Олег Авгуров
Пластмассовые лица. Часть вторая

Вспышка прошлого «Случай с Джонни»

Старина Харви с детства был влюблён в кино. Ещё будучи школьником он собрал дома огромнейшую фильмотеку. Он успевал достать и посмотреть все киноновинки. Любой в Реддинге знал, к кому нужно обращаться, если вдруг захотелось провести вечер за хорошим фильмом. Харви быстро смекнул, что это можно превратить в неплохой заработок, и вскоре открыл собственный небольшой кинопрокат. С этого момента его интерес к учёбе угас окончательно. Ему никогда не нравилось просиживать драгоценное время на уроках, а теперь он чувствовал себя словно запертым в клетке и при первой же возможности убегал в свой павильон, забитый видеокассетами. Именно там он чувствовал себя свободно. Он ничего не планировал, как это делают многие, не загадывал, что с ним будет завтра, – он делал то, что ему нравилось, вот и всё. После школы Харви пришлось отправиться в армию: дорога в колледж была закрыта. Да он и сам не стремился открывать её. Он верил, что уже нашёл своё дело и обязательно продолжит его, когда вернётся со службы, не подозревая, что его ожидают куда более серьёзные испытания.

Оказавшись в рядах морской пехоты, Харви в реальности увидел то, что не раз наблюдал на экране: настоящую войну со взрывами, стрельбой, криками, плачем и поломанными жизнями. Насмотревшись на боль и смерть, Харви прозрел: силой ничего не добиться – только искусство способно изменить мир к лучшему. По сути, кинотеатр в Реддинге построил он своими собственными руками сразу же после того, как пришёл с войны. В этом он видел свою миссию.

Сначала его идея казалась утопичной. Реддинг – слишком маленький городок, и здесь совсем невыгодно было строить кинотеатр. Но, как это часто бывает, когда появляется человек с огромным энтузиазмом, он заражает им всех вокруг. Через некоторое время все жители только и твердили, что у них скоро появится свой кинотеатр. Руководству городка ничего не оставалось, как присоединиться к идее Харви и помогать ему в постройке кинозала. Многие жители Реддинга также не остались безучастными.

И мечта Харви наконец осуществилась. Он смотрел на огромное полотно экрана, на котором персонажи по-настоящему оживали. Он был влюблён в эту магию и хотел быть её неотъемлемой частью.

Все считали его чудаком. Так оно и было на самом деле. Ведь он так до конца и не оправился после войны: посттравматический синдром периодически давал о себе знать, и тогда зал кинотеатра становился единственным убежищем. Из-за проблем с психикой он так и не смог завести семью. Долгое время жил с мамой, пока та не умерла. Так Харви остался совсем один.

В детстве в кинотеатр постоянно бегал Джон Вайер. Старина Харви, видя, что мальчик так влюблён в кино, разрешил ему ходить туда бесплатно. Харви и Джонни стали настоящими товарищами по интересам. Они часто общались, обменивались мнениями по поводу того или иного фильма или актёра.

Родители, конечно же, поначалу отнеслись к новому другу сына с недоверием, но потом, хорошенько узнав Харви, поняли, что он действительно в хорошем смысле болен миром кинематографа и что он не такой уж и чудак, каким его обычно представляют. Просто война сильно покромсала его душу. Всей этой злобе и жестокости, которыми напиталось его сознание, необходимо было лечение. Кино было для Харви своеобразной терапией.

Старина Харви буквально заразил мальчика чудесным миром, где возможно всё. Он стал его проводником в измерение световых грёз. И Джонни, конечно же, не мог ни заболеть идеей стать актёром и навсегда связать свою жизнь с кинематографом. Путь к большой мечте лежал через театральный кружок, который работал при школе. И юный Джонни непременно намеревался туда попасть. Он боялся рассказать родителям – Харви узнал об этом первым.

Харви поддержал товарища, но объяснил, что родители обязательно должны знать. Амелия одобрила новое увлечение сына, а вот отец отнёсся к нему крайне скептически. Томас, как человек труда, считал, что актёрское ремесло – это не самая достойная работа для мужчины.

Амелия и Харви, насколько могли, всё же убедили Томаса в том, что мальчик должен ходить в театральный кружок. Недовольно пробубнив что-то себе под нос, Томас в конечном итоге дал согласие. Старина Харви был искренне рад за Джонни и в дальнейшем не пропускал ни одного его спектакля. А вот отец при удобном случае вспоминал о пагубности увлечения сына, стоило тому в чём-нибудь провиниться, но Джон, стиснув зубы и не обращая внимания на постоянные упрёки родителя, запертого в предрассудках, продолжал своё дело.

***

И вот Джону исполнилось шестнадцать лет. Он уже вовсю готовился распрощаться со школой и отправиться в большое плаванье – в мир, полный возможностей. Реддинг Джону был уже явно тесен. В фантазиях он уже представлял себя на съемочных площадках Голливуда. Ну а пока предстояла очередная постановка в местном драмкружке.

На этот раз Джон готовился к ней крайне ответственно. И дело было даже не в том, что он скоро собирался покинуть родные края и напоследок хотел «блеснуть» талантами, – причины были несколько иные. Точнее причина была одна – Рик Портман. Всеми любимый Рики. Как же Джона коробило от этого имени.

Рик появился в Реддинге пару лет назад и сразу же записался в театральный кружок. На первом занятии он скромно сообщил, что уже занимался в драмкружке и немного знаком с азами актёрского ремесла, но пробы показали, что его игра на порядок выше, чем у большинства. Пол Гейтс – руководитель кружка – был просто в восторге. До этого Джон был главной звездой местного театра, но Рик быстро отвоёвывал у него эти позиции. Можно сказать, благодаря Рику театр обрёл новое дыхание, у него даже появились свои поклонники. Безусловно, это не могло не задевать Джона.

И вот новая постановка. Распределение ролей. На этот раз самая интересная роль достаётся новому любимчику мистера Гейтса – Рику. У Джона аж зубы заскрежетали. Но что делать? Иногда приходится мириться с тем, что тебя отодвинули на второй план. У Джона тоже была неплохая роль, но гораздо менее яркая.

Пол Гейтс сказал что-то вскользь о том, что если Рик не справится, то он подумает о ком-нибудь ещё, но было видно, что Рик не собирался никому отдавать эту роль – настолько яростно он вцепился в неё, и, справедливости ради надо отметить, справлялся он с ней на пять с плюсом. Непонятно, откуда было столько таланта в этом мальчишке? Джон и его персонаж явно блекли на его фоне, и догнать Рика было практически невозможно. Приходилось выслушивать, как Пол Гейтс нахваливает нового любимца. Масло капало в огонь, всё сильнее разжигая злобу. Стиснув зубы, Джон смотрел на Рика, мечтая, чтобы с ним что-нибудь случилось. Он знал, что ненавидеть плохо, что завидовать плохо, он много раз слышал об этом в церкви и от родителей, но ничего не мог с собой поделать. Рик Портман будто специально был послан в Реддинг, чтобы разрушить жизнь Джона и все его мечты.

В такие моменты начинаешь всерьёз задумываться о своём предназначении. Той ли дорогой ты пошёл? Сколько таких – мечтают о славе и успехе, мечтают стать певцами и артистами и не становятся! Чем ты лучше других? Почему у них не получилось, а у тебя должно? Может, ты так же, как и все остальные, возомнил себя тем, кем ты не являешься?

А есть действительно самородки – как Рик. Им не нужно учиться, им не нужно часами стоять у зеркала: у них всё получается само собой, будто они были созданы для этого. Их роль уже заранее определена, понятна, и им остаётся только пройти этот путь. Но что делать остальным? Чьи наклонности не столь очевидны? Как им поступать? Как им находить своё место, своё поприще, в котором им не будет равных? В этом смысле жизнь несправедлива: лишая одних всяких талантов, заставляя их годами трудиться в поте лица, других она награждает всем, и очень часто такие люди, купаясь в щедротах, данных от природы, прожигают их впустую.

А время неумолимо приближалось к премьере, и Джон прекрасно понимал, что долгожданное выступление не станет его праздником жизни. Чем успешнее был Рик, тем хуже и хуже получалось у Джона. Признаться, он уже и несильно ждал этой премьеры. Растущая тень Рика Портмана всё сильнее заслоняла его, и казалось, что скоро его совсем перестанут замечать на сцене.

***

– Привет, Джонни. Чего такой хмурый?

– А, привет, Мэри. Родители спрашивали о тебе.

Мэри заявилась в полпервого ночи. Она тихонько залезла через окно так, что никто в доме не слышал.

– Да? И что спрашивали?

– Где ты пропадаешь опять? И почему сегодня ты не ходила в церковь?

– Не пойму, какое их дело? Я уже достаточно взрослая. Почему они постоянно лезут в мою жизнь? Я же их не спрашиваю, куда они ходят и что делают. Почему, зачем – слишком много вопросов.

– Они же – родители. Они волнуются за тебя, за нас всех.

– Эх, Джонни, ты себе и представить не можешь, как я мечтаю о том, что мне исполнится восемнадцать, я закончу школу и наконец-то смогу делать, что захочу.

– И что же ты сделаешь?

– Не знаю, – пожала плечами Мэри, – что-нибудь придумаю. Так что там у тебя случилось? Опять поссорился с Кэтрин? – Мэри перевела тему разговора, а это значит, что у неё был план насчёт своего совершеннолетия, которым она пока ни с кем не хотела делиться.

– Да нет, – вздохнул Джон, – боюсь, это не самое страшное, что может произойти в моей жизни.

– Ммм, есть что-то пострашнее? Это интересно. Тогда колись, – Мэри по-дружески, легонько ударила Джона кулаком в плечо.

Джон не очень хотел рассказывать кому-то о своих проблемах, но, с другой стороны, Мэри была единственной, кто мог его понять и поддержать. И раз уж представилась такая возможность обсудить с ней происходящее – стоило этим воспользоваться.

– Да новая роль не идёт, – снова вздохнул Джон.

– Ах, да, как же я сразу не сообразила. У нашего Джонни две проблемы: девушка и драмкружок. Ты действительно веришь, что у тебя может что-то получиться с этим?

– С чем?

– Ну с этой твоей актёрской карьерой.

– Раньше думал. Сейчас уже не знаю. В этом то и проблема. У нас в школе появился этот Рик Портман.

– А да, знаю его. Симпатичный парень, – улыбнулась Мэри.

– Вот и ты туда же, – Джон отвернулся.

– Ну ладно тебе, братишка. Успокойся. Ты же знаешь, мне ух как не нравятся всякие там любимчики. Рассказывай дальше. Что не так с этим Риком?

– Он определённо талантливее меня, – решился наконец вслух произнести Джон. – И роль у него гораздо сложнее, и играет он гораздо лучше, а я… Я – просто бездарь! – лицо у Джона стало таким, будто он собирался заплакать.

– И ты не знаешь, что с этим делать.

– Не знаю, – вздохнул Джон.

– У нас в классе есть одна девчонка. Джессика. Знаешь её?

– Да, кажется, знаю.

– Помнишь, в прошлом году выступления чирлидеров?

– Нет, а что?

– Тогда ещё миссис Уолтерс, изрядно набравшись, въехала на полном ходу в машину мистера Кэригана. Всмятку обе, – Мэри изобразила руками столкновение и засмеялась.

– А да, это помню, – Джон тоже улыбнулся.

– А у нашей звезды Джесс вдруг перед самым выступлением оказался испорчен костюм, и, о, жалость, она не смогла выступить, – Мэри заискивающе посмотрела на Джона.

– Это ты? Да ладно! За что?

– Она как-то раз назвала меня неудачницей при всём классе. Высокомерная сука! – ответила Мэри. – Надо было её хоть раз проучить.

– И ты на такое решилась?

– А что в этом такого?

– Просто это как-то неправильно.

– Послушай меня, Джонни. Ты меня спросил, и вот что я думаю по этому поводу: в этом мире нет каких-то там особо удачливых людей, особо талантливых, особо любимых небесами. Всегда ситуацию можно взять в свои руки. Всегда можно распорядиться своей жизнью так, как хочется тебе. Она назвала меня неудачницей, но в итоге неудача настигла её, и это произошло не потому, что её ударила молния с неба. Понимаешь?

Джон ничего не ответил. Мэри, видя, что брат сомневается, продолжила:

– Вот представь, например, что с этим Риком что-нибудь случится и он какое-то время не сможет играть? И все твои проблемы решены. И тогда ты снова займёшь своё место.

– Это подло! – возмутился Джон. – Тем более, он ничего мне не сделал.

– А ты будешь ждать, пока что-то сделает? Снисходительно улыбнётся тебе с пьедестала? Тогда будет пора?

Джон снова промолчал. Мэри продолжила:

– Разве кто-то говорил, что есть какие-то правила?

– Да, говорили. В церкви об этом постоянно говорят.

– И что, ты сам лично видел, чтобы кого-нибудь настигла кара небесная? Да большинство лжецов и подлецов себя вполне прекрасно чувствуют, пока мы тут сидим и рассуждаем о морали. А эти заповеди… Их вообще невозможно все выполнить! Вот что я тебе скажу, Джонни, по мне так любые средства хороши, раз это тебе действительно нужно.

В этот вечер Джон долго не мог заснуть. Разные мысли бродили в его голове.

« Может быть, Мэри права? Я ни разу ни в чём не переступал черту…» – говорил себе он.

А как можно узнать, что такое боль от падения, не падая? И пусть тебя будут предупреждать тысячу раз, всё равно когда-нибудь ты попробуешь встать на шаткую поверхность и, только свалившись с неё, сможешь прочувствовать, что такое настоящая боль. А ведь можно и вовсе не упасть.

«Кто знает, что это сделала Мэри?» – продолжал он себя убеждать. «Не расскажи она мне, и я бы не знал. Ей всё сошло с рук». Слишком рафинированной показалась ему его жизнь. Без примесей, без изъянов. А рафинад не представляет никакого интереса – это просто белый кусочек, просто подсластитель. Его никогда нельзя будет полюбить обособленно, как самостоятельную единицу, он – лишь дополнение, лишь деталь. А детали не суждено оказаться в центре внимания.

«Возможно, в этом моя проблема. Не знаю… Разве нет другого способа? Может, мне просто не хватает таланта?! Тогда с этим уже ничего не поделать… Не знаю… А что же Рик Портман? Почему он? Благодаря чему? Что он такое пережил? Возможно, лишь упорный труд способен что-то изменить…А может быть, всё-таки…? Нет… Надо спать… И почему сюда, в Реддинг? Как было бы хорошо, если бы его вообще здесь не было…»

***

Репетиции продолжались. Чем меньше времени оставалось до премьеры, тем более нетерпимым к ошибкам и неточностям становился мистер Гейтс. Джон ощущал себя выжатой тряпкой, скрученной до такой степени, что уже и маленькую каплю выжать из неё не представлялось возможным. Это было слишком много для него, слишком сложно. Но его главный противник, Рик Портман, казалось, был совершенно невосприимчив к постоянно нарастающим требованиям. Джона это ужасно бесило, но сделать он, увы, ничего не мог. Уже восемь лет он стоит на сцене. Да, пусть это не профессиональная сцена и он не профессиональный актёр, но он всё же играет, и у его игры есть свои зрители. Столько времени и сил потрачено на это всё и, похоже, впустую?! Стоило ли оно того?!

Руки опускались. Впервые появилось желание всё бросить. Распрощаться с этим волшебным миром, который, казалось, уже принял его в свои обители. Раньше таких мыслей в голове Джона не возникало. Он всегда знал, чего хочет. Он всегда считал, что профессия актёра – это его призвание. Но сейчас подобные размышления буквально бомбардировали его сознание, разрывая на части, заставляя тонуть в сомнениях и страхах.

Эти сомнения и страхи ещё больше разрастались при каждом замечании мистера Гейтса, который, словно сорвавшись с цепи, сыпал их на Джона постоянно. Каждое замечание – болезненный укол, заставляющий вздрагивать и сжиматься. Джон чувствовал себя мальчиком для битья, на которого просто сваливали все неудачи.

«Во всём виноват этот Рик. Это он всё испортил», – одна мысль занозой стояла в мозгу. Внутри всё сильнее разгоралось желание отомстить ему любой ценой. Как знать, может быть, Джонни отчасти был прав? Видя, что один из подопечных демонстрирует совершенно другой уровень игры, Пол Гейтс и сам решил, что с такими возможностями покажет спектакль абсолютно иного уровня. Ему захотелось сделать нечто более значимое, более запоминающееся, вызвать настоящий восторг и изумление у публики. Ведь у него тоже были свои творческие амбиции.

Начав работать с Риком, он увидел, что мальчик хорошо откликается на все его требования, и дело сдвинулось с места. На фоне Рика Джон, безусловно, стал отставать. Пол видел, что происходит, но считал, что это временно: его любимчик Джонни обязательно справится, обязательно догонит Рика. Ведь он такой талантливый парень.

«Конкуренция – это даже неплохо. Надо не давать ему повода расслабляться», – думал мистер Гейтс. Он всячески поддевал Джона, иногда откровенно давил на него, требуя от него чего-то такого, «как у Рика». Постоянно звучало это «как у Рика». Как же это бесило, раздражало, злило Джона. Пожалуй, никто кроме него не ощущал такой обиды, ведь он всегда был любимчиком мистера Гейтса. А теперь этот Рик – словно кость в горле.

Первое время Джон действительно старался. Искренне старался как мог. В его глазах горел настрой перескочить эту планку. Но Пол Гейтс как будто совсем перестал обращать на него внимание, всё больше времени уделяя Рику Портману. Видно было, как безразличие ко всему происходящему селится в глазах Джона. Теперь каждое замечание Пола Гейтса в его сторону звучало как приговор.

«Ты бездарь! Ты ничтожество! Тебе не место на сцене! Не позорься!» – именно так Джон интерпретировал эти выпады.

К сожалению, так бывает, что кто-то оказывается талантливее, сильнее, умнее, выносливее, быстрее. И сколько бы ты ни прилагал усилий, вполне можешь и не догнать, и не успеть. Трудолюбие способно свернуть горы, и Джон это знал и верил в это. Он дни простаивал дома возле зеркала. Постоянно общался и советовался со стариной Харви, многократно проигрывая перед ним свою роль, пытаясь сделать её более живой, интересной, более заметной. Он просмотрел все возможные фильмы с похожими персонажами, которые также не без участия Харви попали к нему в руки. Он пытался копировать, заимствовать манеры, жесты, движения, эмоции, и, возможно, что-то и выходило из этого, но на фоне Рика он по-прежнему смотрелся слабо и неуверенно. Увы, но не всё можно перемолоть часами работы. Иногда просто не дорос, не созрел, не понял. Не готов. И именно сейчас эта ситуация, это поражение заставят тебя взглянуть по-новому на всё, что происходит. Но способен ли принять? Способен ли без страха взглянуть в пропасть и приготовиться к падению, а затем, оправившись и залечив раны, идти дальше?

Джон был не способен. Казалось, даже в зеркале он стеснялся собственного отражения, а на сцене и вовсе терялся. Зажат. Скован даже перед самим собой. Странный страх. Непонятна его природа. И сделать что-либо с ним, каким-то образом преодолеть эту преграду, очень часто не представляется возможным. Откуда это взялось? Почему сейчас? Авторитет Рика навис над ним как дамоклов меч. Эти сравнивающие взгляды окружающих – взгляды снисхождения. Что может быть хуже?

«Молодец, Рики. Умница, Рики. Блестяще, Рики. Сегодня ты просто в ударе, Рики», – продолжал восхищаться мистер Гейтс. А Джон всё ближе жался к краю сцены, стараясь и вовсе исчезнуть из поля зрения.

После очередного занятия драмкружка Пол Гейтс объявил, что начинаются генеральные репетиции, в течение которых они несколько раз прогонят весь спектакль «от и до», после чего будет премьера. Оставался месяц. Видно было, как Рик Портман радостно улыбнулся: он явно был морально готов к предстоящим событиям. А Джона это заявление совершенно не обрадовало – его даже слегка затрясло: Джон представил себе финал всей этой истории, где он получает самый сильный пинок от жизни.

Необходимо было срочно что-то предпринять. Джон почему-то подумал о Мэри и о её предложении. Он неожиданно для себя осознал, что в его голове давно зреет опасная мысль:

«Мэри права, Рик должен исчезнуть. Хотя бы на некоторое время. Иначе я не смогу…»

***

– Мэри, я тут подумал… – Джон сделал длинную паузу, не решаясь продолжать.

– Что такое, братец? Ну не томи – говори уже.

– Это насчёт Рика.

– О Бог ты мой! Опять?

– Да, я просто подумал… Ты… В общем, ты была права.

– Насчёт чего я была права?

– Иногда жизнь действительно нужно брать в свои руки. И мне нужен твой совет. Если бы он и в правду исчез? Как думаешь? Хотя бы месяц не видеть его на сцене. Всего лишь четыре недели!

– И даже если придётся замарать руки? – в глазах Мэри тут же вспыхнул дьявольский огонёк. – Не боишься кары небесной?

– Я не знаю… Не знаю, что мне делать. Я вообще не могу играть. Когда он на сцене рядом со мной, меня словно сковывает по рукам и ногам. Я двигаться не могу, говорить не могу. Понимаешь?

– Понимаю, Джонни. Конечно, я тебя понимаю. Я же твоя сестрёнка. Как думаешь, что может помешать ему выйти на сцену?

Джон пожал плечами.

– Ладно, не переживай ты так. Не боги горшки обжигают… Может, и руки марать не придётся…

***

За день до репетиции. Джон и Мэри встретились в школе.

– Привет, братец.

– Привет.

– Послушай, я по поводу твоего друга. Ну того, что мы с тобой обсуждали на днях. – Мэри перешла на шёпот. – Мои два приятеля могут помочь.

– Как? – спросил Джон.

– Не всё ли равно? Тебе нужна помощь или нет?

– Не знаю. Может, не стоит всё это затевать? – замялся Джон.

– Ты же сам просил! Я что, зря старалась? Что ты как девчонка?

– Я боюсь, – честно признался Джон.

– Послушай, братец, если ты просил моего совета, то я знаю одно: в этом мире добивается успеха лишь тот, кто знает, чего хочет, и уверенно идёт к своей цели. С таким подходом тебе ничего не светит.

– Ну ладно, – неуверенно сказал Джон.

– Что? – переспросила Мэри.

– Ладно, давай, – повторил он чуть громче.

– Вот видишь, как я и говорила, даже руки марать не придётся. Однако придётся выложить пятьдесят баксов, братец.

Джон залез в свой школьный шкафчик. Как раз там у него была заначка, где он хранил деньги. Он вынул оттуда пятьдесят долларов и отдал их Мэри. Она ничего не ответила: просто взяла деньги, довольно посмотрела на брата и исчезла.

***

Через несколько дней на первую генеральную репетицию явились все, кроме одного человека, – Рика Портмана. Звезда постановки, почему-то впервые не пришёл вовремя. Сначала все подумали, что Рик просто опаздывает. Начали репетировать сцены без его участия, периодически посматривая на часы. Через час стало ясно, что Рик не появится, и Пол Гейтс, объявив перерыв, направился в свой кабинет к телефону. Через четверть часа он вернулся с плохими новостями и хмурым выражением лица.

– Минуточку внимания! Сейчас мне сообщили родители Рика, что он находится в больнице. У него сломан нос и одно ребро. Так, ребята, сегодня репетиция отменяется. Переносим на послезавтра на это же время. Всё, до встречи.

– А что с ним случилось? – спросил кто-то из учеников.

– На него напали какие-то хулиганы, – сказал мистер Гейтс из-за спины, уже направляясь к выходу.

У Джона от волнения бешено застучало сердце. Ведь в этом зале только для него случившееся с Риком не было новостью…

***

Позже выяснились некоторые подробности происшествия, которые множеством сплетен разлетелись по школе: «Их было двое. Хулиганы были в чёрных масках. Лиц он не видел и опознать никого не сможет. Хулиганы требовали денег. Не дожидаясь, когда Рик вытрясет из карманов всю мелочь, они ударили его. Всё произошло очень быстро и неожиданно. Рик не успел опомниться, как оказался в больнице. Хулиганы украли часы и золотой нагрудный крестик».

Следующая репетиция состоялась по расписанию, как и обещал мистер Гейтс. Перед началом репетиции руководитель драмкружка, как всегда, собрал всех и сообщил несколько новостей.

– Так, ребята, отвлекитесь на минуточку. Майк, обрати на меня внимание, пожалуйста. Рози, ты тоже. Вчера я разговаривал с нашим директором, и у меня плохие для нас всех новости. Несмотря на то что Рик лежит в больнице, мы не можем отменить постановку, – в конце фразы он заметно повысил голос, чтобы все его чётко услышали. – Дело в том, что в этот раз мы решили организовать масштабное мероприятие, так сказать, продемонстрировать наши достижения, поэтому были приглашены люди из департамента образования, а также несколько не самых известных, но профессиональных режиссёров из Лос-Анджелеса. Мы держали всё это от вас в секрете, так как не хотели лишний раз волновать, но теперь, учитывая обстоятельства… В общем, событие запланировано крупное, наверху люди слишком занятые – отменить уже нельзя. Остаётся… Что нам остаётся? – спросил сам у себя мистер Гейтс. – Остаётся каким-то образом выкручиваться из сложившейся ситуации. Жаль, конечно, что с нами не будет Рика, но, дай Бог, это не последняя постановка. Итак, предлагаю на роль Рика Портмана назначить Джона Вайера, а ты, Курт, будешь играть роль Джона. Джон, ты помнишь текст Рика?

Джона словно оглушило. Он слушал, но не слышал, смотрел, но не видел. Непонятно было, как он вообще стоит на ногах. Для кого-то это были плохие новости, но для него… Для него это был настоящий подарок судьбы: спектакль вовсе будет сыгран без Рика Портмана, а у него, у Джонни, – теперь лучшая роль.

– Джон? – вдруг снова услышал Джон голос мистера Гейтса, как будто его пытались разбудить.

– А? Да, – ответил он, не приходя в себя.

– Ты помнишь текст Рика? – повторил свой вопрос Пол Гейтс.

Джон утвердительно кивнул головой.

– Хорошо. Готовься, – ответил мистер Гейтс. И Джону даже показалось, что в голосе Пола Гейтса наконец-то снова появились те самые знакомые тёплые нотки по отношению к своему лучшему ученику.

– Ладно, ребята, всё! За работу! У нас мало времени, – прикрикнул мистер Гейтс, хлопая в ладоши, и репетиция закипела.

***

Конечно, Джон не дотягивал до Рика Портмана. Это стало ясно сразу после первых проб. Он и сам это видел и знал. Но большинство ребят из драмкружка тоже не смогли бы сыграть так хорошо, как это делал Рик, поэтому и заменить его было, собственно, некем. Даже несмотря на отсутствие главного конкурента, Джон по-прежнему продолжал оставаться в его тени.

Однако, немного освоившись в новой роли, смущение Джона постепенно начало сходить на нет. Отсутствие Рика явно пошло ему на пользу. Теперь не так был виден контраст. Постепенно и к более слабой игре Джона все привыкли и стали воспринимать её гораздо лучше. В какой-то момент Джону даже показалось, что он наконец-то почувствовал роль. Он даже стал получать некий отклик от окружающих, и сам мистер Гейтс отметил некоторые улучшения.

Но в один прекрасный день на репетицию явился главный страх Джона: Рик Портман снова был здесь. Рик не мог играть из-за травм, но ему очень хотелось «хотя бы просто поприсутствовать». Фигура Рика в зрительском зале – и Джона сразу отбросило на прежние позиции. Под его пристальным взором Джон опять начал теряться и гаснуть. Контакт с немногочисленной публикой, состоящей из режиссёра и остальных участников спектакля, которые, так или иначе, были невольными зрителями, практически исчез. Новая роль Джона снова стала для него чужой.

Пол Гейтс не мог этого не заметить, но ведь и запретить Рику посещать репетиции он тоже не мог. К тому же Рик обязательно будет на премьере, и совершенно неясно, как это скажется на игре Джона. Решение было из разряда нестандартных, и пришло оно спонтанно прямо во время работы над постановкой. У Джона очень сильно хромал один отрывок монолога. Он и раньше получался не слишком хорошо, но в присутствии Рика, который это место отыгрывал особенно выразительно и эмоционально, Джон просто превращался в загнанного кролика с поджатыми ушами.

И в этот момент мистер Гейтс абсолютно случайно предложил:

– Так, Рики, чего сидишь без дела? Иди, помоги Джону, видишь, у него не получается.

И Рик, и Джон застыли в изумлении, не зная, как на это реагировать. Между ними никогда не было прямого противостояния: они никогда не выясняли отношений, никогда не дрались, не говорили друг другу гадостей и даже не спорили. Но это был тот случай, когда в воздухе между двумя людьми, при сближении на определённое расстояние, повисает сильно ощутимая неприязнь. Дискомфорт в теле вызывает острое желание увеличить дистанцию. Общение между такими людьми, даже если они находятся в одном коллективе, всегда сведено к минимуму: на уровне «привет-пока». Наверное, поэтому Рик продолжал сидеть на своём месте, делая вид, что ослышался.

– Майк, а вот в этом месте надо усилить, как будто в грудь кулаком. Понимаешь? – продолжал руководить процессом мистер Гейтс, затем, как бы между делом, он снова обратился к Рику:

– Ну, чего сидим? Давай, Рик, помоги Джонни.

Тут запротестовал Джон:

– Мистер Гейтс, может, я сам как-нибудь справлюсь? Тем более, Рик только из больницы вышел.

– Послушай, Джонни, эта сцена очень важна. А этот монолог один из ключевых: благодаря ему мы понимаем внутреннее содержание героя. Но в моём понимании, когда человек говорит о том, что у него внутри, о том, что у него действительно болит, он делает это несколько иначе. Совсем иначе. Рик делал это хорошо, поэтому, пожалуйста, не кривляйся, а репетируй. Я не могу работать только с тобой. Тут вон ещё и Майк, и Тиффани, и остальные, – отрезал Пол Гейтс.

Пришлось Джону послушно опустить голову и согласиться.

***

Джон и его главный враг стоят рядом. У Рика заклеен нос широким пластырем и синие подтёки под глазами. Из-под рубашки виднеется забинтованная грудная клетка. Он оказался в больнице по вине Джона, хоть и не знает об этом, а тот уже успел занять его место. Смотрят друг на друга, как два туземца, которые впервые увидели, как взлетает самолёт. Кажется, они никогда не были на таком близком расстоянии, а сейчас им предстоит работать вместе.

– Можно мне текст? – попросил Рик.

– Держи, – протянул Джон стопку листов.

Максимальная учтивость и приветливость в голосах обоих – ни малейшего намёка на антипатию. Поначалу Джон сильно сопротивлялся наставлениям Рика. То, что Рика сделали его наставником, ещё сильнее задевало.

«Кто он такой вообще, чтобы давать мне советы? Не хочу его слушать. И не буду», – думал он, пока Рик пояснял некоторые реплики. Джон делал всё наперекор. Если Рик советовал говорить спокойнее и мягче – Джон повышал тон; и, наоборот, он был твёрд как камень, когда Рик настаивал на мягкости интонаций. Но Рик, надо сказать, обладал завидным терпением.

– Ты опять ничего не понял, Джон, – говорил он и начинал объяснять заново. Он делал это настолько деликатно, что это не могло не подкупать.

«Ну нет, со мной этот номер не пройдёт. Не поддавайся, Джонни. Гни свою линию. Не нужен он мне. Сам справлюсь. Без него», – кричало вовсю самолюбие Джона.

Рик тоже был не доволен, что ему приходится объяснять Джону роль:

«Сейчас я объясню, что делать. Научу его, и потом этот бездарь будет блистать на сцене вместо меня? Несправедливо. Я должен был её сыграть. Не понимаю, почему его до сих пор считали лучшим? Он же вообще ни черта не хочет понимать».

Внешне мысли Рика никак не проявлялись: он был учтив и любезен, наклеив на рот улыбку дружелюбия.

Постепенно ребята всё больше втягивались в процесс работы. Джон продолжал держать оборону, но некоторые снаряды всё же долетали до укрытия: приходилось принимать помощь своего недруга и конкурента. Он чувствовал, что что-то меняется и, похоже, в лучшую сторону, и помощь Рика была не такой уж бесполезной, но продолжал убеждать себя в обратном.

До Рика постепенно дошло, почему Джон не делает всё, что он просит. Но даже тех маленьких улучшений было достаточно, чтобы увидеть потенциал Джона, и там действительно было, что показать. Отношение к Джону немного изменилось. Впервые за всё время, которое Рик занимался в этом драмкружке, он увидел в Джоне талант. Если с ним работать и уделять ему должное внимание, Джон способен очень на многое.

Ещё около часа до конца репетиции они работали вместе. К своему удивлению, им даже удалось перекинуться парой дружеских фраз между собой. Первоначальная напряжённость стала более проницаемой. В конце эта проницаемость даже позволила им пожать друг другу руки, что прежде было невозможно. Естественно, они пытались скрыть ту незначительную перемену, что произошла за эти два с половиной часа, но некоторые её признаки всё же всплывали на поверхность.

Вернувшись домой, Джон ещё более остро ощутил стыд от содеянного. До этой репетиции его иногда беспокоили муки совести, но они были где-то далеко, словно размытый фон, а фокус – на своей цели. И было неважно то, что находится позади. Словно лёгкое покалывание в ладонях, которое вот-вот пройдёт. Сейчас же мысль о том, что они с Мэри сделали, не давала ему покоя. То, о чём Джон не знал, то, о чём мог только догадываться, легко дорисовывало воображение. Перед мысленным взором представали картины избиения Рика Портмана. Два крепких парня в масках топчут ногами беззащитного паренька, который ни в чём не виноват.

Ещё пару раз в течение следующего месяца ребята практиковали подобное сотрудничество. Каждый выносил из него что-то своё. В точности как Рик, Джон играть не мог. Да это было и не нужно. Но совместными усилиями путь Джон всё-таки нашёл путь к герою. Теперь это был совершенно другой персонаж. Возможно, он казался немного слабее, но раскрывался какими-то абсолютно иными качествами и чертами, и во многом это происходило именно благодаря Джону и его манере исполнения. После репетиций Джона буквально разрывало на части. Рик был по-настоящему хорошем парнем. И, видит Бог, если бы не изначальные обстоятельства, то они вполне могли бы стать друзьями. Совесть, словно рвота, подступала комом к горлу, пытаясь вырваться наружу и показать, что спрятано внутри. Пару раз он приходил домой и просто плакал. Да, он жалел о содеянном, но что ему было делать? Время, увы, не повернуть вспять. Было слишком поздно.

***

Настал час премьеры. Джон уже давно подготовился к выходу. Пару раз он посмотрел из-за кулис в зрительский зал. Он так часто делал перед выступлениями. Обычно легче не становилось – это был просто своеобразный ритуал. От нервного напряжения заметно потряхивало. Но что-то снова и снова толкало Джона выглядывать из-за занавеса. На этот раз всё иначе: зал просто забит людьми. Зрители стоят в проходах, толпятся возле входных дверей. Родители Джона тоже здесь. В третьем ряду справа все вместе: мать, отец, братья и сёстры. Отец держит наготове видеокамеру. Даже Мэри пришла.

«Ещё и режиссёры здесь. По-моему, в первом ряду сидят. Тот, ближе к центру, точно режиссёр».

Вокруг суетятся другие участники спектакля. Вдруг, откуда не возьмись, появился Рик.

– Что, страшно? – спросил он.

Джон аж вздрогнул от неожиданности.

– Да. А ты чего здесь? – с задержкой ответил он.

– Да так. Хочу прикоснуться к этой атмосфере. Здесь, за кулисами, сейчас происходит самое интересное. Даже воздух другой. Чувствуешь? Все бегают, что-то делают, кто-то последний раз прогоняет свои роли. Этот мандраж перед выходом на сцену. Вроде бы, не самое приятное ощущение, но я, если честно, соскучился по нему. Эх, если бы не мои переломы… Завидую тебе… По-белому! Ты не подумай, – Рик по-дружески похлопал Джона по плечу.

– Да уж, – усмехнулся Джон.

Рик напоследок добавил:

– Да и… Ты извини, что сначала сомневался в тебе. Я знаю, что ты сможешь. Так что, давай там… Смелее… Верь в себя, и всё получится как надо!

– Спасибо тебе, – скупо ответил Джон, а про себя подумал:

«Ещё и поддержать меня решил».

– Ну, бывай, – и Рик исчез. Сегодня ему было не суждено оказаться среди актёров – его место было среди зрителей. И вина лежит на том, кого он только что по-дружески похлопал по плечу.

Эта мысль, словно укол в живот, заставила сжаться и вновь спрятаться от самого себя. Внешне – маска спокойствия, благодарности и понимания, внутри – мясорубка перекручивает внутренности на фарш. Джон снова пошёл посмотреть на зрительский зал, пряча от людей виноватый взгляд.

Как же искренне Джон сожалел о случившемся. Рик Портман – действительно молодец, и именно он должен блистать на сцене, а не Джон Вайер, который пошёл на обман, чтобы любой ценой стать первым. Но машина, увы, запущена – и назад дороги уже нет. Правила игры прописаны – и лишь два варианта: принять их и остаться победителем, либо уйти с позором. Тем более если откроется правда – пострадает ещё один человек: его сестра Мэри.

Джону уже было всё равно, что происходит в зале и о чём говорит мистер Гейтс со сцены, его буквально вывернуло наизнанку, превратив всё тело в оголённый нерв. Слёзы сами собой катились по щекам. Впервые в жизни он переступил черту, и никто не осудил его за это. Кроме него самого. Как же порой бывает больно осознавать, что ты – мерзавец, что самые низкие желания победили в тебе и теперь ты готов на всё ради их удовлетворения.

Великая мудрость гласит: счастье – в неведении. Если бы не было этих репетиций, то совесть, возможно, удалось бы утопить морем оправданий и Джон был бы почти счастлив. Теперь всё иначе, теперь – привкус едкой горечи во рту. Но нужно продолжать шоу. Ведь если ты – актёр, то твоя жизнь – сцена, и всё ради неё.

***

Свет в зале погас. Зрители исчезли в темноте. Разъезжающиеся шторки занавеса – как открывающиеся врата в другой мир – мир волшебства. Было видно, как все участники драмкружка, отдавшие столько времени и сил этой постановке, в час премьеры превратились в натянутые струны, которые звенели от любого волнения зрителя. Энергетика была просто сумасшедшей. Любой острый момент отражался множеством откликов в зале. Публика была не просто сторонним наблюдателем, но участником этого поистине магического действа.

Атмосфера пылала напряжением. Внутренний надрыв, который делил на части множеством противоречий, роль, проговоренная тысячу раз, – всё это удивительным образом действовало на Джона. Почти пьянило. Странное отвержение всего происходящего. Ему вдруг стало безразлично, что происходит – словно сон, который вот-вот закончится, и всё встанет на свои места. Его бросало из стороны в сторону, из крайности в крайность. То он полностью контролировал ситуацию, то вдруг взрывался и отпускал её. Отпускал себя! Его нутро кричало: «Посмотрите на меня! Думали я хороший?! Нет, я совсем не тот, про кого вы думали. Я совсем другой. И могу быть ещё хуже, если нужно. Вы же этого хотите? Этого ждёте от меня?! Получайте. Получайте! И вот ещё вам. И ещё… А как вам это?»

В эти мгновения он очищался. Опустошал себя. Обнулял своё внутреннее содержание. Он не мог рассказать им правду – он мог только изобразить её. Эмоции текли из него, словно передержанная брага. Хотя бы так – выплеснуть всё, что так долго копилось внутри.

И это ничуть не портило того, что происходило, – наоборот, ещё сильнее обогащало. Когда актёр к игре добавляет себя настоящего – это совсем другая энергетика. И публика чувствовала то, что источал этот юный парнишка со сцены прямо на них.

Это был действительно вечер триумфа…– триумфа Джона Вайера. По крайней мере, так ему показалось. Непрекращающиеся овации. Крики «браво». Радостные лица родителей, одобрительный взгляд Мэри, восхищение в глазах любимой девушки. Еле различимые сквозь шум реплики мистера Гейтса о том, что только Джон мог так хорошо сыграть этого героя. Как же это поднимало дух Джона. И все его сомнения, страхи, все противоречия растворились в них. Все мысли о том, что хорошо, что плохо и как надо было бы, отошли на задний план. Есть только он и его призвание. И сейчас он чувствует себя по-настоящему счастливым.

Вдруг неожиданная встреча взглядами – с Риком Портманом, на лице которого ещё остались побои. Он одобрительно улыбается. Он искренне рад за Джона. А Джон не может. Не может долго смотреть в глаза тому, кого таким жёстким образом устранил со своего пути. Он быстро переводит взгляд, понимая, что если продолжит смотреть в это лицо, то весь его карточный домик под названием «счастье» рассыплется от ветра мук совести. Что-то потревоженное шевелится в низу живота – что-то, что нельзя беспокоить ни в коем случае. Необходимо навсегда отвернуться. Забыть. Стереть из памяти, как будто ничего и не было… В то время как остальных продолжали поздравлять с удачной премьерой, обнимали родные и близкие, хвалили друзья, Джон Вайер в свой вечер триумфа стоял за зданием школы и смотрел на собственную рвоту. Иного выхода его состояние не нашло. Чувства были самые противоречивые. С одной стороны Мэри оказалась права: вместо Рика Портмана Джон Вайер стоит на сцене и находится в центре внимания. С другой – плата, которая чёрным пятном растеклась по белой простыне его победы…

Родители Джона идут в кинотеатр

Ни пастор, ни тётушка Фара не прояснили ситуацию. Спрашивать кого-то ещё, видимо, было бессмысленно: если уж эти люди ничего не стали рассказывать, то остальные пока точно будут молчать, но зато в отсутствие Вайеров перемоют им все косточки. Реакция тётушки Фары особенно сильно напугала Томаса и Амелию. Это уже было не просто волнение – это был страх. Самый настоящий родительский страх. Было очевидно, что с новым фильмом Джонни, с его новой ролью что-то не так. И намерение родителей выяснить это теперь стало непреклонным. Но как это было сделать, когда все вокруг молчат как рыбы? И тогда Томас предложил:

– Послушай, Ами, а давай и мы сходим на этот фильм.

– Куда сходим?

– В кино.

– Так показ же приостановлен? Пастор же сказал…

– Так мы и не собираемся на показ. Мы попросим старину Харви, и он нам включит. Ведь наверняка его ещё можно посмотреть.

– А Джонни? Это уже будет, не знаю даже… Ты же крестился. Мы и это обещание нарушим?

– Дурацкое обещание. Я теперь и сам жалею, что дал его. Ами, ты же знаешь, что мы не будем ждать. Мы уже это делаем – мы уже нарушаем его. Просто пока не очень получается. Мы уже смирились с тем, что нам придётся изменить своему слову. Надеюсь, небеса услышат нас и простят. Ведь всё это ради нашего мальчика. Ради нашего Джонни.

– Ты прав, Том, мы должны это сделать. Пусть небеса вменят нам это как ошибку, как грех, но разве они не видят, что мы не можем поступить иначе, разве они не понимают, что мы готовы на всё, чтобы спасти сына? – Амелия опять заплакала.

– Не знаю, правда, что из этого получится. Старина Харви точно не согласится, тем более что пастор попросил ничего нам не рассказывать. Да и записи может не быть уже. Но мы должны попробовать.

Ничего удивительного в том, что Амелия и Томас застали Харви на месте: даже в выходной он предпочитал проводить время здесь.

– Приветствую тебя, старина Харви.

– А, здравствуй, Томас, – Харви не очень был рад видеть родителей Джона, впрочем, Томас и Амелия уже успели привыкнуть к этому за сегодняшний день.

– Ну как дела твои? Давно не виделись.

– Да, давненько.

– Наверное, с последней премьеры нашего Джонни.

– Да, наверное, – Харви старался держать дистанцию.

– Поющие мечты. Эх, хороший был фильм. С удовольствием пересмотрел бы его на большом экране, – начал издалека Томас.

– Да, я бы тоже с удовольствием пересмотрел, – согласился Харви.

Вдруг лицо Томаса резко стало серьёзным:

– Послушай, Харви, мы ведь тут с Амалией не просто так.

– Мы знаем, что пастор запретил тебе с нами общаться по поводу нового фильма Джонни, – опять в лоб ударила Амалия. Вообще она не умела в разговорах ходить вокруг да около. Харви недоверчиво покосился на неё. Видя искрящуюся решимость в её глазах, он почему-то почувствовал себя виноватым и опустил голову.

– Но, Харви, ведь это наш сын! Вспомни, как мы вместе помогали ему. Вспомни, как ты копил вместе с нами на его актёрские курсы в Лос-Анджелесе. Мы должны знать, что происходит у нашего мальчика, – снова вступил Томас.

Харви продолжал смотреть в землю и молчать.

– Мы не просим тебя ничего нам рассказывать. Мы не просим тебя нарушать обещание, данное пастору. Просто включи нам фильм, и мы сами всё увидим. Это ведь ещё возможно? – продолжал Томас.

– Да, Харви, помоги нам. Пожалуйста, – у Амелии снова на глазах появились слёзы. Она пару раз всхлипнула. Её решимость тут же улетучилась, превратившись в материнские переживания.

Харви медленно поднял голову и посмотрел на обоих. Они столько сделали для него. Он их давно считал своей второй семьёй. Он не мог им отказать – просто не имел на это морального права. Харви молча встал и пошёл открывать двери. Томас и Амелия последовали за ним.

Они сели в самую середину зала. Через несколько минут на экране появилась надпись «Грани любви». Харви тоже остался. Ему очень хотелось, чтобы то, что он видел вместе со всеми на премьере, оказалось иллюзией, коллективной галлюцинацией. Он сел на задних рядах, надеясь увидеть что-то иное, что-то доброе и светлое. Сейчас он думал о волшебстве, о том, что было бы совсем не плохо, если бы этот фильм вдруг в одно мгновение исчез и на его месте возник совсем другой: с другим содержанием и смыслом, с другой ролью его самого близкого друга – Джонни…

***

Чуда, увы, не произошло. Всё повторилось вновь. Обилием похоти и разврата пылал экран. Различными мерзостями и извращениями перед зрителем раскрывали новые грани «любви». На пиковых сценах Амелия засомневалась в том, что ей вообще стоило смотреть этот фильм. Возможно, пастор был прав, ограждая их от этого сомнительного творения. Сердце обливалось кровью, а рука предусмотрительно зажимала рот, чтобы крик рыдания не вырвался наружу, когда Амелия видела, как их сын, в котором они столько лет взращивали религиозность и стремление к праведности, разлагался прямо на их глазах.

Томас внешне был более спокоен, чем его супруга, но в душе его крутило и вертело не меньше. Он просто не мог поверить в то, что видит.

«Господь Всемогущий, избави нас от этого. Нет, это не мой сын. Не может этого быть. Чтобы наш Джонни снялся в этом? Нет. Никогда. Нет», – говорил он про себя.

Поцелуй с мужчиной и гейские постельные сцены окончательно их добили. Амелия вдруг не выдержала и закричала, подскочив с кресла:

– Выключи это! Харви, выключи это! Я не могу больше!!! Выключи!

У неё началась настоящая истерика.

Харви убежал в аппаратную и остановил сеанс. Включился свет.

Томас слабо поднялся с кресла. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Столько сил было вложено в этого весёлого и слегка застенчивого юнца. Столько стараний, чтобы у него появилась дорога в жизни. Столько разговоров о выборе, о ценностях, и теперь он видит вот это. Сегодня часть души умерла в Томасе. Он был в полной растерянности, не зная, даже как оправдать увиденное. Оправдания не было. Уму не за что было зацепиться. Он посмотрел на Амелию, которая разразилась плачем. Сейчас единственное, что он мог сделать, – это успокоить её.

Он подошёл и обнял жену. Амелия уткнулась лицом ему в грудь и продолжала плакать. Он стоял и молчал, и слёзы сами собой текли по его щекам. Неподалёку был и старина Харви. Он смотрел на родителей Джона и почему-то ощущал себя наиболее виноватым в том, что произошло. Ведь если бы он не подтолкнул Джона к профессии актёра, не подпитал бы своевременно его интерес к кино, то не зачернилась бы так душа этого любознательного и мечтательного мальчишки…

***

Домой родители Джона шли молча. Говорить не хотелось: оба были опустошены. Остаток вечера также прошёл практически в тишине. Томас смотрел телевизор, вернее, делал вид, что смотрит, а на самом деле просто сидел перед мелькающим экраном. Его мало интересовало, что там показывают. Он до сих пор находился под глубочайшим впечатлением, если не сказать потрясением от нового фильма Джона. Томас не стал звонить сыну, так как, во-первых, не хотел, чтобы тот узнал о нарушении данного им обещания, а во-вторых, не представлял, что скажет. Имело ли смысл читать какие-то морали после такого? Станет ли Джон его слушать? Хотелось что-то предпринять, как-то попробовать всё исправить, но что в данной ситуации можно было сделать? Он был абсолютно бессилен что-то изменить, и руки опускались от безысходности.

Амелия ушла на кухню. В труде и домашних заботах она надеялась переварить эту грязь, которой пришлось измазаться сегодня. Но мытьё посуды и уборка не сильно помогали. Признаться, она переживала за Джонни гораздо сильнее отца – не потому, что она больше его любила, а просто потому, что она была женщиной и матерью.

На душе у неё было очень неспокойно. В груди всё сжалось, превратившись в твёрдый, тяжёлый и крайне чувствительный комок, который, пульсируя, распространял эту угнетающую тяжесть по всему телу. Руки от этого становились неподъёмными и совершенно отказывались слушаться, ноги – ватными, а голова распухала, как перекачанный мячик. Амелия даже успела разбить одну тарелку. Она посмотрела на осколки, разлетевшиеся по полу, и снова заплакала. Она пыталась прийти в себя, правда пыталась, но ничего не получалось. Не думала она, что под старость лет ей Господь пошлёт такое испытание. Неужели было недостаточно Мэри? Джонни… Их предмет гордости, их маленькое чудо… Какой блистательный путь… Каким благосклонным оказался к нему мир вначале, как жестоко он обошёлся с ним в последствии. За что? Может, это плата за самонадеянность? Может, они не заметили, как, восхищаясь его достижениями, восхваляя его целеустремлённость, слишком возгордились им? Плач сменялся молитвами, которые Амелия по привычке читала шёпотом, постоянно крестясь, и только тогда становилось чуть-чуть легче.

Впереди их ждала бессонная ночь…

***

На следующий день состояние родителей Джона не улучшилось. Они, прожившие столько лет в религиозной общине, видевшие, как вера во Христа спасает людей и преображает, не могли принять такого греха. Теперь было понятно, почему на них так смотрят соседи и знакомые, почему сторонятся, почему друзья отказываются заходить в гости. Это был позор и подрыв доверия. Многие в городке считали, что Джонни как коренной житель Реддинга будет проповедовать ценности и идеалы того места, где он родился и вырос, но на лицо полная трансформация сознания. Как же реалистично он играл… Талант приумножился многократно, затмив собой все грани дозволенного. Подобно тому как пытливый ум учёного позволяет ему проникнуть в основы мироздания и создать нечто новое, нечто совершенно удивительное, но противоречащее самой жизни, например, оружие массового поражения, так и талант требует воплощения, несмотря ни на что. Это энергия беспристрастна, и ей абсолютно неважно, как она будет использована: во благо или во зло.

Днём родителям Джона позвонила их старшая дочь Эмили. Трубку поднял Томас.

– Привет, пап. Ну как вы?

– Привет, Эмили. Так… – Томасу не хотелось разговаривать.

– Вчера мама просила, чтобы я приехала. У меня сейчас не получается, к сожалению. Если только вечером, хорошо?

Том тяжело вздохнул.

– Всё в порядке, пап? Что-то случилось? – спросила Эмили. Она была осведомлена, что сегодня с родителями должен был говорить пастор, но не знала, что он собирался им рассказать, поэтому боялась задавать открытые вопросы.

– Да, наша девочка, да, Эмили, случилось, – Томас заплакал. – Случилось. Случилось! Что-то случилось! Почему только с нами? Почему с нашим сыном, я не могу понять? – вдруг заорал он в истерике.

Эмили поняла, что скрывать было больше нечего, – родители всё знают.

– Пап, успокойся. Слышишь? Не волнуйтесь. Уверена, на то есть причина. Так и пастор сказал. В мире шоу-бизнеса не всё так просто, как кажется на первый взгляд. И думаю, Джонни скоро объяснится. Ты ему звонил?

У Эмили и Джона всегда были посредственные отношения, но она почему-то частенько защищала его в глазах родителей и всячески огораживала от их упрёков.

– Нет, – ответил Томас слабо.

– Может, он сам звонил вам?

– Звонил. Перед премьерой. Сказал, не ходить на неё.

– Это я знаю. А после?

– Нет, после не звонил.

– Тогда, возможно… – начала было Эмили, но Томас её перебил:

– Он же взял с нас обещание! Я ещё и перекрестился, старый дурак! Верю всему! Верю на слово! Верю в честность! В правду! В то, что мой сын живёт достойной жизнью! А он! А он… – у Томаса не хватало слов выразить своё негодование.

– Как там мама? – Эмили решила немного переключить отца на другую тему.

– Совсем плохо. Почти не разговаривает и молится постоянно.

– Ты её успокой, пап. А я сегодня вечером к вам заеду, где-то часиков в восемь. Ладно?

– Ладно…

Из детей Вайеров Эмили была самой пунктуальной и ответственной. Вероятно, сказывалось то, что она была самой старшей. Приходилось с самого раннего детства помогать родителям: убирать, готовить, следить за младшими братьями и сёстрами, отводить их в школу. Поэтому, если Эмили говорила, что придёт где-то к восьми, то приходила она ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже, будто появлялась у дверей заранее и смотрела на часы, ожидая того момента, когда будет пора нажать клавишу звонка. Так произошло и в этот раз: как только часы показали ровно восемь, в дверь позвонили.

С первого взгляда было понятно, в каком родители пребывают состоянии. Эмили усадила их на диван и начала подробно расспрашивать о том, как они всё узнали. Она, как могла, успокаивала их во время этого очень сложного разговора. Родители высказывали самые худшие предложения, какие только можно было представить. Видно было, что страх владеет их умами. Однако Эмили пыталась как-то настроить их на другой лад и каким-то образом оправдать поступок Джона. О звонке брата перед премьерой она рассуждала примерно так же, как и пастор, предполагая, что Джон прекрасно понимал, как отреагируют родители и вообще все жители Реддинга. Он знал, что совершил нечто дурное, а значит, возможно, был вынужден поступить так. Два часа пролетели как один миг. Но терпеливая Эмили добилась своего: в глазах родителей свернула искорка облегчения, а в разговоре всё чаще стали мелькать фразы «он не знал», «он беспокоится о нас», «видимо, он и правда не мог» и т.д. Примерно в пол-одиннадцатого Эмили, видя, что родители немного пришли в себя, покинула их, но пообещала, что завтра в это же время обязательно заедет снова.

Родители с тоской в глазах проводили её. Им сейчас была очень необходима чья-то поддержка. И, возможно, только благодаря усилиям дочери, им удалось как-то совладать с происходящим. На следующий день Эмили опять появилась в это же время, как и обещала.

– Привет, пап. Привет, мам, – она впопыхах поцеловала обоих. – Вы смотрите телевизор? – спросила она вдруг прямо с порога.

– Нет, – ответил безучастно отец.

– Включайте скорее третий канал. Там у Джона берут интервью в прямом эфире. Возможно, он что-нибудь расскажет о том, что происходит?

В глазах родителей промелькнул лучик надежды. А вдруг сейчас все их догадки по поводу того, что у Джона не было другого выбора, подтвердятся? Вдруг Эмили права, и Джон каким-то образом всё-таки прольёт свет на то, что случилось, как-то объяснит свой поступок, как-то намекнёт о том, что на самом деле происходит, даже если у него и нет такой возможности? Ведь он упоминал какие-то несколько дней. Вдруг это тот самый момент?

Эмили сразу же направилась в гостиную, включила телевизор и нашла нужную программу. Томас и Амелия уселись на диван. Эмили быстро скинула куртку и села рядом с ними.

На экране был Джон и один из самых известных телеведущих современности – Майк Фишер. Лицо Джона светилось от радости, но тело было скованным, зажатым. Он еле сдерживал нервозность, разъедавшую его изнутри, но никто этого не замечал. Родители также не обратили на это особого внимания: при таком свечении его лица язык тела был вторичным. Амелия отметила, что Джон немного похудел. Её сердце тут же сжалось при виде своего любимого мальчика. А ведь Джон действительно был её любимчиком. Амелия часто проводила время за книгами, с удовольствием погружаясь в воображаемые миры. Она любила поэзию: читала Шекспира, Байрона, Гёте, любила Киплинга и даже почитывала Гомера. Учитывая, что Джон посещал театральный кружок, им всегда было о чём поговорить. Амелия стала для Джона своего рода первым учителем по драматургии. Она объясняла ему хитросплетения и интриги, расшифровывала смысл строк в стихах, раскрывала внутренний мир героев. До самого отъезда в Лос-Анджелес Джон всегда советовался с мамой по поводу своих ролей. Естественно, для неё он был ближе всех. Это не значит, что Амелия не любила остальных детей, просто она очень трепетно относилась к своему птенчику, как она любила его называть.

– Итак, мистер Вайер, нам всем горячо полюбились Ваши герои. Это, конечно же, Микки. Я думаю, эта актёрская работа станет по-настоящему хрестоматийной, и будущее поколение актёров будут изучать тонкости игры по ней.

«Будущие актёры уже ничего не будут изучать: им совершенно это будет не нужно. Им встроят нанороботов, и технология будет делать всё за них. Смешно слушать», – подумал Джон.

– Конечно, нельзя забывать и о Вашей роли Энтони в фильме «Книжная любовь».

«Нельзя забывать?! Это моя лучшая роль!!! Микки рядом не стоял с Энтони», – если бы не «Эмоушен Диджитал», на лице Джона появилось бы возмущение, но оно не отражало ничего, кроме невозмутимой радости.

– Ну и Ваша последняя роль – Питер Гэлт. Если честно, я, как и многие Ваши фанаты, был по-настоящему шокирован. Расскажите, почему Вы согласились на неё? Ведь Вы играли таких романтиков-идеалистов, и тут такое. Вы что, не читали сценарий, когда подписывали контракт? – ведущий задавал одни и те же шаблонные вопросы, которые Джон слышал на каждом телешоу. Неужели людям до сих пор интересно это слушать? Последний вопрос, естественно, был шуткой, и, чтобы все это понимали, включили закадровый смех.

Джон, как только прозвучало имя его последнего персонажа, весь напрягся, но лицо оставалось таким же счастливым:

– Конечно же, я читал сценарий. Я прекрасно представлял, что мне предстоит. Я подумал: «Ух ты! Это будет совсем не просто. Мне обязательно нужно попробовать свои силы». Знаю, что он не похож на моих предыдущих героев, но надо смотреть на это с другой стороны: актёру нужно развивать все грани своего таланта, поэтому он должен пробовать себя в разных качествах и разных характерах. Чем больше персонаж не похож на актёра и чем лучше актёр его исполняет, тем профессиональнее этот актёр, тем он более талантлив.

– Между Вами и Вашим персонажем ничего общего?

Лицо Джона приняло задумчивый вид:

– Многое нас очень разнит. Возможно, я не такой застенчивый, возможно, не такой ведомый, как Питер. Он совершенно иной по характеру, по темпераменту, если Вы понимаете, о чём я говорю. И мне очень сложно было найти какие-то точки соприкосновения… Эээ… Но, пожалуй, есть кое-что…

– Что, например? – продолжал наседать Майк Фишер.

– Может быть… – лицо Джона сделало актёрскую паузу. – Может быть, что я тоже гей?!

После этих слов был вставлен уже не смех, а звук удивления зрителей. Последнее высказывание Джона, как на заевшей плёнке, прокрутили несколько раз, показав его с разных ракурсов. Крупным планом продемонстрировали губы Джона и то, как они произносят роковую фразу. Как долго Джон открещивался от этих слухов, и тут не он – технология – делает за него такое признание. Внутри его всего лихорадило. На лбу выступили капли пота, сердце заколотилось как сумасшедшее. Хотелось кричать во всё горло. Хотелось встать и убежать, но он не мог. То, что с ним произошло сегодня, сковывало не только его рот и лицо, но и всё тело. Ему нужно было отсидеть и вынести этот позор до конца, иначе… Иначе всё пропало и у него совсем не будет шансов…

Но дальше было ещё хуже. Джон до сих пор толком не представлял, как далеко это может зайти.

– А Ваша жена знает?

– Нет, я всё это время скрывал от неё, но понял, что не могу бежать от своей природы. Понимаете, я получил христианское воспитание, и мне всё время объясняли, что это неправильно, что это плохо, что это грех. Пришлось научиться подавлять это в себе. Я думал, если женюсь и начну жить как все, то наконец-то распрощаюсь с этим. Но нет, это была плохая идея. И моя последняя роль… Я просто выпустил наружу то, что сидело во мне… Поэтому получилось всё так правдоподобно. Простите меня. Прости меня, Джиллиан. Простите меня, родители.

Технология сделала так, что Джон заплакал. И впервые за последнее время их желания совпали: Джону тоже хотелось плакать. Вот теперь он по-настоящему осознал, в какую яму его гонят. Они собираются лишить его всего: жены, родителей, родных братьев и сестёр, целого города, где он вырос, где его любили, где ему всегда были рады. Он не знал, что делать.

На время Майк Фишер затих. Крупным планом показывали, как актёр плачет. Максимально громко передавали его всхлипывания. Вероятно, это делалось для того, чтобы вызвать у зрителей максимальную жалость к этому человеку, чтобы не только случайные люди, но и близкие простили его.

– Хорошо, Джон, – прервал тишину ведущий мягким голосом, будто на исповеди. – Вы всё сделали правильно. Успокойтесь, Вам нечего бояться или стесняться. Мы ведь цивилизованные люди и не станем осуждать Вас. У каждого есть право выбора. Каждый может быть тем, кем захочет. И фонд, учреждённый Вами, – это большое дело! Уверен, что скоро нам удастся сломать эти глупые стереотипы.

Джон почувствовал, как технология начала действовать, прекращая его истерики и слёзы. Через некоторое время он пришёл в себя.

– Да, и хотел сказать… Я больше не могу держать это в себе… Я должен признаться…

– Говорите, Джон. Говорите! Это Ваша минута искренности. Пусть все узнают, какой Вы на самом деле, – подбадривал Майк.

– Я знаю, почему меня тянет на мужчин.

– Почему же?

– Потому что в душе я ощущаю себя женщиной. И я хочу ею стать… – Джон сделал большую паузу. Лицо изобразило нерешительность. – Я знаю, что такие вещи сейчас возможны, поэтому я собираюсь… Я хочу… Сменить пол…

Снова звук удивления аудитории. Снова заевшая плёнка. Снова крупный план его губ, проговаривающих эти слова, словно эхо: «Сменить пол… Сменить пол… Сменить пол…»

Вчерашний комок боли вернулся к Амелии с новой силой ещё после того, как её сын признался, что он гей. Джон продолжал говорить, а этот ком всё сильнее разрастался внутри неё, заполняя всё свободное пространство. Он сдавливал грудь. Вызывал тошноту, подступая к самому горлу. Стало невыносимо жарко и душно. Лоб покрылся холодной испариной. Последние слова Джона о смене пола отозвались сильнейшим спазмом во всём теле, окончательно лишая Амелию возможности дышать. Когда воздух закончился совсем, она начала размахивать руками в разные стороны, словно оказалась под громадной толщей воды и отчаянно пыталась всплыть на поверхность. Она чувствовала, как колотится сердце. Как вязкая кровь бьёт по вискам, создавая разноцветные круги в глазах… И вдруг всё померкло…

Томас и Эмили не сразу сообразили, что происходит. Они ошарашенные смотрели в экран, ничего не замечая вокруг. На Амелию они обратили внимание, когда та вдруг начала биться в конвульсиях от нехватки воздуха. Через несколько секунд она обмякла. Родные начали бегать вокруг неё. Они брызгали ей на лицо водой, пытаясь привести в чувства. Затем аккуратно уложили на диван и дали понюхать нашатырного спирта. После чего Томас вызвал скорую помощь.

Через двадцать минут Амелию везли в больницу. Врачи поставили диагноз – инфаркт миокарда. Её сердце не выдержало. Это признание Джона было последней каплей…

***

Был ещё один человек, который чувствовал себя в эти минуты очень плохо, теряясь в догадках и совершенно не понимая, что происходит. Это была Джиллиан Фокс. Она думала, что у Джона какое-то психическое расстройство. Но тут выясняется, что дело совсем не в этом. В голове была полная каша. Всё спуталось, и стоило потянуть за какую-нибудь верёвочку, как тут же всё превращалось в один сплошной узел. Не от чего было оттолкнуться, не на что было опереться. Джиллиан не знала, что сделать отправной точкой, к кому ещё обратиться за помощью. Её страшно мутило. Несколько раз стошнило. Она не могла оставаться дома наедине с самой собой. Мысли комкались и зацикливались на самых страшных предположениях. Джилл решила сходить в аптеку и купить что-нибудь от тошноты и от депрессии.

В аптеке она встретила давнишнюю знакомую – Милену Фламер. Эта преклонных лет женщина, тем не менее, очень хорошо выглядела. Она относилась к той масти женщин, которые всегда смотрятся моложе своих лет. В основном, такой внешний вид достигался, конечно же, благодаря постоянному уходу. Ему Милена посвящала большую часть жизни, и это читалось во всём: от идеальных кончиков ногтей до аккуратно уложенных прядей волос. Единственное, что выдавало её преклонный возраст, -это шея, которую она предусмотрительно прятала под лёгким полупрозрачным шарфиком.

Такое внимательное отношение к своему внешнему виду легко объяснялось: Милена Фламер была профессиональным визажистом и гримёром. Она работала с очень многими известными людьми, поэтому пользовалась славой в определённых кругах и обладала весьма солидным авторитетом среди деятелей кино.

– Привет, Джилл. Как поживаешь? – Милена первая заметила актрису, с которой работала в нескольких кинопроектах. Джиллиан частенько сама настаивала на том, чтобы её гримом и макияжем занималась именно Милена Фламер. Уж очень хорошо она создавала её образы. И при этом не забывала следить за здоровьем кожи, волос и ногтей актрисы. Таким образом, известная визажистка следовала за звездой из проекта в проект.

– А? – обернулась Джилл, немного испугавшись. Она не очень хотела, чтобы кто-то её видел в таком состоянии. – А, это Вы, миссис Фламер.

– Называй меня уже мисс. Я недавно развелась, – Милена демонстративно показала руку без кольца.

– Снова? – спросила Джилл. Этот вопрос был очень уместен в данном случае: Милена была уже замужем в шестой раз.

– Да, – вздохнула Милена. – Что делать, если эти мужчины такие ненадёжные спутники жизни? Пока встречаешься, за тобой ухаживают, дарят цветы, дорогие подарки, называют любовью всей жизни, ангелом души, зайкой, милашкой. А потом выходишь замуж, и тот, в кого ты влюбилась, вдруг куда-то исчезает вместе с цветами, подарками и всеми теми прелестными эпитетами, которыми он так любил тебя осыпать. На его месте появляется совсем другой человек. Твой мужчина приходит домой и предпочитает провести вечер у телевизора, нежели общаться с тобой. Эх, где то время, когда мы были только вдвоём и нам никто не был нужен? Все они такие. Ну а ты как, моя красавица? Что-то ты мне совсем не нравишься: плохо выглядишь. Похудела. Вон посмотри, какие впавшие щёчки, – Милена пощипала Джиллиан за щёку. – Да и кожа как-то потускнела. Ты что, совсем за собой не следишь что ли? И надо срочно уменьшить количество кофе. Поняла, милочка? – Джилл попыталась улыбнуться в ответ, но у неё это очень плохо получилось. Её продолжало сильно тошнить.

– Какая ты невесёлая, случилось что-то? – не отставала Милена. Видимо, она ещё не смотрела последнее интервью с Джоном, тогда вопросов было бы гораздо меньше.

– Нет, миссис… мисс Фламер. Всё хорошо. Просто… Просто подташнивает чего-то.

– И давно это у тебя так?

– Не знаю. Где-то неделю, наверное, – пожала плечами Джилл, не понимая, какое это имеет значение.

– А ты, милочка, не беременна ли, случаем? – предположила Милена, подозрительно посмотрев на актрису.

И тут у Джиллиан что-то щёлкнуло в голове. Тошнота – это совсем не свойственно ей. Когда умер Тед – для неё это был настоящий шок – она впала в затяжную и очень мучительную депрессию, из которой, казалось, не было выхода, но даже тогда её живот так не капризничал. Они давно мечтали с Джоном о ребёнке. Они ничего не планировали, просто решили: как получится, так и будет. И как это часто бывает, заветное желание начинает воплощаться в жизнь тогда, когда это уже не особо нужно и желание стало не таким уж и заветным.

– Я не знаю, – робко ответила Джиллиан.

– Ну молодёжь нынче пошла: совсем к жизни не приспособлены. Я надеюсь, что вы знаете, хоть откуда дети берутся? Ну, чего стоишь? Покупай скорее тест. Две полоски означают, что кто-то забыл о контрацепции.

Джиллиан стояла и смотрела на мисс Фламер, как маленькая девочка, которой впервые объясняют, что такое месячные.

– Да. Спа-сибо… Спасибо, мисс Фламер, – актриса нерешительно пошла к кассе.

– Ну молодёжь. Всему учить надо. Окажись они на необитаемом острове, вымерли бы, наверное. Никто бы не знал, как это делается, – продолжила мисс Фламер разговор со своей подругой.

Возможно, Милена со своим богатым жизненным опытом была и права. Стоило проверить. Джилл купила в аптеке успокоительное, обезболивающее и прихватила тест на беременность…

История Мишель Роуз

Мишель Роуз, актриса, исполнившая роль Мии Стоун в «Гранях любви», была, так же как и Джиллиан Фокс, звёздным ребёнком. Только, в отличие от Джилл, её родители к кино не имели никакого отношения. Отец Мии владел крупным бизнесом в сфере туризма. Знал много влиятельных людей, в том числе и в деле кинопроизводства. Мать Мии, имея такого успешного мужа, предпочитала не работать. В качестве развлечения она занималась ландшафтным дизайном и постоянно ухаживала за садом у себя на вилле.

Мишель росла не среди сверстников, а среди бесконечных частных преподавателей. Как только ей исполнилось три годика, в их доме начали появляться различные учителя и воспитатели. Используя самые последние достижения образовательных методик, применяя прогрессивные научные подходы, все эти специалисты пытались вырастить из девочки гения. Методики давали довольно сомнительные результаты, хоть и стоили немалых денег. Шла бесконечная смена наставников. Девочка только чуть успевала привыкнуть к новому учителю – он уже не устраивал родителей.

Однажды, когда Мишель было уже семь лет, в доме семейства Роуз появился довольно спокойный мужчина преклонных лет в старомодном костюме и шляпе. Мишель очень хорошо запомнила этого дедушку и тот день, так как в её дальнейшей судьбе он стал решающим. Мужчину позвали для определения талантов и способностей девочки. Он не стал устраивать многочисленные тесты и проверки, как это обычно делали другие специалисты, а просто начал общаться с Мишель. Он играл с ней в какие-то игры, загадывал загадки, рассказывал необычные истории. После нескольких часов, проведённых с ней, мужчина сделал однозначное заключение, что девочка должна стать актрисой.

Поразительно, как идеи чужих и совершенно случайных людей могут влиять на нас, особенно если это касается наших детей. Никто ведь не хочет видеть в своём ребёнке посредственность. Мы готовы поверить кому угодно, кто скажет, что наш ребёнок гениален, что он не просто рождён быть слесарем или разносчиком пиццы, что в нём живёт талант художника, поэта, музыканта, футболиста. Для родителей Мишель умозаключение старомодного дедушки было как красная тряпка для быка. Девочку стали интенсивно обучать актёрскому мастерству, а отец начал суетиться, устраивая пробы дочери в кино.

Деньги поистине умеют творить чудеса. И даже если ваше дитя не демонстрирует той гениальности, которую ему напророчили, – с помощью финансовых вливаний можно легко повысить шансы на успех и ускорить процесс его достижения. Уже в восемь лет Мишель Роуз снялась в своём первом фильме. Это была детская сказка о юной принцессе, где девочка, конечно же, сыграла главную роль. Разве могло быть иначе? Ведь съемки картины полностью оплатил сам мистер Роуз.

Далее карьера Мишель шла только вверх. В свои тринадцать она уже стала настоящей звездой детских телесериалов на телеканале Дисней и вовсю зарабатывала деньги на рекламе детских товаров. Её сделали лицом одного из известных брендов игрушек для девочек. Будущее обещало быть радостным, обеспеченным и безоблачным. Но тучи всё-таки появились в её жизни. Это произошло через несколько месяцев после внезапной смерти отца.

Те, кто недавно улыбался и клялся в преданности, вдруг в одно мгновение превратились в стервятников, готовых отщипнуть от богатого состояния семейства Роуз. Целый год мать Мишель, Викторию Роуз, таскали по судам. Дорогие адвокаты, влитая в судебную систему куча денег – ничего не помогло: большую часть состояния всё-таки пришлось отдать, в том числе и компанию. Пришлось распрощаться и с виллой, так как теперь она была не по карману.

В итоге Виктория и Мишель, брошенные всеми, переехали в небольшой домик на окраине Лос-Анджелеса. Виктории пригодилось её увлечение ландшафтным дизайном. Этим она и стала зарабатывать на хлеб, продолжая уже в одиночку растить дочь. Но, конечно, это были совсем другие деньги.

Столько перемен произошло в жизни Мишель. Она на некоторое время выпала из актёрской жизни. То, что так легко открывается с помощью денег, так же легко закрывается, когда их нет. Неважно, насколько талантлива была Мишель. Она уже неоднократно снималась в кино и кое-чему успела научиться, но многие, кто с ней работал, воспринимали её только как дочь богатого и влиятельного бизнесмена. Все привыкли к именно такому статусу этой девочки и в упор отказывались видеть в ней талант, который, кстати сказать, у неё всё-таки был. Всем хотелось получать финансирование от компании мистера Роуза, и Мишель воспринималась в первую очередь, как источник дохода, а не как актриса.

Просто поразительно, как в одночасье всё может измениться. Теперь на кастингах Мишель Роуз никто не улыбался, никто не проявлял приветливости и обходительности, как это было ранее. Теперь она превратилась в такую же серую мышку, как и все остальные, затерялась среди толпы. Компании, которые сотрудничали с ней в области рекламы, с лёгкостью разрывали контракты. Каким фальшивым был этот мир, который возник вокруг неё благодаря стараниям отца. Как быстро он рухнул, превратившись в ничто.

Но что ей было делать дальше? Она ведь не могла развернуться на полпути? За то время, что она провела в мире фабрики грёз, она успела влюбиться в кино. Она и сама стала ощущать, что может и хочет быть актрисой. Сдаваться было нельзя. Мишель продолжала ходить на кастинги, играла роли второго, третьего планов, параллельно читала книжки по актёрскому мастерству, ходила на бесплатные мастер-классы, общалась с несколькими преподавателями, которые когда-то обучали её азам актёрской игры. Когда позволяли деньги, мать оплачивала различные актёрские курсы своей дочери, и та продолжала совершенствоваться в профессии, которую за неё когда-то выбрал старомодный дедушка.

Итог – десять лет упорного труда и никакой личной жизни, куча трудностей и полное отсутствие отдачи. Говорят, если долго стучаться в закрытую дверь – рано или поздно тебе откроют с той стороны. И вот однажды чудо всё-таки случилось. Мишель Роуз утвердили на главную роль в крупном проекте! Производством фильма занималась кинокомпания «Дримс Пикчерз»…

Мишель, понимая, что это её, возможно, последний шанс, выкладывалась на все сто. Старания оправдались, и её даже выдвинули на премию «Оскар» за лучшую женскую роль, но статуэтку ей так и не дали. Однако многие кинокритики отметили её актёрскую игру как очень интересную и по-своему талантливую. В ней был какой-то свой стиль, читался свой хорошо узнаваемый почерк, за которым чувствовалась огромная работа, проделанная актрисой. Она умела привлечь к себе внимание, могла создать ауру загадочности или горячего темперамента, и в то же время могла моментально трансформироваться в скромную наивную девочку, которую хотелось приласкать, как маленького котёнка. И сила, и слабость невероятно гармонично сочетались в ней: в её характере, в её харизме. Публике она однозначно понравилась.

Однако роль в одном крупном проекте ещё совсем ничего не значит. Предложения посыпались со всех сторон, но Мишель так долго поднималась по этой лестнице, столько усилий прилагала, чтобы сделать шаг на следующую ступеньку, – ей совсем не хотелось сдавать своих позиций. Она не могла позволить себе играть плохие роли, сниматься в третьесортных фильмах, разменивать себя на бездарные картины. Она уже почувствовала атмосферу настоящей вершины: когда о ней говорят, её фотографируют, у неё берут интервью, когда самые именитые звёзды, продюсеры и режиссёры общаются с ней на равных.

Может судьба, может злой рок, а может чей-то коварный план?! «Дримс Пикчерз» снова предложила ей роль, но теперь добавлялись кое-какие нюансы к контракту. Так, Мишель Роуз оказалась в клетке. В той же самой клетке, что и Джон Вайер и другие звёзды. Её мучила эта несвобода. Она около десятка раз устраивала бунт, но ей быстро объяснили, кто «в доме хозяин». Её дрессировали, буквально как животное, воспитывая в ней послушание на уровне рефлексов. Ей не давали пить, есть, заставляли молчать несколько суток. Её рассорили с матерью. Пришлось даже выполнить пару непристойных поручений. Однажды, чтобы у неё исчезли мешки под глазами, ей запретили плакать несколько месяцев и заставляли ложиться спать каждый день в девять часов вечера, просто закрывая ей веки. Где бы она ни находилась, ей, прямо как Золушке, «пока часы не ударили девять раз», необходимо был вернуться домой, иначе глаза сами собой закрывались и открыть их было уже невозможно до семи утра. Хотелось ей спать или нет, никто не спрашивал. В итоге волю сильной Мишель удалось сломать. Она больше не могла сопротивляться. Для того чтобы хоть как-то нормально себя чувствовать, она подсела на антидепрессанты.Контроль эмоций и лекарства, подавляющие психику, – жуткая смесь.

Но это был далеко не конец всех измывательств над бедной Мишель. Ей предстоял ещё один этап. Последний…

Заявление Мишель Роуз

Оставив жену, Джон отправился на бывшую квартиру. Он приобрёл её после первых успешных ролей, и благо так и не успел продать. По пути его несколько раз беспокоила «Эмоушен Диджитал», призывая отправиться в студию, но в этот раз он был полон решимости сопротивляться.

Какой же уютной и милой ему показалась старая квартирка. Как часто мы не ценим то, что у нас есть, думая, что получив что-то, мы станем по-настоящему счастливы. Как часто мы слепы по отношению к дарам жизни, принимая их как должное. Что его могло не устраивать в той жизни? Тогда всё было просто и понятно. Первые удачные роли, куча друзей, мечтающих реализовать себя, так же как и он, а главное, свобода. Полная свобода, которой сейчас себе он не мог позволить даже при всех его деньгах.

Джон сел на диван, огляделся по сторонам и включил старенький телевизор, покрытый изрядным слоем пыли. Пощёлкав по каналам, он наткнулся на ту самую телепередачу, на которую не поехал сегодня. Как же в душе он был рад, что его там нет, что он сидит здесь и смотрит на всё происходящее со стороны. Шоу было посвящено «Граням любви», поэтому пригласили почти всех, кто был причастен к фильму. Там были режиссёр Питер Уоллберг, сценарист Роберт Кунис, актёр Люк Стоун, сыгравший Алана Кроу, и Мишель Роуз. В этой компании не хватало только Джона Вайера.

– Ваш последний фильм «Грани любви» совершенно по-новому открыл для нас Джона Вайера как актёра и как общественного деятеля. Сейчас он активно занимается созданием фонда борьбы за права секс-меньшинств. Что вы думаете по этому поводу?

– Мы, безусловно, поддерживаем нашего коллегу и друга, – начал Люк Стоун.

«С каких это пор мы с ним друзья?» – подумал Джон.

– Более того, я лично готов внести в его фонд пять миллионов долларов, если, конечно же, «Дримс Пикчерз» выплатит мне гонорар, – актёр улыбнулся. Все посмеялись над его шуткой.

«Интересно, это технология или это он сам делает такие заявления?»

– Хорошо, ну а Вы что скажете, мисс Роуз?

У Мишель Роуз сияло только лицо. Тело невероятно контрастировало со светящимися глазами и улыбкой: оно выглядело зажатым и уставшим. Мишель постоянно растирала ладони, как будто ей было очень холодно. Интересно, только Джон, понимая, что происходит, замечал эту разницу или же другие тоже это видели?

– Я солидарна со своими товарищами по цеху и поддерживаю Джона, – начала она бодрым и радостным голосом. Джона аж покоробило: видя, что происходит с её телом, он прекрасно знал, что сейчас творится в голове у Мишель. Она явно не хотела идти на это интервью.

– Джон Вайер – первоклассный актёр и просто хороший человек, которому небезразличны другие люди. Когда мы видим, как угнетают людей, совершенно непохожих на нас с вами, разве мы можем оставаться равнодушными? Разве мы можем спокойно смотреть на общество, где до сих пор царят первобытные, дикие, животные нравы? Где сильный побеждает слабого? Если у тебя есть какой-то дефект или недостаток – тебя тут же записывают в ряды прокажённых, закрывая все пути к успеху. Разве это нормально?

– О, так было и у Вас, я знаю, Вы долго покоряли Олимп славы после того, как Ваш отец умер и его бывшие коллеги и друзья отсудили у Вашей семьи всё, что только можно было отсудить, оставив Вас и Вашу мать практически ни с чем.

– Да, пришлось пройти через всё это, – продолжила Мишель, – прочувствовать на своей шкуре, что значит быть отщепенцем, которого чураются все окружающие. Очень сложно преодолеть эти барьеры, которые на первый взгляд кажутся столь незначительными.

– Такая проникновенная речь! Вы тоже пожертвуете в фонд Джона Вайера пять миллионов? – пошутил ведущий.

– Нет, – улыбнулась Мишель. – Но я хочу вступить в этот фонд. Я хочу стать лицом этого фонда. Конечно же, с согласия Джона. Я хочу выразить свой протест против существующей системы. И, наконец, я хочу объединить вокруг себя всех, кто не вписывается в рамки того, что мы привыкли считать нормальным внешне или внутренне. А это ведь не только люди нетрадиционной сексуальной ориентации, это ещё и слишком толстые, слишком худые, это инвалиды, которые прикованы к инвалидным коляскам, это те, кто не может подняться с постели, это люди с дефектами речи, умственно отсталые и т.д. Я хочу объединить всех в борьбе за равные права. Я знаю, многие спросят: как я, являясь абсолютной среднестатистической нормой, могу занять такое место, ведь во мне нет ничего, что приобщало бы меня к какой-либо группе людей, которых принято считать «с отклонениями»? Но я заявляю, что настроена очень решительно. И свою решительность я готова продемонстрировать не словом, а делом, – актриса сделала небольшую паузу. Она набиралась решительности, чтобы произнести следующую фразу. Публика, в том числе и ведущий, зависли в ожидании.

– Буквально вчера я подписала бумаги на операцию по ампутации левой ноги, – сообщила вдруг актриса.

По студии моментально прокатился шок.

– Что-что, простите? – перебил ведущий. – Мы не ослышались? Вы сказали: ампутация левой ноги? Мы Вас правильно поняли?

– Да, всё абсолютно верно, – подтвердила Мишель. На её лице читалась невероятная решительность. Тело, к сожалению, практически не показывали: либо снимали лицо крупным планом, либо делали очень дальний кадр, на котором невозможно было разобрать деталей. – Ну, конечно же, это будет не вся нога, а только часть, и мне поставят высококачественный протез.

– Хорошо, какую часть ноги Вы собираетесь себе отрезать? – снова вмешался ведущий.

– Где-то до середины голени.

– До середины голени, – повторил ведущий.

– Да, – подтвердила актриса.

– И Вам не жалко? У Вас такие красивые ножки.

– Я хочу, чтобы этот поступок увидели все, чтобы все поняли, что мы имеем дело с очень серьёзной проблемой, которую надо решать, что мы не продвинемся дальше, если будем и впредь опираться на архаичные представления. Эта жертва на самом деле очень мала и, возможно, вряд ли что-то изменит, но пусть она станет отправной точкой, первым кирпичом в здании нашего общего дела. Мы должны достучаться до каждого сердца.

– Хорошо, мы Вас поняли. Итак, дамы и господа, если вы думаете, что зрение и слух подводят вас, то уверяю вас, нет, вы не ослышались и с вашими глазами всё в порядке. Прямо здесь, у нас в студии, в прямом эфире актриса Мишель Роуз заявила, что собирается отрезать себе часть левой ноги, до середины голени, и таким образом приобщить себя к тем, кого принято называть людьми с отклонениями – самого различного рода: от сексуальных предпочтений до людей в инвалидных колясках. Что ж, пожелаем ей успеха. Сейчас мы прервёмся на рекламу. Оставайтесь с нами! Впереди вас ждёт ещё много интересного, – подытожил ведущий.

Джон сидел будто контуженый. В голове бил колокол. У него не было сил даже поднять пульт и выключить телевизор. Несмотря на призывы телеведущего, он не мог поверить в то, что только что увидел.

«Неужели это происходит на самом деле? Нет, не может быть. Шаферз. Ведь я его не слушал. Дурак. В клетке много зверей… Мишель. Как мне жалко эту прекрасную девочку. Что они с ней сделали? Как они могут пойти на такое? Кто это? Что это за люди? Кем они себя возомнили? Богами? Видимо, богами, раз они считают, что могут вот так вот своей прихотью вершить судьбы людей. Но они ошибаются: им далеко до Бога. Даже Бог, создавший всё Сущее, не лишил человека свободы воли, свободы выбора. Он хочет, чтобы мы выбрали праведность, но не приказывает нам, не заставляет нас. Ведь самого зверского убийцу он мог бы превратить в вакуум, не оставив от него и следа, но не делает этого: даже у убийцы есть шанс сделать выбор в сторону света. Даже убийцу Бог готов простить, если тот осознал свои ошибки, покаялся и пошёл праведным путём. А они… Нет, это просто черви… Просто паразиты на теле этой крохотной планеты. Насекомые, возомнившие себя всемогущими… Надо положить этому конец…»

Рассуждения Джона прервала технология:

– Мистер Вайер, сегодня Вы наказаны за то, что не проявили смирения. В наказание Вы будете лишены сна на ближайшие сутки.

Удивительно, какой способ они нашли, чтобы добраться до него: они общались с ним с помощью его же голоса. Когда Джону только внедрили нанороботов и тестировали его речь, он даже и подумать не мог, что это может быть использовано таким вот образом. Столько изощрённых методов для подавления воли и воспитания послушания. Технология, которая могла улучшить реальность, использовалась, как ниточка в руках кукловодов, заставляя живого человека-куклу делать то, что от него требуют.

Глаза Джона моргали, но он не мог сомкнуть их надолго. Стоило ему прикрыть веки хотя бы на двадцать секунд, срабатывала технология и веки открывались. Ночь обещала быть по-настоящему мучительной. А ведь завтра очень важный день: завтра он вместе с хэшбрейкерами разрушит все иллюзии насчёт компании «Дримс Пикчерз». Он должен быть бодр и полон сил, но силы постепенно убывали. Он боролся как мог, грея себя надеждой о предстоящем решающем сражении, совершенно не представляя, сколько сюрпризов принесёт ему грядущий понедельник…

Начало операции

Как и было обещано, Джон не спал всю ночь. Уж в десять часов утра технология стала тарабанить новое сообщение:

– Сегодня в семь вечера у Вас состоится большое интервью у Майка Фишера. Просим не опаздывать и явиться к половине седьмого по адресу…

Джон, конечно же, никуда не собирался, поэтому старался не обращать внимания на технологию. Хоть это трудно было делать, но день он готов был потерпеть, чтобы потом растереть в порошок «Дримс Пикчерз» и всё её руководство. Как только включалось сообщение, он тут же смотрел на часы, думая о том, сколько времени осталось до решающего момента. К двенадцати сообщения прекратились. Видимо, кукловоды решили, что этого достаточно, чтобы усмирить непослушного зверька.

Он приехал к логову хэшбрейкеров немного заранее: ему очень хотелось побыстрее покончить со всем этим. Он всё сделал в точности по тем инструкциям, что дал ему молодой человек в лифте: включил часы, чтобы его положение не отслеживалось, приехал без пятнадцати четыре, остановил машину в переулке и стал ждать. Переулок оказался хорошим пунктом наблюдения за логовом: оттуда хорошо просматривался вход, при этом машина была практически незаметной. Джон отметил для себя этот факт, но не придал ему особого значения. Он просто остался сидеть в машине и ждать назначенного часа.

Джон был полон энтузиазма. Сознание было немного затуманено: бессонная ночь давала о себе знать. Всё казалось каким-то нереальным. Как будто это всё сон и происходит вовсе не с ним. Ещё год назад он никогда не поверил бы, что попадётся в такую ловушку и будет иметь связь с тайной организацией хакеров. Мысли продолжали путаться, растворяясь в несуществующих мирах. Сон наяву. «Смирение и запрет… Ты должен быть на интервью… Актёр – несамостоятельная фигура…», – эхом звучало в голове. Может, нанороботы проникли в мозг и уже управляют мыслями? Или такое подавление воли не проходит бесследно для психики?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.