Николай Шахмагонов
1812: Новые факты наполеоновских войн и разгром Наполеона в России

© Шахмагонов Н.Ф., 2012

© Оформление и обработка текста. ООО «ЮниВестМедиа», 2012

Вместо предисловия. Через 200 лет тайное становится явным

Эта книга издана в год 200-летия Отечественной войны 1812 года. Как справедливо отмечает историк Владимир Карпец, ход сражения на её полях хорошо известен, но её подлинный смысл продолжает оставаться тайной, и мы к нему только приближаемся – причём всё более – в свете современных событий.

Писатель и историк Николай Шахмагонов как раз и делает в своей новой книге ещё один шаг к постижению истинных причин наполеоновских войн, приведших в конце концов к разгрому Наполеона в России. Конечно, о приводимых им фактах и особенно их толкованиях можно спорить. Но многие тенденции развития России в противостоянии её Западу обозначены, безусловно, верно.

«Уже давно в Европе существуют только две действующие силы: Революция и Россия», – проницательно писал Фёдор Тютчев в 1849 году. Французская Революция, порождённая масонством и породившая Наполеона, стремительно распространялась по миру, пытаясь подстегнуть так называемый прогресс, за которым зачастую скрывались интересы олигархических групп и этнических образований. Так, Наполеон ещё во время своего египетского похода заявил, что прибыл в Палестину для восстановления Иерусалима и Иудеи, обещая евреям восстановление Храма Соломона, чем завоевал среди них большую популярность. Как подтверждают исторические источники, «его победоносные войска повсюду сбрасывали железные оковы с еврейского народа, Наполеон Бонапарт приносил евреям равенство и свободу».

В этих начинаниях Наполеона на первых порах поддерживало банкирское сообщество во главе с Ротшильдами, уже тогда поделившими Европу на «уделы». Они-то и способствовали его возвеличиванию, превращению в Императора. Но после женитьбы Бонапарта на герцогине Марии-Луизе Австрийской в 1810 году и рождения 20 марта 1811 года Наполеона II, который должен был стать, по замыслу отца, мировым правителем в обход семейства Ротшильдов, поддержка банкиров была исчерпана. Возможно, тут-то окончательно стала реализовываться идея войны Наполеона с Россией. Война, как всегда, обескровливала народы, экономически разоряла участвующие страны, зато позволяла хорошо нажиться олигархам. И если приглядеться к разразившимся в XX столетии двум мировым войнам и многим последующим вооруженным конфликтам, то видна та же проверенная схема: пока народы воюют, международные финансисты «наваривают» капиталы.

Итак, «мятежной вольности наследник и убийца» за несколько лет изменил лицо Франции, превратив Республику «Свободы и Равенства» в огромную и агрессивную империю. Вторгаясь в чужие страны, он разрушал в них существующие монархические режимы и насаждал свои, более деспотические порядки. Даже под угрозой поражения в России у Наполеона не было и мысли освободить крестьян от крепостной зависимости, что обеспечило бы ему немало сторонников. И как точно заметил еще Дмитрий Мережковский, русский народ поднялся в борьбе за Христа против Антихриста.

Именно народ сыграл главную роль в разгроме нашествия «двунадесяти языков». По сути атеистическая армия европейского сброда, надругавшаяся над Православной церковью и её священнослужителями, вызывала нарастающий протест населения оккупируемой страны. Среди же российской элиты у Наполеона было немало сторонников. Даже Михаила Илларионовича Кутузова некоторые историки, например, Алексей Мартыненко, обвиняют в отнюдь неслучайной сдаче Москвы, в которой оставались тяжелораненные герои Бородина. Об этом же упоминает и генерал-губернатор Москвы Ф.В. Ростопчин. Начальник канцелярии Кутузова С.И. Маевский вспоминал: «Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после… уступления Москвы…» Но Н.Ф. Шахмагонов отдает должное главнокомандующему русской армией, внесшему большой вклад в нашу победу.

Однако, к сожалению, надо отметить, что был в составе войск Наполеона и так называемый «русский легион», подобный власовцам Второй мировой. Но нельзя сомневаться: «… победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своём бессилии, была одержана русскими под Бородиным» (Л.Н. Толстой).

И все-таки, несмотря на «офранцузивание» (говорили-то и писали российские вольтерьянцы по-французски) и «омасонивание» части дворянской «верхушки», даже она поднялась на защиту Отечества, да и, конечно, своих имений от врагов, нахлынувших из Европы. Дружба, как говориться, дружбой, а табачок врозь! Так ли поведёт себя сегодняшняя самопровозглашённая российская элита, хранящая свои наворованные капиталы в оффшорах? В её патриотизме сильно приходиться сомневаться.

Увлечение чужебесием в России начала XIX века не прошло даром. Оно взрастило «цветы зла» для декабристской фронды, а затем масонского заговора и свержения монархии в феврале 1917-го, открывшего дорогу гражданской войне и последующей череде насилия.

В дальнейшем Россия только оправилась от потрясений, стабилизировалась, как вновь была провозглашена страной «застоя» и перевернута с ног на голову духовными наследниками тех же западников-либералов, антитрадиционные действия которых не позволяют ей по-настоящему воспрянуть и теперь. Но всё больше народа прозревает и начинает видеть подлинную суть событий, а значит, есть надежда на возрождение страны как мощного справедливого Евразийского союза, о котором говорил Президент РФ Владимир Путин. Хотя задача эта очень трудная. Ещё в конце XX века первоиерарх русской православной церкви за границей митрополит Виталий предупреждал: «Будут брошены все силы, миллиарды золота, лишь бы погасить пламя Русского Возрождения. Вот перед чем сейчас стоит Россия. Это почище Наполеона, Гитлера…»

В 1799, 1805 и 1806-1807 годах Россия участвовала в нескольких неудачных военных кампаниях против наполеоновских войск. В конце концов, объединённые силы Австрии и России были разбиты под Аустерлицем в 1905 году, а объединённые силы Пруссии и России – под Фридландом в 1807 году. В итоге 7 июня 1807 года Александром I и Наполеоном был подписан так называемый Тильзитский мир. Два его главных условия были навязаны Францией как победительницей. Во-первых, Россия должна была признать все завоевания Наполеона и вступить с ним в союз. Во-вторых, Россия обязана была прервать отношения с Англией и присоединиться к континентальной блокаде. Были и другие условия, которые постепенно затягивали сложный узел противоречий между Россией и Францией. Такова внешняя канва причин, приведших к войне 1812 года.

Автор книги, анализируя причины войны, много внимания уделяет личности императора Александра I, которого считает на основании веских аргументов незаконнорождённым сыном Павла I, имевшим массу недостатков. Всё это, как говорят доказательства учёного Г.С.Гриневича, вполне может быть именно так, но мы не будем заострять на этом внимание – читатель прочтёт о том в соответствующих главах. Но причины войны 1812 года, безусловно, лежат значительно глубже.

Отечественная война закончилась 25 декабря 1812 года по старому стилю (ныне 7 января). Но война с Наполеоном продолжалась до марта 1814 года. Лишь тогда объединенным силам европейских государей, освободившихся от владычества французского императора, удалось окончательно разбить его новую армию. 31 марта 1814 года союзные армии торжественное вступили в Париж, а 6 апреля в Фонтенбло Наполеон подписал акт об отречении от престола. Крушение империи Наполеона было закономерным следствием поражения его армии в России. Кратковременное стодневное возвращение Наполеона к власти и окончательное поражение при Ватерлоо в 1815 году поставило точку в судьбе этого агрессора, погибшего на острове Святой Елены через несколько лет в плену у англичан, традиционно верховодивших во многих политических процессах.

Обращаясь к Наполеону, автор видит в нём много слабостей и преступных наклонностей, а главное – зависимость этой противоречивой личности от крупной буржуазии, которая во многом и управляла действиями новоявленного императора. Кстати, об этом же пишет один из лучших французских исследователей жизни и деятельности «корсиканского чудовища» Жан Тюлар в книге «Наполеон, или миф о спасителе», недавно вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей». Да, Наполеон Бонапарт сделал ставку на крупную буржуазию, создал все условия для её сказочного обогащения (отсюда в значительной мере его завоевательные войны), но, в конечном счёте, не преуспел, ибо «главная добродетель буржуазии – неблагодарность, а главный недостаток – трусость». Пока всё шло хорошо, буржуазия поддерживала своего «спасителя» от «санкюлотов» и набивала мошну. Но как только начались поражения в Испании, а затем и в России, союз был нарушен.

Интересно отметить, что буржуазия, оказываясь перед лицом опасностей, всякий раз находит «спасителей». Так, Наполеон проторил дорогу Кавеньяку, Луи Наполеону, Тьеру, Петену, де Голлю. В России русским корсиканцем называли генерала Михаила Скобелева, чьи поступки также направляла «невидимая рука истории» и ниточка тянулась к французским масонам. Судьба генерала Александра Лебедя еще раз напоминает о преемственности некоторых ролей в истории, которую зачастую пишут совсем другие люди.

По сути же, как особенно хорошо видно спустя два столетия, война была столкновением революционных идей и традиций, оплотом которых всегда являлась Россия с её ролью «удерживающего» православного государства. И сегодня в условиях стремительной глобализации мира не стихает борьба между теми, кто хотел бы установить бесконтрольную власть мирового правительства и силами, ратующими за многополярный мир, которые возглавляет Россия.

Нужно отметить, что «холодная» война с Россией, перемежавшаяся горячими обострениями, велась не с известной речи Черчилля в Фултоне в 1946 году, а на протяжении столетий. Так, по мнению недавно трагически погибшего руководителя советской внешней разведки Леонида Шебаршина, изучавшим ту эпоху, в войне 1812 года в Ставке российского командования был англичанин по фамилии Уилсон. Он участвовал в боевых действиях, его воспринимали как коллегу и соратника по коалиции. После окончания войны Уилсон написал книгу о том, что Россия является естественным противником Англии, а, следовательно, тогдашней цивилизации. И надо прилагать все усилия для того, чтобы её поставить на место. В значительной мере русофобское движение именно тогда набрало особую силу. Последующая трагическая история России это только подтвердила.

Прочитайте книгу Николая Шахмагонова, загляните в историю первого открытого масштабного столкновения этих двух сил. Уверен, что Вы найдёте для себя много нового и любопытного. Думаю, что даже если не во всём согласитесь с аргументацией автора, Вы не пожалеете о прочитанном.

А.Б. ШОЛОХОВ,

кандидат исторических наук

P.S. Книгу Николая Шахмагонова «Новые факты наполеоновских войн и разгром Наполеона в России», а также другие популярные монографии серии «Русские витязи: защитники и созидатели России» Вы можете приобрести, обратившись в редакцию «Вузовского вестника» по телефону (499) 230-28-97 или по электронной почте: info@vuzvestnik.ru. Дополнительную информацию смотрите на сайте: www.vuzvestnik.ru.

Введение. Бог послал их истреблять то зло, которое мы у них переняли

Наполеон развязал множество войн в Европе. Их историю впоследствии именовали «Эпохой наполеоновских войн». Обожатели французского императора ищут в его замыслах величие, а в деяниях – гениальность. Но, увы, всё это – величайшая ложь того времени, дошедшая до нас благодаря неутомимой деятельности так называемого Ордена русской интеллигенции, являющегося духовным заместителем масонства.

Святитель Феофан Затворник писал: «Нас увлекает просвещенная Европа… Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. Но припомним 1812 год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них переняли… Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему…»

Преосвященный Аверкий, толкуя эти слова, писал: «Святитель, как мы видим, резко осуждает наше неразумное увлечение… западной культурой, и в особенности французоманию, доходившую до презрения к своему родному языку и замены его французским. И это страшное, можно сказать, стихийное нашествие на нас французов и с ними других европейских народов («двадесяти язык») в 1812 году было, по мысли святителя Феофана, ничем иным, как целительным средством, которое употребил Господь для того, чтобы мы прозрели и воочию увидели чего стоит эта мнимая западная культура. Когда в Отечественную войну французы, столь обаятельные и галантные в светских салонах, обнаружили всё своё внутреннее бесстыдство, «буйство и зверонравность», храмы Божии не постыдились обратить в конюшни и надругались над нашими святынями, тогда только познали мы истинную цену той лжекультуры, которой так безрассудно прежде увлекались. В итоге Отечественной войны мы, казалось, радикально излечились от «французской жизни»: «покаялась тогда Россия», говорит Святитель Феофан, «и Бог помиловал её».

Наполеон вёл войны не за идею. Именно «ради комфортного существования тел разрушена природа, идут войны, и мир стоит на грани катастрофы. Все ради тела материального, бренного и временного».

А какую идею можно отыскать в действиях Императора, известного нам под именем Александра I? При нём русскую армию словно преследовал какой-то злой рок – и в Австрии при Аустерлице в 1805 году, и в Восточной Пруссии в 1807 году. Но не будем предаваться мистике – этот злой рок имел своё конкретное и всем известное имя, причём, стараниями Ордена русской интеллигенции, имя незаслуженное – «благословенный». О нём и поговорим в последующих главах, ведь книга посвящена величайшему событию истории – Отечественной войне 1812 года и, конечно, её героям, настоящим Русским Витязям, отстоявшим Русскую Землю в тяжелых и почти постоянно неравных боях.

Конечно, сегодня многое изменилось. Но изменились ли цели и задачи агрессоров? Обратимся к «Откровениям…»: «Проблемы человечества сегодня: беспредел власти, терроризм, войны, глобализация, а по сути – попытка управления миром группой высокоразвитых стран. Всё это связано только с одним – с противоречием в обществе, с противоречием устаревших общественных отношений и уровня развития человека, развития его менталитета, личности, далеко оторвавшегося от общественных корней, которые сегодня превратились из базы, из основы в тормоз прогресса, развития и совершенствования человечества».

Пожалуй, цели весьма схожи с наполеоновскими. И никому неведомо, что войны страшны не только гибелью людей, их страданиями, разрушениями – «войны локальные, войны мирового масштаба излучают в Космос такую мощную отрицательную энергию, что она вызывает негативное воздействие на энергетику Вселенной и на Гармонию Миров. А, следовательно, приближает то, что названо церковью «последними временами» или «кончиной мира».

Мы привыкли читать в учебниках, что в июне 1812 года наполеоновские войска вторглись на территорию России. Началась война. А откуда взялись они на этих границах? Каким образом пришли к ним? Что привело их? Да и вообще, почему вдруг понадобилось скрестить свои мечи двум столь далеко расположенным друг от друга странам – России и Франции? Очень много интересных фактов хранит история, фактов, дающих ответы на поставленные вопросы.

И все же, с чего все началось? Не с того ли, что на Западе поняли – их верный «цепной пес» Османская империя, по первому же их требованию бросавшийся на Россию, свои возможности исчерпала. Каждое нападение заканчивалось полным поражением Порты, а Россия после каждой войны продвигалась к Константинополю и Балканам. Исчерпала свои возможности и Швеция. Значит, надо было готовить нового «монстра», причём найти такого уже на Западе. Вооружить его, обеспечить всем необходимым, как следует «раздразнить и бросить» на Россию, чтобы если и не уничтожить её, то хотя бы ослабить, сделать послушной.

Поначалу этого «монстра» трудно было разглядеть даже через увеличительное стекло, столь мал и беспомощен он был. И все же мудрая государыня российская Екатерина Великая разглядела…

12 марта 1796 года ещё никому не известный Наполеон Бонапарт в сопровождении испытанного, опытного полковника Бертье отправился в Итальянскую армию, где вскоре появился приказ, раскрывший не только сущность этого человека, но и указавший на то, каким образом будут развиваться дальнейшие события в Европе. Наполеон написал своим солдатам: «Я вас поведу в самые плодородные на свете равнины! В вашей власти будут богатые провинции, большие города! Вы там найдёте честь, славу и богатство!»

Императрица Екатерина Великая сделала вывод: отныне вся военная политика Европы будет определяться неслыханными опытами грабежа, бессовестностью, бесчестьем и жестокостью. Она тотчас же поручила формировать особую армию во главе с Суворовым, которому поручила разгромить грабителя и злодея, и, по возможности, привезти его, подобно Пугачеву, в Петербург.

«Тёмные силы» Запада заволновались. Это не входило в их планы. Были предприняты меры, и вскоре, уже в ноябре 1796 года, Императрица Екатерина Великая ушла из жизни.

В 1797 году эти же «тёмные силы» постановили – организовать агрессию против России, цель которой, прежде всего – разграбить и сжечь Москву. Наполеон, казавшийся независимым, когда пришло время исполнять это решение, был сильно скован требованиями тех, кому он был вынужден полностью повиноваться. Ему надо было любой ценой идти на Москву, идти даже тогда, когда маршал Бертье твердо говорил, что этот поход смертельно опасен.

Почему же «тёмным силам» столь ненавистна была именно Москва? Обстоятельный ответ содержится в книге «Герои 1812 года», выпущенной издательством «Молодая гвардия» в 1987 году к 175-летнему юбилею Отечественной войны 1812 года. Вячеслав Корда в очерке «П.П. Коновницын», включённом в книгу, пишет: «Традиционный уклад жизни народа, его нравственность, духовность препятствовали проникновению новых отношений в Россию более, чем что-либо другое, поэтому его и нужно было сломить, а для этого врагу нужно было поразить Россию в самое сердце.

Сердцем страны, из которого произрастали корни духа народного, была Москва со своими старинными церквами, росписями, иконостасным богатством; со старинными библиотеками, манускриптами, летописями, книгами; со всей живописью и произведениями декоративного и прикладного искусства; со своими легендами, сказаниями, преданиями, молвой, духом; со своим материальным богатством, старинным ансамблем, со своими названиями и признаками, и со всем прочим, чего нельзя было измерить ни гирями, ни аршинами, ни золотниками, ни штуками, но что составляло и составляет душу и сердце каждого русского и что так до слёз было и есть дорого ему, и не только ему, но и не так давно обрусевшему инородцу.

Недаром Петр I в борьбе с боярской оппозицией, да и с народом, чтобы оторвать страну от традиций, перенёс столицу в болото, в пустыню, на ровное голое место, в чухонию. Этот акт был свидетельством беспримерной проницательности Царя, зревшего в самые корень проблемы.

Как говорил историк Иван Егорович Забелин, занимавшийся историей Москвы, она втянула в себя всё самое выдающееся, самое прекрасное, что создали разные края России в области культуры.

Все народы России видели в ней свою святыню, символ своей Родины, свою матушку. И с тем большей лёгкостью пошли народы Европы на международный заговор против России, чем больше он отвечал интересам их буржуазии, а точнее – того самого ротшильдовского спрута, которого она олицетворяла, и который был её фактическим хозяином.

Наполеону гораздо важнее и удобнее было бы взять Петербург и навязать на выгодных для себя условиях кабальный для России мир, но этим не достигалась бы тайная цель похода. Вот почему он, вопреки всякой логике, о которой говорило большинство писателей, не ограничился ни Витебском, ни Смоленском, а как бы вынужденно пошёл дальше, на Москву, взятие которой не сулило ему никаких особенных выгод, но которую он должен был уничтожить, а Кремль взорвать, чтобы не осталось и памяти об утверждении русской государственности, символом которой и был Кремль, как не осталось бы и свидетеля бесчисленных поражений международного зла, пытавшегося «раздавить» Русь во все времена, проламывая её рубежи то с Востока, то с Запада, то аварами, то печенегами, то монголами, то поляками, то шведами, а то французами с «двадцатью при них нациями». Проникая за его стены, все эти набродные толпы, сброд, или, как часто тогда говорили, «сволочь», неизменно убирались восвояси, если их не вышвыривали железной рукой народного гнева».

Итак, в 1797 году возникла, а точнее была возобновлена, цель Запада – уничтожить ненавистную «тёмным силам» Москву. Но на пути к ней было у недругов Руси ещё очень много преград.

Во-первых, тогда и Наполеон ещё понятия не имел, ради какой цели его продвигают в высшие эшелоны власти и делают из бездарного военного великого полководца. Во-вторых, и что на ту пору главное – Россия находилась под твёрдым державным скипетром Царя-Витязя Павла Петровича, которого ещё предстояло оболгать, а затем устранить. И все же первый шаг к войне, время которой ещё никто не мог предугадать, был сделан.

Всё, что задумано на Земле, известно на Небесах. Недаром Император Павел был предупреждён монахом Авелем-прорицателем о предстоящем покушении на него и о том, что Москва будет сожжена французами… Пророчество казалось невероятным, хотя Государь попросил записать и это, и многие другие предсказания Авеля, закрыл в ларце и опечатал с поручением «вскрыть потомку моему в столетнюю годовщину моей смерти».

Нападать на Россию при Екатерине Великой было бы самоубийством, ведь при ней, по словам канцлера Безбородко, «ни одна пушка в Европе пальнуть не смела без её на то ведома». Да и полководцы Екатерины Великой были непобедимы – таких военачальников, какими были Румянцев, Потемкин и Суворов, не имела ни одна страна мира. Рискованно было нападать и при Павле Петровиче.

«Тёмные силы» учитывали это и готовились. Тщательно готовились к тому, чтобы резко изменить положение вещей, ведь очень часто на Россию решались нападать только после того, как её удавалось ослабить различными способами, особенно в экономическом и военном отношениях.

А тут ещё Наполеон вырвался на какое-то время из-под власти тех, кто выдвигал его, да к тому же успел заключить мирный договор с Императором Павлом. «Тёмным силам» надо было действовать без промедлений, иначе их гнездо – «туманный Альбион» – могло лишиться своего тайного и явного господства.

Но «силы зла» не могут без войн, ибо гибель и страдания людей для них – питательная среда. «Тёмные силы» презирают все вечные каноны, установленные Создателем всего сущего, и он сурово порицает их за это. Так, в книгах, изданных академиком Л.И. Масловым, указывается: «Политики, лидеры наций тоже несли и несут ответственность вдвойне – и за дела свои, касающиеся собственного совершенствования, и за дела, касающиеся решения судеб людей. Они несут ответственность за дела, связанные с нарушением эволюционного процесса совершенствования людей, вовлеченных в революции, конфликты или войны, но и, самое главное, ответственность за нарушение общего Канона эволюции человечества».

Дмитрий Мережковский писал о порочном падении Земного мира, увлекшегося сребролюбимем, тщеславием, чревоугодием, пораженного гордыней, властолюбием и другими грехами. Он указал на несовместимость Священного Писания, в частности, книги Евангелие, с тем, что творится на Земле: «Мир, как он есть, и эта Книга не могут быть вместе. Он или она: Миру надо не быть тем, что он есть, или этой Книге исчезнуть из Мира. Мир проглотил её, как здоровый глотает яд, или больной – лекарство, и борется с нею, чтобы принять её в себя, или извергнуть навсегда. Борется двадцать веков, а последние три века – так, что и слепому видно: им вместе не быть; или этой Книге, или этому Миру конец».

Наполеон уничтожил мир на континенте, и только безбожники, только богоборцы, только «люди зла», стремящиеся к уничтожению всего сущего не Земле, могут вообще рассуждать о талантах этого «нелюдя». Но они не только рассуждают, они восхищаются им, ставя тем самым и себя в один ряд с человеко-животными, на происхождение которых точно указал Дарвин.

Нормальным людям понятно, что нельзя убивать себе подобных, разрушать их жилища, грабить, заставлять голодать, нельзя совершать акты насилия над населением захваченных стран. Это понятно людям, но это непонятно нелюдям, и потому Дмитрий Мережковский с такою предельной точностью указал на несовместимость самого сосуществования Евангелие, то есть Благовествования Спасителя, и жадного порочного мира, который с жадность и коварством взирает на тех, кто строго следует заветам Сил Небесных.

Лев Николаевич Толстой точно и ясно охарактеризовал, что представляет собою война с Наполеоном. Тем не менее, «исследователи» из Ордена русской интеллигенции до сих пор продолжают восхищаться звероподобными особями, вторгшимися в пределы России в июне 1812 года и особенно их предводителем Наполеоном, который, как теперь уже доказано совершенно точно, не обладал даже малейшим военным талантом и эксплуатировал военный гений маршала Бертье. Впрочем, и гений Бертье по определению может быть только злым гением, ибо он состоял на службе зла и обеспечивал захват европейских стран во имя истребления людей, грабежа и прочих безобразий, которые несут с собой захватнические войны.

Итак, напомним: «Для человека не составляло, да и не составляет до сих пор никакого труда опуститься до уровня сознания животного с присущими ему примитивными инстинктами!» История подтверждает это, ведь «все человеческие войны или междоусобицы зачастую становились причиной морального падения людей до уровня сознания животного».

И об этом мы поговорим в книге. Попробуем понять, каким образом мир, созданный для счастливого существования его обитателей, превратился в средоточие безбожия, зла, насилия, был угнетён особями, причисляющими себя к человеческому роду.

В последующих главах рассказывается о том, что посеяло на Земле «корсиканское чудовище» по имени Наполеон Бонапарт и что, согласно Канонам Сил Небесных, пришлось пожать ему, испытав на себе всё то, что он нёс многим народам… Так было со всеми агрессорами, так есть и будет в нашем Земном мире, который, несмотря ни на какие ухищрения «тёмных сил», подчиняется Высшим Божественным Канонам. Божественные начала одержат полную победу и сметут с лица Земли тёмные силы зла, как была сметена с лица земли огромная банда европейских нелюдей, приведённая в Россию Наполеоном или, как его назвали историки, не принадлежавшие к Ордену русской интеллигенции, «французским «Гитлером» девятнадцатого века».

Итак, перед нами рассказ об истоках, развитии и полном крахе величайшего преступления девятнадцатого века…

Глава первая. Кто вы, Император Александр Первый?

Трудно сказать, искренним ли было желание Цесаревича, известного нам под именем Александра Павловича, лишив трона отца, сохранить ему жизнь. Он потакал заговорщикам, не возражал против исполнения их зловещих замыслов. И потому также трудно сказать, были ли искренними его слёзы, когда в первом часу ночи 12 марта 1801 года к нему явился фон дер Пален с сообщением о смерти Императора Павла Первого.

Александр излил слезы, кои, по причине, которую мы разберём в дальнейшем, в значительной степени могли быть вполне лишь «крокодильими». Главе же заговорщиков Палену было не до сентиментальностей. Он требовал, чтобы Цесаревич, ставший Императором, вышел к полкам. Тот колебался… И тогда Пален резко стащил его за руку с постели и гаркнул: «Хватит ребячиться. Ступайте царствовать!»

Необходимо только уточнить, что известно это со слов Палена. Ну и, конечно, к месту здесь упомянуть фразу: «Король умер… Да здравствует король!» Уже не Цесаревичем, а Императором выходил к войскам тот человек, которого все считали старшим сыном Павла Петровича и любимым внуком Екатерины Великой.

На восклицание Палена: «Да здравствует Император Александр!» – гвардейцы Преображенского и Измайловского полков ответили угрюмым молчанием. И лишь лейб-гвардии Семеновский полк отозвался более или менее сносным, но далеко не радостным и задорным «Ура!»

Впрочем, в этом полку, по отзыву добросовестного исследователя тех событий, гвардейского полковника Николая Александровича Саблукова, «были все люди молодые, легкомысленные, без испытанного мужества… ватага вертопрахов». Недаром покушение на Императора Павла Петровича было совершено именно в ту ночь, когда в замке несли караул семеновцы.

Николай Александрович Саблуков рассказал о впечатлении, произведённом на войска известием о гибели Императора Павла Первого. …Пален устроил по этому случаю парад. Саблуков писал о нем: «Во время парада заговорщики держали себя чрезвычайно заносчиво и как бы гордились совершенным преступлением. Князь Платон Зубов также появился на параде, имея далеко не воинственный вид, со своими улыбочками и остротами, за что он был особенно отличен… и о чём я не мог вспоминать без отвращения.

Офицеры нашего полка держались в стороне и с таким презрением относились к заговорщикам, что произошло несколько столкновений, окончившихся дуэлями… В конце парада мы узнали, что заключен мир с Англией…»

Вот и подтверждение, что одна из причин, а точнее главная причина убийства Императора Павла Петровича заключалась в стремлении помешать совместным действиям Франции и России против Англии. Ещё не успело остыть тело убиенного Императора, а новоиспеченный Государь уже поручил Д.П. Трощинскому подготовить манифест о его вступлении на престол. Он был прочитан 12 марта, и там были такие слова: «Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е марта. Мы, восприемля наследственно Императорский Всероссийский Престол, восприемлем купно и обязанности управлять Богом нам порученный народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великой, коея память Нам и всему Отечеству вечно будет любезна, да, по её премудрым намерениям шествуя, достигнем возвести Россию на верх славы и доставить нерушимое блаженство всем верным подданным нашим».

Казалось бы, что этими высокими словами, напыщенным слогом, Трощинскому, как отмечали многие современники, удалось «воспламенить сердца подданных искреннейшей любовью к молодому Императору и успокоить умы, ещё взволнованные…» вестью о странной гибели любимого простым народом Государя Павла Петровича.

Но действительно ли народ с надеждой взирал на «восходящее солнце России», как спешили окрестить нового Императора те, кто возвёл его на Священный Престол русских Царей?

Возможно, у кого-то были надежды на перемены, а кто-то просто ещё не смог осознать происшедшего. Многих волновал вопрос: как же так, до каких пор царедворцы будут вот этак, запросто, убивать Русских Государей? В естественную смерть Государя с самого начала верили лишь те, кому всё вообще было безразлично.

Если взять военную сторону вопроса, то век Императрицы Екатерины Великой был поистине победоносным – недаром его назвали «золотым». Причём назвали так за всеобщие успехи, в ряду которых военные победы занимали первейшее место. Но ведь и век Императора Павла Петровича тоже был победоносным – русские вооруженные силы не знали поражений, ни на суше, ни на море, а подвиги Суворова и Ушакова ещё более прославили Россию.

Но уже в первые часы или даже минуты царствования вновь испеченного Императора случились события, которые для человека наблюдательного, мыслящего не могли не остаться незамеченными.

Николай Александрович Саблуков рассказал в своих воспоминаниях: «Александр Павлович, который теперь увидел изуродованное лицо своего отца, накрашенное и подмазанное, был поражён и стоял в немом оцепенении. Тогда Императрица-Мать обернулась к нему и с выражением глубокого горя и видом полного достоинства сказала: «Теперь вас поздравляю – вы Император!» При этих словах Александр, как сноп, свалился без чувств, так что присутствующие на минуту подумали, что он мёртв».

Присутствовавшие подумали?! А Императрица?! Подумала ли Императрица Мария Федоровна, вдова Павла Петровича, так, как все, кто находился рядом? Наверняка… Но не кинулась к Александру Павловичу, а, опершись на руку камердинера Муханова, удалилась. Саблуков объяснил это тем, что Императрица знала о причастности Александра к убийству отца. И все же… Ведь это сын… И он на глазах матери падает замертво… А она не обращает внимания? Возможно ли такое? Да, возможно, если женщина знает, что тому, кто рухнул на пол, она не мать, а он всего лишь убийца её мужа. Быть может, она даже догадывалась, что этот человек причастен и к гибели её настоящего сына, настоящего Александра Павловича. В этом случае можно сделать вывод, что она лишь вынужденно играла роль матери, но не настолько, чтобы биться в рыданиях.

Вот здесь мы и подходим к разгадке не только этого эпизода, но и к разгадке той лёгкости, с которой заговорщикам удалось включить в свою шайку, готовящую убийство Государя Павла Петровича, самого Цесаревича, а также к разгадке истоков непрерывных бед России, начавшихся с приходом к власти этого странного человека, допустившего тяжелейшее преступление против своего отца, против России, против Бога. Ведь Всевышним заповедано, что «злость, ненависть, а тем более, убийство, есть импульсы отрицательной энергии огромной мощности», а «человек, выбирающий насилие, выбирающий убийство, имеет «чёрную» Душу, не имеющую никакого отношения к Божественному происхождению и к тем целям или задачам, которые стоят перед человеком как представителем Вечности». Следует также добавить, что «убийство себеподобного есть взятие человеком ответственности за срок воплощения другого человека, есть взятие на себя функции Судьи, функции Создателя, решающего «быть или не быть» этому человеку на Земле».

Так как же оценивать с исторической точки зрения ту богомерзкую шайку, которая коварно, ночью, используя обман и клевету, пробралась в покои Государя и не просто убила его, а истязала и мучила? Странно, что церковь до сих пор не причислила Императора Павла Петровича к разряду святых мучеников, несмотря на то, что он для церкви сделал очень много. Как можно рассуждать, хорош или плох, скажем, тот же Беннигсен, если он, согласно Священному писанию, как человекоубийца, не наследует жизни вечной?!

Но вернёмся к разговору о том, как Россия после победоносного екатерининского века оказалась в таком положении, что лютым врагам её, ещё недавно выдававшим себя за союзников, удалось войти в Москву, разграбить её, сжечь, а что не сжигалось, взорвать. Во всём случившемся не может не быть вины того, кто стоял во главе Державы.

Итак, кто же таков Император, известный нам под именем Александра Первого? На этот вопрос мы обязательно должны найти ответ, ибо иначе будет трудно понять, почему события начала XIX века развивались столь трагично для России. Почему после десятилетий блистательных побед были горькие кампании 1805 и 1807 годов? И, самое главное, почему враг впервые за двести лет именно при этом Императоре, отличавшемся, как увидим, весьма странным отношением к России, сумел завоевать, разграбить и сжечь Матушку городов Русских – МОСКВУ?

Личность Государя Императора Александра Первого, наречённого Благословенным, занимала меня давно, особенно с той поры, как я выпустил брошюру «Павел Первый и Сталин: история двух злодейских убийств». Работая над этой брошюрой, я смог оценить, какого замечательного Государя потеряла Россия 11 марта 1801 года. Никакой симпатии, естественно, сын Павла Петровича Александр при этом вызвать не мог, ведь он был тенью заговора, не возражал против свержения с престола отца, взяв лишь формально с заговорщиков обещание сохранить жизнь коронованному родителю.

В очередной брошюре «Пушкин и Русские Монархи: соратники или враги?» я уже выразил своё отношение к Императору Александру Первому, отчасти основанное на оценке его Пушкиным, который, в частности, писал:

Воспитанный под барабаном,
Наш Царь лихим был капитаном:
Под Австерлицем он бежал
В Двенадцатом году дрожал…

Но со временем я стал понимать, что не всё так просто в судьбе Александра Первого, а версия об оставлении им престола 19 ноября 1825 года в Таганроге и уходе в старцы начинала приобретать всё большую реальность.

Во-первых, уход Императора в старцы предрёк преподобный Авель-прорицатель в беседе с Императором Павлом Первым, заявив:

«Но невмоготу станет ему скорбь тайная, и тяжек покажется ему венец царский, и подвиг царского служения заменит он подвигом поста и молитвы, и праведным будет на очех Божиих».

Во-вторых, о старчестве Императора Александра, оставившего Престол, уже как о свершившемся факте, говорил Государю Николаю Второму его духовник – святой праведный Иоанн Кронштадтский. Это случилось в 1901 году, когда Николай Александрович ознакомился с содержимым пакета, оставленного царствующему потомку Павлом Первым с указанием вскрыть в столетнюю годовщину его смерти. В этом пакете были пророчества, касающиеся судьбы династии и записанные Авелем по просьбе Павла Первого. Узнав, что ждёт его в годы революционной смуты, Император обратился к святому праведному Иоанну Кронштадтскому за советом. Тот сказал, что есть три пути: первый – покинуть Россию и вместе с семьей уехать за границу; второй – испить всю чашу с народом (что и избрал Николай Александрович) и третий – подобно своему двоюродному прадеду удалиться в старцы, сменив подвиг государственного служения на подвиг поста и молитвы.

На справедливость размышлений указывало и то, что не вызывал никаких сомнений факт ухода Александра Первого в старцы и у помощника обер-прокурора Святейшего Синода князя Жевахова. Окончательно пролила свет на все события книга Г.С. Гриневича «Тайна Императора Александра Первого».

Имя дешифровщика древних текстов Г.С. Гриневича известно среди культурного слоя русского общества. В 1983 году он прочитал загадочный Фестский диск, много лет не поддававшийся дешифровке, а затем прочитал надписи, сделанные на чугунной ограде слободского дворца (ныне корпуса МВТУ имени Н.Э. Баумана) в 20-30-е годы XIX века. Об этом и многом другом рассказывается в его книгах, которые вполне доступны ищущему и мыслящему читателю. На воротах МВТУ значится: «Хасид Доминико Жильярди извещает, что повар Николая Первого находится в его руках». Жильярди занимался реставрацией архитектурного ансамбля, принадлежащего ныне МВТУ, и известил «своих сообщников и потомков», что дни Императора Николая Первого, разгромившего передовой отряд тёмных сил на Сенатской площади, сочтены. Известно, что Николай Первый умер от отравления, правда, лишённые совести выдумщики пытались выставить всё так, будто он отравился сам, забывая при этом, что Император был весьма верующим православным человеком и пойти на самоубийство просто не мог.

И вот очередное уникальное открытие. Гриневич убедительно, на основании дешифровки тайнописи, оставленной старцем Феодором Козмичем, доказал, что под именем Александра Первого скрывался его старший сводный брат Симеон Афанасьевич Великий, внебрачный сын Павла Первого, занявший место великого князя и цесаревича Александра.

В расшифрованных Г.С. Гриневичем тайнописях, оставленных сибирским старцем Феодором Козьмичем значится: «…Мое зло двойное: Император Александр – я, Симеон Великий. Я тьмы приверженец, суть злодей. Имя Первый – отсеку. Тайно наделю властью и силой Симеона – дурную главную ветвь».

Тот факт, что у наследника престола Павла Петровича есть внебрачный сын Симеон Великий, который как две капли воды был похож на своего брата – цесаревича Александра Павловича, стал известен тем «силам», которым не нравилось возвышение и укрепление России. Корни всей этой истории закопаны глубоко.

Когда «тёмные силы» Запада убедились, что Императрица Екатерина Великая твёрдо встала на путь укрепления православного русского самодержавия и России, были предприняты попытки вооружить против неё наследника престола и организовать очередной дворцовый переворот. Павел Петрович резко отверг все предложения и сообщил матери о заговоре. Тогда отравили его первую супругу Наталью Алексеевну и попытались свалить отравление на Императрицу. Из этого тоже ничего не вышло. Слуги «тёмных сил» умеют работать и на ближайшее, и на отдалённое будущее. Наследнику престола подсунули Софию Чарторыжскую – полячку, причем ненавидевшую Россию. Но роман долгим не был, так как Екатерина Великая поспешила женить сына. Правда кое-какая зацепка у врагов России появилась – у Чарторыжской родился сын. Из этого уже можно было разыграть серьёзную интригу.

Мальчик вырос и получил отменное образование. После окончания Морского кадетского корпуса он был направлен на Балтийский флот, которым командовал адмирал Павел Васильевич Чичагов, и принял участие в русско-шведской войне 1788–1790 годов. Эта агрессивная война была развязана Швецией 21 июля 1788 года при непосредственной поддержке Англии, Голландии и Пруссии. У России хотели отобрать области, возвращённые в лоно державы в 1721 году в результате победы в Северной войне по Ништадтскому мирному договору, и в 1743 году, в результате победы в русско-шведской войне 1741–1743 годов по Абоскому мирному договору.

Шведы, вооруженные и оснащенные Англией, внезапно напали на русский флот, имея двойное численное превосходство. Одной из задач они ставили разоружение русской эскадры под командованием С.К. Грейга. Однако русские моряки нанесли неприятелю поражение в Гогландском морском сражении 1788 года. Затем, в 1799 году, шведов разбил П.В. Чичагов в Роченсальмском (1799 г.) и Красногорском (1790 г.) морских сражениях. В мае 1790 года Русский флот нанёс неприятелю самое ощутимое поражение у Ревеля и Красной Горки, заблокировав шведский флот в Выборгской бухте. Шведам удалось вырваться из блокады с большим трудом и ощутимыми потерями. После Выборгского сражения Швеция была уже не в состоянии воевать с Россией и запросила пощады. 3 августа был заключен Версальский мирный договор. Довоенные границы были сохранены.

В ту пору существовала традиция направлять с победными реляциями в столицу наиболее отличившихся офицеров, которых командованию выгодно было направить в столицу. После одной из побед в Санкт-Петербург был послан с реляцией лейтенант военно-морского флота Симеон Великий. Существует предание, будто Императрица Екатерина Великая обратила внимание на его удивительное сходство с Александром Павловичем. Она, якобы, даже воскликнула: «Каков молодец! И точь-в-точь!»

Тогда ли Императрица узнала о том, что у наследника престола растет внебрачный сын или знала об этом раньше, установить трудно. Но не знать о нём она, конечно, не могла. Ну а те, кто хотел заварить смуту, по мнению Г.С.Гриневича, тогда же задумали хитроумную комбинацию.

Вскоре после войны лейтенант Симеон Великий был направлен в «рассадник зла» – Англию – для продолжения учёбы, где его и прибрали к рукам те, кто хотел нанести очередной удар русской правящей династии. Ведь устранение Павла Петровича было организовано именно Англией и на английские деньги. В этой стране была проведена соответствующая «обработка» внебрачного сына Павла Петровича. Затем Симеона отправили в кругосветное плавание. Но… случилось непредвиденное. Впрочем, история умалчивает, что же на самом деле произошло в том путешествии. Известно лишь, что в Россию было направлено известие о том, что Симеон Великий умер от тропической лихорадки. Было это в 1794 году. Сообщение о смерти оказалось вымышленным, хотя следы серьёзной болезни у Симеона Афанасьевича остались на всю жизнь. Эти остаточные явления недуга были характерны для правящего в России с 1801 по 1825 год Императора.

Из Трансильвании, где Симеон Афанасьевич, якобы, умер, его тайно возвратили в Россию, причём добираться ему пришлось через Аляску, Камчатку и Дальний Восток. В Санкт-Петербург он прибыл летом 1796 года, в очень трудный для правящей династии период.

Императрица Екатерина Великая была уже в возрасте, часто болела. Г.С.Гриневич сообщает, что летом 1796 года была устроена встреча Императора Павла Первого с внебрачным сыном Симеоном. Подробности встречи неизвестны, но, тем не менее, заговорщиками были уже разработаны наметки клеветы, которую они собирались обрушить на Павла Первого. Слухи о том, что Императрица хочет лишить Павла Петровича права наследования престола и передать эти права своему внуку, Александру Павловичу, преумножались особенно активно. Они раздражали законного наследника – Павла Петровича.

Никто не видел манифеста, якобы подготовленного Императрицей. Правда, известен такой факт. В день смерти Государыни Павел Петрович и Безбородко разбирали бумаги в её кабинете. На глаза им попался пакет с надписью, сделанной рукою Екатерины Великой: «Вскрыть после моей смерти!» Павел взял пакет в руки и растерянно посмотрел на Безбородко, который молча указал ему глазами на камин. Так закончили своё существование какие-то документы, содержание которых могло быть известно канцлеру. Ну а тот посчитал, что обнародованию они подлежать не должны.

Будущие убийцы Павла Первого вынашивали свой замысел уже в ту пору, и главными из заговорщиков были братья Зубовы Николай и Платон, фон дер Пален и Панин. По их поручению, скорее всего, и был устранен цесаревич Александр Павлович. Очевидно, у них были основания полагать, что тот не станет ни их сообщником, ни исполнителем их воли. Не удивительно, ведь Александра Павловича воспитывала Екатерина Великая, знавшая толк в образовании и воспитании. А каковым было воспитание внуков Государыни можно понять хотя бы по тому, каким вырос Константин Павлович! Достаточно упомянуть об его отважном участии в Итальянском и Швейцарском походах великого Суворова.

Итак, Александр Павлович был устранен, причем если не при участии, то, во всяком случае, не без ведома Симеона Великого. На это указывает фраза Феодора Козьмича: «Мое зло двойное». То есть сибирский старец признал, что повинен, если не прямо, то косвенно и в гибели Александра Павловича, и в гибели Павла Петровича. Одновременно убийцы преследовали цель бросить тень на Павла Петровича, который, устранив сына Александра, якобы, избавился от конкурента на престол. Это клевета, причём неудачная. Павел Петрович не мог сделать этого по многим причинам, в том числе и потому, что был верующим, был человеком большой, светлой души.

Заговорщики, свершив злодеяние, поместили в Санкт-Петербургских газетах сообщение, что в водах Кронштадтского залива обнаружено тело лейтенанта флота Симеона Великого. Это сообщение свидетельствует о том, что ставка окончательно была сделана на Симеона Афанасьевича, который теперь стал Александром Павловичем.

Но как могли не заметить подмену родные и близкие? Здесь тоже есть объяснение. Тайна рождения Павла Петровича не была скрыта за семью печатями. Не всем, конечно, то тому, кому это необходимо, было известно, что он сын Сергея Васильевича Салтыкова. Екатерина Великая вступила на престол в результате переворота и её, в своё время, без всяких на то оснований объявили убийцей законного Императора Петра Третьего, хотя к гибели его она никоем образом не причастна.

И вот, спустя годы, нарастал скандальный династический кризис.

Конечно, подмена не прошла незамеченной. Не могли не заметить её ни Павел Петрович, ни его супруга Мария Федоровна, ни великий князь Константин Павлович, который, как мы знаем, в грядущем не пожелал связывать свою жизнь с государевым служением. Но на подмену вынуждены были закрыть глаза. Иного выхода просто не было. Александр Павлович мертв, и его не воскресишь. А Симеон как две капли воды похож на него. К тому же он вовсе не убийца, а, в какой-то мере, несчастный человек, которого сумели втянуть в соучастие опытные интриганы и преступники. Екатерина Великая не ведала о подмене, ибо известно, что со своим внуком она не встречалась с июня 1796 года. Известно также, что Павел Петрович, хоть и не был виновен в смерти сына, не имел твердых шансов отбиться от клеветы. Тем и объясняется его поведение в последние месяцы жизни матери. Жил он уединенно, всё время чего-то ждал и опасался.

Известен такой факт. Когда случился удар, и стало ясно, что Императрица при смерти, к Павлу послали курьера. Увидев его, Павел сказал странную, на первый взгляд, фразу: «Мы пропали!» Видимо, он ждал возмездия за то, что не уберег Александра, а, может быть, даже считал, что его вот-вот обвинят в убийстве. Но пришло сообщение о том, что Императрица покидает сей мир.

Вступив на престол, Павел Петрович взял руки Цесаревича и Аракчеева, соединил их и сказал, чтобы они крепко дружили и помогали ему. Аракчеев любил Павла Петровича и служил ему верою и правдою. Ну а на доброе отношение к тому, кто стал Императором после гибели Павла Петровича, могло повлиять то, что и Аракчеев, и Симеон Афанасьевич Великий были выпускниками кадетских корпусов, один морского, другой – инженерного и артиллерийского. А кадет кадету друг и брат. К тому же Аракчеев радел за Россию и понимал, в какое сложное положение попала династия.

Воскресить Александра Павловича было нельзя. Значит, надо было попытаться подготовить к будущему царствованию того, кто стал Цесаревичем. Нам неизвестно, до какой степени Симеон Афанасьевич был «на крючке» у англичан, неизвестно и его личное отношение к такому своему положению. Первое время его действия демонстрируют полную зависимость от Запада, но постепенно от неё он освобождался, а потому возрастала угроза его устранения.

И ещё один факт. Покидая Петербург перед своим последним путешествием по стране, закончившемся в Таганроге, тот, кого мы знаем под именем Александра Первого, заказал в Александро-Невской Лавре панихиду по Александру. Иные историки считали, что предчувствуя смерть, а другие, что собираясь оставить престол, Александр Первый заказал эту панихиду по самому себе. Но священнослужители твердо заявляют, что по живым панихиды не служат.

Удивителен и памятник Александру Благословенному, установленный на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге. Более таких памятников не существует не только у нас, но и во всем мире. Зачем понадобилось ставить фигуру Царя так высоко, что рассмотреть её просто невозможно? Памятник хранит тайну. Он ведь поставлен именно Александру Павловичу. И поставил его Государь Император Николай Первый, который, несомненно, эту тайну знал.

Остается только добавить, что факт постоянной переписки Феодора Козьмича с Императором Николаем Павловичем Г.С.Гриневич считает доказанным. Известно и то, что к таинственному старцу в Сибирь не раз приезжали высокопоставленные лица из Петербурга. Побывал у него и наследник престола Александр Николаевич, будущий император Александр Второй. Скорее всего «Тайнописи» Феодора Козьмича, найденные после его смерти в холщевом мешочке, висевшем у изголовья кровати, и представлявшие собой три исписанных бумажных листка, адресованы были именно Императору Николаю Павловичу. Но Феодор Козьмич пережил Императора на десять лет и умер в 1864 году. В тайнописи есть и такая фраза: «Но когда Афанасьевич молчит – Павловичи не разглашают». Симеон Афанасьевич Великий предпочел молчать о своей тайне до кончины, но оставил тайнопись, ибо говаривал: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась».

Нам неведомо, до какой степени был виновен Цесаревич в убийстве Императора Павла Петровича. Но впервые после цареубийства и смены власти заговорщики не получили за это своё злодеяние никаких наград.

В «Библии» говорится: «Кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека…» Тем же, кто игнорирует эту заповедь, Всемогущий Бог напоминает:

«У Меня отмщение и воздаяние… Я – и нет Бога, кроме Меня: Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю: и никто не избавит от руки Моей… И ненавидящим Меня воздам».

Свершение же воздаяния заповедано Помазанникам Божьим, которым власть дана от Бога «на казнь злым, а добрым на милование».

Поставленный, а точнее с помощью злодеев-нелюдей оказавшийся обязанным по долгу государева служения вершить «казнь злым, а добрым милование», сын Павла Первого не исполнил той роли, которая была заповедана ему Богом. Он не наказал ни одного из злодеев, участвовавших в убийстве отца – Помазанника Божьего. Конечно, справиться с шайкой убийц было нелегко, но он и не пытался, во всяком случае, первое время. Для человека самый справедливый суд – это суд собственной совести. Если, конечно, она у него есть. Последние дни царствования Императора, который нам известен под именем Александра Первого, доказали, что совесть у него всё же была, хотя в первые дни он делал то, чего хотели убийцы его отца. Мы уже говорили о том, что, когда ещё не остыло тело Павла Петровича, был заключен мир с Англией и, мало того, остановлен Донской казачий корпус, следовавший маршем на соединение с французским корпусом, чтобы освободить Индостан.

11 марта 1801 года свершилось не просто убийство, свершился поворот всей внутренней и внешней политики в невыгодную для России сторону. Некто М. Цейтлин, ярый русофоб, цинично заметил, что «острый угол зубовской табакерки, казалось, был гранью новой, счастливой эпохи». Счастливой? Но для кого? Для цейтлиных, беннигсенов, паленов и прочих злодеев-нелюдей. Для России этот поворот счастливым не был. «Правитель слабый и лукавый», как охарактеризовал Императора великий Пушкин, вверг Россию в целую эпоху кровопролитных и изнурительных войн, получивших название наполеоновских.

Англии было нужно, чтобы Россия и Франция воевали между собою, и они воевали. Недаром Наполеон, узнав об убийстве Павла Первого, в ярости воскликнул: «Англичане промахнулись по мне в Париже третьего нивоза, но не промахнулись по мне в Петербурге одиннадцатого марта…»

Убийство Павла Петровича надолго отодвинуло и освобождение Индостана, и исполнение великой славянской идеи.

Академик Тарле так оценил итоги событий мартовской ночи 1801 года: «В Европе с растущим беспокойством следили за укреплением дружбы между французским властелином и русским Императором. В случае укрепления дружбы между этими двумя странами, они вдвоём будут повелевать на всём континенте Европы – это было мнение не только Наполеона и Павла, но и всех европейских дипломатов того времени. Совершенно определённое беспокойство царило и в Англии… С большим беспокойством ждали во всех европейских дипломатических канцеляриях и королевских дворцах наступления весны 1801 года, когда оба будущих могущественных союзника могли предпринять нечто решительное. Но день 11 марта принес совсем другое…»

Россия была ранена на взлёте. Самодержцев не убивали случайно. Убийцы всегда преследовали вполне определенные цели. К примеру, кто и зачем убил сыновей новгородского князя Гостомысла? Ответ теперь ясен, ведь попытки прервать сначала правящую княжескую, затем царскую и позднее императорскую династии на Руси делались «тёмными силами» Запада неоднократно. Причём, как правило, в те периоды, когда Русь особенно начинала беспокоить Запад своими успехами в государственном строительстве, повышении своего могущества и обороноспособности. И печально то, что подобные преступления против Росси вершились, подчас, не только залетными проходимцами, ставшими с коварными целями российскими подданными (Мойзович, Анбал, Некомат, Пален, Беннигсен), но и кровными русскими (бояре Кучковичи, Вельяминов, Платон и Николай Зубовы…)

При Екатерине Великой Русская Держава вновь обрела мощь, да к тому же небывалую. Недаром впоследствии знаменитый екатерининский канцлер А.А.Безбородко сказал в беседе с молодыми дипломатами, что «при матушке Государыне ни одна пушка в Европе не смела пальнуть без её на то ведома». Сын Екатерины Великой, Павел Петрович, продолжил укрепление самодержавной власти и развернул контрреволюцию против навязанного во времена Петра Первого чужебесия. Теперь врагу было необходимо остановить эту контрреволюцию. За свою великодержавную политику Павел Петрович и поплатился жизнью. Однако никто из участников тех событий не получил от своего злодейства личных выгод. Плодами их злодейства воспользовались «тёмные силы» Запада, хотя и фон дер Пален, и Зубовы, и Беннигсен рассчитывали, что возведённый на престол Император будет послушной игрушкой в их руках. Но тот, кто известен нам под именем Александра Первого, в роковую ночь с 11 на 12 марта пережил столько, что иному и на десять жизней могло хватить.

Отступая перед давлением заговорщиков, он запутывался всё более, и настал час, когда он не мог сделать шаг назад, даже если бы и захотел. Вступая на престол, он не умел царствовать так, как царствовали его бабушка и его отец, не умел действовать также честно и прямо.

Павла не раз пытались втянуть в заговор против матери. Тщетно. Он развенчивал заговорщиков и честно сообщал о таких предложениях Екатерине Великой. Хотя и нет сомнений, что он хотел царствовать, а вокруг убеждали, что править должен он, что мать престолом владеет незаконно. Но он был честен по отношению к ней.

Если же вдумчиво подойти к оценке фактов известных, то не может не удивить хамское отношение заговорщиков к Цесаревичу после убийства Павла Петровича, когда он, наследник престола, автоматически стал Императором. Мог ли вельможа, даже высокого ранга, ворваться в уже не великокняжеские, а Царские покои и, беспардонно стащив с постели того, кто уже стал Царем, крикнуть: «Хватит ребячиться, ступайте царствовать!»? Скорее всего, конечно, этот свой «подвиг» выдумал сам фон дер Пален, но многие современники, свидетели той трагической ночи, указали на, мягко говоря, нетактичное поведение заговорщиков по отношению к новому Императору. Такое поведение объяснимо, если принять во внимание тот факт, что хамили и грубили заговорщики не Александру Павловичу, а Симеону Афанасьевичу Великому. Его они не боялись, скорее у него были все основания опасаться их.

…Можно себе представить, каково было тому, кто был в ту ночь назван Императором. Ведь он оказался заложником в руках истых, коварных и весьма опытных злодеев, для которых жизнь человеческая – сущий пустяк. Они стремились к введению конституции, ограничению власти Императора, а, если точнее, разделению власти между ним и ими, а, соответственно, к постепенному полному захвату власти в России.

Нам не узнать, о чем думал в первые годы своего царствования, названные «дней Александровых прекрасным началом» тот, кто находился меж многих огней. С одной стороны, на Симеона Афанасьевича давили злодеи-цареубийцы, требуя поделиться с ними властью, с другой, «якобинская шайка» испрашивала того же для себя, с третьей, безусловно, призывал к порядку, осознанию своей роли Самодержца Российского граф А.А.Аракчеев.

По настоянию цареубийц Император объявил амнистию всем тем, кто был подвергнут заключению, ссылкам и опале при Павле Первом. Если бы эти люди пострадали безвинно от отца, они, конечно, могли бы стать сподвижниками сына. Но они отбывали наказание заслуженно, за конкретные преступления против Державы Российской. Ведь чтобы не выдумывали о репрессиях павловского периода, Император напрасно никого не наказывал. И вот взяточники, казнокрады, лихоимцы вернулись к своим «обязанностям» в прежние присутственные места.

Немедленно было закрыто окно для подачи жалоб и заявлений, посредством которого Император Павел Первый получил немало сведений о том, что творилось в Державе Российской и посредством которого многие негодяи были изобличены.

31 марта новый Император отменил запрет на деятельность частных типографий и на ввоз книг из-за границы. А ведь вовсе неслучайно Павел Первый Указом от 18 апреля 1800 года запретил ввоз любой литературы по одной простой причине – в России не было грамотных цензоров, которые могли бы заметить очень хорошо запрятанную «крамолу»: антиправительственные и богоборческие призывы к вольнодумству, неповиновению властям, разрушению государства. Запрет был наложен во имя защиты русской православной самодержавной государственности от разрушения. Вредными считались книги, «которых время издания помечено каким-нибудь годом Французской революции». Тем же Указом был запрещён и ввоз западной музыки, во все времена безобразной, омерзительной и пошлой. На отмену такого указа мог пойти только враг собственного государства или деятель, управляемый врагами.

Немедленно вернулся в салоны французский язык, изгнав оттуда русский, ну и, конечно, французская мода выплеснулась на улицы, со всей своей антирусской атрибутикой. Иноземная мода всегда рвётся в Россию, хотя многие её элементы вредны и омерзительны. То загоняли наших женщин в элегантные итальянские сапожки, рассчитанные на страны, где нет зимы, то, начиная с эпохи ельцинизма, нахлынули странные брюки, оголяющие те участки тела, которые особенно необходимо беречь девушкам от простуды, дабы не лишиться возможности стать матерями.

2 апреля 1801 года новый Император подтвердил «Жалованную грамоту дворянству», что явилось также антигосударственным актом и упразднил тайную экспедицию Сената, которая противостояла всякого рода зарубежным шпионам и агентам влияния, делавшим ставку на разрушение Российской Державы. Вспомним, как Горбачев и его соратники, готовя развал Советского Союза, бросили на откуп всякого рода врагам нашего Отечества лучшую часть Комитета Государственной Безопасности для облегчения проникновения в Россию разрушающих её сил. В годы перестройки говорили даже, что при Горбачеве быть сотрудником КГБ гораздо опаснее, нежели американским шпионом. Имелись в виду, конечно, честные и порядочные сотрудники, не завязанные на те силы в КГБ, которые продались Западу.

Удивляет и полная неподготовленность нового Императора к царствованию. Неподготовленность, которую мы в истории встречали крайне редко, во всяком случае, когда речь шла не о нежданно вступающих на престол лицах, а о тех, кого заранее готовили к высокой роли Помазанника Божьего на русском престоле. А ведь цесаревича Александра Павловича обучали, воспитывали и готовили к царствованию специально. Куда же делась подготовка? Ведь только полным неумением управлять Державой можно объяснить то, что победоносное при Екатерине Великой и Павле Первом русское воинство допустило в 1812 году неприятеля в сердце России и не смогло отстоять Москву. Увы, в правление внука пушки палили не только в Европе, они палили в России, разрушая по приказу «корсиканского чудовища» (так назвали Наполеона сами французы) дворцы, храмы и соборы древней столицы.

Глава вторая. Конфронтация с Наполеоном

Император Павел Петрович еще в 1799 году разгадал истинные цели европейских монархов и понял, что России гораздо выгоднее быть в союзе с Наполеоном, каким бы там он не был, чем со лживыми и продажными монархами западных стран, стремящимися решать свои дела за счёт русского солдата.

Император Александр этого не понял, а отчетливее и полнее всё выглядит следующим образом: Симеону Великому приказали идти на конфронтацию с Наполеоном любым путём и ни в коем случае не сближаться с Францией. В этом случае всё становится на место и больше не вызывают удивления постоянные попытки как-то оскорбить императора Франции, обидеть его, осуждая за глаза.

Когда Наполеон объявил о своём пожизненном консульстве, Александр написал Лагарпу: «Завеса упала, он сам лишил себя лучшей славы, которой может достигнуть смертный и которую ему оставалось стяжать, – славы доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага Отечества и, верный конституции, которой он сам присягал, сложить через десять лет власть, которая была в его руках. Вместо того он предпочёл подражать дворам, нарушив вместе конституцию своей страны. Ныне это знаменитейший из тиранов, каких мы находим в истории».

Неприязнь, возникшую у Александра к Бонапарту, ещё более усиливал в нём русский посол в Париже Аркадий Иванович Морков, который, кстати, своим поведением, зачастую бестактным, возбудил неудовольствие двора и ненависть Наполеона. Наполеон даже жаловался Александру на бесконечные интриги графа Моркова. Впрочем, Морков, пусть неумело, но проводил политику, любезную Александру. В частности, он добивался возвращения сардинскому монарху Пьемонта. Наполеон же писал Александру, что «русских дела сардинские не должны занимать, так же как и французов – дела русских в Персии».

И действительно, какое дело Императору России до Сардинии? Интересно, что эта самая Сардиния (о чём мало упоминается в виду её незначительности) входила в союз стран, учинивших нападение на Крым в 1854 году. Безусловно, России не было никакого дела до Сардинского королевства, если бы не Император, заражённый, как считали биографы, тщеславием. Они же полагали, что пристрастие к войнам было вызвано мечтами о славе освободителя униженных и угнетённых.

Увы, некоторым русским правителям хотелось, действуя на публику, спасать кого-то на стороне, забывая о страждущих в собственном Отечестве. Это было постоянным стремлением, особенно в ХХ веке, причём назвали подобные деяния, которые уносили немало жизней, интернациональным долгом. Долг этот почему-то был только у нашей страны. Получалось, что русские должны всем, в то время как русским никто ничего не должен. Русские солдаты гибли от пуль из-за угла и ударов в спину, в то время как большинство из спасаемых ими народов только и ждали удобного случая, чтобы присоединиться к недругам России в готовности вместе с ними напасть на недавних своих защитников. Нападать или вредить подобно той же Сардинии, или, к примеру, Грузии, спасённой Екатериной в 1783 году от полного истребления турками.

Когда Наполеон Бонапарт 6 мая 1804 года (по европейскому календарю это было 18 мая) принял титул императора, Император России первым из европейский государей высказал резкое возмущение. Австрийскому посланнику при русском дворе он заявил: «Этот человек делается безумным и зависимым от малодушия французов. Я думаю, что он сойдёт ещё с ума. Я желал бы, чтобы вы были настороже. Преступное честолюбие этого человека желает нам зла: он помышляет только о вашей гибели. Если европейские страны желают во что бы то ни стало погубить себя, я буду вынужден запереть всем границы свои, чтобы не быть запутанным в их гибели. Впрочем, я могу оставаться спокойным зрителем всех их несчастий. Со мною ничего не случится, я могу жить здесь, как в Китае».

Вот и жил бы, оберегая своих крестьян, одетых в солдатскую форму, и не заражаясь тем самым вредным для России долгом, впоследствии названным интернациональным. Что-то никто в Европе не заражался таковым, когда черные ордынские полчища топтали и заливали кровью Русскую Землю. Разумеется, все словесные выпады против Наполеона немедленно с подобострастием передавались ему.

Наполеон не был столь умён, как его изображали многие историки и почитатели, но и не был настолько глуп, чтобы не понимать, сколь опасно столкновение с Россией и что гораздо более выгодно быть с ней в союзе.

Начало XIX века было временем, когда по-разному ещё можно было повернуть события и совершенно не обязательно всё доводить до схваток на полях сражений, калеча и умерщвляя русских и французских юношей, которым, думается, одинаково не было дела до Сардинского королевства, Австрии и Италии. Вспомнил бы Император России, ведя речи о справедливости, о другой «справедливости», когда римская католическая церковь провоцировала бесчисленные набеги на Русь во времена Александра Невского и его преемников, когда в смутные времена направляла поляков, провоцируя крестьянские войны, в том числе и войну под предводителем своего агента и воспитанника Венецианской военной школы Болотникова.

Суворов практически освободил Италию, но, преданный лживыми австрийцами, был отозван в Россию Императором Павлом Петровичем, разобравшимся, кто есть кто в европейской политике. Италия фактически вновь оказалась в руках Наполеона.

Пышной была коронация Наполеона во Франции, не менее пышной стала она и в Италии. Итальянцы сами пали к его ногам, умоляя нацепить на себя поверх французской ещё и их корону, которая, кстати, лежала без дела уже не одно столетие и звалась железной. Наполеон сам надел её, заявив: «Бог дал мне её, беда тому, кто прикоснется к ней».

Во Франции Наполеон сделал власть наследственной, а в Италии назначил вице-короля Евгения Богарне, своего любимого пасынка, который наследовал и его трон.

Безусловно, верноподданнические просьбы итальянцев не были продиктованы их стремлением к подчинению императору Франции. Итальянцы были принуждены к такому поведению самим Наполеоном. Тем не менее, никто не сопротивлялся случившемуся, и коронация происходила с необыкновенной пышностью.

Европа замерла, как когда-то замерла Русь перед ордынским нашествием. Но русским княжествам никто не хотел помогать, а у европейских монархов был добровольный защитник, имевший в достаточном количестве того, что на Западе считали «русским пушечным мясом».

Славно, правда лишь с виду, начиналось царствование нового Императора: расцвет просвещения, образования, культуры, законодательства, литературы, попытки облегчения участи крестьян – всего было довольно, и все направления можно было расширять и продолжать. Особый расцвет приобрела литература, начинавшая обогащаться первыми русскими романами, засверкали на весь мир славные имена поэтов и прозаиков.

В славный екатерининский век Россия не вела себя агрессивно, но была вынуждена бить многих захватчиков, которые бросались на неё, будучи цепными псами европейских политиканов.

Однако внук великой Государыни (он остается таковым и в случае принятия нами версии Г.С. Гриневича, ибо он в любом случае сын Павла Петровича), не желал сидеть спокойно, занимаясь столь насущными внутренними преобразованиями во благо народа. Он жаждал воинских подвигов, по мнению биографов, ревнуя к славе блистательных екатерининских генералов, которые, кстати, ушли в мир иной, кроме одного – Михаила Илларионовича Кутузова. Я имею в виду полководцев первой величины. Что же касается отважных, славных и храбрых генералов, прошедших ратную школу в екатерининские времена, то их ещё было достаточно для того, чтобы разбить банду разбойников, формирующуюся на Западе.

У Императора чесались руки. В 1804 году он сказал австрийскому посланнику в Петербурге: «Я не понимаю малодушия политики Пруссии, мы можем только насильственными мерами заставить её принять решение».

Из этого видно, что он начал принуждать монархов к выступлению против Наполеона, придумав тот странный долг, позднее названный интернациональным. Впрочем, всё это – по основной версии, если Александр был Александром. Ну а если он был, как убедительно доказала Г.С.Гриневич, Симеоном Великим, то объяснить его агрессивность проще – как ещё должен поступать выкормыш «туманного Альбиона», специально подготовленный, чтобы управлять Россией под британскую дудку?!

А тут ещё в 1804 году заболел и удалился от дел опытный екатерининский дипломат граф А.Р.Воронцов. Место его Александр отдал Адаму Чарторыжскому, своему другу-поляку, русофобу, которому были чужды интересы России и который сразу вознамерился превратить русских солдат в «пушечное мясо», предназначенное для решения польских интересов. Он задумал восстановить разорванную на куски Польшу в границах 1772 года.

Только ли друг – Адам Чарторыжский? Геннадий Станиславович Гриневич доказал, что у Павла Петровича был роман с Софьей Чарторыжской, а Симеон Великий – её сын. Ещё до публикации исследований Гриневича было хорошо известно, сколь теплые чувства питал Император к Адаму Чарторыжскому. Вот и были этому Чарторыжскому даны все карты в руки. Он стал самым ярым сторонником коалиционной войны с Наполеоном, поскольку это давало надежды отстоять интересы Польши. Этот человек не заслуживает наших обвинений, поскольку действовал в интересах своего Отечества, а вот Император, который ради дружбы, а может и родственных связей был готов жертвовать жизнями русских воинов, другое дело…

Мы не вправе судить Государей, но вправе обнародовать факты, объясняющие, почему Великая Россия, имеющая лучших солдат, офицеров и генералов в мире, оказывалась, порою, в весьма плачевном положении.

План Чарторыжского был прост: сначала составить коалицию европейских государств против Наполеона, чтобы кровь, пролитая на полях сражений, помогла взойти добрым для Польши «всходам». Правда, он не хотел отказываться от династического союза с Россией, который бы помог возвратить польские владения, доставшиеся Австрии и Пруссии при разделах, происшедших в прошлом веке.

Он знал, как воздействовать на честолюбивого, рвущегося к славе и продолжавшего играть роль благодетеля Императора России. Он легко убедил его, что «единственная политика в грандиозном стиле, достойная такого монарха, заключается в том, чтобы пробудить в Европе чувство солидарности и уважения международного права и, встав во главе коалиции, поднять знамя во имя высших принципов». Он напоминал, что именно Наполеон первым попрал все династические законы и что восстановление их надо начать, предупредив деяния французов, именно с восстановления польского королевства. Мы видим, что в некоторых вопросах Император проявлял самостоятельность. Но только в тех, которые не касались сближения с Францией – это ему не дозволялось. Черты характера Императора многими биографами подмечены весьма точно, а потому и неприязненное отношение к Наполеону тоже можно объяснить не только требованиями Англии, но и своими личными мотивами – элементарной завистью к воинской славе.

Александр стремился к союзу с любезной ему Пруссией, Чарторыжский же предлагал начать против неё войну, ибо цели-то у Императора и министра иностранных дел одной страны – России – были совершенно разными. Причём, ни одна из вышеуказанных целей не имела никакого отношения к интересам самой России.

Не так легко было провести свой план в действие, ибо у Чарторыжского оказалось немало противников. Один из них, молодой генерал-адъютант П.П.Долгоруков, однажды, прямо в присутствии Императора, заявил Чарторыжскому: «Вы рассуждаете, как польский князь, а я рассуждаю, как Русский князь!» Раскусила польского магната и вдовствующая Императрица Мария Федоровна, пытавшаяся настраивать против него не только Императора, но и гвардейских офицеров, с почтением относившихся к ней. Она старалась возбудить в них недовольство действиями поляка.

Но воинственный дух Императора был неукротим, и ничто уже не могло спасти Россию от грядущих кровопролитий, которые в начале века были ей совершенно не нужны.

2 января 1805 года был подписан договор со Швецией против Наполеона. 30 марта того же года к нему присоединилась Англия, которая, разумеется, не собиралась воевать, а стремилась, как всегда, загрести жар чужими руками. Австрия, уже испытавшая на себе удары французских войск, колебалась довольно долго, ведя, как всегда, двойственную политику. Трудно было договориться между собою двум лживым монархам – австрийскому и русскому. Наконец, 28 июля в союз вошла и Австрия. Пушек в коалиции стало слишком много, чтобы они не начали стрелять.

Глава третья. Первые залпы «наполеоновских войн»

По плану предстоящей бойни, 50-тысячная армия Кутузова должна была следовать через Галицию в Баварию, где соединиться с австрийцами. Но на западной границе была собрана еще большая по численности, 90-тысячная армия. Ей, по наущению Чарторыжского, нашли другого противника – Пруссию. Во главе армии поставили генерала Михельсона.

Эта армия была разделена на три корпуса. Один, под командованием генерала Беннигсена, в составе 40 тысяч человек должен был провести демонстрацию против Пруссии с целью устрашения прусского короля. Два других, под командованием Буксгевдена и Эссена, совокупные силы которых достигали 50 тысяч человек, должны были идти на соединение с австрийцами в Моравию через Селезию. В случае, если Пруссия будет препятствовать проходу через Селезию, эти силы должны были обратиться против неё.

Пруссию обкладывали плотно. 16-тысячный корпус графа П.А.Толстого, посаженный на корабли, должен был угрожать Пруссии с севера. На Днепре был сосредоточен 15-тысячный корпус генерала Тормасова. Оставшиеся на Ионических островах войска, численность которых достигала 20 тысяч, решено было перевести в Неаполь. На западной границе России началось формирование новой резервной армии.

По примеру великих предков Император Александр I отправился в Казанский собор, чтобы получить благословение «на правый бой».

Но за несколько дней до этого Императора посетил старец Севастьянов, живший в Измайловском полку. Он убеждал отказаться от войны, говоря: «Не пришла ещё пора твоя, побьёт тебя и твоё войско; придётся бежать, куда ни попало; погоди, да укрепляйся, час твой придёт; тогда и Бог поможет тебе сломить супостата».

Серьёзное предупреждение!.. История знает немало примеров, когда мудрые полководцы не только в России прислушивались к Силам Небесным. Так, в августе 1395 года могущественный Тамерлан после Явления ему Пресвятой Богородицы со Святителями, повернул своё войско и покинул пределы России.

Но Император, который известен нам под именем Александра I, очевидно, был в ту пору лишь формально верующим… Забегая вперед, скажу, что испытания тяжёлых для России и для него лично лет сделали своё дело – он отбросил безбожие.

А в тот год Император был ещё подвержен страшнейшему и опаснейшему греху – гордыне. А ведь гордыня подобна сухому дереву… Полезешь выше, сучья обломятся, и слетишь вниз, набивая себе шишки. Так вот и не иначе приходит к некоторым людям жизненный опыт. Император ещё не успел набить шишек – всё это было впереди.

Со времен Петра Первого российские Императоры не появлялись на полях сражений. Да, собственно, и некому было появляться – правили-то одни женщины, за исключением малолетнего Петра Второго, «мелькнувшего на троне» Петра Третьего и убитого заговорщиками Павла Первого. Из всех же женщин-самодержиц одна Екатерина Великая по-настоящему знала свою армию, заботливо подбирала командный состав и могла с пользой ставить задачи и давать достойные советы.

В годы её правления прусский посланник Сольмс с тревогой доносил своему королю о том, что все войны Екатерины Великой ведутся русскими умом. Александр, обещавший, что всё теперь будет как при бабушке, из русских на первые роли взял только Кутузова, да и то, присоединившись к его штабу, всячески мешал и вносил путаницу в дела. Остальные же – Беннигсен, Буксгевден, Эссен и прочие не были носителями русских традиций, заложенных Румянцевым, Потёмкиным и Суворовым.

Столь желанным для Александра его «военным подвигам» предшествовал случай, который можно было бы расценить дурным предзнаменованием. Князь Чарторыжский из кожи лез вон, чтобы роскошно встретить в Пулаве «спасителя польского королевства». Но он проглядел Императора. Тот явился в ночь на 18 сентября во дворец, весь забрызганный грязью, в сопровождении еврея, освещавшего дорогу фонарём. Оказалось, что австрийские проводники Императора заблудились, а коляска его, налетев на пень или корягу, разломалась. К его счастью мимо проезжал обыватель, который вёз из города бочку с нечистотами. Он и вызвался проводить Императора ко дворцу лесными тропами.

Утром к Императору явились родители Чарторыжского, чтобы поблагодарить за оказанную честь, на что тот возразил, «что он им ещё более обязан, так как они дали ему лучшего друга в жизни». А этот друг уже втянул и Александра, и всю Россию в большую беду.

Началось время парадов и смотров, проводимых с одной целью – покрасоваться перед войсками и народом. Утром – яркий военный мундир, после обеда – роскошное статское платье, и так каждый день: балы и смотры, смотры и балы.

Чарторыжский делал всё, чтобы пребывание Императора в Польше стало памятным, чтобы его державный друг проникся духом народа, который решил защищать.

Польша, воодушевлённая пребыванием красавца Императора во главе могучей армии, готова была вся подняться против Пруссии. В польских областях, отторгнутых Пруссией, усиливалось брожение, на базарах торговки открыто говорили прусским полицейским: «Ваша власть заканчивается, вот уже скоро придут русские и вас выгонят».

Чарторыжский, умело проводя свои интриги в пользу Польши, добился того, что Австрия согласилась возвратить польские территории в обмен на территории прусские, которые должны быть захвачены для сей цели русскими войсками.

Английские политики тоже готовы были к тому, чтобы силой оружия принудить Пруссию к вступлению в коалицию против Наполеона. Своих солдат, правда, Лондон посылать не собирался, но Императору Александру рекомендовал вести боевые действия с Пруссией решительно. Но Император все ещё колебался, окончательно не выбрав, на какую из кровавых плах швырнуть «русское пушечное мясо».

Памятуя о прелестях прусской королевы, он склонялся к тому, чтобы в угоду ей пойти против агрессивных устремлений своего друга Адама. В те дни он взвешивал не интересы России, а свои чувства – сердечные к прусской королеве и дружеские – к Чарторыжскому?

А русские солдаты ожидали решения Императора, за которое из его чувств им предстоит умирать, повинуясь воле монаршей.

На переговоры с прусским королем Император направил князя Долгорукова, который был, также как и Чарторыжский, его любимцем, но придерживался явно противоположных взглядов, нежели Адам.

Сердечные страсти победили, и 4 октября 1805 года Император объявил о решении идти не в Варшаву, а в Берлин. Вскоре прусский король мог любоваться «скромными и благоговейными ухаживаниями» русского Императора за прусской королевой.

Адам Чарторыжский, убитый горем, оплакивавший несбывшиеся планы по восстановлению Польши с помощью русских штыков, лишился былого влияния, а русские генералы по приказу Александра спешно уничтожали все бумаги, в которых содержались какие-либо планы против Пруссии. Тому способствовал и князь Долгоруков, продолжавший ещё более дерзко обличать предательские замыслы министра-поляка.

А между тем, жиденький, лживый союз против Наполеона уже потерпел первую свою неудачу. Большая часть армии австрийского генерала Макка во главе с командующим сдалась в плен под Ульмом, едва перед нею появился Наполеон.

Французы развернули наступление на Вену, а Русский Император, прежде чем поспешить к армии, решил совершить обряд юродства, попрать память предков. С особой печалью заявил он на прощальном обеде, что скорый отъезд не даёт ему возможности поклониться останкам великого Фридриха. «На это хватит времени!» – с восторгом провозгласил прусский король. В 11 часов Александр, прусский король и прусская королева Луиза в торжественном молчании встали из-за стола и при свете свечей спустились в склеп. Александр пал на колени, пролил слезы, поцеловал усыпальницу напавшего на Россию в середине XVIII века и побитого Петром Семеновичем Салтыковым «великого» прусского полководца. Затем он со слезами умиления поклялся прусской королеве и отчасти её супругу в честной дружбе, ради которой не пожалеет крови русских солдат.

И вот Император, возомнивший себя великим полководцем, с решительным видом выехал к войскам, чтоб наказать ненавистного ему дерзкого Бонапартишку.

Великая Россия! Могучая Россия! Многострадальная Россия! Были ли нужны тебе поля под Аустерлицем, обильно политые кровью и усыпанные телами русских крестьянских и казачьих сынов, одетых в военную форму, нужны ли эти поля их матерям и вдовам, осиротевшим в русских селениях?

Австрийцам не нужны были те поля. Они предпочли сохранить свои жизни путём предательства русских. Они сдались на милость победителей. И даже после такого предательства, после такого позора союзников эти поля почему-то очень понадобились Императору Александру. Отчего же он не последовал примеру Павла Первого, который, убедившись в лживости и предательстве австрийцев, немедленно прекратил с ними союз и возвратил свои войска в Россию?

Нужна ли была та война России, если даже Император долго не мог решить, с кем же воевать и за кого: вместе с поляками против пруссаков или вместе с пруссаками против Наполеона. Главное – воевать, обрести славу полководца, возвыситься над всеми, быть впереди, утоляя тщеславие и честолюбие… А дерево гордыни становилось с каждым шагом все более сухим…

Австрийцы, «поджав хвосты», бежали опрометью перед французами, без сожаления отдав даже свою прекрасную столицу Вену, затем, освободив без выстрела мост через Дунай, облегчили тем самым и без того легкий победный марш наполеоновских войск.

Генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский, сделавший описание всех войн с Наполеоном, так рассказал об этом событии, которое можно было бы назвать смешным, когда б не стало оно горьким: «Мюрат и Ланн пришли в Вену, где вовсе не было австрийских войск. Не останавливаясь ни на минуту в городе, они обратились прямо к мосту, в виду коего на левом берегу Дуная расположен был венский гарнизон под начальством князя Ауэрсберга, имевшего повеление взорвать мост и потом оборонять переправу.

У самого моста, покрытого удобозагорающимися веществами, стояла пушка для сигнального выстрела к зажиганию моста; подле неё был офицер с курившимся фитилем. Распорядившись таким образом исполнить возложенное на него поручение, князь Ауэрсберг ожидал появления французов для приказания взорвать мост. Вдруг прискакали к противоположному берегу Дуная Мюрат и Ланн с несколькими всадниками и, махая платками, въехали на мост, честью уверяя в заключении с императором Франции перемирия.

«Не имея больше враждебных намерений против австрийцев, – говорили они, – мы идём искать русских и требуем свободного перехода через мост».

Князь Ауэрсберг вступил в разговор с ними и, не сомневаясь в справедливости слов и клятвах Мюрата и Ланна, расспрашивал их о подробностях мнимого перемирия, а между тем появились французские колонны и бегом устремились на мост.

Смущённый внезапностью их появления и доверяя честному слову, князь Ауэрсберг отступил от дунайского берега и обратился на дорогу в Брюнн».

Добровольная сдача австрийцев в плен, оставление Вены, потеря моста – всё это поставило русскую армию в критическое положение. Однако Кутузов, действуя решительно, нанёс серьёзное поражение французам в конце октября под Кремсом, положив более 6 тысяч неприятельских солдат и захватив 5 пушек и много другого оружия.

Мортье вынужден был отступить, дав свободу действий русским войскам, брошенным союзниками и столь нуждающимся в подобной передышке. Значение этой победы велико потому, что впервые после Суворова французам был дан серьёзный отпор и доказано, что прошла пора лёгких побед, что перед ними теперь достойный, серьёзный и сильный противник.

А.И. Михайловский-Данилевский писал: «Кремсское сражение впервые явило решительную поверхность над войсками Наполеона».

Между тем Кутузову пришлось совершить тяжелый и опасный марш на соединение с корпусом Буксгевдена. Арьергардом русской армии, постоянно сдерживающим напирающего противника, командовал молодой генерал князь Петр Иванович Багратион.

Нелегко пришлось ему у местечка Шенграбен, где он, давая основным силами выйти из-под удара французов, оказался окружённым сорокатысячной группировкой врага. После тяжелого боя Багратион вырвался из окружения, нанеся неприятелю серьёзный урон. Там он впервые обратил на себя внимание французских военачальников.

Глава четвертая. «Я не виноват в Аустерлице!..»

Наконец, русские войска соединились под Ольшаном, куда вскоре прибыл во всём великолепии нарядов и свиты Император Александр. Опьянённый торжественными приёмами, разгорячённый «огненною лавою» славы, пылавшей при его появлении на землях Польши и Пруссии, он предстал перед войсками, ожидая увидеть их восторг, но…

Граф Ланжерон вспоминал впоследствии: «Я был поражен подобно всем прочим генералам холодностью и глубоким молчанием, с которыми войска встретили Императора».

Один из биографов Александра так объяснил причину необычного для того времени происшествия: «Войска голодали, и это обстоятельство расстроило доброе отношение к австрийцам; не получая ничего законным образом, крайняя нужда заставила их прибегнуть к грабежам и опустошениям. Такие беспорядки развивали взаимную вражду и положили начало неприязни к австрийским властям. Среди войск двух союзных армий зарождался антагонизм, который вскоре дошёл до открытого обвинения австрийцев в измене…»

Впрочем, мы опять забываем одно обстоятельство. В недалеком прошлом, в 1799 году, австрийцы сами просили Россию о помощи, просили дать им непобедимого Суворова. Но и тогда они вели себя самым подлым образом, мешая победам, срывая поставки, открывая и оголяя фланги русских войск, и этим ставили их под удары неприятеля.

Суворов преодолел всё, не потерпел ни одного поражения и вновь обессмертил своё имя блестящими победами, потрясшими Европу. Теперь же Император России сам едва сумел убедить австрийцев ввязаться в бойню с Наполеоном. Так чего же можно было ждать от них?

Адам Чарторыжский оказался прозорливее и мудрее Императора. Обратив внимание на состояние войск, на их отношение к царствующей особе, он рекомендовал Александру оставить армию, полностью поручив её Кутузову. Но разве дали ли бы ему на это право те, кто тайно управлял всеми его действиями? Те, кто заставил заключить мир с Англией, когда ещё не остыло тело Павла Петровича, убитого ради английских интересов? А если б Кутузов разгромил Наполеона? С одной стороны, англичанам это было бы на руку, но с другой – привело бы к необыкновенному возвышению России.

Биографы считали, что Александр приехал за славой полководца и хотел получить её без промедлений. Он не учитывал, что Кутузов – это не Суворов. Кутузов – полководец иного рода, придерживающийся иной тактики, он был значительно осторожнее. Его победы были блистательными, но шёл он к ним своим, особым путём. Да и войска были не те, всё-таки прошло время после побед Екатерининского века, да и после Итальянского и Швейцарского походов Суворова шесть лет минуло.

Армия продолжала быть непобедимой в руках опытного полководца, по-прежнему её «цементировали» выученики Румянцева, Потемкина и Суворова, хотя появились и выдвиженцы «дней Александровых прекрасного начала», от которых, правда, было мало проку.

Предложенный Кутузовым план, заключавшийся в ожидании подхода подкреплений и в наблюдении за действиями превосходящего числом неприятеля, возмутил Императора. Быть может, Александру уже мнились восхищенные взоры его почитателей, восторженные глаза прусской королевы, обращённые на него, как победителя самого Наполеона. Он знал о блистательных победах Суворова в Италии и Швейцарии, победе Кутузова под Кремсом и полагал, что очередная победа будет столь же блистательной и скорой. Он не понимал различия между собою и российским военным гением Суворовым.

Император полагал, что командовать войсками в бою не сложнее, нежели парадом на Марсовом поле в Петербурге. В любом случае он должен был находиться при армии, ведь, даже одержав победу, русская армия не должна была (по воле англичан – её союзников) добиться слишком больших успехов. Англии была выгодна война на континенте – долгая, непрерывная война, в которой продолжительное время никто не должен был одерживать решительных успехов. Вот об этом почему-то не задумывались исследователи наполеоновских войн.

Хотел ли Император России только личной славы? Только ли за неё он пришёл сражаться? Тогда почему он полностью не отстранил Кутузова от командования? Видимо, он всё же побаивался остаться один на один с Наполеоном, не имея рядом опытного, испытанного в боях воина. Ведь полное поражение русской армии не входило ни в его планы, ни в планы англичан.

В насмешку русским генералам он сделал главным своим советником не Кутузова или какого-то другого опытного русского генерала, а выбрал на эту роль трусливого и продажного бездаря – австрийского генерал-квартирмейстера Вейротера. Видно, люди падкие на лесть и предательство были более по душе Императору.

Между тем Наполеон, узнав о сосредоточении русских войск, но, не имея желания драться, направил к Александру генерала Савари. Однако тот, ведя себя осторожно и разумно, выяснил, что у австрийцев и русских нет единства, а опытный и опасный полководец Кутузов связан по рукам и ногам Александром, который был совершенным профаном в военном деле. Стало ясно, что сражение может быть успешным. Савари постарался сделать так, чтобы Александр подумал, будто Наполеон боится наступления австрийцев и русских, что французы слишком слабы, и опасаются сражения.

Всё это ещё более убедило Александра, что надо немедленно наступать. А тут ещё пришло сообщение о том, что возле местечка Вишау шесть русских гусарских эскадронов, опрокинули и рассеяли восемь эскадронов французских.

Наполеон на итоги этой стычки внимания не обратил – всяко бывает. Его внимание привлекла обстановка в лагере союзников. Узнав от Савари об истинном положении дел, он сменил решение и поручил Бертье готовиться к сражению. Наполеон снова направил Савари к Александру с просьбой о личном свидании. Тайная же цель была такова – окончательно убедить Императора России, что французы очень боятся сражения и потому стремятся к переговорам.

Александр от встречи отказался и послал к Наполеону Долгорукова. А тот, под влиянием своего Императора, тоже отчасти лишился возможности объективно оценивать обстановку.

Впоследствии Наполеон говорил, что Долгоруков разговаривал с ним как с боярином, которого собираются сослать в Сибирь. Наполеон сказал прямо: «Долго ли нам воевать? Чего хотят от меня? За что воюет со мною Император Александр? Чего требует он? Пусть он распространяет границы за счёт соседей, особенно турок, тогда все ссоры его с Францией кончатся».

Не забывая о лживости и коварстве императора Франции, всё же нельзя не согласиться с тем, что тот никак не мог понять, для чего же все-таки Александр стремится к войне с Францией и какая в том польза для России. Он прекрасно знал, каковы у русских союзники – они показали это ещё во время походов Суворова. Теперь они также демонстрировали равнодушие к русским, которые пришли их спасать.

Нелегко угадать тайные мысли любого агрессора, однако поступки Наполеона в тот период свидетельствуют скорее о том, что он действительно не хотел войны с Россией – ему и без того хватало дел в Европе, чтобы зариться на огромное пространство, в своё время поглотившее и дикие орды Востока, и многих европейских завоевателей.

Долгоруков вёл себя заносчиво, всем видом показывая, с каким отвращением разговаривает с Наполеоном. Он высказался по поводу незаконного захвата Францией Голландии и бедственного положения Сардинского королевства, обманутого французами. Смешно было слышать, что такой великой державе, как Россия, было дело до каких-то европейских стран, которые никогда ничего, кроме зла, ей не приносили. А сами, между тем, могли поместиться на территории одной только её губернии. Удивительно было думать, что ради этих стран, даже о существовании которых было совсем неизвестно русским крестьянам, одетым в военную форму, необходимо бить французских крестьян, тоже призванных в воинский строй. Причём, от этого взаимного избиения не было никакой пользы ни французскому народу, ни русскому народу.

Впрочем, если принять во внимание то новое, что стало известно о происхождении Императора, известного нам под именем Александра Павловича, о его истинном рождении, воспитании, обучении, всё станет на место. Эти битвы были нужны Англии, но никогда и никто бы не подумал, что Аустерлицкая бойня нужна «туманному Альбиону», ибо он умел прятать концы в воду.

Наполеон, не посвящённый в тайны Императора России, был крайне удивлён бестолковостью его целей и сказал Долгорукову: «России надобно следовать совсем другой политике и помышлять о своих собственных выгодах».

Долгоруков демонстративно отвернулся, вскочил на коня и ускакал, не простившись, то есть презрев все нормы элементарного этикета.

«Итак, будем драться!» – сказал вслед Долгорукову ещё более удивлённый император Франции.

Теперь Наполеон уже сам стремился к бою, видя, что русскими и австрийцами управляют взбалмошные дружки Александра, опирающиеся на столь же бестолковых в военном отношении австрийских начальников, коим всем вместе не только руководить армией или даже дивизией или хотя бы ротой доверять рискованно, но и пасти стадо овец доверить опасно.

Наполеон ухмылялся вслед. Он знал, что все планы союзников в канун сражения будут у него на столе, потому что австрийцы, не умея воевать, хорошо умели торговать планами войн, кампаний и сражений, в коих им доводилось участвовать. Неслучайно на требования высшего австрийского командования представить планы кампании 1799 года, Суворов отправил в Вену тщательно опечатанный сургучными печатями чистый лист бумаги.

Между тем, Долгоруков в возбуждении прискакал к Александру и воскликнул: «Наш успех несомненный! Стоит только пойти вперёд, и неприятели отступят, как отступили они от Вишау…»

Кутузов по поводу сражения сказал свое твердое «Нет». Он был убеждён в бессмысленности и рискованности столкновения с Наполеоном в данной обстановке и при данном раскладе сил. Все ждали, что Император отстранит его от командования. Но в тот миг, очевидно, что-то всё же шевельнулось в голове Александра и, возможно, он подумал о необходимости иметь подле себя того, кто на славу от победы претендовать не будет, а вот случись неудача, покорно примет на свои плечи весь груз ответственности. Ну и свалить можно будет на него всё, а самому выйти «чистеньким» – мол, не командовал, а только присутствовал, молод, горяч, а Кутузов опытен – мог и предостеречь…

В ночь на 20 ноября собрался военный совет, на котором генерал Вейротер стал излагать план, принятый им совместно с Императором России, и, как потом выяснилось, тут же переданный Наполеону. Французский император доподлинно знал диспозицию русских и австрийцев, знал время выхода колонн и порядок их движения, а потому заблаговременно подготовился к противодействию.

Кутузов был не в силах помешать и прибегнул к излюбленному приёму – заснул во время чтения бестолковой, длинной и вызывающей раздражение диспозиции. Один лишь граф Ланжерон попытался задать несколько дельных вопросов: «А если неприятель нас упредит и атакует в Працене? Что будем делать? Этот вариант предусмотрен?» Но и этот и другие вопросы остались без внимания.

Это был не военный совет – это была сущая пародия на него, и недаром Лев Николаевич Толстой, как известно, хорошо разбирающийся в военном деле, изобразил его в своем романе «Война и мир» с достойным сего мероприятия сарказмом.

Кстати, Лев Толстой показал и то, что происходило у Наполеона, который, положив перед собою переданною от Вейротера диспозицию, использовал её для постановки задач своим маршалам, прямо указывая, как на какое действие русских реагировать.

Когда чтение диспозиции закончилось, генералов распустили, а Кутузова разбудили. Теперь предстояло перевести диспозицию на русский язык, а затем вручить начальникам колонн. Перевод завершили лишь к шести часам утра, так что диспозиция у Наполеона оказалась гораздо раньше, чем у наших начальников. А что же делали после сего театрального представления Император России и его друзья?

Долгоруков, к примеру, пребывал в особенном волнении. Он боялся, что французы сорвут триумф, но не своими активными действиями, а паническим бегством. Он несколько раз выезжал к аванпостам и интересовался поведением неприятеля. То, что французы убегать не собирались, его радовало. А между тем, в войска доставили диспозицию, наконец-то переведённую. Теперь всю эту бестолковую австрийскую галиматью должны были изучить начальники колонн и довести до подчинённых. Но на это времени уже не оставалось, ибо начало действий было назначено на семь часов утра.

Долгожданным для Императора России утром 20 ноября блестящая свита царедворцев появилась на поле предстоящего сражения, сверкая заслуженными на балах орденами и знаками отличия. Никто из этой свиты в бою не был ни разу. Александр выглядел помпезно, с торжественным видом он подъехал к колонне, при которой находился Кутузов, и тут же лицо его исказилось от гнева: солдаты отдыхали.

Едва скрывая раздражение, Император спросил сухо и резко: «Михайло Ларионыч, почему не идете вперёд?»

«Я поджидаю, чтобы все войска колонны собрались», – осторожно ответил Кутузов, который специально задержал колонну на Праценских высотах и хотел как-то завуалировать эту свою уловку.

«Ведь мы не на Царицынском лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки», – сказал Император.

Кутузов ответил: «Государь, потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицынском лугу. Впрочем, если прикажете!..»

Нетерпеливый Александр приказал немедленно идти вперёд, под картечь неприятеля, ибо Наполеон уже всё приготовил для встречи русских колонн.

Кутузов не стал объяснять того, чего никогда бы не смог понять Император, полагавший, что вся тактика действий войск заключается в одних лишь парадах на упомянутом уже Царицынском лугу. Четвёртая колонна, при которой был Кутузов, стояла на Праценских высотах. Их-то и не хотел покидать Кутузов, понимая, что они не только господствуют над полем, но и являются ключевыми для всей позиции. Они могли сыграть важнейшую роль в случае неудачи и помочь отвести беду. Говорить о том было совершенно бесполезно, ибо Александр и не думал о неудаче. Он погнал русские войска с высот на радость Наполеону, который ещё накануне сказал, разумеется, с подачи маршала Бертье: «Если русские покинут Праценские высоты, они погибнут окончательно».

И вот Император России, считавший себя великим полководцем, сделал так, как хотел того противник. Бездарность и тщеславие? А может сознательное истребление русских солдат, офицеров и генералов по заданию Англии? Доказательства, приведённые в труде Г.С.Гриневича о том, что Александр, вовсе не Александр, а Симеон Великий, прошедший школу в Англии, ставят всё на своё место. Уж больно трудно поверить в то, что Император по наивности освобождает для противника выгодные позиции, которые тот немедленно и занимает. Ведь не то, что генералу, каждому солдату совершенно ясно, что ключевые позиции должны быть оберегаемы на протяжении всего сражения. А в строю было ещё немало солдат, которых учили по-суворовски: «каждый солдат должен знать свой маневр». А свой маневр знать невозможно, если не понимаешь цели и задачи своего подразделения.

Не заслуживает это сражение того, чтобы говорить о нём много. Бездарный (это мягко говоря), а по сути преступный план Александра, составленный совместно с Вейротером, тут же и передавшим его Наполеону, сделал сражение убийством, правда, не Императора, а его подданных.

Александр находился при четвертой колонне, когда упало несколько первых ядер. Одно разорвалось поблизости и осыпало его уже сырой в это время года землей. Свита разбежалась – каждый ускакал куда кони понесли, ведь и кони у свиты в боях не бывали. Иные сподвижники Императора были найдены и приведены в главную квартиру лишь к ночи, когда всё уже закончилось. Александр оказался не храбрее других. Конь понёс его прочь от грозной сечи, понёс с такой скоростью, что уже в тылу, в кустарнике поскользнулся, уронил величавого седока, и тот, забившись в укромное место, закрыл лицо платком, заливаясь слезами. Там его и нашли верноподданные генерал-адъютанты, с большим удовольствием рванувшие с поля боя на поиски Императора.

Да, победить французов оказалось сложнее, чем отправить в мир иной собственного отца. Историки, особенно современники Александра, часто говорили о чувстве гадливости, посещавшем Императора, когда тот вспоминал об убийцах отца. Странно, что далеко не каждого из них посещало такое же чувство в отношении самого Александра, вдохновителя убийц Павла Петровича и уж прямого убийцы 21 тысячи русских при Аустерлице. Только на его совести было это массовое убийство в сражении, никому не нужном, да ещё проданном заранее противнику.

А вот Кутузова он действительно не отстранил от командования далеко неслучайно. Впоследствии, вспоминая позор Аустерлица, он говорил: «Я был молод и неопытен; Кутузов говорил мне, что нам надобно было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее».

Какая уж там настойчивость, если даже резонное требование Кутузова не торопиться оставлять Праценские высоты вызвало гнев и раздражение Императора. С той поры Александр затаил неприязнь к Кутузову. Он не мог не понимать, какие чувства испытывает к нему сам Кутузов, который на протяжении всей своей службы очень дорожил своими солдатами и стремился дела решать с наименьшими потерями. Он был полководцем непревзойдённой не только в Европе, но и во всем мире школы Румянцева, Потёмкина, Суворова. К примеру, Румянцев в 1770 году в битве при Кагуле, имея всего 23 тысячи, атаковал 150 тысяч турок и 80 тысяч крымских татар. Он разгромил противника, положил на месте 20 тысяч солдат противника, а остальные в страхе разбежались.

Потемкин, штурмуя Очаков 6 декабря 1788 года, уступал числом неприятелю, но взял крепость за «пять четвертей часа», положив 8 тысяч 700 турок и еще четыре тысячи пленив. Кроме того, от ран умерли 1140 неприятелей. Сам же Потемкин потерял 936 человек. На довольствии накануне штурма Измаила состояло 42 тысячи турок – это самые точные данные… Суворов вдвое уступал числом войск, но взял крепость, положив на месте 30 тысяч 900 человек вражеской армии, пленил 9 тысяч человек, а сам потерял 1850 убитыми и 2400 ранеными. За все эти три великие баталии русские не потеряли и половины того, что потерял при Аустерлице Император Александр.

Да, потерял именно Александр… Кутузов сильно переживал трагедию до конца дней своих. Спустя семь лет, когда он обратил наполеоновскую армию, по меткому выражению А.И. Михайловского-Данилевского» в нестройные безоружные толпы одурелых людей», Кутузов заговорил об Аустерлице с офицерами, увидев брошенное ему под ноги французское знамя с надписью: «За победу под Аустерлицем»: «Господа! Вы молоды; переживете меня и будете слышать рассказы о наших войнах. После всего, что свершается теперь перед вашими глазами, одной выигранной победой или одной понесённой мною неудачей больше или меньше всё одно для моей славы, но помните: я не виноват в Аустерлицком сражении».

Позор Аустерлица не был позором русского полководца и русских воинов. Этот позор должен был принять на себя лишь один человек – Император, известный нам под именем Александра Первого.

Русские воины вершили чудеса храбрости. Вот только несколько примеров, приведенных в книге А.И. Михайловского-Данилевского:

«Среди столь огромной растраты людей, свидетельствующей об ужасном положении, в каком находился полк, солдаты сорвали с двух древков знамена и потом представили их Кутузову; явное доказательство, что виною гибели Пермского полка было не малодушие войск… Так, в Азовском полку среди губительных явлений сечи раненый унтер-офицер Старичков сорвал знамя с древка и взятый в плен умел сохранить его под одеждою. Лежа в Брюнне на смертном одре, он передал знамя одному из своих товарищей, и тот, по возвращении в Россию, представил его начальству». Знамя было передано в Санкт-Петербургский Арсенал.

Или вот пример: «Нарвского мушкетерского полка гренадер Нестеров, видя убитым подпрапорщика, сорвал знамя с древка и спрятал у себя. Вскоре он был взят в плен, но нашёл средство убежать, явился к армии во время возвращения в Россию и представил Знамя Кутузову, который отдал Знамя в полк…»

Нет, не по всем пунктам было проиграно сражение. К примеру, колонна генерала Дмитрия Сергеевича Дохтурова действовала столь успешно, что глубоко вклинилась в боевые порядки французов. И лишь неудачи на флангах помешали ей добиться ещё больших успехов. Она оказалась отрезанной, окруженной, но Дохтуров, как всегда спокойный и хладнокровный, не потерял присутствия духа. Он выдержал атаки неприятеля, прорвал его строй, вывел войска из теснин и ночью соединился с главными силами. Сами французы, пораженные его подвигом, свидетельствовали: «При конце проигранного сражения и в положении отчаянном невозможно было более Дохтурова показать твердости!»

22 ноября 1805 года состоялось свидание императора Франца и Наполеона, закончившееся объявлением перемирия с одним условием – русские должны были немедленно покинуть австрийские владения.

Самозваный глава антифранцузской коалиции Александр вынужден был сложить с себя полномочия и предоставить свободу действий австрийскому императору. Имея в своём подчинении победоносные войска, Император Александр поставил их в тяжелейшее положение. Сам же он осрамился перед всей Европой, ибо каждый здравомыслящий человек, следивший за военными событиями и восхищавшийся ещё недавно баснословными подвигами Суворова, понимал, что под Аустерлицем дело вовсе не в войсках, а в нерадивом Императоре России, на которого и так уже посматривали косо из-за убийства Павла Петровича. Антифранцузская коалиция развалилась, начались переговоры.

3 декабря Пруссия заключила оборонительный союз с Францией, получив в награду за это Ганновер, принадлежавший Англии. 14 декабря Австрия подписала тягостный и унизительный договор, по которому она окончательно утрачивала своё влияние в Германии. К позору Аустерлица прибавился другой, свидетельствующий о тягостных изменениях, происшедших в сознании людей со времён царствования Екатерины Великой. 13 декабря 1805 года, когда ещё не стихли рыдания в российских семьях, потерявших своих сыновей, братьев, мужей, отцов на далёких полях Аустерлица, кавалерская дума решила отличиться перед Императором и попросила его возложить на себя орден Святого Георгия Первого класса. Какое затмение нашло на старшего кавалера князя Прозоровского и канцлера князя Куракина, когда они принесли Императору – убийце 21 тысячи русских солдат, офицеров и генералов – знаки ордена, учреждённого Екатериной Великой отнюдь не для таких награждений. Как могли они поставить столь ничтожного в военных доблестях человека на один уровень с кавалерами этого ордена первого класса Петром Александровичем Румянцевым, Григорием Александровичем Потёмкиным и Александром Васильевичем Суворовым?

В Александре на этот раз все же возобладал разум. Он нашёл выход, пояснив, что Первый класс Святого Георгия даётся по положению, «за распоряжения начальственные», а он лишь был на линии огня, чтобы разделить опасность с подданными своими и испить сполна поведную чашу. Командовал же на Аустерлицком поле генерал Кутузов… Правда, Император не возражал против того, что «проявил геройство», и согласился принять орден Святого Георгия 4-го класса, даваемый за личное мужество и одержание над противником полной победы. Возможно, победу над Кутузовым властью своей он и одержал, прогнав с ключевых Праценских высот, а затем свалив всю вину за крупную военную неудачу.

Кстати, Кутузова он ради приличия наградил орденом Святого Владимира 1-й степени и отодвинул подальше от столицы, направив на должность Киевского военного губернатора. Кутузов же заслуживал гораздо большей награды за одну только победу под Кремсом. А искусный марш его от Брауна до Ольмюца привёл в восхищение даже противника. Наполеоновский маршал Мармон назвал этот марш «классически-героическим».

Автор известных записок об екатерининском времени и начале царствования Александра Лев Энгельгардт (племянник Потёмкина) подметил следующее: «Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и её можно назвать эпохою в его правлении. До того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто-то говорил ему правду…»

Может, именно тогда Император впервые задумался о том, что пора постепенно вырываться из английских пут, переходить к политике в интересах России. Но сделать это было ещё очень и очень трудно.

Глава пятая. Как зарождалась война

Со времён Калки не имела русская армия таких неудач, как при Аустерлице. Полный крах потерпела и внешняя политика Александра. После колебаний, он отступился от интересов Польши, но остался предан Пруссии, ради которой и сделал это.

Далеки, очень далеки от екатерининских были в то время его действия. Вытаскивая из российских глубинок самородков, Екатерина Великая превращала их в исполинов своей политики, в государственных деятелей и великих полководцев. Александр же не следовал её заветам.

17 июля 1806 года он назначил министром иностранных дел барона Будберга… Российская дипломатия стала лишь по имени своему российской. Она уже не могла противодействовать западным политиканам и вела страну к катастрофе.

При Екатерине Великой, к примеру, русский посланник в Османской империи Яков Иванович Булгаков сумел предотвратить военное столкновение с Портой, хотя сделать это было в связи с присоединением Крыма к России очень сложно. А что мог предотвратить Будберг, которого мало волновали интересы России? Александр же продолжал метаться между европейскими дворами, между союзами с Англией, Пруссией и Францией – и все никак не мог выбрать, с кем дружить, а с кем воевать.

В июне 1806 года снова возникла возможность найти общие интересы с Францией. Александр упустил и её. Странно, что историки, приклеивая жуткие ярлыки Павлу Первому, выставляя его едва ли не сумасшедшим, не видят или не хотят видеть явные задатки политического, дипломатического и военного слабоумия в действиях Александра.

Его уничижительные реверансы в адрес не раз вытиравших о него ноги англичан, пруссаков и австрийцев дошли до смешного. После всего того, что произошло в 1805 году, он продолжал задирать Наполеона и не утвердил трактат, подписанный во Франции, не ратифицировал договор, заявив, что последний не соответствует «обязанностям России в рассуждении союзников её, безопасности её и общему спокойствию Европы».

Метания дошли до того, что Александр отправил Беннигсена с корпусом войск в полное распоряжение прусского короля. Наполеон немедленно отреагировал. Во французских газетах появились карикатуры на Александра – горе-полководца. Они сопровождались издевательствами, касающимися Аустерлицкого дела. Не забыли и о награждении орденом Святого Георгия за бегство и рыдания в кустах.

Вслед за тем император Франции образовал так называемый Рейнский союз, в который почти насильно вовлёк Италию, Германию и Голландию. Это уже затрагивало интересы Пруссии. Александру пришлось задуматься, кого же ещё спасти, устилая поля сражений телами русских солдат. Искать долго не пришлось. Сам нашёлся такой монарх и полководец, подобный Александру. 19 сентября 1806 года прусский король решил попытать счастья на поле боя. Он потребовал, чтобы Наполеон немедленно вывел свои войска из Германии.

24 сентября Наполеон прибыл в Бамберг и объявил войну Пруссии не по дипломатическим каналам, как это было принято, а просто приказом по своей армии, доказав тем самым глубокое презрение к новому противнику.

Затем он, мгновенно напав на Пруссию, полностью разбил её в двух сражениях под Йеной и Ауэрштедтом. Разумеется, автором побед был маршал Бертье, а не сам Бонапарт. Александр получил возможность бросить в топку войны очередную порцию русских воинов, чтобы превратить их в пушечное мясо ради прекрасных глаз королевы Луизы… Всё это преподносилось тогда, как защита границ России, хотя никто в то время границам нашим не угрожал.

Сегодня мы видим, как США объявляют, что угроза их интересам исходит то от Югославии, то от Ирака, то от Сирии, тот от Ирана. Это придумано не в наши дни – это давний метод «тёмных сил», влияние которых даже на политику Александра видно невооруженным глазом.

Казалось бы, границы «защищали» уже в 1805 году в Австрии, но, несмотря на крупную военную неудачу, они остались неприкосновенными. Теперь их почему-то надо было «защищать» на полях Пруссии.

А ведь все эти неудачные потуги лишь разжигали аппетит коварного и жестокого агрессора Наполеона, всё более склоняя его к мыслям о войне с Россией, коих прежде он не имел, а, напротив, стремился к союзу с Россией, чтобы использовать в своих интересах её мощную армию, а особенно казаков. Недаром они договорились с Императором Павлом о совместном походе в Индию, и Павел выделил Наполеону 40 тысяч казаков, чтобы тот выбил из Индостана англичан.

Наполеон побаивался русских. Помнил 1799 год, когда французам не удалось одержать ни одной победы над Суворовым, который буквально с горсткой солдат, постоянно предаваемый австрийцами, нещадно бил всех подряд его хваленых военачальников. И вдруг под Аустерлицем он увидел, что может побеждать даже русских. Побеждать, несмотря на мужество русских солдат, офицеров и генералов, хотя бы потому, что Император Александр будет постоянно сводить все достоинства русской армии к нулю, либо вмешиваясь сам, либо ставя во главе русских войск горе-полководцев, подобных барону Беннигсену. Да и почти все высшие посты в русской армии постепенно заняли иноземцы, которые «всегда многим служат».

Наполеон не раз высказывал удивление, что один из главных убийц Павла Первого облечён высоким доверием Императора Александра, что он даже направлен с корпусом спасать прусского короля. Наполеон начинал подумывать о том, что такими действиями Александр очень быстро превратит Россию из весьма желаемого союзника, в довольно лёгкую для него добычу. Зачем нужен равный союз, если можно нанести военное поражение и навязать выгодный для себя мир?

К началу войны в Восточной Пруссии и Польше Наполеон уже был уверен в том, что сможет разгромить русскую армию. Напомним, до 1805 года он даже и не надеялся на победу над русскими. После Аустерлица такие надежды появились, хотя он помнил и Кремс, и Шенграбен, и блистательный марш Кутузова. Но когда среди комсостава русской армии стали мелькать фамилии битых им же самим иноземных полководцев, Наполеон понял, что настают другие времена. Но он забыл о том, что русский народ – особый в целом свете. Прочитал бы, что писала о русских Екатерина Великая: «Русский народ есть особенный народ в целом свете: он отличается догадкою, умом, силою… Бог дал Русским особое свойство». Потому-то войны Императрицы Екатерины Алексеевны и велись «русским умом». Но ушло то время… Другие порядки наступили в России перед новой угрозой…

Отечественная война 1812 года зарождалась не сразу, не вдруг. Росток этой войны холил и лелеял Император Александр. Одно сложно сказать наверняка: по какой же всё-таки причине?

Наполеон не понял, что Император России и Россия далеко не одно и то же. Есть страны, которые тождественны своим монархам, но Россия при любых великих князьях, царях и императорах, и даже при «никаких» правителях, жила сама по себе, а когда надо было постоять за честь свою и независимость, сокрушала недругов не благодаря правителям, а, порою, и вопреки им.

Те, кто владел великокняжеским столом, царским или императорским престолом, не всегда, к сожалению, отвечали тем требованиям, которые предъявляла к ним Святая Русь. Было немало и таких, кто лишь «занимал» командные «кресла», а народ всегда вершил дела великие так, как это нужно было России.

Кстати, и Александру суждено было многое понять и многое пересмотреть в своём поведении.

К этому привела целая цепь событий. Аустерлиц, где Александр сам организовал поражение, затем кампания 1807 года, когда, явно по наущению Англии, Император назначил барона Беннигсена, самого циничного и коварного из убийц Павла Петровича, на должность главнокомандующего русской армией, направленной на выручку Пруссии. Война 1806-1807 годов была нелёгкой для России только из-за Беннигсена, назначение которого уже само по себе было предательским шагом.

В начале 1807 года, предприняв нелепое и бесцельное движение вперед, которое, благодаря искусству наших генералов, всё же едва не привело к разгрому корпуса Нея, Беннигсен приказал ни с того ни с сего остановиться, что позволило французскому корпусу выйти из-под удара. Совершил «залётный» барон и ещё целый ряд предательских актов. Он приказал замедлить продвижение, когда передовой русский корпус едва не разбил Бернадота, трижды не дал одержать полную победу в сражении при Прейсиш-Эйлау, а затем умышленно поставил русские корпуса при Фридланде в положение, в котором они могли только героически умереть, и лишь мужество русских солдат и офицеров спасло их от поражения.

А ведь в начале кампании, как свидетельствуют достоверные источники, Наполеон впервые был настолько неуверен в своих силах, что пытался вымалить перемирие у прусского короля. Король отклонил эти предложения, выказав более верности России, чем сам Император России и его ставленник Беннигсен. Ночью после второго дня сражения при Прейсиш-Эйлау Наполеон писал отчаянные письма в Париж, заявляя, что хочет окончить войну и уйти на левый берег Вислы. Он понимал, что утренний удар русских полностью уничтожит французскую армию, потерявшую значительную часть артиллерии, почти всю конную тягу и израсходовавшую почти все боевые запасы. Но Беннигсен утром увёл русскую армию с поля боя, чем спас Наполеона.

А далее был Тильзитский мир, заключить который мог только правитель государства, управляемый из-за рубежа, ибо этот договор был соткан из предательских по отношению к России пунктов. Об этом немного подробнее.

Освоение Средиземноморья было начато ещё Екатериной Великой во время русско-турецкой войны 1768–1774 годов, в ходе которой была проведена первая Архипелагская экспедиция и одержана блистательная победа в Чесменском сражении 1770 года. Правда, по Кучук-Кайнарджийскому мирному договору России пришлось отдать Османской империи свои завоевания в Архипелаге, но она получала взамен на тот период неизмеримо большее – Азов с его областью, Керчь и Эниколь в Крыму, Кинбурн в устье Днепра и степь между Днепром и Бугом, а также право свободного плавания по Черному морю и через Дарданеллы. Немаловажными были и обязательства Османской империи выплатить Империи Российской контрибуцию в 4,5 миллиона рублей. Очень серьёзным достижением было и то, что крымские татары получали независимость от Порты. Это явилось первым шагом по присоединению Крыма к России.

В феврале 1799 года Федор Федорович Ушаков взял блистательным штурмом остров Корфу, захваченный в 1797 году французами, о котором Наполеон говорил: «Остров Корфу, Зонте и Кефалония имеют для нас большее значение, чем вся Италия». Россия вновь укрепила свои позиции в Средиземноморье, заняв стратегически важные пункты. В ходе второй Архипелагской экспедиции 1806 года под предводительством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина эти завоевания были упрочены овладением Каттарской областью, обеспечивающей возможность быстрого развертывания русских военно-морских и сухопутных сил в Архипелаге. В 1807 году в результате победоносного Дарданелльского сражения Сенявин наглухо запер вход в пролив Дарданеллы и фактически блокировал Константинополь.

И вдруг, в июне 1807 года, поступил рескрипт Императора Александра передать все завоевания в Средиземноморье и возвратиться в Петербург. Этим предательским приказом были потрясены не только Сенявин, но и местное население, которое стремилось встать под руку России. Каттарцы и многие другие народы Архипелага присягнули уже Русскому Императору.

Зачем же Императору понадобилось делать такой подарок врагу России – Наполеону? Оказывается, и предательство единоверных народов, и завоевания в Средиземноморье имели свою цену – Император отдал их Наполеону за то, что тот вернул прусскому королю завоевания французов в Пруссии. Таким образом, Император рассчитался предательством стратегических интересов России и единоверных ей народов, а, кроме того, предательством героических русских моряков, которые вынуждены были следовать в Россию по маршруту, на котором господствовал британский флот, имевший подавляющее численное преимущество. Эскадра Сенявина поставлена была перед тяжёлой необходимостью вступить на возвратном пути в неравный бой с англичанами, и только внезапно налетевший шторм позволил ей дойти до испанского порта, где вскоре она была блокирована. Твёрдость и мужество Сенявина, его дипломатический талант помогли провести с англичанами переговоры так, что эскадра была интернирована на почётных для русских моряков условиях.

Когда Сенявин вернулся в Петербург, Император не пожелал даже видеть его. Вскоре героическому, заслуженному флотоводцу был предложен пост начальника Ревельского порта, с которого он отправился в свою блистательную экспедицию. Лишь после вступления на престол Императора Николая Первого отважный адмирал был награжден по заслугам, а когда флотоводец ушёл в лучший мир, Николай Павлович в знак особого уважения лично командовал почётным эскортом при его погребении.

Таким образом, Тильзитский мир стал актом предательства славян, всей душою тянувшихся к России. Это ещё раз косвенно подтверждает, что на престоле находился человек случайный, подготовленный за пределами России в соответствующих враждебных обществах, но никак не Александр Павлович, воспитанный Екатериной Великой.

Не только к русским, но и ко всему славянскому миру питал тот, кто именовался Императором Александром Первым, безразличие, пренебрежение, а то и явную ненависть. В 1821 году в Греции вспыхнуло восстание против османского владычества. Башибузуки и египтяне подавили его и начали жесточайшую резню. На одном лишь острове Хиосе было вырезано 90 тысяч христиан. А ведь Россия в то время была достаточно сильна, чтобы прекратить этот беспредел. Ей достаточно было цыкнуть на турок, достаточно было только объявить о направлении в Средиземноморье своего флота, и турки бы, памятуя о первых двух Архипелагских экспедициях, безусловно, прекратили бы изуверства. Но Западу нравилась резня греков и славян, она соответствовала их видам на истребление славянского мира и истинной веры Христовой, ибо Европа уже с давних пор исповедовала формальное христианство. И Император, заглядывая в рот Западу, содеял ужасное. Он предпочёл направить войска на помощь своему другу, прусскому королю, для подавления восстания студентов, а не в Средиземноморье, чтобы спасти единоверцев Русского Народа.

На Веронском конгрессе в 1823 году он заявил: «Я покидаю дело Греции, потому что усмотрел в войне греков революционные признаки времени». Но ведь освободительная война с иноземными захватчиками никогда и ничего общего с революцией не имела. Император, используя столь модные на Западе двойные стандарты, предпочел назвать турецкого султана законным властителем греков и признать законным османское иго. Это предательское деяние Императора привело к тому, что Россия утратила окончательно остатки своего влияния в Средиземноморье. В Лондоне же решили, что, поскольку Россия покинула тот стратегически важный район, Англии надлежит немедленно его занять. Для того и передавался Императором Архипелаг в руки Наполеона, чтобы после поражения Франции, он достался Англии. Но и этого мало. Именно тот, кого мы считали Александром Первым, отдал врагу Русскую Америку, в частности, штаты Аризона и Вашингтон.

Вполне понятно, что все эти предательские акты не были инициативами самого Императора. К ним принуждали его те, кто знал страшную тайну подмены истинного наследника престола Александра Павловича на Симеона Великого.

Только на совести того, кто стоял во главе Российской Империи в начале XIX века, лежит то, что французы сумели войти в Москву. Ни при Екатерине Великой, ни при Павле Первом это было бы невозможно. Напротив, русские войска совершали блистательные освободительные походы и били врага на его территории. Но даже когда русский народ, вопреки бездействию Императора, все же сломил хребет наполеоновской банде, тот вёл себя более чем странно, надругаясь над русской воинской славой и презирая её.

Замечательный русский военный историк Антон Антонович Керсновский с сожалением отмечал: «Могучий и яркий патриотический подъём незабвенной эпохи Двенадцатого года был угашен Императором Александром, ставшим проявлять какую-то странную неприязнь ко всему национальному русскому. Он как-то особенно не любил воспоминаний об Отечественной войне – самом ярком Русском национальном торжестве и самой блестящей странице своего царствования. За все многочисленные свои путешествия он ни разу не посетил полей сражений 1812 года и не выносил, чтобы в его присутствии говорили об этих сражениях. Наоборот, подвиги заграничного похода, в котором он играл главную роль, были оценены им в полной мере (в списке боевых отличий Русской армии Бриенн и Ла Ротьер значатся, например, 8 раз, тогда как Бородино, Смоленск и Красный не упоминаются ни разу)».

В 1814 году автор многотомной Истории наполеоновских войн генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский записал в своём дневнике: «Непостижимо для меня, как 26 августа 1814 года Государь не только не ездил в Бородино и не служил в Москве панихиды по убиенным, но даже в сей великий день, когда все почти дворянские семьи России оплакивали кого-либо из родных, павших в бессмертной битве на берегах Колочи, Государь был на балу у графини Орловой. Император не посетил ни одного классического места войны 1812 года: Бородино, Тарутина, Малоярославца, хотя из Вены ездил в Вагрмаские и Аспернские поля, а из Брюсселя – в Ватерлоо».

Император сделал всё, чтобы в Париже победоносные Русские войска, сыгравшие главную роль в разгроме наполеоновских банд и освободившие Европу, чувствовали себя не победителями, а униженными и оскорблёнными.

Антон Антонович Керсновский писал: «При вступлении войск в Париж произошёл печальный случай. Александр Первый повелел арестовать двух командиров гренадерских полков «за то, что несчастный какой-то взвод с ноги сбился» (вспоминал Ермолов). Хуже всего было то, что Государь повелел арестовать этих офицеров англичанам. Распоряжение это возмутило всех, начиная с великих князей. Тщетно старался Ермолов спасти честь Русского мундира от этого неслыханного позора «Полковники сии – отличнейшие из офицеров, – молил он Государя, – уважьте службу их, а особливо не посылайте на иностранную гауптвахту!» Александр был неумолим; этим подчеркнутым унижением Русских перед иностранцами он стремился приобрести лично себе популярность среди этих последних (ненавидевших русских), в чём отчасти и успел».

Многие биографы, историки, исследователи пытались понять, что происходило с Императором Александром Первым в начальные годы его правления. Они рассматривали того, кто находился на русском престоле, как Александра Павловича, рождённого и выросшего Великим Князем и воспитанного в великокняжеском духе, то есть подготовленного к нелёгкому жребию русского. А жребий Государя в то время очень и очень нелёгок, и было бы несправедливо утверждать, что каждый, кто рождён в августейшей семье, стремился непременно занять сей верховный пост в государстве. Известно, к примеру, как было воспринято известие о том, что ему надлежит в скором времени ступить на престол российских царей, великим князем Николаем Павловичем и его супругой Александрой Федоровной.

Великий князь Николай Павлович, успешно откомандовав 2-й бригадой 1-й гвардейской дивизии, только что получил назначение на должность генерал-инспектора по инженерной части. И вдруг, 13 июля 1819 года, после смотра в Красном Селе Государь пожелал отобедать с Николаем и его супругой втроём, без посторонних. За обедом он объявил, что смотрит на Николая, как на наследника престола и что именно ему он передаст власть, причём, как выразился он, «это случится раньше, чем предполагают, а именно, при его, Императора, жизни».

Александра Федоровна вспоминала: «Мы сидели, как окаменелые, широко «раскрыв глаза, не будучи в состоянии произнести ни слова». Государь продолжал: «Кажется, вы удивлены; так знайте, что мой брат Константин, который никогда не заботился о престоле, решил ныне более, чем когда-либо, формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомству. Что же касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мира».

Николай Павлович так описал впечатление от той беседы: «Разговор во время обеда был дружеский, но принял вдруг самый неожиданный для нас оборот, потрясший навсегда мечту спокойной будущности».

Как видим, известие о том, что Николаю Павловичу придётся стать Императором, не вызвало радости ни у него самого, ни у его супруги. Кстати, в критические минуты утра 14 декабря 1825 года Николай Павлович, обращаясь к командирам преданных ему частей, сказал: «Вы знаете, господа, что Я не искал короны. Я не находил у себя ни опыта, ни необходимых талантов, чтоб нести столь тяжкое бремя. Но раз Бог Мне её вручил… то сумею её защитить и ничто на свете не сможет у Меня её вырвать. Я знаю свои обязанности и сумею их выполнить. Русский Император в случае несчастья должен умереть со шпагою в руке… Но во всяком случае, не предвидя, каким способом мы выйдем из этого кризиса, Я вам, господа, вручаю своего сына Александра. Что же касается до Меня, то доведётся ли мне быть Императором хотя бы один день, в течение одного часа Я докажу, что достоин быть Императором!»

Иным был тот, кого мы знаем под именем Императора Александра Первого. Весьма ценными являются воспоминания Адама Чарторыжского, который был в «якобинском», как его называли, кружке друзей Императора. Тот вспоминал: «В первое время Александр находился в ложном, крайне затруднительном и тяжёлом положении по отношению к деятелям заговора. В течение нескольких месяцев он чувствовал себя как бы в их власти, не решаясь действовать во всём вполне самостоятельно. Александр знал, что мысли о заговоре сложились в умах чуть ли не с первых дней царствования Павла, но что они осуществились лишь с того момента, когда им стало известно о согласии наследника престола. Каким же образом мог он принять строгие меры, когда это согласие, хотя и вынужденное и условное, было всё-таки дано им?

Как должен поступить суд, выделяя главных деятелей от менее виновных? К последней же категории придётся отнести главнейших представителей высшего общества, гвардии и армии. Почти всё петербургское общество было замешано в этом деле. Как установить по закону различие этой ответственности между лицами, принявшими непосредственное участие в убийстве и теми, кто желал только отречения? Заставить Павла подписать отречение – не есть ли это уже насилие над его личностью, допускающее само по себе возможность, в случае сопротивления и борьбы, поднять на него руку?»

В одном только ошибался Чарторыйский – в том что Александр не испытывал страха перед Паленом. Страх перед этим человеком он испытывал как до цареубийства, так и после него, причём страх, далеко не безосновательный, ибо Пален был действительно бездушным, мерзким и коварным чудовищем. К тому же ему была известна тайна Императора!

Александр долгое время не знал имён главных участников заговора и тех, кто осуществил убийство. Но он, естественно, знал, что во главе стоял именно Пален. Этот жестокосердный инородец и ярый русофоб родился в Курляндии в 1745 году. Во время переворота 1762 года был капралом в лейб-гвардии Конном полку, том самом, в котором служил Григорий Александрович Потёмкин, но в отличие от Потёмкина Пален в те дни был пассивен и осторожен. О службе его никаких добрых сведений не имеется. Когда присоединили Курляндию он стал (в 1796 году) курляндским генерал-губернатором, но по воцарении Павла Первого был уволен со службы, а в 1798 году, благодаря усердию братьев одной из масонских лож, стал Санкт-Петербургским военным губернатором и добился производства в генералы от кавалерии. В 1800 году, оставаясь военным губернатором, стал первоприсутствующим в коллегии иностранных дел, оклеветав и добившись отстранения Федора Васильевича Ростопчина. Затем сделался главным директором почт. На этом посту проявилась одна из сущностей этого злодея – он перлюстрировал в корыстных целях всю переписку.

Пален хотел властвовать в России и сделать так, чтобы Император был у него «на побегушках». Но в то время в России это ещё было невозможно, или, если и возможно, то лишь при попустительстве самого Государя. В войсках продолжался ропот, довольно было искры, чтобы вспыхнуло пламя, которое могло спалить всех злодеев. Возможно, Пален это понял, когда буквально силком вытащил Александра к строю гвардии. Граф Лонжерон вспоминал: «Пален увлёк Императора и представил его Преображенскому полку. Талызин кричит: «Да здравствует Император Александр!» В ответ гробовое молчание среди солдат. Зубовы выступают, говорят с ними и повторяют восклицание Талызина, – такое же безмолвие. Император переходит к Семеновскому полку, который приветствует его криком «Ура!» Другие следуют примеру семеновцев, но преображенцы по-прежнему безмолвствуют».

Таким образом, новый Император становится той тонкой ниточкой, на которой повис над пропастью и сам фон дер Пален. По настоянию вдовствующей Императрицы Марии Федоровны он был выслан из Петербурга в свои курляндские имения, и ему было категорически запрещено появляться в обеих столицах, а также поблизости от мест пребывания Императора. «Русское общество отнеслось с полным равнодушием к вести о падении могущественного вельможи, даже приобретшего некоторую популярность своим преступлением», – заключила княгиня Ливен.

Аналогичная судьба ожидала и других заговорщиков. Император постепенно избавлялся от тех, от кого мог. Для английских политиканов они все были уж отработанным материалом и не представляли никакого интереса. Достаточно того, что управляем был сам Император.

Осталось в числе приближённых лишь «остзейское чудовище Беннигсен» Вот где начинается самое удивительное. Убийца Императора Павла, человек, который вёл себя в трагическую ночь 11 марта более чем цинично, удалён не был. Объяснение может быть одно – Императору не позволили его удалить те «тёмные силы», в руках которых он находился.

Беннигсен не имел ни малейших дарований. Наполеон, и тот назвал его бездарем. И вдруг этого, по отзывам современников, трусливого анику-воина, дослужившегося до генеральского чина, Император назначил главнокомандующим русской армией, направленной на выручку разбитой Наполеоном Пруссии. Беннигсен фантастически разбогател в период с декабря 1806 по июнь 1807 года на бессовестном обкрадывании чужой для него армии, чужой страны. Тем более, что он на всю жизнь затаил лютую злобу к Императору, не возвысившему его за убийство Павла Петровича. Он и в конце жизненного пути любил говорить, что Александр неблагодарен по отношению к нему, рисковавшему своей драгоценной жизнью, ради того, чтобы освободить престол.

После назначения Беннигсена началась цепь «случайностей», которая привела французов в Москву. При внимательном исследовании военного аспекта этой трагедии выводы ужасают.

Адам Чарторыжский в защиту Императора утверждал, что тому «лишь через несколько лет постепенно удалось узнать имена заговорщиков, которые частью сами удалились со сцены, частью же были сосланы на Кавказ при содействии весьма многочисленных их соучастников, сохранивших своё место и положение. Все они умерли несчастными, начиная с Николая Зубова, который, вскоре после вступления на престол Александра, умер вдали от двора, не смея появляться в столице, терзаемый болезнью и неудовлетворённым честолюбием».

Кара провидения поразила каждого злодея, причём каждому воздано было по делам их. Форма наказания, избранная для них Александром, была наиболее чувствительна, но более всех наказал он самого себя, как бы умышленно терзая себя упрёками совести, вспоминая об этом ужасном событии в течение всей своей жизни.

Рубеж XVIII–XIX веков был временем, когда высшая знать, разложенная вольтерьянством и масонством, прогнила насквозь. Можно по пальцам перечесть, кто в окружении Павла Первого мог проявить волю и храбрость. Их всех удалили от двора. Сам Павел Первый, по отзывам добропорядочных современников, был отважен и храбр. Мужественны были Аракчеев, Ростопчин. А вот Панин, Пален и Беннигсен, можно сказать, были патологическими трусами. Николай Зубов становился храбрым только в сильном опьянении, Платон же Зубов был труслив в любом состоянии.

«Тотчас после совершения кровавого злодеяния заговорщики предались бесстыдной, позорной, неприличной радости, – писал А.Чарторыжский. – Это было какое-то всеобщее опьянение не только в переносном, но и в прямом смысле, ибо дворцовые погреба были опустошены, и вино лилось рекою, в то время как пили за здоровье нового Императора и главных «героев» заговора. В течение первых дней после события заговорщики открыто хвалились содеянным злодеянием, наперерыв выставляя свои заслуги в этом кровавом деле, выдвигаясь друг перед другом на первый план, указывая на свою принадлежность к той или другой партии, и т. п. А среди этой общей распущенности, этой непристойной радости, Император и его семейство, погруженные в горе и слёзы, почти не показывались из дворца. Целыми часами оставался он в безмолвии и одиночестве, с блуждающим взором, устремлённым в пространство, и в таком состоянии находился почти в течение многих дней, не допуская к себе почти никого. Я был в числе тех немногих лиц, с которыми он виделся более охотно в эти тяжелые минуты…. Получив от него разрешение, входить к нему во всякое время без доклада, я старался по мере сил влиять на его душевное состояние и призывать его к бодрости, напоминая о лежащих на нём обязанностях. Нередко, однако, упадок духа был настолько силен, что он отвечал мне следующей фразой: «Нет, всё, что вы говорите, для меня невозможно, я должен страдать, ибо ничто не в силах уврачевать мои душевные муки». Все близкие к нему люди, видя его в таком состоянии, стали опасаться за его душевное равновесие…»

Что касается последних лет царствования Александра, то существует так же предание, причём, весьма достоверное, о том, что Император, прежде чем принять решение покинуть престол, встречался со святым преподобным Серафимом Саровским, слава о котором в ту пору широко распространилась по всей Руси. Святой старец предрёк бунт декабристов и предупредил Государя, что самому ему с бунтом не справиться. Подавить масонскую гидру сможет только брат его Николай, человек мужественный, решительный и отважный. Публицист Гедеонов, специально исследовавший этот вопрос, указал, что Император приезжал в Саров из Нижнего Новгорода, и будто бы действительно Император раз, в период своего пребывания там, исчезал на несколько суток неизвестно куда. Государь напоминал Николаю Павловичу о будущей его роли с поры той не раз. 16 августа 1823 года был подписан Манифест об отказе Константина от наследования престола.

В последние годы царствования почти непрерывным потоком шли сообщения о возмутительных действиях тайных обществ, о заговорах. Однажды, после доклада Васильчикова, Император сказал ему: «Друг мой Васильчиков! Так как вы находитесь у меня на службе с начала моего царствования, то вы знаете, что и я когда-то разделял и поощрял эти мечтания и заблуждения». И потом, после длинной паузы, добавил: «Не мне наказывать».

Однако вернёмся к событиям эпохи наполеоновских войн.

Если бы беды, свалившиеся на Россию и Русскую армию ограничились лишь 1805 годом, с его печальным сражением при Аустерлице… Но Император готовил новые испытания для русских воинов. В 1806 году он ввязался в новую ненужную для России войну.

Глава шестая. Кому служил барон?

25 и 26 января 1807 года под небольшим местечком Прейсиш-Эйлау гремело одно из наиболее кровопролитных сражений XIX века. И оказалось оно столь же тяжелым, сколь и бессмысленным, ибо ни одна из сторон – ни русские, под командованием барона Беннигсена, ни французы, возглавляемые «самим» императором Наполеоном, не решили своих задач, кроме одной, самой страшной и бесчеловечной – взаимного уничтожения живой силы.

Под Прейсиш-Эйлау русская армия оказалась в результате отхода, осуществляемого после неведомо зачем предпринятого Беннигсеном наступательного движения. Впрочем, наступление было необходимо самому остзейскому барону лишь для того, чтобы хоть как-то оправдать выторгованный им для себя с помощью обмана Императора пост главнокомандующего.

Во время Пултусского сражения 14 декабря 1806 года Беннигсену удалось добиться успеха и принудить французов к отступлению. Французами командовал маршал Ланн, у которого было 20 тысяч человек при 120 орудиях. Беннигсен имел 45 тысяч человек при 200 орудиях. Перевес подавляющий. Казалось, есть все условия для полного разгрома неприятеля и полного его истребления. Однако Беннигсен удовлетворился тем, что заставил Ланна отступить, и тотчас же прекратил преследование.

Зато в Петербург он послал реляцию, в которой яркими красками описал свою блестящую победу… Нет, не над Ланном… Он солгал, что победил «самого» Наполеона. Это лживое известие помогло сторонникам Беннигсена при русском дворе добиться назначения барона на пост главнокомандующего русской армией, действовавшей на полях Восточной Пруссии и Польши.

Напомним, что после того, как осенью 1806 года Наполеон разбил прусскую армию под Йеной и Ауерштедтом, Россия пришла на помощь Пруссии, и были для успеха этой миссии по все условия. Но врагам России удалось указанным выше способом провести на пост главнокомандующего изменника и предателя, который с первых же дней начал весьма странные действия против Наполеона.

4 января 1807 года, когда Наполеон ещё верил в непобедимость своей армии, поскольку Бертье был рядом, Беннигсен открыл кампанию наступательными действиями, предпринятыми с весьма неопределенными целями. Наступление русской армии, начатое в тяжелых условиях зимы, встревожило Наполеона, и император поспешил предложить перемирие прусскому королю, чтобы выключить из дела хотя бы одного противника. Но не тут-то было.

Прусский король ответил Наполеону отказом, а Беннигсену написал: «Перемирие мне противно. Остановив Ваши движения, оно даст повод к ложным толкам. Желаю устранить всякий поступок, несогласный с видами Императора Александра. Предложение французов доказывает, что, не привыкнув действовать зимою, они только хотят выиграть время и уверить нас, будто нам нечего заботиться о Кенигсберге, и они не имеют против него враждебных намерений. Мне приятнее предоставить спасение мое храброй армии Императора Александра, нежели полагаться на двусмысленные и ненадежные обещания неприятелей».

Наполеон был на грани отчаяния – ему предстояло сражаться с выносливыми и готовыми к суровым испытаниям русскими войсками, имевшими надежных союзников – храбрых прусских воинов. Из истории он знал, что если русских удавалось столкнуть с пруссаками, то бились и те, и другие насмерть, но если случалось, что выступали они в союзе – прочнее его не было, так как он был лишён коварства, столь свойственного прочим союзникам России, обычно стремившимся к решению своих личных целей за счёт русской крови.

Знал Наполеон и о том, что Фридрих Великий, разбитый русскими в Семилетней войне, завещал своим потомкам жить в мире с Россией, ибо был свидетелем величественной поступи Русской Державы в Золотой екатерининский век.

У Наполеона оставалась лишь одна надежда – на то, что во главе русской армии стоял Беннигсен, которого он считал бездарем. Барон либо таковым и являлся, либо был умным и коварным врагом России. На этот вопрос мы найдём ответ в очередных главах.

Надежда Наполеона на то, что Беннигсен – военачальник без таланта или во всяком случае во многом уступающий маршалу Бертье, едва не оправдалась уже в январе 1807 года: путем нелепых движений, которые и маневрами можно назвать с большой натяжкой, Беннигсен поставил русскую армию в критическое положение.

Первый шаг к тому, чтобы удержать закалённые суворовскими походами русские войска от победы над французами, Беннигсен уже сделал под Пултуском. Правда, французы потеряли там около 6 тысяч человек, а русские менее 3 тысяч. Но ведь будь на месте Беннигсена любой другой русский генерал, разве бы таким уроном отделались французы? До и после Беннигсена генералы русской армии сражались с противником, как правило, значительно уступая ему числом войск. Они успешно били врага не числом, а уменьем. А вот чтобы не разбить врага с таким перевесом сил, который был у Беннигсена, да ещё имея под предводительством блестяще подготовленные, храбрые, испытанные в боях войска, нужно было очень и очень постараться. В строю русских воинов было ещё немало участников Итальянского и Швейцарского походов Суворова, других великих компаний.

Действия же барона Беннигсена не могут не заставить задуматься над истинной целью поведения этого иноземца на русской службе. Для чего, к примеру, было проведено январское наступление русской армии в 1807 году?

В «Истории русской армии и флота» отмечается, что Беннигсен «вознамерился… двинуться под прикрытием лесов и озер к нижней Висле, разбить по частям левофланговые корпуса Наполеона – Нея и Бернадота, освободить Грауденц и, угрожая сообщениям Наполеона, быть может, заставить последнего начать отступление от Варшавы…»

Историк Байов не случайно использует ироничные слова «быть может, заставить». Так и хочется прибавить – «а, быть может, и нет». К тому же и замысел каков! Разбить Наполеона! Такой замысел под силу Суворову, Кутузову, Барклаю-де-Толли, Багратиону!.. То есть полководцам, а не странным баронам, неведомо для чего русский мундир надевшим.

Способен ли был Беннигсен осуществить этот замысел? Мог ли он всерьез говорить в приказах и распоряжениях о разгроме Наполеона? Чтобы ответить на этот вопрос, надо лучше представить тогдашнюю обстановку. Генерал-лейтенант А.И. Михайловский-Данилевский так характеризовал то время: «Настоящее поколение не может иметь понятия о впечатлении, какое производило на противников Наполеона известие о появлении его на поле сражения!»

Молва, распускаемая вполне определёнными силами и с вполне определёнными целями, долженствовала убедить противников императора Франции в его непобедимости. Главная цель французов была проста – ещё до начала сражения подавить у врага волю к сопротивлению.

Многие военачальники Запада буквально терялись при встрече с Наполеоном и отчасти поэтому терпели поражения. А вот Беннигсен замыслил одолеть Наполеона. План его с виду был решительным, но не было столь же решительным и твёрдым его исполнение.

4 января 1807 года русская армия выступила в западном направлении, а уже восьмого числа создались все условия для полного окружения и разгрома корпуса маршала Нея, оказавшегося оторванным от главных сил. Один переход, удар и… победа! В этом не сомневались генералы русской армии, рвавшиеся в бой. Они ждали, единственного приказа: «Вперед!», ещё помня стремительные переходы Суворова.

Но такого приказа не последовало. Вместо решительного броска, Беннигсен неожиданно для всех потребовал замедлить продвижение. На недоуменные вопросы отвечал, что делает это якобы для того, чтобы разобраться в обстановке и определить, что предпримут французы в ответ на его наступление. Это примерно то же самое, что сделал бы боксер, ударив противника, тут же опустил руки в ожидании, какие тот «обнажит» замыслы.

Ней был в ужасе. Он видел неизбежность своей гибели. Но русские неожиданно остановились. И Ней, естественно, поспешил отвести свои войска на безопасное удаление, к тому же ещё успел и Бернадота предупредить о надвигающейся опасности.

«Упустив» Нея, Беннигсен, согласно своему плану, двинул войска на Бернадота. Но тот уже был предупреждён, а значит – вооружён.

Правда, ждать атаки русских ему пришлось довольно долго, потому что 14 января Беннигсен и вовсе остановил армию, получив якобы слухи о предпринимаемом Наполеоном охвате русских войск. Барон снова решил «получше оценить обстановку». Бернадот, между тем, тоже вывел корпус из-под удара.

Эти странные остановки и передышки, по мнению добросовестных историков, свидетельствовали либо о нерешительности и трусости самого Беннигсена, либо о его действиях, во имя какой-то тайной цели. Собственно, что значит, какой-то? Ясно какой! Измотать русскую армию бестолковыми и бесцельными маневрами, которые, как известно, всегда отрицательно воздействуют на боевой дух солдат, а потом попытаться сделать её легкой добычей врага.

За девять дней бесполезного маневрирования русские войска, совершавшие марши в тяжелейших условиях, прошли 120 верст, вымотались и оказались оторванными от своих тыловых баз снабжения. Но кампания продолжалась. Беннигсену нужно было оправдать дальнейшие переходы, и он объявил, что «поставил себе целью прикрытие Кенигсберга и доступов к русской границе». Для этого он повернул армию на юг. А между тем Наполеон действительно решил воспользоваться растянутым положением русских войск и незащищенностью их левого фланга. Он отдал распоряжение маршалам спешить к Алленштейну, чтобы сосредоточиться там, а затем внезапно ударить во фланг русским, расчленить русскую армию, прижать её к Висле и уничтожить.

Беннигсен своими действиями сделал всё, чтобы этот план удался. И он бы мог быть выполнен, если бы не русский авангард, которым командовал генерал по образу и подобию Суворова – князь Петр Александрович Багратион.

Разъезд Елизаветградского гусарского полка перехватил депешу, направленную маршалом Бертье маршалу Бернадоту. Бертье был начальником главного штаба французской армии. Этот талантливый полководец был по существу автором всех побед, приписываемых французскому императору, о чём мы ещё подробно поговорим в следующих главах.

В депеше излагался план разгрома русской армии. Ознакомившись с ним, но опасаясь дезинформации, Багратион приказал начальнику казачьих войск авангарда генерал-майору Ивану Дмитриевичу Иловайскому блокировать Лёбау, где находился Бернадот, и перехватывать всю почту.

Вскоре начальнику авангарда доставили вторую перехваченную депешу, в которой уточнялся план. Маршал Бертье торопил Бернадота с выступлением. Он обращал особое внимание на скрытность, предлагал даже оставить часть сил для имитации отступления в направлении Торна. О планах неприятеля Багратион немедля сообщил Беннигсену, а сам, оставив Елизаветградский гусарский полк для введения в заблуждение противника, тайно увёл авангард на соединение с основными силами армии.

Утром гусары атаковали противника. Бернадот, не имея никаких сведений из своей главной квартиры и, полагая, что русские продолжают наступательные движения, стал отходить к Торну, прикрывать который ему было поручено по прежнему плану. Об отмене этого плана, как мы уже упоминали, он ничего не знал. Ни один курьер не прорвался к нему из главной квартиры.

Русская армия быстро сосредоточилась под Янковым и подготовилась к отражению удара противника.

22 января Наполеон провёл несколько атак против русских войск и был крайне удивлён тем, что не добился успеха. Сопротивление было слишком сильным. Он не ожидал встретить перед собой главные силы русских, да ещё на заранее подготовленных позициях.

Тогда Наполеон решил дождаться подхода корпусов Нея и Ожеро, а потом уже нанести рассекающий удар, однако утром 23 января не нашёл русской армии на прежнем месте – Беннигсен увёл её в направлении Прейсиш-Эйлау.

Удивило Наполеона и то, что так и не прибыл к месту предполагаемого сражения корпус Бернадота. Откуда было знать императору, что корпус этот ускоренным маршем движется к Торну, выполняя прежние распоряжения и удаляясь от своих главных сил. Бернадот успел уйти так далеко, что опоздал не только к Алленштейну, но и к сражению при Прейсиш-Эйлау. И всё это благодаря умелой дезинформации, осуществлённой Багратионом.

Итак, никчёмное наступление, затеянное остзейским бароном, волею судьбы оказавшимся во главе русской армии, завершилось поспешным отходом, во время которого нелёгкие испытания легли на плечи русских арьергардов, возглавляемых генерал-лейтенантом Петром Ивановичем Багратионом и генерал-майором Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли.

Полагаю, что читателю не нужно объяснять, что авангард Багратиона, в связи с тем, что наступательные действия армии прекратились, и начался отход, автоматически превратился в арьергард. Французская армия наседала. Ясно было, что столкновение с нею неизбежно.

Генеральное сражение Беннигсен решил дать под Прейсиш-Эйлау. И опять в связи с подготовкой, ходом и исходом сражения у исследователей возникло немало вопросов.

Во-первых, какие всё-таки цели на самом деле преследовал Беннигсен? Одержать победу? Но достаточно внимательно и вдумчиво взглянуть на избранный им боевой порядок, чтобы убедиться в том, что он никоем образом не мог способствовать не только победе, но даже успешному сдерживанию врага в оборонительном бою.

В «Истории русской армии и флота» отмечается: «Грузный боевой порядок русской армии напоминал боевые порядки XVIII столетия: построение густое, дававшее обильную жатву артиллерийскому огню и, в то же время, – мало глубокое, обрекавшее войска лишь на пассивное отбитие ударов и мало способствующее нанесению таковых при помощи маневра, ибо допускало, в сущности, единственное движение – вперёд; частями, способными к маневрированию более или менее мечтали быть: отряд Багговута, вся конница числом до 150 эскадрон, случайно, в силу обстоятельств – корпус Лестока и, с мешкотным выходом из-за фланга, – 6 полков гр. Каменского».

Во-вторых, просто чудовищно то, что Беннигсен не имел никакого замысла. Он даже задач генералам не поставил, и те вынуждены были каждый определять себе, что и как делать, исходя из расположения своих войск. Это подтверждают историки. В уже цитируемой «Истории русской армии и флота» говорится: «План действий Беннигсена не отличался определенностью. Судя по расположению войск, трудно сказать, которому из путей отступления, то есть на Домнау к Кенигбергу или на Фридланд в Россию, он придавал значение…»

Удивительно для русской армии и то, что её главнокомандующий не размышлял над способами и направлениями наступления, разгрома и преследования противника, а думал лишь о том, по какому пути отступить, заранее предопределяя исход сражения, цель которого совершенно непонятна.

После тяжелого отступления от Янкова в ночь на 27 января (8 февраля) 1807 года русская армия под прикрытием возглавляемого князем Петром Ивановичем Багратионом авангарда заняла позиции на открытых холмах между селениями Шлодиттен и Серпален в расстоянии чуть менее версты на север от Прейсиш-Эйлау.

По фронту она расположилась почти на три версты, причём боевой порядок, избранный для сражения бароном Беннигсеном, не обеспечивал нужной глубины, был скученным, не позволял свободно маневрировать частями и соединениями. Об этой позиции Денис Давыдов впоследствии писал: «…Стратегические виды решительно пожертвованы были каким-то мнимым тактическим выгодам, основанным на ложном мнении, что войску Русскому столь же необходимо для битвы местоположение открытое, сколько французскому закрытое или изобилующее естественными препятствиями, и что, сверх того, войску нашему, от малого навыка его к стройным движениям в боях, выгоднее оборонительное, нежели наступательное действие; как будто за семь лет перед тем при Суворове оно не знало не только сущность, а даже название сего рода действия! Как будто бы Альпы, с их ущельями, пропастями, потоками и заоблачными высотами принадлежат более равнинам, чем закрытым и изобилующим препятствиями местностям!»

Одним словом, позиция, избранная бароном Беннигсеном, позволяла Наполеону выполнить, наконец, то, к чему стремился он с начала кампании – уничтожить русскую армию путем её окружения и нарушения коммуникаций с Россией.

Ради чего же тогда нужно класть на поле боя тысячи русских солдат и офицеров? Ради отступления?! Но тогда возникает вопрос, с какой целью вообще русские войска пришли в Пруссию? Речь шла о спасении Пруссии и прусской армии, а получалось, что спасать надо еще и саму русскую армию, доведённую Беннигсеном до тяжелейшего положения.

Но ведь силы сторон были примерно равны. И каждая, по данным, приведённым в «Истории русской армии и флота», имела около 70 тысяч человек. Разве Румянцев, Потёмкин, Суворов, Кутузов помышляли бы при таком соотношении сил об отступлении? Они вообще такого слова не знали. В случае превосходства врага они думали лишь о том, как одержать победу, причём полную и решительную. Ибо противника надо не сбивать с позиций, а уничтожать, дабы неповадно было нападать на Русскую Землю.

Так что же случилось? Или иной стала армия? Нет, она осталась прежней, закалённой в суворовских походах, обогащённой победами при Фокшанах, Рымнике, штурме Измаила, Мачине, Праге, в Италии и Швейцарии, в Финляндии и на Дунае.

Деяния барона Беннигсена дорого обошлись русской армии и на холмах Эйлау, и под Фридландом, и, что главное, при Бородине. Беннигсен упорно и настойчиво пытался научить отступать непокорную сей науке русскую армию! Но об этом – в соответствующих главах.

Трудно себе представить, как мог военачальник размещать на поле предстоящего сражения войска, даже не указав рубежи, которые они должны защищать, а уж, тем более, не поставив им никаких задач на предстоящие действия. Тем труднее было руководить русским генералам вверенными им частями и соединениями. А ведь в большинстве своём во главе частей и соединений были генералы, прошедшие суровую школу и верные суворовской науке побеждать!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.