Дмитрий Филатов
Стихи на зиму

Гале

От автора

Спасибо всем и каждому, кто прочитает или прочитал «Стихи на зиму», а больше и прежде всех: моей жене Галине и семейству Филатовых, Владимиру и Светлане Овчинниковым, Егору Вирену, Еве Эллер, Эдуарду Овечкину, Людмиле Костиной. Каждый из них знает, за что именно, и этого, по нашему общему мнению, достаточно.

И прямо сейчас: наше спасибо тому, кто держит эту книгу в руках.

Д.Ф.

* * *

Промашка вышла.

С первым же лучом знакомый ангел огненным мечом мне память замыкал («уста печатью»), чтоб я не проболтался ни о чём.

Свой первый крик в роддоме на Мошковой не помню, что в «сорочке» лез на свет, не помню. Обалдевший, бестолковый, измеренный и взвешенный, здоровый – досаду помню. Остальное – нет.

Я помню, что от края и до края… не помню как его?.. прообраз рая?.. обозревал всего-то миг назад, всё постигая, чтобы, мать родная, быть выброшен куда глаза глядят!

Глаза глядели не куда-нибудь: как оказалось, маменьке на грудь, а после и отцу в глаза глядели (держал головку над его плечом, не помню как. У ангела с мечом – глаза отца), на родинки на теле, расставленные точно по местам родства с родителями – там, и там, и там…

А дальше снова в памяти прорехи: Гагарин, но не помню про шнурок; зато прекрасно помню, что у Пьехи был город или остров Манжерок; потом Даманский, Недаманский, чехи нас обыграли, после дал зарок не пить (в пятнадцать лет со дня рожденья соседа Женьки прибыл, выраженья отцовского лица не помню, но был мораторий даже на вино); и дальше – пораженья и успехи, по памяти то полыньи, то вехи, то больно, то смешно – и вот оно: мать, две жены, два сына и две дочки, живу, корячусь, на семью и строчки сил то хватает, то опять – пробел. Отец уже на том на са́мом свете, на этом – мама, две жены и дети, друзья, работа, строчки… обалдел, а завтра на Ваганьково, к бабуле, к отцу, погибшему в нашем июле через шесть дней, как сыну сорок лет, к прабабушке, которую – да, помню! к прадедушке, которого не помню, не видел. Не застал. Не помню. Нет.

Да, я там был: пространство типа рая обозревал от края и до края, среди беспечных, бесконечных дней бесчисленную мудрость пожиная, всё зная!

Ничегошеньки не зная о ней…

Не зная ничего об этой самой, куда меня родили папа с мамой (пусть переименована страна, в которой пусть я не великий предок, но сыновья и дочери в честь де́док и бабок получили имена), об этой жизни ничего не зная, я сделал так, что мне она – родная, что мной она, родная, продлена.

Да, в этом не одна моя заслуга. Без вас, родня, и без тебя, супруга, и без тебя, дружище, – что здесь дашь?

И всё-таки – с рожденья эйфория от музыки и слов «Аве, Мария…», от выдоха и вдоха «Отче наш…». Насколько легче жить на свете, зная, что есть, ребята, в жизни жизнь иная, куда тебя, Бог даст, ещё возьмут, дадут попеть про водку и берёзы, утрут невысыхающие слёзы о тех, кого самим оставил тут.

Бог даст, уйду в супружеской кровати.
За жизнь спасибо матушке и бате.
За то, что отлучусь до новых встреч,
спасибо всем. Пожалуйста, рюмашку
на проводах махните за промашку,
когда тот ангел вновь поднимет меч.

I. Не струсить поутру

«Любовь слепа и не очень умна…»

Любовь слепа и не очень умна —
как дым, как лепет воды,
а мы пожинаем её семена
и сеем её плоды.

В любом молчании и в любом
слове я слеп и глуп,
когда своим, любимая, лбом
касаюсь твоих губ.

«Легко хмелею, медленно пьянею…»

Легко хмелею, медленно пьянею в своём кругу и если по слегка.

Так и в любви – точнее, в строчках, с нею соединённых. Первая строка идёт легко, в охотку, а вторая ей вслед влетает, разгоняет кровь, и кажется, что, слов не подбирая, минут за пять добьёшь – и вся любовь!

Ан фигушки. Строка еще одна ложится и задорно, и неровно, и нервно, и ещё не вполпьяна, но – более уже холоднокровно.

И дальше только так: без суеты, засунув под седалище понты, но помня про кавычки и про скобки, по строчечке за три-четыре стопки, неспешно добираясь до строки, в которую ныряю, как с обрыва, когда всё по! и всё-то мне с руки!

Строка ложится поперёк и криво, почти как «полтишок на посошок».

А это значит, дальше не покатит. И сам собой кончается стишок. (Уймись до завтра… на сегодня хватит… уймись, не распаляй любовь свою, не стать ей купиной неопалимой…)

Я лирику пишу, как водку пью
с друзьями.
И, само собой, с любимой.

Тебе, любимой, о себе, любимом

Отцу и маме врал в глаза,
в любви не смыслил ни аза,
чуть не по мне – не шла слеза,
но жгла обида,

тому назад немалый срок
я уйму дерзостей изрёк
и мерзок был, и недалёк
от суицида,

был изворотливым треплом,
пёр тихой сапой напролом,
мирился со знакомым злом,
шагал не в ногу,

хотел собаку завести,
с трудом выдавливал «прости»,
боясь по полной огрести,
и, слава Богу,

пронёс себя сквозь времена,
не поменялся ни хрена
любитель хлебного вина
с томатным соком.

Я не люблю в строке соплю,
а жить больше всего люблю,
когда болтаю или сплю
с тобой под боком.

Стихи, заготовленные на зиму

Крот. Ежевика. Зимородок.
А сколько незнакомых водок
и редких вин!
Освоить здешние напитки
мне не по силам – их в избытке,
а я один

и млею пред своей любовью,
раскинутой по Подмосковью!
Их – океан.
И пусть я не океанолог,
но зимний вечер хмур и долог,
скрипуч диван,

чернильны окна в кабинете,
и редко навещают дети
замкадный дом…
Прижму к дивану низкий столик
и, как завзятый трудоголик,
займусь трудом

по изученью крепких смесей
из разных городов и весей
вокруг Москвы,
лихих настоек на основе
живой воды, лешачьей крови
и трын-травы.

И капельку жена поможет.
И поворчит. И спать положит
к себе под бок.
И мне в уютной зимней клетке
приснится зимородок. Редкий,
как здешний Бог.

«Бабка за дедку, а дедка за репку…»

Бабка за дедку, а дедка за репку —
нет бы за бабку, рукой под халат…
Ну, не женат я на Анне Нетребко,
я еще ещё много на ком не женат —

только на бабке и на писанине,
обе мне по́ сердцу и по руке,
обе зазнобы давно и поныне
тянут то в койку, то мимо – к строке.

И то пишу я, как репку тягаю,
то над супругой неровно дышу —
ра́вно люблю писанину и Галю,
репу чешу, на обеих пашу,

после, на роздыхе, лью себе пива,
резвой рукой залезаю в ютьюб:
Анна Нетребко поёт Casta Diva —
кто она мне, если я ей не люб?

«О чем поёт ночная продавщица…»

О чем поёт ночная продавщица,
армяночка, чей лик давно не юн,
на языке, в котором знаю только
«сирун, сирун» и «шноракалутюн»?

Она меня, спасибо, не боится,
красавица – да и с чего бы вдруг? —
и в наших головах светло и горько
ее запеву следует дудук,

и я певице составляю пару,
себе беру табак, жене – ситро,
и, как почётный армянин, учусь
в любимой круглосутке у метро
ашхарабару.

«Обидеть художника может любой…»

Обидеть художника может любой,
но лучше всего – без обиды.
И мы поднимаем «Абрау» трубой
и шаримся в банке ставриды,

а следом струим шардоне из горла́
и лезем за банкой горбуши,
и пьёт не Дали за здоровье Гала́,
а я! за здоровье Галюши!

И Бог с нами рядом, а мы рядом с ним,
и близок лирический дух мне,
поскольку пропитан, крепим и храним
супружеским пьянством на кухне.

«Как бы ни было мелко и гадко…»

Как бы ни было мелко и гадко,
вяло и несветло на душе,
а затянет блондинка-канадка,
и, глядишь, развиднелось уже

на моей половинке дивана,
и кручину, глядишь, поборол,
потому что, пада́м-пам, Дайана,
тум-пада́м-пам-пада́м-па́дам, Кролл

из ютьюба, близка и любима,
на секретном наречии джаз
говорит: я льюблью тьебя, Дьима…
Вот такая любовь вот у нас.

«Бытую, денег не считая…»

Бытую, денег не считая,
поскольку денег нет почти,
и всё-таки не нищета я.
Ты это, Господи, учти.

Когда земная власть налогом
на то, что я живу под Богом
и, стало быть, Тобой храним,
меня обложит, и за ним

нагрянет в белом и пушистом,
и шепотком прикажет: «Вынь
мне да положь!», – я атеистом
не стану. Ты учти.

Аминь.

Стишок жене к 25-летию первой встречи

Мне в чём угодно прекословь,
но кое в чём – не надо.

На белом свете есть любовь,
что с первого же взгляда
на женщину.

Вокзал, перрон,
она ко мне по краю
идёт, а я уже влюблён
в неё и знать не знаю,
как эту женщину зовут
и есть ли муж у Галки,
но знаю: вот мой абсолют!
и не ходи к гадалке,
что я в ближайшую же ночь
не обольщу Галюшу,
а лишь спрошу: «Родишь нам дочь?»
и поутру не струшу.

Любовь – она, конечно, труд
немилосердный, адов.
Её порой годами ждут.
А нам хватило взглядов.

«На подмосковном юге построить теплый дом…»

На подмосковном юге
построить теплый дом
заботы друг о друге,
винцо с водой и льдом
смешать на завтрак летом
супруге в неглиже.
И не мечтать об этом,
поскольку есть уже.

«Уйдёт, есть мнение, моя судьба…»

Уйдёт, есть мнение, моя
судьба во тьму забвения —
и я,
и я,
и я,
и я,
и я того же мнения.

Обречена моя семья
не стать семейством гения —
и я,
и я,
и я,
и я,
и я того же мнения.

И память обо мне к нулю,
а то и в зону минуса
стремится.
Я тебя люблю
так, что хоть в Книгу Гиннесса.

«Дочь выросла и шутит не по-детски…»

Дочь выросла и шутит не по-детски,
Что характерно для моих детей:
Я, мол, похож на персонажа нэцкэ —
На буддочку по имени Хотэй.

Я стал пузат в её четыре года,
Худым ей не запомнился, но в ней
С рождения видна моя порода.
Лет через двадцать глянем, кто стройней.

«Выпил водки. Выпил чаю…»

Выпил водки. Выпил чаю.
Погулял по дому.
Как же я по вам скучаю,
каждому-любому!

Счастье здесь, моё с женою,
есть. Чтобы примкнули,
есть съестное и спиртное
типа ах! Ихули[1]?..

К нам примерно час от МКАДа.
Я, москвич за МКАДом,
водку с чаем пью, как надо.
Будто с вами рядом.

Декларация зависимости

Смиряю норов,
вижу берега,
иду на голос Галин.

Как здорово,
что всех вас дофига,
и каждый уникален.

Сую во власть
ректальную свечу
с отборными словами.

Жизнь удалась,
а я еще хочу,
но только чтобы с вами!

В Галкин 55-й день рождения

Моя муза никогда не была фригидна,
но с теченьем времени сочинять про нас
молодую лирику стало несолидно,
а пожилая лирика так ваще атас!

И поэтому прошу не считать проверкой
эротических глубин эти восемь строк.
Я теперь ложе любви делю с пенсионеркой,
потому что и хотел, и, представьте, смог!

Стансы ясно кому

Не как поэты-исполины,
Отчизны вольные сыны —
Как муж Филатовой Галины
Войду в историю страны.

Не как всемирные поэты,
Которых мал и тесен круг —
Войду в историю планеты
Как Г. Филатовой супруг.

И не моей строке нетленной
Жить дольше солнечных лучей —
Войду в историю Вселенной
Как ясно кто и ясно чей.

Жена! Лишь мне такая слава

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Матерная рифма (слово в значении «какой смысл?») вымарана лишь затем, чтобы не ставить на обложке «+18». (Здесь и далее примечания автора, все на эту тему.)

Вернуться