиотом.

– В твою контору ночью звонили, – нисходит до меня Том, – На телефонной станции отследили звонок из заброшенного пакгауза в старом порту. Ты с кем там балакал, че? С бомжами? С контрабандистами? Давай, че, колись!

И точно девичья память. Был же еще этот странный звонок.

– Извини, – говорю, – запамятовал. Верно, был звонок. Я уже стоял в дверях, когда зазвонил телефон…

Я стою на пороге и берусь рукой за тулью шляпы, висящую на вешалке, когда в тишине пустой конторы оглушительно звякает телефон. Звякает раз, другой и третий. Настойчиво так звякает. И я, нахлобучив шляпу на макушку, бреду обратно к столу.

– Пронто, – говорю я, снявши трубку, – Догзауз Рейли, частный детектив. Чем могу помочь?

И тогда мне в ухо ввинчивается тот жуткий неживой голос, сотканный из статических помех, электрического треска и гула ветра, лишенный даже тени человеческих эмоций, голос который я едва ли забуду до конца своих дней.

– Мистер Рейли, будьте так любезны, уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени.

– Э-э-з… – говорю, – само собой. Слушаю вас.

– Мне известно, что вас попросили разыскать одного эмигранта из России. Начинающего писателя. И рукопись его романа. Настоятельно рекомендую вам не усердствовать в поисках. Поверьте на слово, это в ваших же интересах.

– Э-э-э… – говорю, – я не совсем понял…

– Но я забыл представился, и где только мои манеры… Признаться, у меня много имен. Имя, которым меня нарекли при рождении уже никак не отражает мою нынешнюю сущность, и я не нахожу возможным его использовать. Возмужав, я выбрал путь порока и зла. Каждое утро я просыпался более развращенным, нежели в тот час, когда отходил ко сну, я, словно рождался заново и оттого брал себе новое имя. Этих моих имен-однодневок было не счесть, они облетали с меня, как листва с сосны осенней порою. Да, славные были денечки… Однако, ныне, я стал тем, кем стал. Я раскаялся. Я умер и родился заново. Поверьте, я весьма могущественная и зловещая фигура. Вы непременно услышите обо мне, если станете задавать верные вопросы правильным людям. В мире человеков я известен под одним именем и услыхав это имя людишки трепещут. Позвольте же, наконец, представиться, я – Публикатор.

– Этот господин, он как-то связан с издательским делом?

– Разве что отчасти, – тянет лейтенант Данди.

– Об этом типе мало что известно, че, – говорит сержант Том. – Слухи по большой части. Публикатор фигура настолько нелепая и одновременно кошмарная, что долгое время его считали чем-то вроде фольклора преступного мира, этаким Бугименом. Мифы о нем многочисленны и противоречивы. Однако есть один эпизод, который упоминается во всех источниках. Этот эпизод повествует о том, как Публикатор серьезно повредил голосовые связки и с тех пор использует для вербальной коммуникации специальный приборчик… Как-то раз ночью, Публикатор возвращался из одного казино в Лас-Вегасе на свое ранчо. Он летел в красном кадиллаке по горной дороге. Кадиллак был основательно нагружен девками в купальниках и дорогим шампанским. Ночная дорога в горах коварна. Публикатор не вписался в поворот, слетел с трассы и припарковался на дне каньона. Он чудом остался в живых. Множественные переломы, поврежденная гортань. Да, и еще лицо…

– А что с лицом?

– Говорят, жуткое зрелище. Мол, не один пластический хирург не смог его залатать.

– Еще, говорят ещё, че, он собрал вокруг себя банду цирковых уродцев и наводящих ужас мутантов. Публикатор вроде тех гигантских нарвалов и спрутов, которые скрываются от дневного света в толще океана. Никто в них не верит, но они там, холодные и скользкие копошатся в кромешной тьме.

– Вот ужас-то!

– Уф! Что-то я разволновался. У тебя нет чего-нибудь покрепче мате, горло промочить?

– Я стараюсь не пить и оттого не держу дома спиртного.

– Были проблемы? – интересуется сержант.

– Случалось, срывался. Полгода в завязке.

– Умничка.

– И что же хотел от тебя этот монстр? – вопрошает лейтенант Данди.

– Мистер Рейли, будьте так любезны, не путайтесь у меня под ногами, – неживой электрический голос потрескивает и гудит в телефонной трубке и ввинчивается в мой мозг. – Я тоже разыскиваю этого русского. Я найду Шурика Ха и пресеку его жизненный путь. В этом заключается моя миссия.

– Миссия, – кивает лейтенант. – Вот, на этом он и помешался. Публикатор безжалостный и изобретательный убийца. Он странствует по миру, исполняя свою миссию. Публикатор отлавливает и умерщвляет писателей. Нет, не всех конечно, упаси боже! У него есть какой-то критерий отбора. Дальше, признаюсь, для меня начинается «Сумеречная зона»…

– Теперь слушайте меня очень внимательно, мистер Рейли. Этот русский эмигрант, этот мальчишка опаснее бубонной чумы. Как алхимик, открывший атомный синтез в своем подвале он выучился складывать слова, не отдавая себе отчета, какая сила в них скрыта. Его литературные эксперименты угрожают существующему миропорядку. Мне доподлинно известно о рукописи. Он сложил из слов нечто мерзкое и немыслимое. Он бросит людишкам рукопись, словно кость и станет смотреть, как вы корчитесь облепленные липкой жутью в своих склепах. Я вижу эпидемию, вижу гекатомбы из тел инфицированных на улицах Буэнос-Айреса… Поверьте мне господин Рейли, самые обычные слова способны погасить солнце…

В трубке сильно трещит, неживой электрический голос Публикатора пропадает. Я дую в мембрану, стучу трубкой по столу. Подношу к уху. Голос Публикатора звучит теперь тише, как бы сквозь завывания ветра и то и дело прерывается.

– Маги древнего мира знали об этом, но их знания надежно утрачены… лукавые шумеры, бесноватые жители Вавилоны, упёртые египтяне… но всегда найдется какой-нибудь юродивый с шилом в жопе… играя, он разнесет на осколки драгоценную вазу мироздания… мальчишка сложил цепочку из слов… тропа через темное поле… волшебное яйцо над бездной… ты спросишь меня, зачем масоны стоят на башнях? Они…

Тут в трубке треснуло, и связь окончательно оборвалась. Я стою и осторожно держу ее возле уха. Но трубка мертва и я кладу ее на рычаг телефона.

– Кстати, телефон и сейчас не работает, – говорю. – Я ходил на станцию, обещали прислать мастера.

Лейтенант, сделав непроницаемое лицо, поднимается из кресла, нахлобучивает на голову свой видавший виды котелок и ни слова не говоря, направляется к двери.

– Так, значит, выпить у тебя нет? – спрашивает меня Том.

– Я в завязке. Я же сказал.

Лейтенант оборачивается в дверях.

– Благодарю за сотрудничество, сеньор Рейли, – говорит он официальным голосом. – Если соберётесь уехать из города, будь любезны, поставьте нас в известность.

А я все ждал, когда же Данди это скажет. Дождался. Да, куда мне отсюда ехать, это же Аргентина! Край мира. Дальше только Антарктида и заброшенные базы нацистов под километровым панцирем льда.

Копы, наконец, уходят. Я завариваю себе свежий мате. Сижу в кресле и слушаю, как шумит дождь за окном.

Часть вторая. Тьма над Буэнос-Айресом

Прочитав последнюю страницу, Моберг c пустым бессмысленным лицом смотрит на многоточие. Трет ладонью глаза, теребит щетину на подбородке. Проверяет, не напечатано ли что-нибудь с другой стороны. Нет, не напечатано.

– И что это за чухня такая? – с тоской восклицает Моберг.

Так не бывает! Роман обрывается на полуслове, сюжетные нити висят в пустоте, как порванные бурей провода, и в этом нет никакого смысла! Моберг знает, о чем говорит, он сам литератор. Наверное, Шурик забыл положить в портфель финальную главу, а может, попросту не успел дописать, успокаивает себя Моберг. А может, эта глава здесь, только перепуталось с другими, и я читал страничку то там, то сям и не понимал, что читаю? И верно, повествование местами казалось спутанным и сумбурным, словно сон, но я торопился к развязке…

Моберг поднимает с пола ворох бумажных страниц и начинает быстро проглядывать одну за другой, снова роняя страницы на пол. Он сидит на низком топчане у себя в берлоге. За окном кромешная тьма, ночь.

Проглядывая роман сызнова, теперь уже задом наперед Моберг понимает, что никакой недостающей главы здесь нет. Роман дописан. А эта зияющая пустота в финале, как раз таки всё и объясняет, не объясняя по сути ничего. Как же я сразу не понял, бормочет себе под нос Моберг, повествование обрывается, потому что рассказик пропал. Сгинул без следа. И некому больше рассказывать историю! Вот, в чем тут дело!

Моберг опасливо отбрасывает в сторону бумажный ворох и странички разлетаются по каморке. Ему хочется сжечь роман немедля и еще слаще – перечитать, перепроверить, был ли у героя шанс спастись? Только Моберг нюхом чует, что у героя нет и тени шанса. Зато здесь есть глубоководные жуткие чудища, они прячутся за бледной неровной машинописью и глядят на Моберга из бездны. Но соблазн так велик, что он берется читать по новой… А потом случается вот какая штука. Толчея мыслей в его голове разом смолкает. Будто кто-то выключил бормочущий целый день телевизор. Моберг сидит на топчане, в маленькой неприбранной комнатушке, в пустоте, посреди хмурой осенней ночи. Электрическая лампочка свисает с потолка на мохнатом от пыли шнуре, её тусклые лучи пронзают сумрак. Воздух в комнате стоит с маслянистым блеском и такой густой, что, кажется, из этого воздуха в любую минуту может вылепиться все, что душе угодно.

– Что еще за напасть? – бормочет Моберг, облизав пересохшие губы.

И тут же ветка пальмы с оглушительным костяным стуком хлещет по черному оконному стеклу. Моберг подскакивает на топчане. То пятясь, то бочком он крадется к дверям, прочь из каморки, сделавшейся внезапно очень неприятным местом. Мимо серванта, мимо зеркала с осыпавшейся амальгамой… Рывком Моберг распахивает дверь, скатывается с грохотом вниз по лестнице и вылетает на улицу. Закурив сигаретку, он бредет мимо темных халуп, куда глаза глядят. Моберг менял города и континенты, но, куда бы его ни забрасывала судьба, вокруг неизменно вставали все те же трущобы. Час, однако, поздний, кругом ни души, небо сплошь в тучах, лишь где-то на задворках качается на ветру фонарь. Мобергу мерещатся, то шаги за спиной, то какая-то возня в кустах. Район трущоб, будто вывернули наизнанку. Знакомые проулки все как один приводят его в тупик. А на перекрестке, где был кабак и публичный дом, стоит теперь обветшалый дворец с колоннами… Наверное, впервые в жизни Мобергу сделалось жутко в трущобах. Очень захотелось к живым людям, на яркий свет… Моберг оглядывается по сторонам и замечает неподалеку живых людей. Трое портеньо нестройно и громко поют народную аргентинскую песню:

"Мглой зальет мне душу,

Померкнет лазурное небо,

И я сна я лишусь на веки,

Когда ты уйдешь от меня!" (2)

Моберг идет за пацанами и в скором времени их нагоняет. Весело и беззаботно было шагать за этими портеньо по полуночным улицам Буэнос-Айреса. Но вот, возле старого дома в колониальном стиле приятели прощаются.

– Брось, Пабло, пойдем, хлопнем еще по стаканчику!

– Нет, братцы, Машка меня заждалась. Я и так люлей получу.

– Ну, буэнос-ночес, амигос!

– Буэнос-ночес, че!

И ребята расползаются кто куда. Моберга такой вариант никак не устраивает. Он быстро подходит к подъезду и, крякнув, бьет ближайшего портеньо по уху. И тут же улепетывает. Топот ботинок за спиной воодушевляет его. Во время погони Моберг то и дело оглядывается и, чтобы преследователи не теряли энтузиазма, строит им рожи и ругается обидными словами. Увлекшись, он далеко отрывается от пацанов, и останавливается перевести дыхание в каком-то глухом дворике. Дома в этом дворике стоят нежилые, под снос, с выбитыми окнами и сорванными дверьми. Моберг тяжело дышит, привалившись в детской проржавелой горке. Он ищет сигареты по карманам засаленного пиджака… Моберг никак не может выбросить из головы роман, который давеча прочитал. В этом темном и жутком дворике глухой аргентинской ночью его посещает озарение. Мелкие детали, обмолвки персонажей, ничего не значащие фразы, рассыпанные по тексту, складываются заново, как цветные стекляшки в калейдоскопе. В истрепанную душу Моберга, словно вцепляется сотня рыболовных крючков. Теперь события последних глав предстают перед ним в совсем другом, зловещем свете.

– Вот оно что… – бормочет Моберг.

Губы одеревенели, в сердце сидит тупая игла. Все оказалось во сто крат страшнее и гаже, чем он решил, когда прочел роман в первый раз. Мобергу не хватает воздуха, ноги подкашиваются и он валится в заросшую бурьяном песочницу. Лежа в сырой и мертвой траве он явственно видит текст романа, набранный на одной странице размером со стену жилого многоквартирного дома. Слова, из которых сложен роман самые заурядные. Они похожи на разноцветные веселые кубики с азбукой, которые покупают малышам. Эти кубики – синие, красные, зеленые и желтые скрепляет между собой что-то вроде серебристой слизи, что-то похожее на тонкую паучью нить. Текст романа, словно занавес на сквозняке, то надувается пузырем, то опадает. Клейкая слизь поблескивает, трещит, рвется и снова натягивается между кубиками слов… Моберг поднимается на ноги, но никак не может найти выход со двора. Он тычется в стены и углы, как слепой котенок, пока не забивается в узкий проулок. Это даже не проулок, а щель между домами. А хорошо бы сейчас угодить в полицейский участок, мечтает Моберг, протискиваясь между осклизлых стен. Зафигачить копам в окно хорошим булыжником и готово! Ну, отметелят, конечно, куда без этого! Зато после, как пить дать, посадят в обезьянник. А в обезьяннике – лафа, в обезьяннике, брат, жить можно! Протиснувшись на другую сторону проулка, Моберг попадает в темный заросший сквер. Он стоит среди кустов и смотрит на маленькую мощенную плиткой площадь. Посреди площади растет раскидистый старый каштан, а под сенью каштана расставлены белые столики, а над столиками среди ветвей развешены веселенькие разноцветные гирлянды. Вот, в кафе заходит шахтер после смены в забое. Снимает с плеча отбойный молоток и ставит к столу. Плюхается на стул и стаскивает с головы шлем с фонариком. Устало проводит рукой по черному от угольной крошки лицу, и на его лице остается широкая розовая полоса. К шахтеру спешит мальчишка-официант… Моберг идет прочь из сквера, ломится, не глядя, сквозь кусты. Уютное кафе, белые столики, мигающая разноцветными огнями гирлянда. Нужно только пересечь эту маленькую площадь, и он спасен! И в это мгновение на плечо Моберга опускается тяжелая рука.

– Я Публикатор, – объявляет некто и в его мертвом лишенным эмоций голосе Моберг отчетливо слышит гул и треск электричества. – По крайней мере, под этим нелепым прозвищем я известен человецам. А вы, если не ошибаюсь, Эла Моберг?

– Да, это я, – еле слышно бормочет Моберг.

– Увы, сеньор Моберг, у меня скверные новости. Вы инфицированы и едва ли увидите снова солнечный свет. Крепитесь! Последние ваши часы станут воистину сущим адом. Я помолюсь за еще одну пропащую душу.

Скрытая в траве проржавелая крышка канализационного люка приподнимается и с глухим лязгом отъезжает в сторону.

– Париж! Восьмая кабинка! – громко объявляет телефонистка за стойкой.

Поднимаюсь с жесткой неудобной скамейки, захожу в означенную кабинку, прикрываю за собой дверь, снимаю трубку.

– Бон матэн, Жорж! Не разбудил?

– А я еще не ложился, – хмуро откликается Жорж.

И я сразу узнаю его хриплый, словно бы простуженный голос.

– У вас там дождь, че?

– Что? А, дождь… Ну да, моросит немножко.

Я стою в телефонной кабинке и держу трубку возле уха. В пустой гулкий зал почтового отделения сквозь арочные окна и отворенную дверь валит белый полуденный свет. Там снаружи – Майская площадь, пальмы и Розовый дом, все едва различимо и стерто солнечным блеском. Я закрываю глаза и вижу уютную квартиру Жоржа на тихой Роше Ленуар. Капли дождя на оконном стекле. За окном в предрассветном сумраке дрожат огни. Я вижу Жоржа в халате, с трубкой в зубах, он стоит возле телефона в прихожей…

– Эй, Иван, ты куда-то пропал! Оле?

– Я так скучаю по Парижу, старина, – говорю я Жоржу, – Как бы я хотел попасть в те сказочные времена, когда мы с тобой были зелеными сопляками, а жизнь казалось прекрасной и удивительной. Пускай только на одну ночь! Я бы сейчас пошел гулять по Елисеевским полям и шатался бы из кабака в кабак до рассвета. Я бы порядком надрался, а с утра… Я так и вижу это утро – пасмурное и жемчужно-серое…. А с утра я бы замечательно похмелился шампанским где-нибудь на скамеечке, возле Триумфальной арки в компании голубей и клошар…

– А потом тебя копы заметут, и мне придется вытаскивать тебя из кутузки, – Жорж зевает, как мне кажется, демонстративно, – Я тебе в прошлом месяце бандерольку с книжками отправил. Пришла?

– Пришла.

– Прочитал?

– Да, прочитал.

Пауза.

– Ну, нормально, добротно так, крепенько. Немного лирики, реализм опять же. Что еще сказать…

Пауза.

– Жорж, ну, не нравится мне этот твой деревенский легаш. Ты же знаешь… Ну разве можно так писать: "Мегрэ встал и пошел напролом"(3)… Или еще, цитирую по памяти: "Мегрэ забыл какая сила в его руках, юноша застонал, вырываясь из железных тисков комиссара" (4). А вот еще перл: "но внезапно Мегрэ переменился. Рядом с Жанвье сидел другой человек – массивный, апатичный, устрашающий монолит"(5).

Пауза. Мне слышно, как Жорж сопит в трубку.

– А Хэму нравиться, как я пишу. Он всего Мегрэ перечитал, когда в Африке охотился.

– Так, то Хэм, а то я.

Пауза.

– Иван? А ты сам-то, как, больше не пишешь?

– Нет, не пишу.

– Ты только не отчаивайся, дружище…

– А иди-ка ты к люлям, дружище! Я не могу больше писать, я уже тебя говорил. И нет никакого Ивана, он умер, выгорел изнутри и я его схоронил. Есть только Догхауз Рейли, частный детектив, и он сидит в своей пыльной конторе в Буэнос-Айресе и старается заработать немножко денег на жизнь, расследуя всякую дребедень… Извини, Жорж, что на тебя накричал.

– Это ты меня извини. Ты же просил никогда впредь эту тему не поднимать. А я тут опять полез…

Пауза. Жорж приглушенно кашляет.

– Слушай, Ванька, если ты просто так звонил, ну, типа, поболтать, то мы вроде как поболтали. Время уже позднее или раннее, это, как посмотреть, и меня тут поблизости ожидает одна дама в пеньюаре. Кажется, она замерзла уже. А завтра мне снова ехать на эту писательскую попойку, а я и так толком не высыпаюсь…

– Да-да, извини. Я вообще-то по делу звоню. У нас объявился один портеньо, эмигрант из России. Литератор. Так мне сказали, он тусовался в Париже. Я и подумал, может ты с ним знаком или слышал что-нибудь краем уха.

– Как имя отрока?

– Шурик Ха.

 Пауза. Потому, как прогнулась тишина в телефонной мембране, я понимаю, что Жорж его знает.

– Жорж? – взываю я к тишине. – Оле?

– Да, здесь я, здесь, не кричи! У вас там небось сиеста, всех еще перебудишь… Да, знаю я твоего русского. Премного наслышан. Он объявился в Париже примерно с полгода назад. Засветился в здешней писательской тусовке. Ходил по салонам, хлестал абсент в кафешках, кувыркался в Булонском лесу, напечатал эссе в «Современных записках», там еще Сирин печатался, если помнишь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.