# Правек и другие времена

Ольга Токарчук

В центре Вселенной находится Правек. А в Правеке — средоточие всего, что есть во Вселенной. Декады, глумясь, сменяют друг друга, вспыхивает и перегорает любовь, мир оборачивается войной, рождаются и умирают дети. «Правек и другие времена» — роман нобелевского лауреата Ольги Токарчук. Произведения Токарчук всегда наполнены ворохом смыслов и размышлений на тему существования, смерти, времени, личности — ведь для нее, как сказано в комментарии нобелевского комитета, «пересечение границ является формой жизни». Романы Токарчук — это взрослые сказки вне времени и пространства, серьезные, глубокие, настоящие. В истории Правека воплотилась история всего человечества, с ее болью, потерями, трансформациями, открытиями и триумфами. Это завораживающее повествование, в котором угадываются реальные исторические события, с привкусом магического реализма!

Olga Tokarczuk

PRAWIEK I INNE CZASY

Copyright © Olga Tokarczuk 1998, 2002


© Изотова Татьяна, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

## Время Правека

Правек – это место, которое лежит в центре вселенной.

Если быстрым шагом пройти Правек с севера на юг, это займет один час. И так же с востока на запад. А если бы кто-то захотел обойти Правек кругом, неторопливым шагом, внимательно все разглядывая и размышляя, – это заняло бы у него целый день. С утра и до вечера.

На севере границей Правека является дорога из Ташува до Келец, оживленная и опасная, так как рождает тоску странствий. За этой границей присматривает архангел Рафал.

На юге граница обозначена городком Ешкотли, с костелом, богадельней и низенькими домиками вокруг вечно грязной рыночной площади. Городок этот представляет угрозу тем, что рождает стремление обладать и быть обладаемым. Со стороны городка Правек стережет архангел Габриэль.

С юга на север, от Ешкотлей до Келецкой дороги, ведет Большак, и Правек лежит по обе его стороны.

Западная граница Правека – это сырые заливные луга, кусочек леса и дворец. При дворце есть конезавод, где один конь стоит столько же, сколько целый Правек. Кони принадлежат Помещику, а луга – Ксендзу Настоятелю. Опасность западной границы – гордыня. Здесь границу стережет архангел Михал.

На востоке границей Правека является река Белянка, отделяющая его земли от земель Ташува. Потом Белянка сворачивает к мельнице, а граница бежит дальше сама, лугами, меж зарослей ольшаника. Опасностью с этой стороны является глупость, которая рождается из желания мудрствовать. Эту границу стережет архангел Уриэль.

В центре Правека Бог насыпал холм, куда каждую весну слетаются тучи майских жуков. Поэтому люди назвали его Жучиной Горкой. Ибо дело Бога – творить, а дело людей – называть.

С северо-запада на юг течет река Черная, которая у мельницы соединяется с Белянкой. Черная глубока и темна. Она несет свои воды через лес, и тот отражает в ней свое заросшее лицо. По Черной скользят парусники сухих листьев, а в ее пучинах борются за жизнь неосторожные насекомые. Черная теребит деревья за корни, подмывает лес. Временами на ее темной поверхности возникают водовороты, потому что река может быть гневной и необузданной. Каждый год поздней весной она разливается на луга Ксендза и там загорает на солнышке. Позволяет лягушкам размножаться целыми тысячами. Ксендз воюет с ней все лето, и каждый год под конец июля она милостиво разрешает вернуть себя в свое русло.

Белянка мелка и шустра. Она широко растекается по песку, и ей совсем нечего прятать. Она прозрачна и своим чистым песчаным дном отражает солнце. Она похожа на большую блестящую ящерицу, проскальзывает между тополями и делает озорные повороты. Трудно предугадать ее проказы. В какой-то год она может сделать остров из зарослей ольхи, а потом на целые десятилетия отодвинется далеко от деревьев. Белянка течет перелесками, лугами и пастбищами. Сверкает песчано и золотисто.

У мельницы реки соединяются. Сначала плывут рядом, нерешительные, смущенные вожделенной близостью, а потом впадают друг в друга и друг в друге теряются. Река, вытекающая из этого тигля у мельницы, это уже и не Белянка, и не Черная. Она могуча и без труда приводит в движение мельничное колесо, которое мелет зерно для хлеба.

Правек лежит по берегам обеих этих рек и той третьей, родившейся из их обоюдного вожделения. Эта новая река, которая возникла от объединения Черной и Белянки, называется Река и течет себе от мельницы спокойная и сбывшаяся.

## Время Геновефы

Летом четырнадцатого года за Михалом приехали два конных царских офицера в светлых мундирах. Михал видел, как они приближаются со стороны Ешкотлей. Знойный воздух доносил их смех. Михал стоял на пороге дома в своем кафтане, белом от муки, и ждал, хотя ему было уже ясно, чего им надо.

–Вы кто? – спросили они по-русски.

–Меня зовут Михаил Юзефович Небесский, – ответил Михал, в точности так, как следовало отвечать.

–Ну, значит, у нас для вас сюрприз.

Он взял повестку и отнес жене. Она целый день плакала и готовила Михала на войну. И от плача была такой слабой и тяжелой, что не смогла переступить порога дома, чтобы проводить мужа взглядом до моста.

Когда опали цветы картофеля и на их месте завязались маленькие зеленые плоды, Геновефа обнаружила, что беременна. Она отсчитала на пальцах месяцы и досчиталась до первых сенокосов в конце мая. Это, должно быть, произошло именно тогда. Теперь она убивалась, что не успела сказать Михалу. Может, растущий день ото дня живот был каким-то знаком, что Михал вернется, что должен вернуться. Геновефа сама управлялась с мельницей так же, как это делал Михал. Следила за работниками и выписывала квитанции крестьянам, привозящим зерно. Прислушивалась к шуму воды, вращающей жернова, и к грохоту машин. Мука оседала на ее волосах и ресницах, так что когда она стояла вечером у зеркала, то видела в нем старую женщину. Старая женщина потом раздевалась и перед зеркалом изучала живот. Ложилась в постель и, несмотря на подушки и шерстяные носки, не могла согреться. А поскольку в сон, как и в воду, входят всегда маленькими шажками, она долго не могла уснуть. Так что у нее было много времени на молитвы. Сначала «Отче наш», потом молитва Деве Марии, а на самый конец, на сон грядущий, Геновефа оставляла любимую молитву ангелу-хранителю. Она просила его позаботиться о Михале, ведь на войне, быть может, требуется больше, чем только один ангел-хранитель. Потом молитвы переходили в образы войны, которые были просты и убоги, потому что Геновефа не знала иного мира, кроме Правека, и иных войн, кроме субботних потасовок на рынке, когда пьяные мужики выходили от Шлома. Они хватали друг друга за полы кафтанов, валились на землю и катались в черной жиже, перепачканные, грязные и жалкие. И Геновефа представляла себе войну как такое же побоище, прямо посреди грязи, луж и мусора, как драку, в которой все решается сразу, одним махом. Поэтому она удивлялась, что война тянется так долго.

Иногда, отправляясь делать закупки в город, она прислушивалась к разговорам людей.

– Царь сильнее Немца, – говорили.

Или:

– Война закончится на Рождество.

Но она не закончилась ни на это Рождество, ни на одно из четырех последующих.

Перед самыми праздниками Геновефа выбралась на закупки в Ешкотли. Проходя по мосту, она увидела идущую вдоль реки девушку. Бедно одетую и босую. Ее голые ступни смело погружались в снег, оставляя глубокие маленькие следы. Геновефа вздрогнула и остановилась. Посмотрела сверху на девушку и отыскала для нее в сумке копеечку. Девушка подняла взгляд, и глаза их встретились. Монета упала в снег. Девушка улыбнулась, но в улыбке этой не было ни благодарности, ни симпатии. Показались большие белые зубы, блеснули зеленые глаза.

– Это тебе, – сказала Геновефа.

Девушка присела на корточки и пальцем осторожно выковыряла из снега монету, потом повернулась и молча пошла дальше.

Ешкотли выглядели так, словно их лишили красок. Все было черно-бело-серым. На рыночной площади кучками стояли мужчины. Они рассуждали о войне. Города разрушены, а имущество горожан валяется на улицах. Люди бегут от пуль. Брат ищет брата. Неизвестно, кто хуже – Русский или Немец. Немцы травят газом, от которого лопаются глаза. Перед новью будет голод. Война – это лишь первая из бед, за ней последуют другие.

Геновефа обошла кучу конского навоза, который плавил снег перед магазином Шенберта. На фанерке, прибитой к двери, было написано:

> АПТЕКА

> Шенберт и Ко

> на складе содержатся

> только перворазрядного качества

> мыло хозяйственное

> синька для белья

> крахмал пшеничный и рисовый

> масло свечи спички

> порошок против насекомых

Ей вдруг сделалось дурно от слов «порошок против насекомых». Она подумала о том газе, который используют Немцы и от которого лопаются глаза. Чувствуют ли тараканы то же самое, когда их посыпают порошком Шенберта? Ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не стошнило.

– Я вас слушаю, – певучим голосом сказала молодая женщина с огромным животом. Она посмотрела на живот Геновефы и улыбнулась.

Геновефа попросила керосин, спички, мыло и новую рисовую щетку. Провела пальцем по острой щетине.

– Буду наводить порядок к празднику. Полы перемою, занавески постираю, прочищу печку.

– У нас тоже скоро праздник. Освящение Храма – Ханука. Вы ведь из Правека? С мельницы? Я вас знаю.

– Теперь уже мы обе друг друга знаем. Вам когда рожать?

– В феврале.

– И мне в феврале.

Пани Шенберт начала раскладывать на прилавке куски серого мыла.

– Вы не задумывались, зачем мы, глупые, рожаем, когда тут война кругом?

– Наверное, Бог…

– Бог, Бог… Он – хороший бухгалтер и следит за колонками «приход» и «расход». Необходим баланс. Сколько уйдет, столько и прибудет… А вы, наверно, к сыну такая ладная.

Геновефа подняла корзинку.

– Мне дочка нужна, муж-то на войне, а мальчику без отца расти плохо.

Шенберт вышла из-за прилавка и проводила Геновефу до дверей.

– Да нам вообще дочери нужны. Если бы все вдруг начали рожать дочерей, в мире стало бы спокойнее.

Они обе рассмеялись.

## Время Ангела Миси

Ангел видел рождение Миси совершенно иначе, нежели повитуха Куцмерка. Ангелы вообще видят все иначе. Они воспринимают окружающее не через физические формы, в которых мир постоянно себя воспроизводит и которые сам же уничтожает, но через их смысл и душу.

Ангел-хранитель, приставленный Богом к Мисе, видел разбитое страданием обмякшее тело, колышущееся в бытии, словно лоскуток, – это было тело Геновефы, рожающей Мисю. А саму Мисю Ангел видел как свежее, пустое и светлое пространство, в котором через мгновение появится ошарашенная, едва проснувшаяся душа. Когда ребенок открыл глаза, Ангел-хранитель поблагодарил Всевышнего. Потом взгляд ангела и взгляд человека впервые встретились. И Ангел затрепетал, как только может трепетать ангел, не имеющий тела.

Ангел принял Мисю в этот мир за спиной повитухи, он очищал ей пространство для жизни, показывал ее другим ангелам и Всевышнему, а его бестелесные губы шептали: «Смотрите, смотрите, вот она, моя душа-душенька». Его переполняла необыкновенная, ангельская нежность, любовное сопереживание – то единственное переживание, которое есть у ангелов. Ведь Творец не дал им инстинктов, эмоций и потребностей. Если бы они все это получили, то не были бы существами духовными. Единственный инстинкт, который имеют ангелы, это инстинкт сопереживания. Единственное переживание ангелов – это бесконечное, тяжелое, точно небосвод, сопереживание.

Теперь Ангел видел Куцмерку, которая обмывала ребенка теплой водой и вытирала мягкой фланелью. Потом он посмотрел в покрасневшие от напряжения глаза Геновефы.

Он наблюдал за событиями, словно за текущей водой. Они не интересовали его сами по себе, не пробуждали любопытства, потому что он знал, откуда и куда они текут, знал их начало и конец. Он видел ход событий: похожих и непохожих, близких во времени и отдаленных, вытекающих одно из другого и совершенно друг от друга не зависимых. Но и это не имело для него значения.

События для ангелов являются чем-то вроде сна или фильма без начала и конца. Ангелы не способны принимать в них участие и не могут извлекать из них пользу. Человек учится у мира, учится у событий, учится знанию о мире и о себе, отражается в событиях, определяет свои границы и возможности, дает себе названия. Ангел не должен ничего черпать извне, он познает все через самого себя, все знание о мире и о себе он сам в себе заключает – таким создал его Бог.

У ангела нет такого разума, как у человека, он не делает выводов и предположений. Он не мыслит логически. Некоторым людям он может показаться глупым. Но ангел изначально носит в себе плод с древа познания, чистое знание, которое можно обогатить только предчувствием. Это разум, освобожденный от мышления, а вместе с ним – от ошибок и идущего вслед за ними страха. Это сознание без предубеждений, возникающих от неверного восприятия. Но, как и все, созданное Богом, ангелы изменчивы. Этим объясняется, почему так часто Ангела Миси не было, когда она в нем нуждалась.

Ангел Миси, когда его не было, отводил взгляд от земного мира и смотрел на другие миры, высшие и низшие, на других ангелов, назначенных каждой вещи на свете, каждому зверю и растению. Он видел иерархию всего сущего, удивительную конструкцию, с заключенными в ней Восемью Мирами, видел Творца, погруженного в процесс творения. Но ошибался бы тот, кто решил бы, что Ангел Миси разглядывает лики Господа. Ангел видел больше, чем человек, но не все.

Уносясь мыслями к другим мирам, Ангел с трудом фокусировал внимание на мире Миси, который был похож на мир других людей и животных, темный и полный страдания, словно мутный, заросший ряской пруд.

## Время Колоски

Той босой девушкой, которой Геновефа бросила копеечку, была Колоска.

Колоска объявилась в Правеке в июле или августе. Люди дали ей это имя, потому что она собирала с полей оставшиеся после жатвы колосья и жарила их на огне. Потом, осенью, она воровала картошку, а когда в ноябре поля пустели, отсиживалась в трактире на постоялом дворе. Часом кто-нибудь угостит ее водкой, часом перепадет ей краюшка хлеба с салом. Но люди не больно охочи давать что-то за так, задаром, особенно на постоялом дворе, вот Колоска и начала шалавиться. Слегка навеселе, разогретая водкой, она выходила с мужчинами во двор и отдавалась им за кусок колбасы. А поскольку была она единственной столь доступной молодой женщиной на всю округу, мужчины крутились вокруг нее, словно псы.

Колоска была большая и дородная. Со светлыми волосами и светлой кожей, которую не брало солнце. Она всегда бесстыдно смотрела прямо в лицо, даже Ксендзу. Глаза у нее были зеленые, и один из них слегка косил. Мужчинам, которые брали Колоску по кустам, всегда потом бывало не по себе. Они застегивали портки и возвращались в духоту кабака с лицами, залитыми краской. Колоска никогда не желала лечь по-божески. Она говорила:

– Почему я должна лежать под тобой? Я тебе ровня.

Она предпочитала опереться о дерево или деревянную стену шинка и закидывала юбку себе на плечи. Ее зад светился в темноте, словно луна.

Вот так Колоска познавала мир.

Есть два вида усваивания науки. Снаружи и изнутри. Первый из них считается лучшим или даже единственным. Поэтому люди учатся через дальние путешествия, разглядывание, чтение, университеты и лекции – учатся с помощью того, что происходит вне их самих. Человек существо глупое, которому надо всему учиться. Вот он и приклеивает к себе знание, собирает его, словно пчела, накапливает все больше и больше, потребляет и перерабатывает. Но то, что внутри него, то, которое было «глупым» и требовало учебы, оно не меняется.

Колоска училась через усваивание снаружи вовнутрь.

Знание, которым человек обрастает, ничего не меняет в нем или меняет только с виду, внешне: одна одежка вместо другой. Тот же, кто учится через прием вовнутрь себя, проходит постоянные трансформации, поскольку телесно воплощает в своем естестве то, чему учится.

Так что Колоска, принимая в себя грязных вонючих крестьян из Правека и окрестностей, сама становилась ими. Бывала пьяна точно так же, как они. Так же, как они, напугана войной. Так же, как они, возбуждена. Мало того, принимая их в себя в кустах за трактиром, Колоска брала в себя их жен и детей, их душные и провонявшие деревянные лачуги вокруг Жучиной Горки. В некотором смысле она вбирала в себя целую деревню, каждую деревенскую боль и каждую надежду.

Вот какие университеты были у Колоски. Ее дипломом стал растущий живот.

О судьбе Колоски узнала Помещица Попельская и велела привести ее во дворец. Посмотрела на этот большой живот.

– Тебе вот-вот рожать. Как ты собираешься со всем этим справляться? Я научу тебя шить и готовить. Или будешь работать в прачечной. Кто знает, если все хорошо сложится, сможешь оставить себе ребенка.

Но когда Помещица увидела чужой, бесстыдный взгляд девушки, смело блуждающий по картинам, мебели и обоям, она заколебалась. Когда же этот взгляд соскользнул на невинные лица ее сыновей и дочки, она изменила тон.

– Долгом нашим является помогать в нужде ближнему своему. Но ближний сам должен хотеть этой помощи. Я как раз занимаюсь такой помощью. На моем попечении приют в Ешкотлях. Можешь отдать туда ребенка, там чисто и очень мило.

Слово «приют» приковало внимание Колоски. Она посмотрела на Помещицу. Пани Попельская собралась с духом и решительно продолжила:

– Я раздаю одежду и еду в голодную пору перед новью… Люди не хотят тебя здесь! Ты несешь хаос и разнузданность нравов. Ты плохо себя ведешь. Тебе нужно отсюда уйти.

– А разве мне нельзя быть там, где я хочу?

– Это все мое, это мои земли и леса.

Колоска обнажила в широкой улыбке свои белые зубы.

– Все твое? Ты бедная, маленькая, убогая сука…

Лицо Помещицы Попельской застыло.

– Прочь, – произнесла она замороженным голосом.

Колоска развернулась, и было слышно, как ее босые ступни шлепают по паркету.

– Курва, – бросила ей Франиха, дворцовая уборщица, муж которой летом помешался на Колоске, и ударила девушку по лицу.

Когда Колоска, пошатываясь, брела по гравию подъездной дороги, вдогонку ей свистели плотники на крыше. Тогда она задрала юбку и показала им голый зад.

За парком приостановилась и на минуту призадумалась, куда идти дальше.

Справа от нее были Ешкотли, слева – лес. Ее потянуло в лес. Как только она вошла в гущу деревьев, то почувствовала, что все пахнет иначе: сильнее и отчетливее. Она отправилась в сторону заброшенного дома на Выдымаче, где иногда ночевала. Дом этот был тем, что осталось от какого-то сгоревшего поселения, сейчас его обступал лес. Опухшие от тяжести и зноя ноги не чувствовали жестких шишек. Около реки Колоску пронзила первая, разлившаяся внутри, чужая для тела боль. Постепенно ее начала охватывать паника. «Я умру, сейчас я умру, потому что никого нет, кто мог бы мне помочь», – думала она с ужасом. Она остановилась посередине Черной и поняла, что не сделает дальше ни шагу. Холодная вода омывала ее ноги и низ живота. Из реки она увидела зайца, который тут же спрятался в папоротнике. Она позавидовала ему. Увидела рыбу, петляющую между корнями дерева. И позавидовала ей. Увидела ящерицу, которая заползла под камень. И тоже ей позавидовала. Снова почувствовала боль, на этот раз еще сильнее, еще страшнее. «Я умру, – подумала, – сейчас я просто умру. Начну рожать, и никто мне не поможет». Хотела прилечь в папоротниках у реки, потому что ей нужны были холод и темнота, но, вопреки требованиям тела, пошла дальше. Боль вернулась в третий раз, и Колоска уже знала, что ей осталось недолго.

Полуразрушенный дом на Выдымаче состоял из четырех стен и кусочка крыши. Внутри был только щебень, поросший крапивой. Стоял смрад сырости. По стенам блуждали слепые слизни. Колоска рвала большие листья лопуха и выстилала ими лежанку. Боль возвращалась волнами, все более нетерпеливыми, а когда в какой-то момент стала невыносимой, Колоска поняла, что должна сделать что-нибудь – чтобы выпихнуть ее из себя, выбросить на крапиву и листья лопуха. Она стиснула челюсти и начала тужиться. «Боль выйдет там, откуда вошла», – подумала Колоска и села на землю. Подняла юбку. Не увидела ничего особенного: стенка живота, бедра. Тело по-прежнему было сомкнутым, закрытым в себе. Колоска пробовала заглянуть внутрь, в себя, но ей мешал живот. Дрожащими от боли руками она пыталась хотя бы нащупать место, откуда из нее должен выйти ребенок. Чувствовала кончиками пальцев набухшую вульву и жесткие паховые волоски, но ее промежность не воспринимала прикосновения пальцев. Колоска прикасалась к себе, словно к чему-то инородному, словно к вещи.

Боль усиливалась и мутила рассудок. Мысли рвались, будто истлевшая ткань. Слова и понятия рассыпались, уходили в землю. Набухшее рожанием тело захватило полную власть. А поскольку человеческое тело живет образами, они затопили полуотключенное сознание Колоски.

Колоске мерещилось, что она рожает в костеле, на холодном плиточном полу, прямо перед иконой. Она слышала успокаивающее гудение органа. Потом ей мерещилось, будто она сама и есть играющий орган, будто внутри нее множество звуков, и когда она захочет, то сможет их все сразу из себя извлечь. Она почувствовала себя сильной и всемогущей. Но тут же это всемогущество свела на нет муха, обычное гудение большой фиолетовой мухи прямо над ухом. Боль ударила Колоску с новой силой. «Я умру, умру», – стонала она. «Нет, не умру, не умру», – стонала опять. Пот склеивал ей веки и щипал глаза. Она разразилась рыданием. Потом уперлась руками и с отчаянием начала тужиться. После этого усилия почувствовала облегчение. Что-то хлюпнуло и выскочило из нее. Колоска была теперь раскрыта. Она наклонилась к листьям лопуха и искала в них ребенка, но там ничего не было, лишь теплая вода. Тогда Колоска собрала силы и снова начала тужиться. Зажмуривала глаза и тужилась. Делала выдох и тужилась. Плакала и смотрела вверх. Между прогнившими досками она видела безоблачное небо. И там вдруг узрела своего ребенка. Ребенок неуверенно приподнялся и встал на ноги. Он посмотрел на нее так, как еще никто никогда не смотрел, с огромной, невыразимой любовью. Это был мальчик. Он поднял с земли веточку, которая превратилась в маленького ужа. Колоска была счастлива. Она легла на листья и провалилась в какой-то темный колодец. Вернулись мысли и спокойно, красиво проплывали через ее сознание. «Так, значит, в доме есть колодец. Значит, в колодце есть вода. Поселюсь в колодце, потому что в нем прохладно и сыро. В колодцах играют дети, улитки обретают зрение и дозревают хлеба. У меня будет чем кормить ребенка. А где ребенок?»

Она открыла глаза и с ужасом поняла, что время остановилось. Что нет никакого ребенка.

Снова пришла боль, и Колоска начала кричать. Она кричала так громко, что затряслись стены полуразрушенного дома и переполошились птицы, а люди, сгребающие сено на лугах, подняли головы и перекрестились. Колоска подавилась и проглотила этот крик. И теперь кричала внутрь, в себя. Ее крик был таким сильным, что живот шевельнулся. Колоска почувствовала между ногами что-то новое и чужое. Она приподнялась на руках и посмотрела в лицо своему ребенку. Глаза ребенка были болезненно зажмурены. Колоска поднатужилась еще раз, и ребенок родился. Дрожа от усилия, она попыталась взять его на руки, но ее ладони никак не могли попасть в тот образ, который видели глаза. И все же она вздохнула с облегчением и позволила себе соскользнуть куда-то в темноту.

А когда проснулась, то нашла ребенка около себя – съежившегося и мертвого. Попыталась приложить его к своей груди. Грудь была больше, чем он, болезненно живая. Над ней вились мухи.

Целый день Колоска пыталась уговорить мертвого ребенка сосать грудь. Под вечер боль вернулась, и Колоска родила послед. Потом опять уснула. Во сне она кормила младенца не молоком, а водой из Черной. Ребенок был призраком, который садится на грудь и высасывает из человека жизнь. Он хотел крови. Сон Колоски становился все беспокойнее и тягостнее, но она не могла от него пробудиться. В нем появилась женщина, большая, как дерево. Колоска видела ее очень отчетливо, каждую деталь лица, прически, одежды. У нее были кудрявые черные волосы, как у еврейки, и чудесное выразительное лицо. Она показалась Колоске красивой. Колоска возжелала ее всем своим телом, но это не было то желание, которое она знала прежде, внизу живота, между ног; оно вытекало откуда-то из середины тела, из места над животом, около сердца. Могучая женщина наклонилась над Колоской и погладила ее по щеке. Колоска заглянула прямо в ее глаза и увидела в них что-то, чего до сих пор не знала и даже не предполагала о его существовании. «Ты моя», – сказала огромная женщина и стала гладить Колоску по шее и набухшей груди. Там, где ее пальцы касались Колоски, тело становилось блаженным и бессмертным. Колоска вся отдалась этим прикосновениям, сантиметр за сантиметром. Потом большая женщина взяла Колоску на руки и прижала к себе. Колоска спекшимися губами нашла сосок. Он пах звериной шерстью, ромашкой и рутой. Колоска все пила и пила.

В ее сон ударил гром, и она вдруг увидела, что по-прежнему лежит в развалившейся избе на листьях лопуха. Все вокруг было серым. Она не знала, рассвет это или сумерки. Во второй раз где-то очень близко ударил гром, и через секунду с неба обрушился ливень, который заглушил новые раскаты грома. Вода лилась сквозь щербатые доски крыши и смывала с Колоски кровь и пот, охлаждала пылающее тело, поила и кормила. Колоска пила воду прямо из неба.

Когда вышло солнце, она ползком выбралась из дома и начала копать яму и выдирать из земли сплетенные корни. Земля была мягкой и податливой, словно хотела помочь в погребении. В эту неровную ямку Колоска положила тело новорожденного младенца.

Долго разглаживала землю на могилке, а когда подняла взгляд и посмотрела вокруг, все было иным. Это уже не был мир, состоящий из предметов, вещей и явлений, которые существуют рядом друг с другом. То, что видела сейчас Колоска, стало одной громадиной, одним большим зверем или человеком, который принимает различные формы, чтобы размножаться, умирать и возрождаться. Все вокруг Колоски было единым телом, и ее собственное тело стало частью этого большого тела – огромного, всесильного, всемогущего. В каждом движении, в каждом звуке проявлялось его могущество, одной лишь волей оно создавало из ничего нечто и превращало нечто в ничто.

У Колоски закружилась голова, и она прислонилась спиной к развалившейся стене. Созерцание опьяняло ее, словно водка, мутило мысли в голове, будило где-то в животе смех. Все как будто было таким же, как всегда: маленькая зеленая лужайка, по которой бежит песчаная дорожка, за ней сосновый лес, заросший по краям лещиной, легкий ветерок шевелит траву и листья, где-то стрекочет кузнечик и жужжат мухи. И больше ничего. Но теперь Колоска знала, каким образом кузнечик соединяется с небом и что удерживает лещину у лесной дороги. Она теперь видела по-другому. Она видела ту силу, которая пронизывает все вокруг, понимала ее действие. Видела очертания иных миров и иных времен, простирающихся над и под нашими. А еще она видела вещи, которые нельзя назвать словами.

## Время Злого Человека

Еще перед войной в лесах Правека появился Злой Человек; впрочем, кто-нибудь эдакий мог жить в этом лесу испокон веков.

Началось с того, что весной на Воденице нашли полуразложившееся тело Бронека Маляка, о котором все думали, что он поехал в Америку. Из Ташува прибыла полиция, осмотрела место и увезла тело на телеге. Полицейские еще несколько раз приходили в Правек, но так ничего и не выяснили. Убийцу не нашли. Потом кто-то обмолвился, что видел в лесу чужака. Он был голый и обросший, словно обезьяна. Шнырял между деревьями. Тогда и другие припомнили, что находили в лесу странные следы: выкопанную в земле яму, отпечаток ступни на песчаной дорожке, трупы зверей. Кто-то слышал в лесу вой. Наводящее ужас не то человечье, не то звериное завывание.

Вот и начали люди рассказывать, откуда взялся Злой Человек. Перед тем как Злой Человек стал Злым Человеком, он был обычным крестьянином, который совершил страшное преступление, хотя какое в точности – неизвестно.

Неважно, в чем это преступление состояло, но он испытывал угрызения совести, не дававшей ему уснуть ни на минуту, и тогда, измученный ее голосом, он бежал от самого себя, пока не нашел успокоения в лесу. Бродил по этому лесу и в конце концов заблудился. Ему казалось, что солнце пляшет в небе, – и из-за этого он потерял направление. Подумал, что дорога на север наверняка его куда-нибудь выведет. Но потом засомневался в дороге на север и двинулся на восток, веря, что на востоке лес наконец закончится. А пока шел на восток, его снова охватили сомнения. Он остановился, сбитый с толку, не уверенный в выбранном пути. Вновь поменял свое решение и повернул на юг, но по дороге на юг опять заколебался и тут же двинулся на запад. Оказалось, однако, что он вернулся к тому самому месту, откуда вышел – в самом центре большого леса. Так на четвертый день он усомнился в существовании сторон света, на пятый день перестал доверять собственному рассудку, на шестой день забыл, откуда родом и зачем пришел в лес, а на седьмой день – как его зовут.

С той поры он начал делаться похожим на зверя в лесу. Питался ягодами и грибами, а потом стал охотиться на маленьких зверьков. С каждым новым днем из его памяти стирались все бо́льшие фрагменты – и все более гладким становился мозг Злого Человека. Он забыл слова, потому что не пользовался ими. Забыл, как надо каждый вечер молиться. Забыл, как разжигать огонь и как им пользоваться. Как застегивать пуговицы кафтана и шнуровать ботинки. Забыл все знакомые с детства песни и само свое детство. Забыл лица близких людей, матери, жены, детей, забыл вкус сыра, жареного мяса, картошки и похлебки.

Это забывание длилось много лет, и в конце концов Злой Человек уже не был похож на того мужчину, который пришел в лес. Злой Человек уже не был самим собой и забыл, что значит быть собой. Его тело начало обрастать волосами, а зубы от жевания сырого мяса сделались крепкими и белыми, как зубы зверя. Его горло издавало теперь хрипы и рычание.

Как-то раз Злой Человек увидел в лесу старика, собирающего хворост, и почувствовал, что человечья тварь – это нечто для него чуждое и даже отвратительное, поэтому он подбежал к старику и убил его. В другой раз бросился на крестьянина, едущего на подводе. Убил его вместе с лошадью. Лошадь съел, но человека не тронул – мертвый человек был еще более мерзким, чем живой. Потом он убил Бронека Маляка.

Однажды Злой Человек случайно оказался на краю леса и увидел Правек. Вид домов разбудил в нем какое-то неясное чувство, в котором были тоска и ярость. В деревне тогда услышали страшный вой, похожий на волчий. Некоторое время Злой Человек стоял так, а потом развернулся обратно к лесу, опустился на землю и неуверенно оперся руками. И с удивлением обнаружил, что так передвигаться намного удобнее и быстрее. Его глаза, которые были теперь ближе к земле, видели больше и отчетливее. Его слабый пока еще нюх лучше схватывал запахи земли. Один-единственный лес был лучше, чем все деревни, чем все дороги и мосты, города и башни. И Злой Человек вернулся в лес навсегда.

## Время Геновефы

Война наделала переполоху на свете. Сгорел лес на Пшиймах, казаки застрелили сына Херувинов, не хватало мужчин, некому было косить поля, нечего было есть.

Помещик Попельский из Ешкотлей уложил свой скарб на телегу и исчез на несколько месяцев. Потом вернулся. Казаки разорили его дом и погреб. Выпили столетние вина. Старый Божский, который это видел, рассказывал, что одно из вин оказалось таким старым, что его резали штыком, точно желе.

Геновефа следила за мельницей, пока та еще была на ходу. Поднималась на заре и приглядывала за всем. Проверяла, не опаздывает ли кто на работу. А потом, когда все входило в свой обычный шумный ритм, чувствовала внезапно наплывающую, теплую, как молоко, волну облегчения. Было спокойно и безопасно. Она возвращалась домой и готовила спящей Мисе завтрак.

Весной семнадцатого года мельница встала. Нечего было молоть – люди съели все запасы зерна. Правеку не хватало привычного гомона. Мельница была мотором, толкающим мир, машиной, приводящей его в движение. Сейчас слышался только шум Реки. Сила ее расходовалась впустую. Геновефа ходила по мельнице и плакала. Блуждала, словно дух, словно присыпанная мукой Белая Дама. Вечерами сидела на ступеньках дома и смотрела на мельницу. Та снилась ей по ночам. В снах мельница превращалась в корабль с белыми парусами, такой, какой она видела в книжках. В его деревянном теле были огромные, жирные от масла поршни, которые ходили туда и обратно. Он дышал и пыхтел. Из его нутра валил жар. Геновефа хотела его. От таких снов она просыпалась растревоженная, вся в поту. Когда наступал рассвет, она вставала и вышивала за столом свою салфетку.

Во время эпидемии холеры в восемнадцатом году, когда окопали границы деревни, на мельницу пришла Колоска. Геновефа видела, как она бродит вокруг, заглядывает в окна. У нее был изможденный вид. Худая, она казалась еще выше. Ее светлые волосы стали серыми и покрывали плечи грязной пеленой. Одежда была истрепана.

Геновефа наблюдала за ней из кухни, а когда Колоска посмотрела в окно – отшатнулась. Она боялась Колоски. Все боялись Колоски. Колоска была безумная, а может, и больная. Говорила невпопад, бросала проклятия. Сейчас, кружа вокруг мельницы, она была похожа на голодную суку.

Геновефа посмотрела на образ Божьей Матери Ешкотлинской, перекрестилась и вышла на крыльцо.

Колоска повернулась к ней, и Геновефу пронизала дрожь. Такой страшный взгляд был у этой Колоски.

– Пусти меня на мельницу, – сказала та.

Геновефа вернулась в дом за ключами. Молча открыла дверь.

Колоска вперед нее вошла в холодную тень и тут же бросилась на колени, собирая отдельные разбросанные зернышки и горки пыли, которые были когда-то мукой. Она сгребала зерна худыми руками и запихивала себе в рот.

Геновефа шла за ней след в след. Свернувшаяся фигурка была похожа сверху на кучу тряпья. Когда Колоска наелась зерном, она села на землю и начала плакать. Слезы текли по грязному лицу. Глаза ее были закрыты, и она улыбалась. У Геновефы сжалось сердце. Где она живет? Есть ли у нее какие-то родственники? Что она делала на Рождество? Что ела? Геновефа увидела, каким хрупким стало тело Колоски, и вспомнила ее перед войной. Тогда она была дородной, красивой девушкой. Сейчас Геновефа смотрела на ее голые израненные ноги с ногтями крепкими, как звериные когти. Она протянула руку к серым волосам. Тогда Колоска открыла глаза и взглянула прямо в глаза Геновефы, даже не в глаза, а прямо в самую душу, в самые ее недра. Геновефа отдернула ладонь. Это не были человеческие глаза. Она выбежала на улицу и с облегчением увидела свой дом, мальвы, платьице Миси, мелькающее в крыжовнике, занавески. Взяла из дома буханку хлеба и вернулась на мельницу.

Колоска выступила из темноты открытой двери с узелком, полным зерна. Она посмотрела куда-то за спину Геновефы, и ее лицо прояснилось.

– Ах ты лапотуня, – сказала она Мисе, которая подошла к плетню.

– Что случилось с твоим ребенком?

– Умер.

Геновефа протянула буханку на вытянутой руке, но Колоска подошла совсем близко и, беря хлеб, прильнула губами к ее рту. Геновефа дернулась и отскочила. Колоска засмеялась. Положила буханку в узелок. Мися начала плакать.

– Не плачь, лапотуня, твой папа уже идет к тебе, – пробормотала Колоска и пошла в сторону деревни.

Геновефа терла губы фартуком, пока они не потемнели.

В тот вечер ей трудно было заснуть. Колоска не могла ошибаться. Колоска видела будущее, об этом знали все.

И со следующего дня Геновефа начала ждать. Не так, как до сих пор. Теперь она ждала с минуты на минуту. Засовывала картошку под перину, чтобы не остыла слишком быстро. Стелила постель. Наливала в миску воду для бритья. Раскладывала на стуле одежду Михала. Ждала так, будто Михал пошел в Ешкотли за табаком и вот-вот должен вернуться.

Она прождала все лето, и осень, и зиму. Не отходила от дома, не бывала в костеле. В феврале вернулся Помещик Попельский и задал мельнице работу. Откуда он достал зерно на помол, неизвестно. И еще одалживал крестьянам для посева. У Серафинов родился ребенок, девочка, что было воспринято всеми как знак окончания войны.

Геновефе нужно было нанять новых людей на мельницу, потому что много прежних с войны не вернулось. Помещик порекомендовал ей в качестве управляющего и помощника Неделю, из Воли. Неделя был быстрый и деловитый. Он сновал вверх и вниз, покрикивал на мужиков, мелом записывал на стене количество мешков. Когда на мельницу приходила Геновефа, Неделя двигался еще быстрее и кричал еще громче. При этом поглаживал свой жидкий ус, который был так непохож на пышные усы Михала.

Она поднималась наверх с неохотой. Только по делам и вправду обязательным – ошибка в расчетах зерна, остановка машин.

Однажды, разыскивая Неделю, она увидела молодых парней, перетаскивающих мешки. Они были по пояс голые, с торсами, припорошенными мукой, точно большие кренделя. Мешки заслоняли их головы, поэтому все они казались одинаковыми. Геновефа видела в них не молодого Серафина или Маляка, а мужчин. Голые торсы приковывали ее взгляд, будили беспокойство. Ей пришлось отвернуться и смотреть в другую сторону.

В один прекрасный день Неделя пришел вместе с еврейским пареньком. Паренек был совсем молоденький. Он выглядел лет на семнадцать, не больше. У него были темные глаза и черные курчавые волосы. Геновефа обратила внимание на его рот – большой, красиво очерченный, более яркий, чем все рты, которые она когда-либо видела.

– Я взял еще одного, – сказал Неделя и велел пареньку присоединиться к носильщикам.

Геновефа разговаривала с Неделей рассеянно, а когда он ушел, отыскала повод, чтобы остаться. Она видела, как паренек снял полотняную рубаху, аккуратно сложил ее и повесил на поручень лестницы. Она испытала волнение, увидев его обнаженную грудную клетку, худую, но с хорошо развитой мускулатурой, смуглую кожу, под которой пульсировала кровь и билось сердце. Она вернулась домой, но с той поры частенько находила повод, чтобы выйти к воротам, где принимали и отдавали мешки с зерном или мукой. Или приходила во время обеда, когда мужчины спускались поесть. Смотрела на их плечи, присыпанные мукой, жилистые руки и влажную от пота ткань штанов. Помимо ее воли, взгляд искал среди них того единственного, а когда находил, она чувствовала, как кровь ударяет в лицо, как становится жарко.

Этот паренек, этот Эли – она слышала, как его называют, – будил в ней страх, беспокойство, стыд. При виде него сердце ее начинало колотиться и дыхание становилось ускоренным. Она старалась смотреть равнодушно и холодно. Черные курчавые волосы, крепкий нос и странные темные губы. Темная, покрытая волосами сень подмышки, когда он отирал пот с лица. Походка чуть вразвалочку. Несколько раз он встретился с ней взглядом и был испуган, точно зверь, который подошел слишком близко. В конце концов они столкнулись друг с другом в дверях. Она улыбнулась ему.

– Принеси мне мешок муки домой, – сказала.

С того момента она перестала ждать мужа.

Эли поставил мешок на пол и снял полотняную шапку. Теребил ее в белых от муки ладонях. Она поблагодарила, но он не ушел. Она увидела, как он прикусил губу.

– Хочешь компоту?

Он кивнул. Она подала ему кружку и смотрела, как он пьет. Он опустил длинные девичьи ресницы.

– У меня к тебе просьба…

– Да?

– Приходи вечером нарубить дров. Сможешь?

Он кивнул головой и вышел.

Она ждала весь день. Заколола волосы и смотрела на себя в зеркало. Потом, когда он пришел и рубил дрова, она вынесла ему кислого молока и хлеба. Он присел на пеньке и ел. Сама не зная зачем, она рассказала ему о Михале на войне. Он произнес:

– Война уже кончилась. Все возвращаются.

Она дала ему кулек муки. Попросила, чтобы он пришел на следующий день, а на следующий день попросила, чтобы пришел опять.

Эли рубил дрова, чистил печь, делал мелкий ремонт. Они разговаривали редко и всегда на пустые темы. Геновефа разглядывала его украдкой, и чем дольше на него смотрела, тем сильнее ее взгляд прилипал к нему. Потом она уже не могла на него не смотреть. Она поедала его глазами. Ночью ей снилось, что она занимается любовью с каким-то мужчиной, это был и не Михал, и не Эли, а кто-то чужой. Просыпалась с ощущением, что она грязная. Вставала, наливала воду в таз и мыла все тело. Хотела забыть об этом сне. Потом смотрела в окно, как работники спускаются к мельнице. Видела, что Эли украдкой поглядывает на ее окна. Пряталась за занавеску, сердясь на себя за то, что сердце колотится, словно она бегала. «Не буду о нем думать, клянусь», – решала она и принималась за работу. Около полудня шла к Неделе и всегда как-нибудь случайно сталкивалась с Эли. Удивляясь собственному голосу, просила его, чтобы он пришел.

– Я испекла тебе булку, – сказала она и показала на стол.

Он нерешительно сел и положил шапку перед собой. Она села напротив и смотрела, как он ест. Ел он осторожно и медленно. Белые крошки оставались у него на губах.

– Эли?

– Да? – Он поднял на нее глаза.

– Тебе понравилось?

– Да.

Он через стол протянул ладонь к ее лицу. Она резко вскочила.

– Не трогай меня, – сказала.

Паренек опустил голову. Его ладонь вернулась к шапке. Он молчал. Геновефа села.

– Скажи, где ты хотел меня потрогать? – спросила она тихо.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Ей показалось, что она видит в его глазах красные огоньки.

– Я бы потрогал тебя вот здесь. – Он показал место на своей шее.

Геновефа провела ладонью по шее под пальцами почувствовала теплую кожу и пульсирование крови. Она закрыла глаза.

– А потом?

– Потом я потрогал бы твою грудь.

Она глубоко вздохнула и запрокинула голову.

– Скажи, где именно.

– Там, где она такая нежная и горячая… Пожалуйста… разреши мне…

– Нет, – сказала Геновефа.

Эли вскочил и встал перед ней. Она чувствовала его дыхание, пахнущее сладкой булкой и молоком, словно дыхание ребенка.

– Тебе нельзя меня трогать. Поклянись своему Богу, что не дотронешься до меня.

– Девка, – прохрипел он и швырнул на землю смятую шапку. За ним хлопнула дверь.

Эли вернулся ночью. Осторожно постучал, и Геновефа знала, что это он.

– Я забыл шапку, – сказал он шепотом. – Я люблю тебя. Клянусь, что не дотронусь до тебя, пока сама этого не захочешь.

Они сели на полу в кухне. Языки красного пламени освещали им лица.

– Вот выяснится, жив ли Михал… Я все еще его жена.

– Я буду ждать, только скажи, как долго?

– Не знаю. Ты можешь смотреть на меня.

– Покажи мне грудь.

Геновефа спустила с плеч ночную сорочку. Красным светом блеснули обнаженные груди и живот. Она слышала, как Эли задержал дыхание.

– Покажи, как ты меня хочешь, – прошептала она.

Он расстегнул штаны, и Геновефа увидела. Она почувствовала то наслаждение из сна, которое было венцом всего, всех взглядов, всех вздохов. Наслаждение вне всякого контроля, которое невозможно удержать. То, что сейчас появилось, было пугающим, потому что больше, чем оно, уже ничего быть не могло. Оно сбывалось, проливалось, заканчивалось и начиналось, и отныне все, что ни произойдет, будет пресным и отвратительным, а голод, который проснется, будет сильнее, чем что бы то ни было прежде.

## Время Помещика Попельского

Помещик Попельский утрачивал веру. Он еще не перестал верить в Бога, но Бог и иже с Ним становились какие-то невыразительные, плоские, как гравюры в его Библии.

Все было в полном порядке, когда из Котушува приезжали Пелские, когда он играл по вечерам в вист, когда разговаривал об искусстве, когда обходил свои подвалы и подрезал розы. Все было в порядке, когда из шкафов пахло лавандой, когда он сидел за своим дубовым столом, держа в руке перо в золотой вставочке, а вечером ладони его жены массировали ему усталую спину. Но как только Помещик выходил или выезжал куда-нибудь за пределы дома, да хотя бы в Ешкотли на грязный рынок или в окрестные деревни, он совершенно терял иммунитет к миру.

Он видел разваливающиеся дома, прогнившие заборы, истертые временем камни, которыми вымощена главная улица, и думал: «Я родился слишком поздно, мир приближается к концу. Все кончено». У него начинала болеть голова, зрение затуманивалось, и Помещику казалось, что свет меркнет, у него мерзли ноги, и какая-то непонятная боль пронизывала тело. Было пусто и безнадежно. И неоткуда ждать помощи. Он возвращался во дворец и прятался в своем кабинете – на какое-то время это удерживало мир от распада.

Но мир все равно распался. Помещик осознал это в тот миг, когда, вернувшись в поместье после спешного бегства от казаков, узрел свои подвалы. В подвалах все было разгромлено, побито, порублено, сожжено, растоптано и разлито. Он оценивал ущерб, бродя по щиколотку в вине.

– Разруха и хаос, хаос и разруха, – шептал он.

Он лег на кровать в своем разграбленном доме и размышлял: «Откуда в мире берется зло? И почему Бог разрешает зло, ведь он же добрый? А может, Бог вовсе не добрый?»

Лекарством от меланхолии Помещика стали перемены, происходившие в стране.

В восемнадцатом году много всего предстояло сделать, а ничто так не лечит тоску, как активная деятельность. Весь октябрь Помещик потихоньку раскачивался для общественного почина, пока в ноябре меланхолия наконец не покинула его и он не оказался на противоположном полюсе. Теперь, наоборот, он вообще не спал, и у него не было времени даже поесть. Он курсировал по стране. Побывал в Кракове и увидел его, как пробужденная ото сна принцесса. Организовал выборы в первый сейм, был основателем нескольких товариществ, двух партий и Малопольского Союза Владельцев Рыбных Прудов. В феврале следующего года, когда утвердили малую конституцию, Помещик Попельский простудился и снова оказался в своей комнате, в своей кровати, с головой, обращенной к окну, – то есть в том же месте, откуда вышел.

После воспаления легких он возвращался к здоровью, словно из дальнего путешествия. Много читал и начал писать дневник. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, но все вокруг казались ему банальными и неинтересными. Поэтому он велел приносить ему в постель книги из библиотеки и по почте заказывал все новые.

В начале марта вышел на первую прогулку по парку и снова увидел мир уродливым и серым, полным разложения и распада. Не помогла независимость, не помогла конституция. На тропинке в парке он увидел, как из-под тающего снега выступает красная детская рукавичка, и неизвестно почему это зрелище глубоко запало ему в душу. Упрямое, слепое возрождение. Инерция жизни и смерти. Нечеловеческая машина жизни.

Прошлогодние усилия построить все заново пропали даром.

Чем старше становился Помещик Попельский, тем мир казался ему страшнее. Человек молодой занят собственным развитием, стремлением вперед и расширением границ: от детской колыбельки до комнаты, дома, парка, города, страны, мира. Потом, в расцвете мужских сил, приходит время мечтать о великих свершениях. Около сорока наступает перелом. Молодость с ее силой и интенсивностью устает сама от себя. И однажды ночью или однажды утром человек переходит границу, он достигает своей вершины и делает первый шаг вниз, к смерти. Тогда появляется вопрос: спускаться ли гордо, с лицом, обращенным во тьму, или отвернуться назад, к тому, что было раньше, притворяться и делать вид, что это вовсе не тьма, а просто потушили свет в комнате.

Между тем вид красной рукавички, которая показалась из-под грязного снега, убедил Помещика, что самым большим обманом молодости является всяческий оптимизм, упрямая вера в то, что все изменится, поправится, что во всем есть прогресс. И вот теперь внутри него раскололся сосуд отчаяния, который он носил в себе вечно, как пузырек с цикутой. Помещик смотрел вокруг себя и видел страдание, смерть и распад – они были повсюду, как грязь. Он обошел все Ешкотли, он видел кошерную скотобойню и несвежее мясо на крючьях, и озябшего нищего под магазином Шенберта, и маленькую похоронную процессию, следующую за детским гробом, и низкие тучи над низкими домишками у рынка, и мрак, который врывался отовсюду и уже овладел всем вокруг. Это напоминало медленное, непрерывное самосожжение, в котором человеческие судьбы, целые жизни отдаются на съедение пламени времени.

Когда он возвращался во дворец, то проходил мимо костела и заглянул туда, но ничего там не нашел. Он увидел образ Матери Божьей Ешкотлинской, но в костеле не было никакого Бога, который мог бы вернуть Помещику надежду.

## Время Матери Божьей Ешкотлинской

У Матери Божьей Ешкотлинской, заключенной в нарядную раму иконы, обзор был ограничен. Она висела в боковом нефе и из-за этого не могла видеть ни алтаря, ни хождения с кропильницей. Колонна заслоняла ей амвон. Видела она только прихожан – отдельных людей, которые заглядывали в костел помолиться, или целые людские ручейки, тянувшиеся к алтарю за причастием. Во время службы она видела десятки человеческих профилей – мужских и женских, стариковских и детских.

Матерь Божья Ешкотлинская была чистой волей помощи всему больному и увечному. Она была силой, которая божественным чудом оказалась вписана в икону. Когда люди обращали к ней свои лица, когда шевелили губами и сплетали ладони у живота или складывали домиком на уровне сердца, Матерь Божья Ешкотлинская давала им силу для выздоровления. Она давала ее всем без исключения, не из милосердия, а потому, что такова была ее природа – давать силу выздоровления тем, кто в ней нуждается. Что происходило дальше – решали люди. Одни позволяли этой силе начать действовать. Такие выздоравливали. И возвращались потом с дарами: отлитыми из серебра, меди или даже золота миниатюрами излеченных частей тела, с бусами и ожерельями, которыми наряжали икону.

Другие же позволяли силе вытекать из них, точно из дырявого сосуда, и впитываться в землю. Такие теряли веру в чудо.

Так было и с Помещиком Попельским, который появился перед иконой Матери Божьей Ешкотлинской. Она видела, как он встал на колени и пробовал молиться. Но не мог, поэтому, разозлившись, поднялся и смотрел на драгоценные дары, на яркие краски святого образа. Матерь Божья Ешкотлинская видела, что ему очень нужна добрая сила, которая помогла бы его телу и душе. И она дала ему ее, залила его с ног до головы, искупала в ней. Но Помещик Попельский был непроницаем, точно стеклянный шар, поэтому добрая сила стекла по нему на холодные плиты костела и привела храм в легкое, едва уловимое дрожание.

## Время Михала

Михал вернулся летом девятнадцатого года. Это было чудо – ведь в мире, где война перепутала все правила, часто происходят чудеса.

Михал возвращался домой три месяца. Место, откуда он шел, находилось почти на другой стороне земного шара – город на берегу чужого моря, Владивосток. Он освободился от Властелина Востока, владыки хаоса, но поскольку все, что существует за границами Правека, расплывчато и туманно, как сон, Михал уже не думал об этом, входя на мост.

Он был больным, истощенным и грязным. Его лицо заросло черной щетиной, а в волосах гуляли стада вшей. Потрепанный мундир разбитой армии висел на нем, как на палке, и не сохранил ни единой пуговицы. Блестящие пуговицы с царским орлом Михал выменял на хлеб. Еще у него были горячка, понос и мучительное ощущение, что нет больше того мира, который он покидал, отправляясь на войну. Надежда вернулась к нему, когда он остановился на мосту и увидел Черную и Белянку, соединяющиеся в бесконечном веселье. Реки остались на месте, остался мост, остался зной, разрушающий камни.

С моста Михал увидел белую мельницу и красные пеларгонии в окнах.

Перед мельницей играл ребенок. Маленькая девочка с толстыми косичками. Ей могло быть года три-четыре. Вокруг нее с важностью топтались белые куры. Женские руки открыли окно. «Случится самое плохое», – подумал Михал. Отраженное в движении стекла солнце на мгновение ослепило его. Михал направился к мельнице.

Он спал целый день и целую ночь, а во сне пересчитывал все дни последних пяти лет. Его истерзанный, помраченный рассудок путался и блуждал в сонных лабиринтах, поэтому Михал должен был свой пересчет начинать снова и снова. А Геновефа все это время внимательно рассматривала жесткий от пыли мундир, трогала пропотевший воротник, засовывала руки в карманы, пахнущие табаком. Гладила застежки рюкзака, не решаясь открыть его. Потом мундир повис на заборе, так что увидеть его должны были все, кто проходил мимо мельницы.

На следующий день Михал проснулся на рассвете и разглядывал спящего ребенка. Подробно перечислял то, что видит:

– Каштановые волосы, густые… темные брови, смуглая кожа, маленькие уши, маленький нос… у всех детей маленькие носы… руки пухлые, детские, и ногти, маленькие, круглые…

Потом подошел к зеркалу и начал разглядывать самого себя. И показался самому себе чужим человеком.

Он обошел мельницу, гладил вращающееся большое каменное колесо, собирал ладонью мучную пыль, смаковал на кончике языка. Опустил руки в воду, провел пальцем по доскам забора, понюхал цветы, покрутил колесо сенокосилки. Она скрипнула и срезала несколько стеблей крапивы.

За мельницей вошел в высокую траву и помочился.

Когда он вернулся в избу, то отважился взглянуть на Геновефу. Она не спала. Смотрела на него.

– Михал, ни один мужчина не притронулся ко мне.

## Время Миси

Мися, как всякий человек, родилась разделенной на части, неполной, из кусочков. Все в ней было по отдельности – способность видеть, слышать, понимать, ощущать, предчувствовать и испытывать. Вся будущая жизнь Миси должна была заключаться в том, чтобы складывать все это в единое целое, а потом позволить ему распадаться.

Ей нужен был кто-то, кто встал бы перед ней и служил для нее зеркалом, в котором она будет отражаться как единое целое.

Первое воспоминание Миси было связано с образом оборванного человека на дороге к мельнице. Ее отец еле держался на ногах, он потом часто плакал по ночам, прижавшись к маминой груди. Поэтому Мися восприняла его как равного себе.

С тех пор она чувствовала, что между взрослым и ребенком не существует разницы ни в чем, что по-настоящему было бы важным. Ребенок и взрослый – это переходные стадии. Мися внимательно наблюдала, как меняется она сама и как вокруг нее меняются другие, но не знала, к чему это ведет, что является целью этих перемен. В картонной коробке она хранила вещи на память о себе самой, сначала маленькой, а потом подросшей: вязаные младенческие ботиночки, маленькая шапочка, словно ее шили на куклу, а не на голову ребенка, полотняная рубашечка, первое платьице. Потом она ставила свою шестилетнюю ступню рядом с вязаным ботиночком и прозревала захватывающие дух законы времени.

После возвращения отца Мися начала видеть мир. До этого все было расплывчатым и нерезким. До возвращения отца Мися не помнила себя, словно она и не существовала. Помнила отдельные вещи. Мельница казалась ей тогда единой огромной махиной, без начала и конца, без низа и верха. Потом она увидела мельницу иначе – рассудком. Мельница имела смысл и форму. С другими вещами было так же. Когда-то давно если Мися думала «река», это означало что-то холодное и мокрое. Сейчас она видела, что река плывет откуда-то и куда-то, что это одна и та же река перед мостом и за мостом, что есть еще другие реки… Ножницы – когда-то это был странный, непонятный и трудный в использовании инструмент, которым магически орудовала мама. С тех пор как во главе стола появился отец, Мися увидела, что ножницы – это простой механизм из двух лезвий. Она соорудила нечто похожее из двух плоских щепок.

Потом она долго пыталась снова увидеть вещи такими, какими они были прежде, но отец изменил мир навсегда.

## Время кофемолки Миси

Люди думают, что живут интенсивнее, чем звери, растения и уж тем более предметы. Звери чувствуют, что живут интенсивнее, чем растения и предметы. Растениям снится, что они живут интенсивнее, чем предметы. А предметы просто существуют во времени, и это бытие во времени является жизнью в гораздо большей степени, чем что-либо иное.

Кофемолка Миси возникла благодаря чьим-то рукам, которые соединили дерево, фарфор и латунь в единое целое. Дерево, фарфор и латунь материализовали идею перемалывания. Перемалывания кофейных зерен, чтобы люди потом заливали их кипятком. Нет никого, о ком можно было бы сказать, что это именно он придумал кофемолку, ведь созидание является лишь воспоминанием о том, что существовало вне времени, то есть вечно. Человек не может создавать из ничего, это способность, присущая одному Богу.

У кофемолки живот из белого фарфора, а в животе полость, внутри которой деревянный ящичек собирает плоды труда. Прямо на этом животе сверху – латунная шляпка, а к ней приделана рукоятка, увенчанная кусочком дерева. У шляпки есть отверстие с крышечкой, в него засыпают шелестящие зернышки кофе.

Кофемолка возникла на какой-то мануфактуре, а потом попала в чей-то дом, где ежедневно перед полуднем молола кофе. Ее держали какие-то руки, теплые и живые. Прижимали к груди, где под ситцем или фланелью билось человеческое сердце. Потом война смела ее своим вихрем с безопасной полки на кухне в коробку к другим предметам, в саквояжи и мешки, в вагоны поездов, в которых люди в паническом страхе бежали от смерти. Кофемолка, как и любая вещь, вбирала в себя весь хаос мира: образы обстреливаемых поездов, ленивые струйки крови, брошенные дома, окнами которых каждый год играл новый ветер. Она впитывала в себя тепло остывающих человеческих тел и ужас расставания с миром знакомых и понятных вещей. Разные руки прикасались к ней, поглаживая бессчетным множеством переживаний и мыслей. Кофемолка принимала их, ибо такую способность имеет всякая материя – удерживать то, что мимолетно и преходяще.

Далеко на востоке ее нашел Михал и в качестве военного трофея спрятал в свой солдатский рюкзак. Вечером на постое нюхал ее ящичек – пахло безопасностью, кофе, домом.

Мися выходила с кофемолкой во двор, к скамейке, и крутила ручку. Кофемолка шла легко, словно играла с Мисей. Мися на скамейке разглядывала мир, а кофемолка вращалась и молола пустое пространство. Но однажды Геновефа всыпала в нее горсть черных зернышек и велела перемолоть. Ручка тогда уже не поворачивалась так плавно. Кофемолка слегка поперхнулась и начала работать, потихоньку входя в ритм и поскрипывая. Игра закончилась. В работе кофемолки было столько важности, что никто не посмел бы уже остановить ее. Она была теперь самой стихией перемалывания. А потом к кофемолке, Мисе и целому миру добавился запах свежемолотого кофе.

Если приглядеться к вещам внимательнее, с закрытыми глазами – чтобы не обмануться видимостью, которой они себя обволакивают, – если позволить себе стать недоверчивым, то можно хотя бы на мгновение увидеть их настоящий облик.

Вещи представляют собой нечто, погруженное в совсем иную реальность, где нет ни времени, ни движения. Можно увидеть лишь их поверхность. Остальное, скрытое где-то там, есть смысл и суть каждого материального предмета.

Вот, например, кофемолка.

Кофемолка – это кусочек материи, в которую вдохнули идею перемалывания. Кофемолки мелют кофейные зерна и потому существуют. Но никто не знает, что́ кофемолка означает вообще. Быть может, кофемолка – это осколок некоего тотального, фундаментального закона изменчивости, закона, без которого мир не мог бы обойтись или был бы совершенно иным. Может быть, кофемолки – это оси реальности, вокруг которых все крутится и вертится, может, они для мира важнее, чем люди.

И может, вот эта единственная Мисина кофемолка является опорой всего того, что называется Правеком.

## Время Ксендза Настоятеля

Поздняя весна была для Ксендза Настоятеля самой ненавистной порой года. Ближе ко Дню Святого Яна Черная бессовестно заливала его луга.

Ксендз был от природы вспыльчив и крайне чувствителен в вопросах, затрагивающих его достоинство, поэтому когда он видел, как нечто столь неконкретное и расплывчатое, совершенно никакое, бессмысленное, ускользающее и трусливое отнимает у него луга, его охватывал гнев.

Вместе с водой тотчас появлялись бесстыдные лягушки. Голые и мерзкие, они непрерывно взбирались друг на друга и тупо спаривались. И издавали при этом паскудные звуки. Именно такой голос должен быть у дьявола: скрипучий, влажный, хриплый от сладострастия, дрожащий от неудовлетворимого вожделения. Кроме лягушек на лугах появлялись водяные змеи, которые передвигались столь отвратительным извивающимся манером, что Ксендзу тут же делалось дурно. От одной мысли, что такое вот продолговатое осклизлое тело может коснуться его ботинка, Ксендза сотрясала дрожь омерзения, а желудок его сжимался в спазмах. Образ змеи надолго потом западал ему в сознание и портил сны. В разливах появлялись также и рыбы, к ним Ксендз Настоятель относился лучше. Рыб можно было есть. А значит, это было нечто благое и богоугодное.

Река разливалась по лугам за три короткие ночи. А после вторжения отдыхала и отражала в себе небо. Отлеживалась так в течение месяца. И целый месяц под водой гнили густые травы, а если лето было знойным, то над лугами витал запах разложения.

После Святого Яна Ксендз Настоятель ежедневно приходил смотреть, как черная речная вода заливает цветочки святой Малгожатки, колокольчики святого Роха, траву святой Клары. Иногда ему казалось, что невинные белые головки цветов, залитых по самую шею, зовут его на помощь. Он слышал их тоненькие голоски, похожие на звуки колокольчиков после Освящения Даров. Но ничего не мог для них сделать. Его лицо наливалось кровью, а кулаки бессильно сжимались.

Он молился. Начинал со Святого Яна, освящающего всякие воды. Но Ксендзу Настоятелю во время этой молитвы часто казалось, что Святой Ян не слушает его, что он больше занят равноденствием и кострами, которые разжигает молодежь, водкой, венками, бросаемыми на воду, ночным шелестом в кустах. Ксендз имел некоторую претензию к Святому Яну, который каждый год регулярно допускал, чтобы Черная заливала луга. По этой причине он даже был слегка обижен на Святого Яна. И начал молиться самому Богу.

На следующий год после страшного паводка Бог молвил Ксендзу Настоятелю: «Отгороди реку от лугов. Привези землю и построй защитный вал, который удержит реку в ее русле». Ксендз поблагодарил Господа и принялся организовывать насыпку валов. В течение двух недель он гремел с амвона, что река уничтожает дары Божьи, и призывал к солидарному противостоянию стихии следующим образом: с каждого двора один мужчина два дня в неделю будет сносить землю и насыпать вал. На Правек пали четверг и пятница, на Ешкотли – понедельник и вторник, на Котушув – среда и суббота.

В первый день, назначенный для Правека, на работу явилось только двое крестьян – Маляк и Херувин. Разгневанный Ксендз Настоятель сел в свою бричку на рессорах и объехал все халупы в Правеке. Оказалось, что у Серафина сломан палец, молодого Флориана забирают в армию, у Хлипалов родился ребенок, а у Святоша вылезла грыжа.

Так Ксендз ничего и не добился. Разочарованный, он вернулся домой.

Вечером во время молитвы он снова советовался с Богом. И Бог ответил: «Заплати им». Ксендз Настоятель несколько смешался, получив такой ответ. Но поскольку Бог Ксендза Настоятеля бывал иногда очень похож на самого Ксендза Настоятеля, то тут же добавил: «Дай им не больше десяти грошей за рабочий день, иначе овчинка выделки не стоит. Все сено не потянет больше чем на пятнадцать злотых».

Поэтому Ксендз Настоятель снова поехал на бричке в Правек и нанял нескольких рослых крестьян для насыпки вала. Он взял на работу Юзека Хлипалу, у которого родился сын, Серафина со сломанным пальцем и еще двоих батраков.

У них была только одна телега, так что работа продвигалась медленно. Ксендз беспокоился, что весенняя погода перечеркнет все планы. Он как мог поторапливал мужиков. Сам подворачивал сутану и, следя за безопасностью своих дорогих кожаных ботинок, бегал между мужиками, ощупывал мешки, охаживал кнутом лошадь.

На следующий день на работу пришел один только Серафин со сломанным пальцем. Разгневанный Ксендз снова объехал на бричке всю деревню, но оказалось, что работников или нет дома, или они лежат, сраженные болезнью.

Это был тот день, когда Ксендз Настоятель возненавидел всех крестьян из Правека – ленивых, праздных и жадных до денег. Он с жаром оправдывался перед Богом за свое чувство, недостойное слуги Божьего. Он снова просил у Бога совета. «Подними им ставку, – молвил ему Бог. – Дай им пятнадцать грошей за рабочий день, и хотя из-за этого ты не получишь никакой прибыли за сено в нынешнем году, зато возместишь потерю в следующем». Это был мудрый совет. Работа пошла.

Сначала телегами свозили песок из-за Горки, потом этот песок грузили в джутовые мешки и обкладывали ими реку, словно она была ранена. И только тогда засыпали все землей и сеяли траву.

Ксендз Настоятель с радостью рассматривал собственное произведение. Теперь река была полностью отгорожена от луга. Река не видела луга, луг не видел реки.

Река уже не пробовала вырваться из обозначенного для нее места. Она текла себе, спокойная и задумчивая, непрозрачная для человеческого глаза. Вдоль ее берегов луга зазеленели и затем покрылись одуванчиками.

На ксендзовых лугах цветы молятся, не зная устали. Молятся все эти цветочки святой Малгожатки и колокольчики святого Роха, а также обыкновенные желтые одуванчики. От постоянных молитв одуванчики становятся все менее материальными, все менее желтыми, все более одухотворенными, так что в июне вокруг их головок появляются нимбы. Тогда Бог, тронутый их набожностью, присылает теплые ветры, которые забирают просветленные души одуванчиков на небо.

Эти же теплые ветры принесли на Святого Яна дожди. Река поднималась сантиметр за сантиметром. Ксендз Настоятель не спал и не ел. Через луга и дамбы он бегал к реке и смотрел. Измерял палкой уровень воды и бормотал под нос проклятия и молитвы. Река не обращала на него внимания. Она текла широким потоком, образовывала воронки, подмывала ненадежные берега. Двадцать седьмого июня луга Ксендза Настоятеля начали пропитываться водой. Ксендз бегал с палкой по свеженасыпанному валу и с отчаянием смотрел, как вода с легкостью проникает в щели, просачивается какими-то лишь ей известными дорожками, проходит под валом. В следующую ночь воды Черной разрушили песочную преграду и, как это происходило каждый год, разлились по лугам.

В воскресенье Ксендз с амвона сравнил выходку реки с кознями сатаны. Что, мол, сатана ежедневно, час за часом, как вода, покушается на душу человека. И посему человек должен прикладывать неустанные усилия, чтобы ставить ему преграды. Что малейшее пренебрежение ежедневными религиозными обязанностями ослабляет эту преграду и что упорство искусителя можно сравнить с упорством воды. Что грех сочится, течет и капает на крылья души, а волны зла захлестывают человека, пока тот не попадает в его водовороты и не идет на дно.

После такой проповеди Ксендз Настоятель еще долго оставался возбужденным и не мог спать. Не мог спать от ненависти к Черной. Он говорил сам себе, что нельзя ненавидеть реку – обыкновенный поток мутной воды, даже не растение и не животное, а просто физическое оформление ландшафта. Как это возможно, чтобы он, Ксендз, мог испытывать нечто столь абсурдное? Ненавидеть реку!

А все же это была ненависть. Дело было даже не в подмоченном сене, дело было в бессмысленном и тупом упрямстве Черной, в ее бесчувственности, эгоизме и безграничной тупости. Когда он так думал о ней, кипящая кровь пульсировала в его висках и стремительно неслась по артериям. Его разбирало. Он вставал и одевался, невзирая на ночную пору, а потом выходил из дома и шел на луга. Холодный воздух отрезвлял его. Он улыбался сам себе и говорил: «Как можно злиться на реку, обычное углубление в грунте? Река это только река, и ничего больше». Но когда вставал на ее берегу, все возвращалось. Его охватывали отвращение, омерзение и ярость. Охотнее всего он засыпал бы ее землей, от истока до самого устья. И, оглядываясь, не видит ли кто-нибудь, срывал ольховую ветку и хлестал ею округлые, бесстыдные телеса реки.

## Время Эли

– Уйди. Я потом спать не могу, – сказала ему Геновефа.

– А я не могу жить, когда тебя не вижу.

Она посмотрела на него светлыми серыми глазами, и он опять почувствовал, что этим своим взглядом она дотронулась до самой глубины его души. Геновефа поставила ведра на землю и отбросила прядку со лба.

– Возьми ведра и иди за мной на речку.

– Что скажет твой муж?

– Он у Помещика, во дворце.

– А что скажут работники?

– Ты мне помогаешь.

Эли подхватил ведра и двинулся за ней по каменистой дорожке.

– Ты возмужал, – сказала Геновефа, не оборачиваясь.

– А ты думаешь обо мне, когда мы не видимся?

– Я тогда думаю, когда ты обо мне думаешь. Каждый день. Ты мне снишься.

– Господи! Почему ты не прекратишь этого? – Эли резко поставил ведра на тропинке. – Что за грех совершил я сам или мои отцы? Почему я должен так мучиться?

Геновефа остановилась и смотрела себе под ноги.

– Не богохульствуй, Эли.

С минуту они молчали. Эли поднял ведра, и они двинулись дальше. Тропинка расширилась. И теперь они могли идти рядом.

– Мы больше не увидимся, Эли. Я беременна. Осенью рожу ребенка.

– Это должен был быть мой ребенок.

– Все разрешилось и утряслось само собой…

– Убежим в город, в Кельце.

– …Нас разделяет все. Ты молодой, я старая. Ты еврей, я полька. Ты из Ешкотлей, я из Правека. Ты свободный, я замужняя… Ты – движение, я – стояние на месте.

Они вошли на деревянный помост, и Геновефа начала вынимать белье из ведра. Погружала его в холодную воду. Темная вода вымывала светлую мыльную пену.

– Это ты мне голову заморочила, – сказал Эли.

– Знаю.

Она прервала стирку и впервые положила голову ему на плечо. Он почувствовал запах ее волос.

– Я полюбила тебя, как только увидела. Сразу. Такая любовь никогда не проходит.

– А это любовь?

Она не ответила.

– Из моих окон видно мельницу, – сказал Эли.

## Время Флорентинки

Людям кажется, что причиной безумия является большое и драматичное событие, какое-то страдание, которое невозможно вынести. Им кажется, что с ума сходят по какой-нибудь причине – уход любовника, смерть близкого человека, потеря имущества, взгляд в лицо Бога. Люди также думают, что с ума сходят внезапно, в один миг, при каких-то необычных обстоятельствах и что безумие накрывает человека, словно охотничья сеть, опутывает рассудок, мешает чувства.

Между тем Флорентинка сошла с ума совершенно просто и, можно сказать, безо всякой причины. Раньше у нее были причины для безумия – когда ее муж утопился спьяну в Белянке, когда умерло семеро из девяти ее детей, когда у нее случался один выкидыш за другим, когда она сама избавлялась от тех, кого ее тело не выбросило, и дважды чуть не умерла из-за этого, когда у нее сгорел амбар, когда оставшиеся в живых двое детей бросили ее и затерялись где-то на свете.

Теперь Флорентинка была уже старая, и все ее переживания остались в прошлом. Сухая, как щепка, и беззубая, она жила себе в деревянном домике около Горки. Одни окна ее дома выходили на лес, другие на деревню. У Флорентинки осталось две коровы, которые ее кормили и которые кормили также ее собак. У нее был маленький сад, полный червивых слив, а летом перед домом цвели густые заросли гортензии.

Флорентинка сошла с ума незаметно. Сначала у нее болела голова, и она не могла спать по ночам. Ей мешала луна. Флорентинка говорила соседкам, что луна за ней следит и что ее неусыпный взгляд проникает сквозь стены и окна, а ее свет расставляет на нее ловушки в зеркалах, стеклах и отражениях на воде.

Потом Флорентинка начала по вечерам выходить из дома и поджидать луну. Та поднималась над лугами, всегда одна и та же, хоть и в разных обличьях. Флорентинка грозила ей кулаком. Люди увидели этот кулак, поднятый к небу, и сказали: она сошла с ума.

Тело Флорентинки было маленькое и худое. От поры вечно родящей женскости у нее остался круглый живот, который теперь выглядел смешно, точно буханка хлеба, вложенная под юбку. От поры вечно родящей женскости у нее не осталось ни единого зуба, как в поговорке: «один ребенок – один зуб». Что-то взамен чего-то. Груди Флорентинки – а вернее, то, во что со временем превращается женская грудь, – были плоские и вытянутые. Они жались к телу. Кожа напоминала папиросную бумагу для заворачивания елочных игрушек после праздника, и сквозь нее были видны тонкие голубые вены – знак того, что Флорентинка все еще жива.

Это были времена, когда женщины умирали быстрее мужчин, матери быстрее отцов, жены быстрее мужей. Женщины всегда были сосудами, из которых струится человечество. Дети вылуплялись из них, как цыплята из яиц. Яйцо должно было потом само склеиться обратно. Чем сильнее была женщина, тем больше детей рожала, а значит, тем слабее становилась. На сорок пятом году жизни тело Флорентинки, вызволенное из круговорота вечного рожания, достигло своеобразной нирваны бесплодия.

С тех пор как Флорентинка сошла с ума, в ее хозяйстве стало прибывать кошек и собак. Вскоре люди начали воспринимать ее как спасение для собственной совести и, вместо того чтобы топить маленьких котят или щенков, подбрасывали их под кусты гортензии. Две коровы-кормилицы обеспечивали руками Флорентинки пропитание для стада звериных подкидышей. Флорентинка всегда относилась к животным с уважением, словно к людям. Она не считала их какими-то неразумными существами и даже обращалась к ним «любезные собаки» и «любезные кошки». Утром говорила им «здравствуйте», а когда ставила миски с молоком, не забывала добавить «приятного аппетита».

Флорентинка вовсе не считала себя сумасшедшей. Да и ничего особенного в том, что луна преследовала ее, как самый обычный преследователь. Но вот однажды ночью произошло что-то странное.

Как всегда в полнолуние, Флорентинка взяла своих собак и вышла на горку, чтобы поругать луну. Собаки легли вокруг нее на траве, а она кричала в небо:

– Где мой сын? Чем ты охмурила его, ты, жирная серебряная жаба? Ты отуманила мозги моему старику и заманила его в реку! Я видела тебя сегодня в колодце, я с поличным тебя поймала – ты хотела отравить нам воду…

В доме Серафинов зажегся свет, и мужской голос крикнул в темноту:

– Тихо ты, сумасшедшая! Мы хотим спать.

– А и спите себе, спите до смерти! И надо было на свет рождаться, чтобы потом спать?

Голос умолк, а Флорентинка села на землю и смотрела в серебряное лицо своей притеснительницы. Оно было изрыто морщинами, слезящееся, со следами какой-то космической оспы. Любезные собаки устроились на траве, и в их темных глазах тоже отражалась луна. Они сидели тихо, а потом старая женщина положила ладонь на голову большой кудлатой суки. И вдруг заметила в своем мозгу не свою мысль, даже не мысль, а зарисовку мысли, картину, впечатление. Это нечто было инородно ее мышлению, не только потому, что, как она чувствовала, происходило извне, но и потому, что оно было совершенно иное – одноцветное, резкое, объемное, осязаемое, пахнущее.

Там были небо и две луны, одна рядом с другой. Была река – холодная, радостная. Были дома – манящие и страшные одновременно. Линия леса – вид, рождавший странное возбуждение. На траве лежали палки, камни, листья, наполненные образами и воспоминаниями. А рядом с ними тонкими ручейками струились смыслы. Под землей – теплые, живые коридоры. Все было иным. Только очертания мира остались теми же. Тогда своим человеческим разумом Флорентинка поняла, что люди были правы: она сошла с ума.

– Это я с тобой, что ли, разговариваю? – спросила она собаку, голова которой лежала у нее на коленях.

Ответ и так был ясен.

Они вернулись домой. Флорентинка разлила по мискам остатки вечернего молока. И сама тоже села есть. Мочила в молоке хлеб и жевала его беззубыми деснами. Жуя, она посмотрела на одну из собак и попробовала ей что-нибудь сказать. При помощи образа. Пустила мысль, «представила» что-то вроде: «Я здесь, я кушаю». Собака подняла голову.

Этой ночью – то ли из-за луны-преследовательницы, то ли из-за собственного безумия – Флорентинка научилась разговаривать со своими собаками и кошками. Беседы заключались в отправлении образов. То, что представляли животные, не было столь четким и конкретным, как речь людей, там не было рефлексии. Зато были вещи, увиденные изнутри, без этой человеческой дистанции, от которой возникает чувство отчуждения. Мир благодаря этому казался дружелюбнее.

Самыми главными для Флорентинки были те две луны из собачьих картин. Странно, что животные видели две луны, а люди только одну. Флорентинка не могла этого понять, поэтому в конце концов перестала и пытаться. Луны были разными, в каком-то смысле даже противоположными друг другу, и вместе с тем идентичными. Одна – мягкая, чуть влажная, деликатная. Другая – твердая, как серебро, она радостно звенела и сияла. Натура Флорентинкиной преследовательницы была, таким образом, двойственной, а значит, представляла для нее еще большую угрозу.

## Время Миси

Мися, когда ей было десять лет, оказалась самой маленькой в классе и потому сидела в первом ряду. Учительница, проходя между рядами, всегда гладила ее по голове.

На обратном пути из школы Мися собирала разные необходимые куклам вещи: кожуру от каштанов – для тарелок, желудевые шапочки – для чашек, мох – для подушек.

Но придя домой, она не могла решить, во что бы ей поиграть. С одной стороны, ей хотелось возиться с куклами, наряжать их в платьица, кормить разными кушаньями, которых не видно, хотя на самом деле они есть. Ей хотелось пеленать их неподвижные тельца, рассказывать им на ночь простые тряпичные истории. Но потом, когда она брала их на руки, ее охватывало разочарование. Не было уже ни Кармиллы, ни Юдиты, ни Бобасека. Мися видела лишь плоские глаза, нарисованные на розовых лицах, намалеванные красные щеки и навечно сросшиеся губы, для которых не существует никакой еды. Мися переворачивала то, что минуту назад считала Кармиллой, и отвешивала крепкий шлепок. Она чувствовала, что бьет по опилкам, обтянутым тканью. Кукла не жаловалась, не протестовала. Мися усаживала ее розовым лицом к окну и переставала ею заниматься. А сама отправлялась порыться на мамином туалетном столике.

Это было так чудесно – прокрадываться в спальню родителей и садиться перед двустворчатым зеркалом, которое могло показать даже то, чего обычно не видно: тень в углах, заднюю часть собственной головы… Мися примеряла бусы и кольца, открывала флакончики и подолгу постигала тайны помады. Однажды, особенно сильно разочарованная своими Кармиллами, она поднесла помаду к губам и раскрасила их в кроваво-красный. Этот пронзительный цвет сдвинул время, и Мися увидела себя в далеком будущем, такой, какой она умрет. Она быстро стерла помаду с губ и вернулась к куклам. Взяла в свои руки грубые, набитые опилками лапки и захлопала ими беззвучно.

И все же она снова и снова возвращалась к туалетному столику матери. Примеряла ее атласные лифчики и туфли на высоком каблуке. Из кружевной сорочки делала себе платье до пола. Смотрела на свое отражение в зеркале и вдруг казалась самой себе смешной. «А может, лучше сшить бальное платье Кармилле?» – думала она и, воодушевленная этой мыслью, шла к своим куклам.

Однажды, оказавшись на перепутье между маминым столиком и куклами, Мися обнаружила ящик в кухонном столе. В этом ящике было все. Целый мир.

Во-первых, здесь хранили фотографии. На одной из них был отец в русском мундире с каким-то товарищем. Они стояли, обнявшись, словно друзья. У отца были усы от уха до уха. Где-то на заднем плане струился фонтан. На другом снимке – головы папы и мамы. Мама в белой фате, а у папы – все те же черные усы. Любимой же фотографией Миси стала та, где у мамы были коротко остриженные волосы и лента на лбу. Мама выглядела на ней, как настоящая дама. А еще у Миси тут хранилась ее собственная фотография, где она сидит на скамейке перед домом с кофемолкой на коленях, а над ее головой цветет сирень.

Во-вторых, в ящике лежал самый ценный, по мнению Миси, предмет в доме. «Лунный камень», как она его называла. Как-то его нашел на поле отец и сказал, что он не такой, как все другие камни. Он был почти идеально круглым, а в его поверхность вплавились маленькие крошки чего-то очень блестящего. Он был похож на елочную игрушку. Мися прикладывала его к уху и ждала какого-нибудь звука, знака от камня. Но камень с неба молчал.

В-третьих, здесь был старый термометр с разбившейся внутри трубочкой для ртути. Поэтому ртуть могла блуждать по термометру свободно, не стесненная никакими преградами, независимая от температуры. Она то растягивалась в струйку, то вдруг застывала, свернувшись в шарик, словно перепуганный зверек. То казалась черной, а в следующий момент была и черная, и серебристая одновременно, или даже белая. Мися любила играть термометром с запертой в нем ртутью. Она считала ртуть живым существом. И назвала ее Искрой. Когда открывала ящик, то говорила тихонько:

– Здравствуй, Искра.

В-четвертых, в ящик бросали старую бижутерию, поврежденную или вышедшую из моды, все эти дешевые ярмарочные покупки, перед которыми бывает невозможно устоять. Порванная цепочка, с которой стерлась золотая краска, обнажив серый металл, роговая брошка, тонкая и ажурная, с изображением Золушки, которой птицы помогают выбирать горох из пепла. Из-под каких-то бумаг подмигивали стеклянные глазки забытых перстней с барахолки, зажимы сережек, стеклянные бусинки разной формы. Мися восхищалась их простой бесполезной красотой. Смотрела в окно сквозь зеленый глазок перстня. Мир становился другим. Красивым. Она никогда не могла решить, в каком мире ей хотелось бы жить: в зеленом, рубиновом, голубом или желтом.

В-пятых, среди прочих предметов здесь лежал спрятанный от детей пружинный нож. Мися боялась этого ножа, хотя иногда представляла, как могла бы им воспользоваться. Например, защищая папу, если бы кто-нибудь захотел сделать ему что-то плохое. Нож выглядел невинно. У него была темно-красная эбонитовая рукоятка, в которой коварно спряталось лезвие. Мися видела когда-то, как отец высвободил его одним движением пальца. Само это «щелк» звучало как нападение и вызывало у Миси дрожь. Поэтому она соблюдала осторожность, чтобы даже случайно не задеть ножа. Оставляла его лежать на своем месте, в глубине, в правом углу ящика, под святыми образками.

В-шестых, на ноже лежали собираемые годами маленькие святые образки, какие Ксендз Настоятель раздает детям, обходя прихожан после праздника Трех Королей. Почти все они изображали или Матерь Божью Ешкотлинскую, или маленького Иисуса в кургузой рубашонке, пасущего агнца. Иисус был пухленький, и у него были светлые кудрявые волосы. Мися любила такого Иисуса. Но одна из иконок изображала бородатого Бога Отца, развалившегося на небесном троне. Бог держал в руке поломанную палку, и Мися долго не знала, что это такое. Потом она поняла, что это Пан Бог держит молнию, и стала его бояться.

Среди иконок валялся медальон. Это не был обычный медальон. Он был сделан из копейки. На одной стороне – отштампованный образ Божьей Матери, а на другой орел расправлял свои крылья.

В-седьмых, в ящике побрякивали маленькие свиные суставчики идеально правильной формы, которыми играли в кости. Мися караулила мать, когда та готовила заливное из ножек, чтобы она не выбрасывала косточек. Самые ровненькие нужно было тщательно очистить, а потом высушить на печке. Мися любила держать их в руках, они были легкие и очень похожие, совсем одинаковые – даже от разных свиней. Как это может быть, задумывалась Мися, что все свиньи, которых убивают на Рождество или Пасху, все свиньи на свете имеют внутри одни и те же косточки для игры? Порой Мися представляла себе живых свиней, и ей становилось их жалко. Но в их смерти была по крайней мере одна светлая сторона – после них оставались кости для игры.

В-восьмых, в ящик складывали старые использованные батарейки Вольты. Поначалу Мися вообще их не трогала, как и пружинный нож, потому что отец сказал, что они еще могут быть заряжены энергией. Но постижение энергии, замкнутой в маленькой плоской коробочке, было необыкновенно притягательным. Это напоминало ртуть, плененную в термометре. Только ртуть можно было увидеть, а вот эту энергию – нельзя. Как выглядит энергия? Мися брала батарейку и несколько секунд взвешивала на ладони. Энергия была тяжелая. В такой маленькой коробочке должно было быть много энергии. Наверное, ее укладывали там, как капусту для закваски, и уминали кончиком пальца. Потом Мися касалась языком желтого проводка и чувствовала легкое пощипывание – это из батарейки выделялись остатки невидимой электрической энергии.

В-девятых, Мися находила в ящике разные лекарства и знала, что их категорически нельзя брать в рот. Там были мамины таблетки и папина мазь. Особенно белые мамины порошки в бумажных пакетиках вызывали у Миси уважение. Перед тем как их принять, мама бывала сердитая, раздраженная, и у нее болела голова. А потом, когда она их проглатывала, она успокаивалась и начинала раскладывать пасьянс.

Ну и наконец, в-десятых, там были карты для пасьянса и игры в рамми. Они все с одной стороны выглядели одинаково – зеленые растительные узоры, но когда Мися их переворачивала, открывалась галерея портретов. Мися часами разглядывала лица королей и королев. Пыталась отгадывать связи между ними. Она подозревала, что, едва только ящик задвигается, они начинают вести между собой долгие разговоры, может быть, даже ссорятся из-за придуманных королевств. Больше всего она любила пиковую даму. Та казалась ей самой красивой и самой грустной. У пиковой дамы был злой муж. У пиковой дамы не было друзей. Она была очень одинокой. Мися всегда искала ее в рядах маминого пасьянса. Искала ее и тогда, когда мама начинала гадать. Но мама слишком долго всматривалась в разложенные карты. Мисе становилось скучно, когда на столе ничего не происходило. Тогда она опять принималась рыться в ящике, в котором был весь мир.

## Время Колоски

В лачуге Колоски на Выдымаче жили змей, сова и коршун. Животным никогда не приходилось делить между собой территорию. Змей жил на кухне, около очага, и там Колоска ставила ему миску с молоком. Сова сидела на чердаке, в нише замурованного окна, и была похожа на статуэтку. Коршун обитал у сводов крыши, в самой высокой точке дома, хотя его настоящим домом было небо.

Дольше всего Колоска приручала змея. Ежедневно выставляла ему молоко, и миска все ближе пододвигалась к дому. Однажды змей приполз к ее ногам. Она взяла его на руки и, вероятно, вскружила ему голову своей теплой кожей, которая пахла травой и молоком. Змей обвился вокруг ее плеча и золотыми зрачками заглянул в светлые глаза Колоски. Она дала ему имя Злотыс.

Злотыс влюбился в Колоску. Ее теплая кожа согревала холодное тело и холодное сердце змея. Он жаждал ее запаха, бархатного прикосновения ее кожи, с которым ничто на земле не могло сравниться. Когда Колоска брала его на руки, ему казалось, что он, обыкновенное пресмыкающееся, превращается в нечто совершенно иное, в нечто необыкновенно важное. Он приносил ей в дар пойманных мышей, красивые молочно-белые камушки с реки, кусочки коры. А однажды – яблоко, и женщина, смеясь, поднесла его ко рту, а смех ее пах изобилием.

– Ах ты искуситель, – говорила она ему ласково.

Иногда она бросала ему что-то из своей одежды, тогда Злотыс вползал в платье и наслаждался остатками запаха Колоски. Он поджидал ее на всех тропинках, по которым она ходила, следил за каждым ее движением. Она позволяла ему лежать днем на ее постели. Она носила его на шее, словно серебряную цепь, опоясывала им бедра, он заменял ей браслеты, а ночью, когда она спала, он смотрел ее сны и украдкой лизал ей уши.

Злотыс страдал, когда женщина занималась любовью со Злым Человеком. Он чувствовал, что Злой Человек – чужой и для людей, и для животных. Он тогда зарывался в листья или смотрел солнцу прямо в глаза. На солнце жил ангел-хранитель Злотыса. Ангелами-хранителями змей являются драконы.

Однажды Колоска лугом шла к Реке за травами, змей был у нее на шее. Им встретился Ксендз Настоятель. Ксендз увидел их и отшатнулся в ужасе.

– Колдунья! – кричал он и размахивал тростью. – Держись подальше от Правека и Ешкотлей и от моих прихожан. Это ты с дьяволом на шее прогуливаешься? Разве не слышала ты, что гласит Писание? Что Господь Бог сказал змию? «И вражду положу между тобою и между женою; она будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить ее в пяту».

Колоска рассмеялась и задрала юбку, показывая голый пах.

– Изыди! Изыди, сатана! – закричал Ксендз Настоятель и несколько раз осенил себя крестом.

Летом двадцать седьмого года перед лачугой Колоски вырос дягиль. Колоска наблюдала за ним с той самой минуты, когда он выпустил из земли жирный, толстый и жесткий побег. Она смотрела, как он постепенно разворачивает свои крупные листья. Он рос все лето, день ото дня, час от часу, пока не достиг крыши лачуги и не раскрыл над ней свои роскошные зонтики.

– И что теперь, дружок? – сказала ему Колоска с иронией. – Ты так рвался, так тянулся к небу, что теперь твои семена проклюнутся в стрехе, а не в земле.

Дягиль вырос двухметровой высоты, и листья его были столь могучи, что забирали солнце у всего вокруг. Под конец лета ни одно растение не могло расти рядом с ним. На Святого Михала он зацвел, и несколько жарких ночей Колоска не могла спать из-за терпко-сладкого запаха, который пронизывал воздух. Мощное жилистое тело растения отпечатывалось резкими контурами на серебряном лунном небе. Иногда какой-нибудь ветерок шелестел в зонтиках, и осыпались отцветшие цветы. Колоска на этот шелест осторожно приподнималась на локте и внимательно прислушивалась к жизни дягиля. Вся комната была полна манящих ароматов.

И однажды, когда Колоска наконец уснула, перед ней предстал юноша со светлыми волосами. Он был высокий, могучего телосложения. Его плечи и бедра выглядели так, будто были из полированного дерева. Его освещало лунное сияние.

– Я наблюдал за тобой через окно, – сказал он.

– Я знаю. Ты так благоухаешь, что рассудок мутится.

Юноша вошел на середину комнаты и протянул обе руки к Колоске. Она нырнула в них и приникла лицом к могучей твердой груди. Он легко приподнял ее, чтобы их уста могли найти друг друга. Колоска из-под прикрытых век увидела его лицо – оно было шероховатое, как стебель растения.

– Я хотела тебя все лето, – сказала она в губы, пахнущие конфетами, засахаренными фруктами и землей после дождя.

– А я тебя.

Потом они лежали на полу и терлись друг о друга, как трутся полевые травы. А потом дягиль посадил Колоску себе на бедра и пускал в нее свой корень – все глубже и глубже, ритмично пронизывая все ее тело, обследуя его внутренние уголки, выпивая из него соки. Он пил из нее до утра, пока небо не стало серым и не запели птицы. И тогда дягиль сотрясла дрожь, и его твердое древесное тело замерло без движения. Зашелестели зонтики, и на голое изнемогшее тело Колоски посыпались сухие колкие семена. Потом светловолосый юноша вернулся на свое место перед домом, а Колоска целый день вылущивала из волос пахучие зернышки.

## Время Михала

Мися была хорошенькой всегда, сколько он ее помнил, с того самого момента, когда впервые увидел ее перед домом играющей в песке. Он полюбил ее сразу. Она идеально вписалась в опустошенное маленькое пространство в его душе. Он подарил ей кофемолку, которую привез с востока в качестве военного трофея. А вместе с кофемолкой отдал себя самого в руки маленькой девочки, чтобы попробовать начать все сначала.

Он смотрел, как она растет, как у нее выпали первые зубы, а на их месте появились новые – белые, слишком большие для ее маленького личика. С трепетным наслаждением наблюдал он за вечерним расплетанием косичек и медленными, сонными движениями расчески. Волосы у Миси были сначала светло-каштановые, потом потемнели, но они всегда имели красноватый отлив, как кровь, как огонь. Михал не разрешал их обрезать, даже когда во время болезни, склеившиеся от пота, они прилипали к подушке. В тот раз доктор из Ешкотлей сказал, что Мися может не выжить. Михал потерял сознание. Сполз со стула и упал на пол. И было ясно, что сказало этим падением тело Михала: если Мися умрет, то умрет и он. Именно так, буквально, и не подлежит никакому сомнению.

Михал не знал, как выразить то, что он чувствует. Ему казалось, что тот, кто любит, всегда дает. Поэтому он задаривал ее неожиданными подарками, выискивал для нее блестящие камушки на реке, вырезал дудочки из вербы, расписывал яйца, складывал из бумаги птиц, покупал в Кельцах игрушки – одним словом, делал все, что могло понравиться маленькой девочке. Но гораздо важнее казались ему вещи совсем другие – что-то большое, такое, которое было бы долговечным и одновременно красивым, что-то такое, с чем общается скорее время, нежели человек. Оно могло бы навсегда сохранить во времени его любовь. И навсегда сохранить во времени Мисю. Благодаря этому любовь их стала бы вечной.

Если бы Михал был могущественным владыкой, он возвел бы для Миси большой дворец на вершине горы, красивый и несокрушимый. Но Михал был простым мельником, поэтому он покупал Мисе одежду и игрушки и делал бумажных птиц.

У нее было больше платьиц, чем у всех других девочек в округе. Она выглядела так же нарядно, как дочки Помещика Попельского. У нее теперь были настоящие куклы, купленные в Кельцах, куклы, которые моргали и, перевернутые на спину, издавали писк, напоминавший плач ребенка. У нее была деревянная коляска для этих кукол, даже две коляски – одна со съемным верхом. У нее был двухэтажный кукольный домик и еще несколько плюшевых медведей. Куда бы Михал ни ехал, он всегда думал о Мисе, всегда скучал по ней. Он никогда не повышал на нее голоса.

– Хоть бы шлепнул разок, – говорила Геновефа укоризненно.

Сама мысль о том, что он мог ударить это крошечное доверчивое тельце, вызывала в Михале слабость, ту самую, которая кончилась когда-то обмороком. Поэтому Мися частенько спасалась у отца от рассерженной матери. Пряталась в его выбеленном мукой пиджаке, точно зверек. Он замирал, снова и снова захваченный врасплох ее ничем не испорченной доверчивостью.

Когда Мися начала ходить в школу, он каждый день устраивал себе на мельнице короткий перерыв, чтобы выйти на мост и посмотреть, как она возвращается. Ее маленькая фигурка показывалась из-за тополей – и этот образ возвращал Михалу все то, что он терял вместе с утренним уходом Миси. Потом он просматривал ее тетради, помогал с уроками. Еще он учил ее русскому и немецкому. Водил ее маленькой ручкой по всем буквам алфавита. Точил карандаши.

Потом что-то начало меняться. В двадцать девятом году. На свете уже был Изыдор, ритм жизни стал другим. Михал увидел однажды обеих, Мисю и Геновефу, как они развешивали на веревках постиранное белье. Обе одинакового роста, в белых платках, а на веревках – ночные рубашки, лифчики, комбинации, только одни чуть поменьше других. На мгновение он задумался, чье это белье, то, что поменьше, а когда понял, смутился, словно подросток. Миниатюрность Мисиных нарядов всегда будила в нем нежность. А сейчас, когда он смотрел на эти веревки, его охватила злость, что время бежит так быстро. Лучше бы он не видел этого белья.

Примерно тогда же или немного позднее Геновефа в один из вечеров, уже лежа в постели, сонным голосом сказала, что у Миси начались месячные. И задремала, прижавшись к нему и вздыхая во сне, как старая женщина. Михал не мог успокоиться. Он лежал и смотрел перед собой в темноту. А когда наконец уснул, ему приснился сон, нереальный, чудной.

Ему снилось, что он шагает по меже, а по обе стороны растет пшеница или какая-то высокая желтая трава. Он увидел в этой пшенице Колоску. В руках у нее серп, и этим серпом она срезает колосья.

– Посмотри, – сказала она ему. – Они кровоточат.

Он наклонился и действительно увидел на срезах стеблей выступающие капли крови. Это показалось ему неестественным и страшным. Он испугался и хотел уже уйти оттуда, но, повернувшись, заметил в траве Мисю. На ней была ее школьная форма. Мися лежала с закрытыми глазами. Он знал, что она умерла от тифа.

– Она жива, – сказала Колоска. – Это всегда так бывает, что сначала умираешь.

Колоска наклонилась над Мисей и сказала ей что-то на ухо. Мися проснулась.

– Вставай, пойдем домой. – Михал взял дочку за руку и попытался потянуть за собой.

Но Мися была какая-то не такая, словно еще не пришла в себя. Она не смотрела на него.

– Нет, папа, у меня еще много дел. Я не пойду.

Тогда Колоска показала пальцем на ее рот:

– Посмотри, она не шевелит губами, когда говорит.

Михал понял в этом сне, что Миси коснулась какая-то разновидность смерти, – смерти неполной, но такой же парализующей, как настоящая.

## Время Изыдора

Ноябрь двадцать восьмого года был дождливым и ветреным. Так было и в тот день, когда Геновефа начала рожать своего второго ребенка.

Михал отвел Мисю к Серафинам сразу же, как только прибежала повитуха Куцмерка. Серафин поставил на стол бутылку водки. Немного погодя подошли другие соседи. Все хотели выпить за наследника Михала Небесского.

А Куцмерка грела воду и готовила простыни. Геновефа, монотонно постанывая, мерила шагами кухню.

В это самое время на ноябрьском небосводе Сатурн расположился в Стрельце, словно большая ледяная гора. Могучий Плутон, планета, которая помогает пересекать всевозможные границы, стоял в созвездии Рака. А нежная Луна в ту ночь привлекла к себе Марс. Чуткие уши ангелов выхватывали в гармонии восьми небес бренчащий звук, похожий на звук чашки, которая падает и разбивается вдребезги.

В это самое время Колоска, только что подметя избу, присела в углу на охапке прошлогоднего сена. Она начала рожать. Это длилось несколько минут. Она родила большого красивого младенца. В избе запахло дягилем.

В это самое время у Небесских, когда показалась головка, с Геновефой начались проблемы. Она потеряла сознание. Перепуганная Куцмерка открыла окно и крикнула в темноту:

– Михал! Михал! Люди!

Но сильный ветер заглушил ее голос, и Куцмерка поняла, что должна справляться сама.

– Замухрышка, а не баба! – крикнула она неподвижному телу, чтобы саму себя подбодрить. – Таким только плясать, а не рожать! Задушит ведь ребенка, задушит…

Она ударила Геновефу по лицу.

– Господи Иисусе, тужься! Тужься!

– Дочка? Сын? – допытывалась едва пришедшая в чувство Геновефа и, отрезвленная болью, начала тужиться.

– Сын, дочка, какая разница! Ну, еще, еще…

Ребенок хлюпнулся на руки Куцмерки, и Геновефа снова потеряла сознание. Куцмерка занялась ребенком. Он запищал тихохонько.

– Дочка? – очнулась Геновефа.

– Доочка?? Доочка?? – передразнила ее повитуха. – Беда, а не баба.

В дом вошли запыхавшиеся женщины.

– Идите скажите Михалу, что у него сын, – распорядилась Куцмерка.

Ребенку дали имя Изыдор. С Геновефой дела обстояли неважно. У нее была горячка, и она не могла кормить новорожденного. Кричала в бреду, что ей подменили ребенка. Когда пришла в себя, то сразу сказала:

– Дайте мне мою дочку.

– У нас сын, – ответил ей Михал.

Геновефа долго осматривала младенца. Это был мальчик, большой и бледный. У него были тонкие веки, и сквозь кожу просвечивали голубые жилки. Голова казалась слишком большой, слишком массивной. Он был очень беспокойный, плакал, корчился при малейшем звуке и заходился таким криком, что никак невозможно было его успокоить. Его будили скрип пола, тиканье часов.

– Это от коровьего молока, – говорила Куцмерка. – Ты должна начать кормить сама.

– У меня нет молока, нет молока, – стонала с отчаянием Геновефа. – Нужно быстрее найти мамку.

– Колоска родила.

– Я не хочу Колоску, – сказала Геновефа.

Мамку нашли в Ешкотлях. Это была еврейка, у которой умер один из близнецов. Михалу надо было два раза в день возить ее на лошадях на мельницу.

Выкармливаемый женским молоком, Изыдор все равно плакал. Геновефа носила его на руках ночи напролет, туда и обратно, по кухне, по комнате. Пробовала ложиться и не обращать внимания на плач, но тогда вставал Михал и тихонько, чтобы не мешать сну Миси, заворачивал малыша в одеяло и выносил во двор, под усеянное звездами небо. Нес сына на Горку или на Большак в сторону леса. От укачивания и от запаха сосны ребенок успокаивался, но когда Михал возвращался с ним и переступал порог дома, тот снова начинал плакать.

Иногда, делая вид, что спит, Михал смотрел из-под прикрытых век на жену, когда она стояла над люлькой и изучала ребенка. Она глядела на младенца бесстрастно и холодно, будто на вещь, на предмет, а не на человека. А тот, словно чувствуя этот взгляд, плакал еще громче, еще жалобнее. Что там творилось в головах матери и ребенка, Михал не знал, но однажды ночью Геновефа призналась ему шепотом:

– Это не наш ребенок. Это ребенок Колоски. Куцмерка сказала мне «дочка», я помню. Потом, наверное, что-то произошло, Колоска могла одурманить Куцмерку, потому что когда я проснулась, был уже сын.

Михал сел и зажег лампу. Он увидел мокрое от слез лицо жены.

– Геня, нельзя так думать. Это Изыдор, наш сын. Он на меня похож. Мы ведь хотели сына.

Что-то после этого короткого ночного разговора повисло в доме Небесских. Они оба теперь рассматривали ребенка. Михал искал сходств. Геновефа украдкой проверяла у сына пальцы, рассматривала кожу на спине, изучала форму ушей. И чем старше становился ребенок, тем больше она находила доказательств того, что он не их.

На первый день рождения у Изыдора не было еще ни одного зубика. Он едва сидел и подрос лишь чуть-чуть. Было видно, что весь его рост идет в голову: хоть личико и оставалось небольшим, голова Изыдора росла от линии бровей вдоль и поперек.

Весной тридцатого года они поехали с ним в Ташув, к доктору.

– Это может быть гидроцефалия, и ребенок, скорее всего, умрет. Тут ничем не поможешь.

Слова доктора послужили заклинанием, которое разбудило в Геновефе замороженную подозрениями любовь.

Геновефа полюбила Изыдора, как любят собаку или беспомощного увечного зверька. Это было чистейшее человеческое милосердие.

## Время Помещика Попельского

У Помещика Попельского настали хорошие времена для бизнеса. Каждый год у него прибывал один рыбный пруд. Карпы в тех прудах были огромные и жирные. Они сами забирались в сети, когда для них приходило время. Помещик обожал гулять по дамбам, ходить по ним кругами, смотреть в воду, а потом в небо. Вода успокаивала его нервы, позволяла ему во всем этом уловить какой-то смысл. Чем больше воды, тем больше смысла. Для ума Помещика Попельского, занятого прудами, было много работы: нужно было планировать, анализировать, считать, придумывать, исхитряться. О прудах можно было думать постоянно, и тогда ум Помещика не соскальзывал в темные и холодные области, которые засасывали, словно болото.

Вечера Помещик посвящал семье. Его жена, худощавая и тонкая, словно аир, засыпала его градом проблем, мелких и неважных, как ему казалось. То с прислугой что-нибудь, то светский раут, то занятия детей, то автомобиль, то денежные неувязки, то приют… Она сидела с ним вечером в салоне и монотонным голосом заглушала музыку по радио. Раньше она иногда массировала ему плечи, и Помещик бывал счастлив. Теперь тонкие пальцы жены примерно раз в час переворачивали страницу книги, которую она читала уже год. Дети росли, и Помещик все меньше знал о них. Старшая дочь с пренебрежительно надутыми губами стесняла его своим присутствием, словно это была чужая и даже враждебная ему особа. Сын стал молчаливым и робким, он уже не садился к нему на колени, не дергал за усы. Самый младший сынок, любимчик и баловень, бывал непослушен, и у него случались приступы злости.

В тридцать первом году Попельские поехали с детьми в Италию. По возвращении из вояжа Помещик Попельский уже знал, что нашел свою страсть. В искусстве. Он начал собирать альбомы живописи, а потом все чаще бывал в Кракове, где покупал картины. Мало того, частенько он приглашал во дворец художников, вел с ними дискуссии и выпивал. А на рассвете отводил всю компанию к своим прудам и показывал оливковые тела огромных карпов.

На следующий год Помещик Попельский бурно влюбился в Марию Шер, молоденькую художницу из Кракова, представительницу футуризма. Как это бывает с внезапными влюбленностями, в его жизни начали появляться важные стечения обстоятельств, случайные общие знакомые и необходимость непредвиденных отъездов. Благодаря Марии Шер Помещик Попельский полюбил современное искусство. Любовница сама была подобна футуризму – полная энергии, шальная, хотя в определенных вопросах чертовски трезвая. Тело ее было словно статуя – твердое и гладкое. Светлые прядки волос приклеивались к ее лбу, когда она работала над огромным полотном. Она была противоположностью жены Помещика. Рядом с ней его жена напоминала классический пейзаж девятнадцатого века – гармоничный, полный мелких деталей и болезненно статичный.

На тридцать восьмом году жизни Помещик Попельский почувствовал, что открыл для себя секс. Это был секс дикий и безумный, как современное искусство, как Мария Шер. У кровати в мастерской стояло огромное зеркало, в котором отражалось превращение Марии Шер и Помещика Попельского в женщину и мужчину. Отражались всклокоченная постель, и бараньи шкуры, и перепачканные красками голые тела, и гримасы на лицах, и голые груди, и животы, и спины с полосками размазанной помады.

Когда Помещик Попельский на новом автомобиле возвращался из Кракова во дворец, он строил планы побега в Бразилию или Африку со своей Марией, но когда переступал порог дома, то радовался, что все на своих местах, стабильное, безопасное и надежное.

Через шесть месяцев безумств Мария Шер объявила Помещику, что уезжает в Америку. Она говорила, что там все новое, полное размаха и энергии. Что там можно творить собственную жизнь, точно футуристическое полотно. После ее отъезда Помещик Попельский заболел странной многосимптомной болезнью, которая для простоты была названа гидрартрозом, или водянкой сустава. Целый месяц он пролежал в постели, где спокойно мог предаваться своему страданию.

Он пролежал целый месяц, не столько из-за болей и слабости, сколько потому, что вернулось все, о чем он старался забыть в последние годы: что мир движется к концу, что действительность распадается, как трухлявое дерево, что материю изнутри подтачивает плесень, что все это происходит без малейшего смысла и ничего не значит. Тело Помещика капитулировало – оно также распадалось. Это произошло и с его волей. Время между принятием решений и началом действия раздувалось и становилось непреодолимым. Горло Помещика Попельского опухло, оно было точно заткнуто кляпом. Это значило, что он все еще жив, что в теле его все еще происходят какие-то процессы, течет кровь, бьется сердце. «Таки меня забрало», – думал Помещик и пытался из постели ухватиться за что-нибудь взглядом, но взгляд его стал липким, он перемещался по комнате, присаживаясь то на одно, то на другое, словно муха. Блямс! – присел на груде книг, которые Помещик велел принести себе, но так и не прочел. Блямс! – пузырек с лекарством. Блямс! – какое-то пятно на стене. Блямс! – облако за окном. Ему было мучительно смотреть в лица людей. Они казались ему слишком изменчивыми, слишком подвижными. Надо было становиться очень внимательным, чтобы в них смотреть, а у него не хватало сил на внимательность. Он отводил глаза.

У Помещика Попельского было непреодолимое и отвратительное ощущение, будто мир течет мимо, вместе со всем, что в нем есть хорошего и плохого. Любовь, секс, деньги, душевные порывы, дальние вояжи, красивые картины, мудрые книги, прекрасные люди – все это проходит где-то стороной. Время Помещика заканчивается. Тогда во внезапном отчаянии у него появлялось желание сорваться и нестись куда-то. Но куда, зачем? Он падал на подушки и давился невыплаканными слезами.

И снова весна принесла какую-то надежду на избавление. Когда он уже начал ходить – правда, с тросточкой, – то встал у воды на берегу своего любимого пруда и задал себе первый вопрос: «Откуда я пришел?» И поежился тревожно. «Откуда я взялся, где мои истоки?» Он вернулся домой и с трудом заставил себя читать. Об античности и доисторических временах, о раскопках и критской культуре, об антропологии и геральдике. Но все эти знания ни к чему не приводили, поэтому он задал себе второй вопрос: «А что вообще можно знать? И какова польза от добытого знания? И можно ли познать что-то до конца?» Он думал и думал, а по субботам дискутировал на эту тему с Пелским, который приезжал поиграть в бридж. Ничто не вытекало из этих дискуссий и размышлений. Со временем ему уже не хотелось даже открывать рта. Он знал, что скажет Пелский, и знал, что скажет сам. У него было ощущение, что говорят они все об одном и том же, повторяют свои реплики, словно играют роли, они, как мотыльки, приближаются к какой-то лампе, после чего ускользают от той очевидности, которая могла бы спалить их дотла. И тогда наконец он задал себе третий вопрос: «Как надо поступать, как жить, что делать, чего не делать?» Он прочитал «Государя» Макиавелли, книги Торо, Кропоткина, Котарбинского. Все лето он так много читал, что почти не выходил из своей комнаты. Обеспокоенная всем этим, Помещица Попельская подошла однажды вечером к его рабочему столу и сказала:

– Говорят, что тот раввин из Ешкотлей – целитель. Я была у него и попросила, чтобы он пришел к нам. Он согласился.

Помещик улыбнулся, обезоруженный наивностью жены.

Разговор вышел не таким, как он себе представлял. Вместе с раввином пришел молодой еврей, ибо раввин не говорил по-польски. У Помещика Попельского не было никакого желания откровенничать о своих душевных страданиях с этой странной парочкой. Поэтому он задал старцу три своих вопроса, хотя, по правде говоря, не рассчитывал на ответ. Молодой юноша с пейсами перевел прозрачные и гладкие польские предложения на путаный гортанный язык раввина. Раввин обескуражил Помещика.

– Ты собираешь вопросы. Это хорошо. У меня есть для твоей коллекции еще один, последний вопрос: «Куда мы идем? Что является целью времени?»

Раввин встал. На прощанье он культурным жестом подал Помещику руку. А уже у двери, выходя, произнес приглушенным голосом, и юноша перевел:

– Время некоторых племен близится к исполнению. Поэтому я дам тебе кое-что, оно теперь должно стать твоим.

Помещика позабавил этот таинственный тон и серьезность еврея. Впервые за много месяцев он с аппетитом съел ужин и начал подтрунивать над женой.

– Ты хватаешься за всякую ересь, чтобы вылечить меня от водянки. Видимо, лучшее лекарство от скопления жидкости – это старый еврей, который отвечает вопросом на вопрос.

На ужин был заливной карп.

На следующий день к Помещику пришел юноша с пейсами и принес довольно большой деревянный ящик. Помещик открыл его, заинтригованный. Внутри было несколько отделений. В одном лежала старая книга с латинским заголовком: «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока».

В следующем отделении, выстланном бархатом, находилась восьмигранная игральная кость из карельской березы. На каждой грани было определенное количество очков, от одного до восьми. Помещик Попельский никогда не видел такой игральной кости. В остальных отделениях лежали миниатюрные латунные фигурки – изображения людей, животных и предметов. Снизу он нашел сложенный в несколько раз и стершийся на сгибах кусок ткани. Все более удивляясь этому диковинному подарку, Помещик раскладывал ткань на полу, пока она не заняла почти все свободное пространство между письменным столом и книжными полками. Это была какая-то игра, вроде настольной, в форме большого круглого лабиринта.

## Время Водяного Оляпки

Водяной когда-то был крестьянином, которого звали Оляпкой. Оляпка утонул в пруду в один из дней сентября, когда выпитая водка слишком разжижила ему кровь. Он возвращался на телеге из Воли, как вдруг испуганные лунными тенями лошади опрокинули телегу. Крестьянин упал в мелководье, а лошади отошли, смущенные. Вода у берега пруда была теплая, нагретая августовским зноем, и Оляпке приятно было в ней лежать. Он не заметил, что умирает. Когда эта теплая вода ворвалась в легкие пьяного Оляпки, он охнул, но так и не протрезвел.

Запертая в пьяном теле ошарашенная душа, душа с не отпущенными грехами, без карты дальнейшего пути к Богу – осталась, словно пес, при остывающем в камышах теле.

Такая душа – слепа и беспомощна. Она упрямо возвращается к телу, потому что не знает другого способа существования. Но тоскует по тому краю, откуда родом и где пребывала испокон веков, пока ее не вытолкнули в мир материи. Она помнит его и лелеет эти воспоминания, горько плачет и тоскует, но не знает, как туда вернуться. Ее охватывают волны отчаяния. Тогда она покидает уже гниющее тело и сама наугад ищет дорогу. Она болтается на распутьях и большаках, пытает удачу на шоссейных дорогах. Принимает разные формы. Входит в предметы и животных, порой даже в людей, потерявших рассудок, но уже нигде не может найти приюта. В мире материи она изгой, мир духа тоже ее не принимает. Ведь чтобы войти в мир духа, нужна карта.

После этих безнадежных скитаний душа возвращается к телу или к тому месту, где его покинула. Но холодное мертвое тело для нее – все равно что для живого человека пепелище дома. Душа пытается пошевелить мертвым сердцем, неподвижными мертвыми веками, но ей не хватает сил, а может быть, решимости. Мертвое тело, сообразно с божьим порядком, говорит «нет». Поэтому тело человека становится ненавистным домом. А место смерти тела – ненавистной тюрьмой души. Душа утопленника шелестит в тростнике, прикидывается тенью, иногда заимствует у тумана какую-нибудь форму, благодаря которой стремится войти в контакт с людьми. Она не понимает, почему люди ее чураются, почему она будит в них ужас.

Так и душа Оляпки думала в своем замешательстве, что все еще является Оляпкой.

Со временем в душе Оляпки родилось разочарование и ненависть ко всему человеческому. В ней роились какие-то остатки старых, человеческих или даже звериных, мыслей, какие-то воспоминания и образы. Она верила, что отыграет еще раз момент катастрофы, момент смерти Оляпки или кого-то другого, и это поможет ей освободиться. Вот почему она так страстно желала снова вспугнуть каких-нибудь лошадей, опрокинуть какую-нибудь телегу и утопить какого-нибудь человека. Так из души Оляпки родился Водяной.

Водяной избрал своей резиденцией лесной пруд с дамбой и мостками, а также весь лес, прозванный Воденицей, и луга от Паперни до самого Выдымача, где особенно густо ложился туман. Он скитался по своим владениям, бессмысленный и пустой. Лишь иногда, когда встречал он человека или животное, его оживляло чувство злости. Его существование тогда приобретало смысл. Любой ценой старался он причинить встреченному существу какое-нибудь зло, меньшее или большее, лишь бы зло.

Водяной Оляпка открывал в себе новые возможности. Сначала он думал, что он слабый и беззащитный и что является чем-то вроде колебания воздуха, легкого тумана, скопления влаги. Потом он обнаружил, что способен передвигаться быстрее, чем можно себе вообразить, одной лишь мыслью. О каком бы месте он ни подумал, как тут же мог там очутиться. В мгновение ока. А еще он открыл, что мгла послушна ему, что он может ею повелевать, как захочет. Может взять от нее силу или форму, может шевелить всеми ее туманами, заслонять ими солнце, размазывать горизонт, продлевать ночь. Водяной решил, что он – повелитель мглы, и с той поры так и начал думать о себе – Повелитель Мглы.

Повелитель Мглы лучше всего чувствовал себя под водой. Целыми годами лежал он под ее поверхностью на ложе из тины и гниющих листьев. Наблюдал из-под воды за сменяющимися временами года, за хождением солнца и луны. Из-под воды он видел дождь, опадающие осенью листья, танцы летних стрекоз, купающихся людей, оранжевые лапки диких уток. Иногда что-нибудь вырывало его из этого полусна, а иногда нет. Он не думал об этом. Он просто был.

## Время Старого Божского

Старый Божский всю жизнь просидел на крыше дворца. Дворец был большой, а потому и крыша огромная – со множеством скосов, уклонов, граней. И вся она крыта красивым деревянным гонтом. Если распластать дворцовую крышу и разложить на земле, она накрыла бы все поле, которым владел Божский.

Заниматься этой землей Божский оставил жене и детям – у него было три девицы и парень, Павел, ловкий и статный. Сам же он каждое утро поднимался на крышу и заменял подгнившие или трухлявые гонты. Его работа не имела конца. Не имела так же и начала. Поскольку Божский не начинал с какого-то конкретного места и не продвигался в конкретном направлении. На коленях он метр за метром исследовал деревянную крышу и перемещался то туда, то сюда.

В полдень к нему приходила жена с обедом в двух глиняных горшочках. В одном был мучной суп, в другом картошка, или же каша со шкварками и кислое молоко, или же капуста и картошка. Старый Божский не спускался, чтобы пообедать. Горшки подавались ему на веревке в ведре, в котором обычно наверх ездили деревянные гонты.

Божский ел и, жуя, рассматривал мир вокруг. С крыши дворца он видел луга, реку Черную, крыши Правека и фигурки людей, такие маленькие и хрупкие, что Старому Божскому хотелось дунуть и смести их со света, словно мусор. При этой мысли он запихивал в рот очередную порцию еды, и на его смуглом лице появлялась гримаса, которая могла быть улыбкой. Божский любил, когда приходили эти минуты, любил эту встающую в воображении картину раздуваемых во все стороны людишек. Иногда он представлял по-другому: как дыхание его становится ураганом и срывает крыши с домов, обрушивает деревья, валит на землю фруктовые сады. На равнины вторгается вода, а люди в панике строят лодки, чтобы спасти себя и свое имущество. В земле образуются воронки, из которых извергается чистый огонь. В небо валит пар от борьбы воды и огня. Все сотрясается в своих основах и наконец рушится, как крыша старого дома. Люди больше не имеют значения – Божский уничтожает весь мир.

Он проглатывал кусок и вздыхал. Видение рассеивалось. Тогда он скручивал себе цигарку и бросал взгляд ближе, на дворцовый двор, на парк и ров, на лебедей, на пруд. Рассматривал подъезжающие экипажи, потом автомобили. Видел с крыши дамские шляпы, лысины господ, видел Помещика, возвращающегося с конной прогулки, и Помещицу, которая всегда передвигалась мелкими шажками. Видел паненку, хрупкую и деликатную, и ее собак, которые будили в деревне ужас. Видел нескончаемое движение множества людей, входящих и выходящих, говорящих что-то друг другу и слушающих, выражения их лиц, их приветственные и прощальные жесты.

Но разве ему было до них дело? Он гасил свою самокрутку, и его взгляд упрямо возвращался к деревянному гонту, чтобы прицепиться к нему, точно речная беззубка, чтобы им кормиться и им упиваться. И думал уже о подрезках и шлифах. Вот так заканчивался его обеденный перерыв.

Жена забирала спущенные на веревке горшки и возвращалась лугами в Правек.

## Время Павла Божского

Сын Старого Божского Павел хотел быть кем-нибудь «важным». Он боялся, что если не начнет активно действовать, то станет таким же «неважным», как его отец, и всегда будет укладывать какой-нибудь гонт на какой-нибудь крыше. Поэтому когда ему было шестнадцать лет, он побыстрее убрался из дома, в котором царили его некрасивые сестры, и нанялся в Ешкотлях на работу к еврею. Еврея звали Аба Козеницкий, и он торговал древесиной. Поначалу Павел работал обычным лесорубом и грузчиком, но, должно быть, понравился Абе, потому что вскоре тот доверил ему ответственную работу метки и сортировки стволов.

Павел Божский даже при сортировке дерева всегда смотрел в будущее, прошлое его не интересовало. Сама мысль о том, что можно формировать будущее, влиять на то, что произойдет, воодушевляла его. Иногда он задумывался, как все это происходит. Вот если бы он родился во дворце, как Попельский, был бы он таким же, как сейчас? Думал бы так же? Нравилась бы ему Мися Небесская? И по-прежнему хотел бы он стать фельдшером – или, может, замахнулся бы повыше, врачом, профессором в университете?

Но в одном молодой Божский был уверен – в знании. Знание и образованность открывают двери каждому. Понятно, что другим проще, всем этим Попельским и им подобным. И это несправедливо. Но, с другой стороны, ведь и он мог учиться, пусть и затрачивая больше усилий, потому что надо было еще заработать для себя и помочь родителям.

Так что после работы он заходил в сельскую библиотеку и брал книги. Сельская библиотека была так себе. Ни энциклопедий, ни словарей. Полки заполняли какие-то «Королевские дочери», «Без приданого» и тому подобное бабское чтиво. Взятые книги он, придя домой, прятал от сестер в кровати. Не любил, когда трогали его вещи.

Все три его сестры были крупные, дебелые, нескладные. Их головы казались слишком маленькими. У них были низкие лбы и густые светлые волосы. Как солома. Более симпатичной из трех была Стася. Когда она улыбалась, на загорелом лице сверкали белые зубы. Ее немного безобразили неуклюжие утиные ноги. Средняя сестра, Тося, была уже обручена с крестьянином из Котушува, а Зося, крупная и сильная, вот-вот должна была выехать на службу в Кельце. Павел радовался, что они уйдут из дома, хотя дома своего не любил, как и сестер.

Он ненавидел грязь, которая втиралась в щели старой деревянной халупы, в пол и под ногти. Ненавидел вонь коровьего навоза, проникавшую в одежду после коровника. Ненавидел запах ошпаренной картошки для свиней – он пропитывал весь дом, каждую вещь, волосы и кожу. Ненавидел деревенский говор родителей, который и ему самому иногда лез на язык. Ненавидел холстину, сырые дрова, деревянные ложки, дешевые ярмарочные образки со святыми, толстые ноги сестер. Иногда он мог эту ненависть собрать где-то в области челюстей и тогда ощущал в себе великую силу. Он знал: у него будет все, что он захочет. Он будет пробиваться вперед, и никто не сможет остановить его.

## Время Игры

Лабиринт, нарисованный на полотне, слагался из восьми кругов, или сфер, называемых Мирами. Чем ближе к центру, тем более густым казался лабиринт, тем больше в нем было слепых закоулков и улочек, приводящих в никуда. И наоборот, сферы наружные производили впечатление более светлых, более просторных, а дорожки лабиринта казались тут более широкими и менее хаотичными – они словно приглашали побродить по ним. Сфера, являющаяся центром лабиринта – самая темная и испещренная, – называлась Первым Миром. Чья-то неумелая рука провела от этого мира стрелку химическим карандашом и подписала: «Правек». «Почему Правек? – удивлялся Помещик Попельский. – Почему не Котушув, Ешкотли, Кельце, Краков, Париж или Лондон?» Замысловатая система дорожек, перекрестков, разветвлений и полей затейливо вела к единственному переходу в следующую сферическую зону, названную Вторым Миром. По сравнению с густотой центра здесь было немного просторнее. Два выхода вели в Третий Мир, и Помещик Попельский быстро сообразил, что в каждом мире будет в два раза больше выходов, чем в предыдущем. Кончиком вечного пера он внимательно пересчитал все выходы из последней сферы лабиринта. Их было сто двадцать восемь.

Книжица «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока» была попросту инструкцией к Игре, написанной на латыни и по-польски. Помещик перелистал ее страница за страницей, и все это показалось ему очень замысловатым. Инструкция описывала каждый из возможных результатов выпада кости, каждое движение, каждую пешку-фигурку и каждый из Восьми Миров. Но описание казалось несвязным и полным отступлений, так что Помещик в конце концов подумал, что перед ним дело рук сумасшедшего.

> Игра является разновидностью дороги, на которой время от времени возникает выбор, —

звучали первые слова. —

> Выбор совершается сам собой, но у игрока иногда создается впечатление, что он делает его сознательно. Это может его напугать, поскольку тогда он чувствует себя ответственным за то, где окажется и что его там ожидает.

> Игрок видит свою дорогу похожей на трещины во льду – линии, которые в стремительном темпе раздваиваются, ломаются, меняют направление. Или на молнию в небе, которая зигзагом рассекает воздух, и предугадать ее траекторию невозможно. Игрок, верящий в Бога, скажет: «Суд Божий». Или по-другому: «Перст Божий» – вспоминая про это всемогущее и всесильное орудие Творца. Если же он в Бога не верит, то скажет: «Случай, стечение обстоятельств». Игрок может воспользоваться словами «мой свободный выбор», но наверняка произнесет их тише и без уверенности.

> Игра представляет собой карту побега. Она начинается в центре лабиринта. Ее цель – прохождение всех сфер и освобождение от пут Восьми Миров.

Помещик Попельский пролистнул сложное описание пешек и стратегию начала игры, пока не дошел до характеристики Первого Мира. Вот что он прочел:

> В начале не было никакого Бога. Не было ни времени, ни пространства. Были только свет и тьма. И это было совершенством.

У него появилось ощущение, что откуда-то он знает эти слова.

> Свет зашевелился в недрах своих и воссиял.

> Столп света ворвался в темноту и нашел там извечно неподвижную материю. Он ударил в нее со всей силы, так что разбудил в ней Бога. Бог, еще полусонный, еще толком не разобравшийся, чем является, огляделся вокруг, а поскольку никого, кроме Себя, не обнаружил, то понял, что Он – Бог. И, Сам для Себя не названный, Сам для Себя не понятый, возжелал Самого Себя познать. И когда впервые Он к Себе пригляделся – пало Слово, и Богу показалось, что называние это и есть познание.

> И вот катится Слово из уст Бога и разбивается на тысячу осколков, которые становятся семенами Миров. И с той минуты растут Миры, а Бог отражается в них, словно в зеркале. Изучая свое отражение в Мирах, Он все лучше видит себя, все больше себя познает, и познание это делает Его все богаче, а посему делает богаче и Миры.

> Бог познает себя в скольжении времени, ибо только то, что неуловимо и изменчиво, более всего подобно Богу. Он познает себя в горячих скалах, которые выныривают из морей, в растениях, влюбленных в солнце, в поколениях животных. Когда появляется человек, Бог переживает озарение, впервые Ему удается назвать в Себе хрупкую линию ночи и дня, эту тонкую границу, от которой светлое начинает быть темным, а темное – светлым. С тех пор Он смотрит на Себя глазами людей. Он видит тысячи Своих лиц и примеряет их, точно маски, и – словно актер – на время становится то одной маской, то другой. Молясь Сам Себе устами людей, Он открывает в Себе противоречие, ибо в зеркале отражение бывает реальным, а реальность превращается в отражение.

> «Кто я? – спрашивает Бог. – Бог или человек? А может быть, и то и другое одновременно, или ни то ни другое? Это я сотворил людей или они меня?»

> Человек притягивает Его, и потому Он прокрадывается в постель любовников и находит там любовь. Прокрадывается в постель стариков и находит там бренность. Прокрадывается в постель умирающих и находит там смерть.

«Отчего бы и не попробовать?» – подумал Помещик Попельский. Он вернулся к самому началу книжицы и расставил перед собой латунные фигурки.

## Время Миси

Мися заметила, что этот высокий светловолосый парень, сын Божского, разглядывает ее в костеле. Потом, когда она выходила после службы, он стоял во дворе и снова смотрел и смотрел. Мися ощущала его взгляд, словно неудобную одежду. Боялась свободно пошевелиться, вздохнуть глубже. Он смущал ее.

Так было всю зиму, от рождественской мессы до Пасхи. Когда понемногу начало теплеть, Мися с каждой следующей неделей приходила в костел одетая все легче, и еще сильнее ощущала на себе взгляд Павла Божского. На праздник Тела Господня этот взгляд коснулся ее обнаженной шеи и открытых рук. Мися почувствовала, какой он мягкий и приятный, как нежная шерстка котенка, как перышко, как пух осотов.

В то воскресенье Павел Божский подошел к Мисе и спросил, можно ли проводить ее до дома. Она согласилась.

Он говорил всю дорогу, и то, что он говорил, изумляло ее. Он сказал, что она маленькая, как дорогие швейцарские часы. Мися никогда раньше не думала, что она маленькая. Он сказал, что у ее волос оттенок золота самой высокой пробы. Мися всегда считала, что волосы у нее каштановые. Еще он сказал, что ее кожа пахнет ванилью. Мися не отважилась признаться, что пекла пирог.

Все в словах Павла Божского открывало Мисю заново. Она приходила потом домой и не могла взяться ни за какую работу. Думала, однако же, не о Павле, а о себе самой: «Я красивая девушка. У меня маленькие ножки, как у китаянки. У меня красивые волосы. Я улыбаюсь очень женственно. Пахну ванилью. По мне можно умирать. Я – женщина».

Перед каникулами Мися сказала отцу, что не будет больше ходить в учительскую семинарию в Ташуве, что у нее нет способностей к арифметике и каллиграфии. Она по-прежнему дружила с Рахелью Шенберт, но теперь их разговоры были другими. Они вместе ходили Большаком до леса. Рахель уговаривала Мисю не бросать школу. Обещала помочь с арифметикой. А Мися рассказывала Рахели о Павле Божском. Рахель слушала – как и положено подруге, – но была иного мнения.

– Я выйду за врача или кого-нибудь такого. У меня будет не больше двух детей, чтобы фигуру не испортить.

– Мися, дотяни до аттестата зрелости.

– Пусть у меня будет только дочка. Я хочу замуж.

Той же самой дорогой Мися ходила на прогулки с Павлом. У леса они брались за руки. Ладонь Павла была большая и горячая. Мисина – маленькая и холодная. Они сворачивали с Большака на одну из лесных дорог, и тогда Павел останавливался и этой своей большой и сильной ладонью прижимал Мисю к себе.

Он пах мылом и солнцем. Мися делалась сразу какая-то слабая, податливая, невесомая. Мужчина в белой накрахмаленной рубашке казался ей огромным. Она едва доставала ему до груди. Мысли покидали ее. Это было опасно. Она приходила в себя, когда грудь ее была уже открыта, а губы Павла блуждали по ее животу.

– Не надо, – говорила она.

– Ты должна выйти за меня.

– Знаю.

– Я попрошу твоей руки.

– Хорошо.

– Когда?

– Скоро.

– Он согласится? Твой отец согласится?

– А тут и соглашаться нечего. Я хочу за тебя замуж, и все.

– Но…

– Я люблю тебя.

Мися поправляла волосы, и они возвращались на Большак, словно с него и не сходили.

## Время Михала

Михалу не нравился Павел. Может, был он и красивый, только этим все и заканчивалось. Когда Михал смотрел на его широкие плечи, сильные ноги в бриджах и блестящие офицерские сапоги, он ощущал себя болезненно старым, съежившимся, как яблоко.

Павел теперь приходил к ним очень часто. Сидел за столом, положив ногу на ногу. Сука Лялька, поджав хвост, обнюхивала его вылощенные сапоги с холявами из собачьей кожи. Он рассказывал о бизнесе, который они делают вместе с Козеницким на древесине, о школе для фельдшеров, в которую он поступил, о своих великих планах на будущее. Смотрел на Геновефу и все время улыбался. Можно было в подробностях рассмотреть его ровные белые зубы. Геновефа была в восторге. Павел приносил ей небольшие подарки. С румянцем на лице она ставила цветы в вазу, шелестела целлофаном конфетных коробок.

«Какие же наивные эти женщины», – думал Михал.

У него было впечатление, что его Мися оказалась, точно вещь, вписана в амбициозные жизненные планы Павла Божского. Тот все учел. Что она единственная дочь, практически единственный ребенок – потому что Изыдор не в счет. Что у нее будет хорошее приданое, что она из самой зажиточной семьи, что она такая особенная, изящная, красиво одетая, нежная.

Михал как бы мимоходом заговаривал иногда при жене и дочери о Старом Божском, который в жизни произнес, может, сто или двести слов и весь свой век просидел на крыше дворца, о сестрах Павла – неловких и некрасивых.

– Старый Божский приличный человек, – говорила Геновефа.

– И что с того? За родственников не отвечают, – добавляла Мися и многозначительно смотрела в сторону Изыдора. – В каждой семье есть кто-нибудь такой.

Михал делал вид, что читает газету, когда его наряженная дочь в воскресенье вечером шла на танцы с Павлом. Она прихорашивалась перед зеркалом целый час. Он видел, как она подводит брови темным карандашом матери и украдкой слегка подкрашивает губы. Видел, как, стоя боком перед зеркалом, проверяет эффект лифчика, как капает за ухом своими первыми фиалковыми духами, которые выпросила на семнадцатилетие. Он не реагировал, когда Геновефа с Изыдором выглядывали за ней в окно.

– Павел упоминал о свадьбе. Он говорит, что хочет просить руки, – сказала в один из таких воскресных дней Геновефа.

Михал даже не захотел выслушать ее до конца.

– Нет. Она еще слишком молодая. Отдадим ее в Кельце, там школа получше, чем эта в Ташуве.

– Но она вовсе не хочет учиться. Она хочет замуж. Ты что, не видишь?

Михал крутил головой:

– Нет, нет, нет… Еще рано. Зачем ей муж и дети, пускай еще погуляет… Где они будут жить? Где Павел будет работать? Ведь он тоже ходит в школу. Нет, нужно еще подождать.

– Чего ждать? Пока не придется играть свадьбу впопыхах и второпях?

Тогда Михал придумал дом. Что он построит дочери большой удобный дом на хорошей земле. Что обсадит его фруктовым садом, снабдит подвалами и огородом. Такой дом, чтобы Мисе не нужно было никуда уходить, чтобы они могли жить там все вместе. В нем будет достаточно комнат для всех, а окна будут выходить на четыре стороны света. И будет этот дом стоять на фундаменте из песчаника, а стены из настоящего кирпича, утепленные снаружи лучшей древесиной. И будут там первый и второй этажи, и чердак, и подвал, и застекленное крыльцо, и балкон для Миси, чтобы она оттуда в праздник Тела Господня наблюдала за процессией, движущейся по полям. В этом доме Мися сможет иметь много детей. Будет там и комната для прислуги, потому что у Миси должна быть прислуга.

На следующий день он съел свой обед пораньше и обошел Правек в поисках места для дома. Он думал о Горке. Думал о лугах у Белянки. И всю дорогу просчитывал: строительство такого дома продлится самое малое три года, и на это время он задержит замужество Миси.

## Время Флорентинки

В Великую Субботу Флорентинка выбралась с одним из своих псов в костел, чтобы освятить еду. Она положила в корзину банку молока, которое кормило ее и собак, потому что только это и было в доме. Прикрыла банку свежими листьями хрена и барвинком.

В Ешкотлях корзинки с продуктами для освящения ставят на боковом алтаре Матери Божьей Ешкотлинской. Это ведь женщина должна заниматься едой – как ее приготовлением, так и благословлением. У Бога-мужчины более серьезные дела в голове: войны, катаклизмы, завоевания, экспедиции… Едой занимаются женщины.

И потому люди несли корзинки под боковой алтарь Матери Божьей Ешкотлинской и ждали, сидя на скамьях, Ксендза с кропилом. Каждый поодаль от других и в молчании, потому что костел в Великую Субботу темен и глух, словно пещера, словно бетонное бомбоубежище.

Флорентинка подошла к боковому алтарю со своим псом, которого звали Козел. Поставила корзинку среди других корзинок. В других были колбаса, пироги, хрен со сметаной, разноцветные пасхальные яйца и белый красиво испеченный хлеб. Ах, какой же голодной была Флорентинка, каким голодным был ее пес.

Флорентинка посмотрела на образ Матери Божьей Ешкотлинской и увидела на ее гладком лице улыбку. Козел обнюхал чью-то корзину и вытянул из нее кусок колбасы.

– Вот ты здесь висишь себе, добрая Пани, и улыбаешься, а собаки у тебя дары подъедают, – сказала Флорентинка вполголоса. – Иногда трудно человеку понять собаку. А ты, добрая Пани, наверно, одинаково хорошо понимаешь и зверей и людей. Наверно, ты даже знаешь мысли луны…

Флорентинка вздохнула.

– Пойду помолюсь, а ты присмотри за моим псом.

Она привязала собаку к оградке перед чудотворным образом, среди корзин, на которые были наброшены нитяные салфетки.

– Я сейчас вернусь.

Она нашла себе местечко в первом ряду между нарядно одетыми женщинами из Ешкотлей. Те слегка отодвинулись от нее и переглянулись со значением.

Тем временем к боковому алтарю Матери Божьей Ешкотлинской подошел церковный сторож, который должен был следить за порядком в костеле. Сначала он заметил какое-то движение, но его глаза долго не могли собрать воедино того, что затем узрели. Когда он понял, что этот большой отвратительный паршивый пес только что рыскал по корзинкам с освященными продуктами, он содрогнулся от негодования, и в лицо ему ударила кровь. Потрясенный таким святотатством, он бросился, чтобы выгнать бесстыдное животное. Схватил веревку и дрожащими от отвращения пальцами начал распутывать узел. И тогда от иконы до него долетел тихий женский голос:

– Оставь эту собаку! Я присматриваю за ней по просьбе Флорентинки из Правека.

## Время дома

Фундамент выкопали идеально квадратной формы. Его стороны отвечали четырем сторонам света.

Михал, Павел Божский и работники складывали стены сначала из камня – это был цоколь, – а потом из деревянного бруса.

Когда замкнули своды подвалов, начали говорить об этом месте «дом», но лишь когда построили крышу и увенчали символическим «цветком», он стал домом по-настоящему. Ведь дом начинается тогда, когда его стены замкнут в себе кусочек пространства. Именно это замкнутое пространство становится душой дома.

Строили его два года. «Цветок» на крыше водрузили летом тридцать шестого. Перед домом сфотографировались на память.

В доме было два полуподвала. Один из них, с двумя окнами, должен был служить летней кухней. В следующем было одно окно, и он предназначался для чулана, прачечной и хранения картошки. Был еще третий подвал, вообще без окон – здесь задумывался тайник, на всякий случай. Под этим третьим Михал велел выкопать еще один, четвертый, маленький и холодный – для хранения льда и бог знает для чего еще.

Первый этаж был высокий, на каменном цоколе. На этот этаж надо было подниматься по лестнице с деревянной балюстрадой. Входа – два. Один – со стороны дороги, его крыльцо вело сразу в большую прихожую, из которой потом можно было попасть в комнаты. Другой вход вел через сени в кухню. В кухне было большое окно, а у противоположной стены стояла печь из голубого кафеля, который Мися сама выбирала в Ташуве. Печь была отделана латунными оковками и крючками. В кухне было три двери: в самую большую комнату, под лестницу и в маленькую комнатку. Первый этаж представлял собой кольцо из комнат. Если открыть все двери, можно было ходить по кругу.

Из прихожей лестница вела на второй этаж, где следующие четыре комнаты ждали своей отделки.

Надо всем этим был еще один ярус – чердак. Туда можно было попасть по узкой деревянной лесенке. Чердак заворожил маленького Изыдора, потому что там были окна на все четыре стороны света.

Снаружи дом был обит досками, уложенными наподобие рыбьей чешуи. Это была идея Старого Божского. А еще Старый Божский положил крышу, такую же красивую, как крыша дворца. Перед домом росла сирень. Она росла тут, когда еще дома не было. А теперь отражалась в стеклах окон. Под сиренью поставили скамеечку. Там останавливались люди из Правека и восхищались домом. Никто в окрестности не построил такого красивого. Даже прискакал верхом Помещик Попельский и похлопал Павла Божского по плечу. Павел пригласил его на свадьбу.

В воскресенье Михал поехал за Ксендзом Настоятелем, чтобы освятить дом. Ксендз встал на пороге и огляделся с одобрением.

– Красивый дом построил ты дочери, – сказал он.

Михал пожал плечами.

Наконец начали сносить мебель. Большую ее часть сделал Старый Божский, но была и такая, которую привезли на телеге из Келец. Например, большие напольные часы, комнатный буфет и круглый дубовый стол с резными ножками.

У Миси глаза наполнялись грустью, когда она смотрела на пейзаж, окружающий дом. Плоская серая земля, покрытая сухой травой, какая растет на целине. Поэтому Михал накупил для Миси саженцев. И в течение одного дня устроил вокруг дома то, что должно было когда-то стать садом. Яблони, груши, сливы и грецкий орех. В самом центре этого сада он посадил коштелы – дерево, родящее плоды, которые искусили Еву.

## Время Попугаихи

Стася Божская осталась с отцом одна, после того как мать умерла, сестры вышли замуж, а Павел женился на Мисе.

Тяжело жилось со Старым Божским. Он всегда был недоволен и раздражен. Бывало, приложит ее чем-нибудь тяжелым, если она замешкается с обедом. Стася шла тогда в смородину, садилась в кустах на корточки и плакала. Она старалась плакать тихо, чтобы не разозлить отца еще больше.

Когда Божский узнал от сына, что Михал Небеский купил землю под строительство дома для дочери, он не мог уснуть. Несколькими днями позже выгреб все свои сбережения и тоже купил участок – недалеко от Михалова.

Он решил построить там дом для Стаси. Долго размышлял над этим, сидя на крыше дворца. «Почему Небесский может поставить дом дочери, а я, Божский, не могу? – думал он. – Почему и я не могу построить дома?»

Наметил палкой квадрат на земле, а на следующий день начал копать фундамент. Помещик Попельский дал ему отпуск. Это был первый отпуск в жизни Божского. Потом Божский приносил со всей округи большие и маленькие камни и белые куски известняка, которые он ровно укладывал в выкопанных ямах. Это длилось месяц. К Божскому приходил Павел и стонал над ямами.

– Что папа делает? Откуда папа возьмет деньги? Пусть лучше папа не выставляет себя на посмешище и не строит у меня под носом какого-то курятника.

– У тебя в голове, что ли, помутилось? Я строю дом твоей сестре.

Павел знал, что не существует способа, чтобы убедить отца, и в конце концов привез ему на подводе доски.

Теперь дома росли почти параллельно. Один был большой и складный, с широкими окнами и просторными комнатами. Другой маленький, припертый к земле, сгорбленный, с крошечными оконцами. Один стоял на открытом пространстве, на фоне леса и Реки. Другой был втиснут в клин между Большаком и Вольской Дорогой, укрытый в смородине и дикой сирени.

Пока Старый Божский был занят строительством дома, Стасе жилось спокойнее. До полудня ей надо было накормить животных, а потом она принималась за приготовление обеда. Сначала шла на поле и из песчаной земли выкапывала картошку. Она мечтала, что, может быть, найдет клад под кустами: завернутые в тряпку драгоценности или банку с долларами. Потом, когда чистила мелкие картофелины, представляла себе, что она знахарка, а картофелины – это больные люди, которые к ней приходят, она же снимает с них болезни и очищает их тела от всякой гадости. Потом она бросала очищенную картошку в кипяток и представляла себе, что варит эликсир красоты, и, когда сама выпьет его, ее жизнь изменится раз и навсегда. Ее увидит на Большаке какой-нибудь врач или адвокат из Келец, осыплет подарками и полюбит, словно принцессу.

Поэтому приготовление обеда длилось так долго.

Воображать себе что-то – все равно что создавать. Это мостик, соединяющий мир идей и мир материи. Особенно если воображать часто и интенсивно. Образ тогда трансформируется в каплю материи и вливается в поток жизни. Правда, по дороге с ним иногда происходят какие-то изменения, искажения. Так или иначе, все человеческие мечты, если они достаточно сильны, исполняются. Но не всегда именно так, как этого ожидаешь.

Как-то раз, когда Стася выливала перед домом грязную воду, она увидела незнакомого мужчину. Все было в точности как в ее мечтах. Он подошел к ней и спросил про дорогу на Кельце, и она ответила. Через несколько часов он возвращался и снова встретил Стасю, на этот раз с коромыслом на плечах, помог ей, и они проговорили чуть дольше. Он, правда, был не врачом, не адвокатом, а почтовым служащим, который работал на прокладке телефонной линии из Келец в Ташув. Стасе он показался веселым и уверенным. Они договорились о прогулке в среду и о вечеринке в субботу. Было удивительно, что он понравился Старому Божскому. Приезжий носил фамилию Попуга.

С того дня жизнь Стаси потекла иначе. Стася расцвела. Она бывала в Ешкотлях и делала покупки у Шенбертов, и все видели, как Попуга возил ее на бричке. Осенью тридцать седьмого года Стася забеременела, и на Рождество они поженились. Так она стала Попугаихой. Скромный свадебный прием проходил в единственной комнате только что законченного дома. На другой день Старый Божский поставил поперек комнаты деревянную стену и таким образом разделил дом пополам.

Летом Стася родила сына. Телефонная линия оказалась уже далеко за границами Правека. Попуга объявлялся только по воскресеньям, бывал уставшим и придирчивым. Его раздражали нежности жены, он злился, что так долго надо ждать обеда. Потом он приезжал лишь в каждое второе воскресенье, а на Всех Святых не появился вовсе – сказал, что должен навестить могилы родителей. Стася ему верила.

Когда, ожидая его с рождественским ужином, она увидела свое отражение в стекле, которое ночь превратила в зеркало, то вдруг поняла: Попуга ушел навсегда.

## Время Ангела Миси

Когда Мися родила первого ребенка, Ангел показал ей Иерусалим.

Мися лежала на кровати в спальне в белоснежной постели, окруженная запахами выдраенных щелочью полов, закрытая от солнца репсовыми занавесками в цветочек. Были врач из Ешкотлей, и медицинская сестра, и Геновефа, и Павел, который без конца стерилизовал инструменты, и Ангел, которого никто не мог видеть.

У Миси в голове все путалось. Она была измучена. Боли приходили внезапно, и она не могла с ними справиться. Она проваливалась в сон, в полусон, в грезы наяву. Ей чудилось, что она маленькая, как кофейное зернышко, и падает в воронку кофемолки, огромной, как дворец. Летит в черную пасть и оказывается в шестерне перемалывающей машины. Больно. Ее тело превращается в пыль.

Ангел видел мысли Миси и сочувствовал ее телу, хотя и не понимал, что такое боль. На минутку он забрал душу Миси в совершенно другое место. Он показал ей Иерусалим.

Мися увидела огромное пространство бледно-желтой пустыни, покрытое волнами, которые, казалось, двигались. В этом море песка, в приветливой низине, лежал город. Он был огорожен по кругу стенами, имеющими четверо врат. Первые врата – Молочные, вторые – Медовые, третьи – Винные, а четвертые – Оливковые. Из каждых врат вела дорога к центру. По первой гнали волов, по второй вели львов, по третьей несли соколов, а по четвертой шли люди. Мися оказалась в центре города, где на мощенном булыжником рынке стоял дом Спасителя. Она встала перед дверьми.

Кто-то постучал изнутри, и удивленная Мися спросила: «Кто там?» – «Это я», – отозвался голос. «Выйди», – сказала она в ответ. Тогда к ней вышел Иисус и прижал ее к груди. Мися почувствовала запах ткани, в которую он был облачен. Она уткнулась в льняную рубаху и почувствовала, как горячо любима. Ее любил Иисус и весь мир.

Но тут Ангел Миси, который непрерывно следил за всем происходящим, забрал ее из рук Иисуса и бросил обратно в родящее тело. Мися вздохнула и родила сына.

## Время Колоски

В период первого осеннего полнолуния Колоска выкапывала коренья растений – мыльнянки, окопника, кориандра, цикория и алтея. Многие из них росли по берегам прудов в Правеке. Так что Колоска брала дочь, и обе они шли ночью через лес и деревню.

Однажды, проходя Жучиную Горку, они увидели сгорбленную женскую фигуру в окружении собак. Серебряный лунный свет выбелил им макушки голов.

Колоска направилась в сторону женщины, ведя за собой Руту. Они подошли к старушке. Собаки заворчали беспокойно.

– Флорентинка, – тихо проговорила Колоска.

Женщина повернула к ним лицо. Ее глаза были выцветшие, будто размытые. А лицо напоминало сморщенное яблоко. На худой спине лежала тонкая седая косичка.

Они сели на землю около старушки. И так же, как она, смотрели на большую, круглую и самодовольную физиономию луны.

– Она забрала у меня детей, одурманила мужика, а теперь вот и мне помутила рассудок, – пожаловалась Флорентинка.

Колоска тяжело вздохнула и посмотрела в лицо луны.

Одна из собак неожиданно завыла.

– У меня был сон, – произнесла Колоска. – Луна постучалась в мои окна и сказала: «У тебя нет матери, Колоска, а у твоей дочери нет бабки, ведь так?» – «Так», – ответила я. А она на это: «Есть в деревне хорошая одинокая женщина, которую я когда-то обидела, уже и не помню почему. У нее нет ни детей, ни внуков. Иди к ней и скажи, чтобы она меня простила. Я уже стара, и мой рассудок слаб». Так она сказала. И еще добавила: «Ты найдешь ее на Горке. Там она проклинает меня, когда раз в месяц я показываю миру свой полный лик». Тогда я спросила ее: «Зачем тебе надо, чтобы она тебя простила? На что тебе прощение какого-то человека?» А она мне ответила на это: «Потому что человеческие страдания бороздят темные морщины на моем лице. Когда-нибудь я погасну из-за человеческой боли». Так она мне сказала, вот я и пришла.

Флорентинка заглянула в самые глаза Колоски.

– Это правда?

– Правда. Чистая правда.

– Она хотела, чтобы я ее простила?

– Да.

– И чтобы ты стала моей дочкой, а вот она – внучкой?

– Так луна и сказала.

Флорентинка подняла лицо к небу, и в ее тусклых глазах что-то заблестело.

– Бабушка, как зовут эту большую собаку? – спросила маленькая Рута.

Флорентинка заморгала.

– Козел.

– Козел?

– Да. Погладь его.

Рута осторожно протянула руку и положила на голову пса.

– Это мой кузен. Он очень умный, – сказала Флорентинка, и Колоска увидела, как по ее морщинистым щекам текут слезы.

– Луна это всего лишь маска солнца. Солнце надевает ее, когда выходит ночью приглядеть за миром. У луны короткая память, она не помнит, что было месяц назад. Она все путает. Прости ее, Флорентинка.

Флорентинка глубоко вздохнула.

– Я прощаю ее. И она, и я, мы обе старые, зачем нам ссориться, – сказала она тихо. – Я прощаю тебя, старая дура! – крикнула она в небо.

Колоска рассмеялась, и смеялась все громче, так что разбуженные ото сна любезные собаки вскочили на ноги. Засмеялась и Флорентинка. Она встала и подняла раскрытые руки к небу.

– Я прощаю тебя, луна. Я прощаю тебе все то зло, что ты мне причинила! – закричала она сильным пронзительным голосом.

Вдруг ни с того ни с сего со стороны Черной поднялся ветерок и разметал седые пряди старушки. В одном из домов зажегся свет, и какой-то мужской голос закричал:

– Тихо, женщина! Мы хотим спать.

– А и спите себе, спите до смерти! – крикнула ему в ответ Колоска через плечо. – И надо было на свет рождаться, чтобы потом спать?

## Время Руты

– Не ходи в деревню, беду накличешь, – говорила Колоска дочери. – Иногда я думаю, что они там все пьяные – такие вялые и медлительные. Они оживают только тогда, когда случается что-то плохое.

Но Руту тянуло в Правек. Там были мельница и мельник с мельничихой, были бедные батраки, был Херувин, который рвал клещами зубы. Там бегали дети, такие же как она. По крайней мере, с виду. И были дома с зелеными ставнями, а на заборах сушилось белое белье, которое было самой белой вещью в мире Руты.

Когда они с матерью шли по деревне, Рута чувствовала, что все их разглядывают. Женщины прикрывали глаза от солнца, а мужчины украдкой сплевывали. Мать не обращала внимания, но Рута боялась этих взглядов. Она старалась идти как можно ближе к матери и крепко сжимала ее большую ладонь.

По вечерам, летом, когда злые люди уже сидели по домам и занимались своими делами, Рута любила подойти к деревне и смотреть на серые громады изб и светлый дым из труб. Потом, когда она немного подросла, то осмелела настолько, что тихонько подходила к самым окнам и заглядывала внутрь. У Серафинов всегда были маленькие дети, которые ползали на четвереньках по доскам пола. Рута могла наблюдать за ними часами, смотреть, как они замирают над кусочком древесины, пробуют на язык, вертят в пухлых ручонках. Как кладут в рот разные предметы и сосут их, словно это сахар, или залезают под стол и с изумлением подолгу разглядывают его деревянное небо.

Наконец люди укладывали своих детей спать, и тогда Рута разглядывала вещи, накопленные ими за годы: кухонная посуда, горшки, столовые приборы, занавески, иконы, часы, коврики на стенах, цветы в горшках, рамки с фотографиями, узорчатые клеенки на столах, покрывала на кроватях, корзинки, все те мелкие предметы, благодаря которым людские дома становятся неповторимыми. Она знала все предметы в деревне и знала, кому они принадлежат. Белые занавески-сеточки были только у Флорентинки. У Маляков был комплект металлических столовых приборов. Жена Херувина вязала крючком красивые накидки на подушки. У Серафинов висел огромный образ Иисуса, проповедующего с лодки. Зеленые покрывала в розах были только у Божских, и потом, когда их дом у самого леса был почти готов, они начали привозить в него настоящие сокровища.

Рута облюбовала себе этот дом. Он был самый большой и самый красивый. У него была покатая крыша с громоотводом и в крыше окошечки, у него был настоящий балкон и застекленное крыльцо, а еще был второй кухонный вход. Рута соорудила себе сиденье в большой сирени и оттуда по вечерам наблюдала за домом Божских. Она видела, как разворачивают новый мягкий ковер в самой большой комнате, чудесный, словно подстилка осеннего леса. Она сидела в сирени, когда вносили большие напольные часы, сердце которых болталось из стороны в сторону, отмеряя время. Выходит, часы были живым существом, раз шевелились сами по себе. Она видела игрушки маленького мальчика, первого сына Миси, а потом люльку, которую купили для следующего ребенка.

И лишь когда она уже знала каждую вещь, каждый самый маленький предмет в новом доме Божских, она обратила внимание на мальчика такого же, как и она, возраста. Сирень была слишком низкой, и она не могла видеть, что делал мальчик в своей комнате на чердаке. Она знала, что это Изыдор и что он не такой, как другие дети. Она не знала, хорошо это или плохо. У него была большая голова и приоткрытый рот, из которого сочилась на подбородок слюна. Он был высокий и худой, как тростник в пруду.

Однажды вечером Изыдор поймал сидящую в сирени Руту за ногу. Она вырвалась и убежала. Но через несколько дней пришла опять, а он ее ждал. Она устроила ему в ветвях место рядом с собой. Они сидели там целый вечер и не произнесли ни слова. Изыдор смотрел, как живет его новый дом. Он видел людей, которые шевелят губами – а того, что они говорят, не слышно. Видел их хаотичные перемещения из комнаты в комнату, в кухню, в кладовую. Видел беззвучный плач Антося.

Руте и Изыдору нравилось вместе молчать на дереве.

Они начали встречаться теперь каждый день. Пропадали с глаз человеческих. Выходили через дыру в заборе на поле Маляка и шли Вольской Дорогой в сторону леса. Рута срывала растения на обочине: рожковое деревце, марь, душица, щавель. Подсовывала их Изыдору под нос, чтобы он понюхал.

– Это можно есть. И это можно есть. Это тоже можно есть.

Они глядели с дороги на Черную – блестящую трещину в самой середине зеленой долины. Потом проходили рыжиковую рощу, темную, пахнущую грибами, и входили в лес.

– Не надо уходить слишком далеко, – протестовал поначалу Изыдор, но потом полностью доверился Руте.

В лесу всегда было тепло и мягко, как в выложенной бархатом коробочке, в которой хранилась медаль Михала. Где ни приляжешь, лесной пол, усыпанный иголками, легко прогибался и создавал идеально подходящее телу углубление. А наверху – небо, разрезанное верхушками сосен. И запахи.

У Руты было много идей. Они играли в прятки, в салочки, изображали деревья, выкладывали из палок и щепок разные фигуры, иногда маленькие, величиной с ладонь, а иногда большие, захватывая целый кусок леса. Летом они находили поляны, желтые от лисичек, и разглядывали степенные грибные семьи.

Рута любила грибы больше, чем растения и животных. Она рассказывала, что истинное царство грибов укрыто под землей, там, куда никогда не проникает солнце. Она говорила, что на поверхность земли выходят только те грибы, которые приговорены к смерти и изгнаны из царства в наказание. Здесь они гибнут от солнца, от рук человека, оказываются затоптаны животными. Настоящая подземная грибница бессмертна.

Осенью глаза Руты становились желтыми и пронзительными, как у птицы. Рута охотилась на грибы. Она говорила еще меньше, чем обычно, Изыдору она казалась отсутствующей. Она знала, в каких местах на поверхность земли выходит грибница и где вытягивает в мир свои щупальца. Когда находила белый гриб или подберезовик, ложилась рядом с ним на землю и долго изучала, прежде чем позволить себе сорвать его. Но особенно любила Рута мухоморы. Она знала все их излюбленные полянки. Больше всего мухоморов росло в березовом лесочке по другую сторону Большака. В этом году, когда божественное присутствие ощущалось в целом Правеке особенно явственно, мухоморы появились уже в начале июля и заполонили березовые полянки своими красными шляпками. Рута прыгала между ними, но так, чтобы не повредить их. Потом ложилась на землю и заглядывала им под красные платьица.

– Осторожно, они ядовитые, – предостерегал Изыдор, но Рута смеялась.

Она показывала Изыдору разные мухоморы, не только красные, но и белые, и зеленоватые или такие, которые притворялись другими грибами, например шампиньонами.

– Моя мама их ест.

– Ты врешь, они смертельно ядовитые, – обижался Изыдор.

– Моей маме они не приносят вреда. Я тоже смогу их когда-нибудь есть.

– Ладно, ладно. Осторожней с этими белыми. Они хуже всех.

Смелость Руты внушала Изыдору уважение. Но ему было мало рассматривать грибы. Он хотел что-нибудь знать о них. В поваренной книге Миси он нашел целый раздел, посвященный грибам. На одной странице там были рисунки грибов съедобных, на другой – несъедобных и ядовитых. В следующий раз он вынес под свитером книгу в лес и показал рисунки Руте. Та не верила.

– Прочитай, что здесь написано. – Она ткнула пальцем в подпись под мухомором.

– Аманита мускария. Мухомор красный.

– Откуда ты знаешь, что здесь это написано?

– Я складываю по буквам.

– Какая это буква?

– А.

– А? И ничего больше? Только А?

– А вот это Эм.

– Эм.

– А это – Эн.

– Научи меня читать, Изек.

Так Изыдор учил Руту читать. Сначала по поваренной книге Миси, потом принес старый календарь. Рута быстро схватывала, но ей так же быстро становилось скучно. К осени Изыдор научил Руту почти всему, что знал сам.

Однажды, когда он ждал ее в рыжиковой роще и рассматривал календарь, на белые страницы упала большая тень. Изыдор поднял голову и испугался. За Рутой стояла ее мать. Она была босая и огромная.

– Не бойся меня. Я знаю тебя очень хорошо, – сказала она.

Изыдор никак не отреагировал.

– Ты умный мальчик. – Она села перед ним на колени и дотронулась до его головы. – У тебя доброе сердце. Ты далеко зайдешь в своих путешествиях.

Уверенным движением она притянула его к себе и прижала к груди. Изыдора сковало какое-то оцепенение, страх, он перестал думать, будто уснул.

Потом мать Руты ушла. Рута ковырялась в земле палкой.

– Она тебя любит. Всегда спрашивает о тебе.

– Спрашивает обо мне?

– Знаешь, какая она сильная? Она большие камни поднимает.

– Ни одна баба не может быть сильнее мужика. – Изыдор уже очнулся.

– Она знает все тайны.

– Если бы она была такая, как ты говоришь, то вы жили бы не в развалившейся халупе в лесу, а в Ешкотлях около рынка. Она ходила бы в туфлях и платьях, у нее были бы шляпы и кольца. Тогда она и вправду была бы кем-то важным.

Рута опустила голову.

– Я тебе кое-что покажу, хотя это тайна.

Они отправились за Выдымач, прошли молодой дубняк и шагали теперь березовым перелеском. Изыдор никогда раньше там не был. Наверное, они уже очень далеко ушли от дома.

Вдруг Рута остановилась.

– Это здесь.

Изыдор огляделся в недоумении. Вокруг стояли березы. Ветер шелестел их тонкими листьями.

– Здесь граница Правека, – сказала Рута и вытянула перед собой руку.

Изыдор не понимал.

– Тут кончается Правек, дальше уже ничего нет.

– Как это нет? А Воля, а Ташув, а Кельце? Где-то здесь должна быть дорога на Кельце.

– Нет никаких Келец, а Воля и Ташув это часть Правека. Здесь все заканчивается.

Изыдор засмеялся и крутнулся на пятке.

– Что ты за глупости рассказываешь? Ведь некоторые люди ездят в Кельце. Мой отец ездит в Кельце. Они привезли Мисе мебель из Келец. Павел был в Кельцах. А отец еще был в России.

– Им всем это только казалось. Они отправляются в дорогу, доходят до границы и здесь замирают. Наверное, им снится, что они едут дальше, что есть Кельце и Россия. Мама показала мне однажды таких окаменевших людей. Они стоят на дороге в Кельце. Неподвижные, с открытыми глазами, и выглядят страшно. Словно они умерли. Потом через какое-то время они просыпаются и возвращаются домой, а свои сны принимают за воспоминания. Вот как все на самом деле.

– Ну а теперь я тебе что-то покажу! – крикнул Изыдор.

Он отступил на несколько шагов и побежал в сторону места, где, по словам Руты, была граница. А потом вдруг остановился. Сам не зная почему. Что-то здесь было не так. Он вытянул вперед руки, и кончики пальцев исчезли.

Изыдору казалось, что он треснул где-то внутри и разделился на двух разных мальчиков. Один из них стоял с вытянутыми вперед руками, у которых явно не хватало кончиков пальцев. Другой мальчик был на этом же месте и не видел ни первого мальчика, ни тем более отсутствия пальцев. Изыдор был двумя мальчиками одновременно.

– Изыдор, – сказала Рута. – Возвращаемся!

Он очнулся и положил руки в карманы. Его раздвоенность постепенно исчезла. Они пошли обратно.

– Эта граница проходит прямо за Ташувом, Волей и заставой Котушува. Но точно неизвестно. Эта граница умеет рождать готовых людей, а нам кажется, что они откуда-то приехали. Больше всего меня пугает, что нельзя отсюда выбраться. Словно ты сидишь в горшке.

Изыдор молчал всю дорогу. И только когда они вошли на Большак, сказал:

– Можно собрать рюкзак, взять еду и отправиться вдоль границы, чтобы ее исследовать. Вдруг где-то есть дырка.

Рута перепрыгнула через муравейник и повернула к лесу.

– Не беспокойся, Изек. Зачем нам какие-то другие миры?

Изыдор видел, как ее платьице мелькнуло между деревьями, а потом девочка исчезла.

## Время Бога

Странно, что вневременный Бог являет себя во времени и его метаморфозах. Если не знаешь, «где» находится Бог – а люди иногда задают себе такие вопросы, – нужно посмотреть на все то, что движется и изменяется, что не умещается в своей форме, что колеблется и исчезает: на поверхность моря, на танец солнечной короны, на таяние снега, на землетрясения, на пути ледников, на дрейфующие континенты, на реки, плывущие к морям, на прорастание семени, на ветер, высекающий скалы, на созревание вина, на развитие плода в утробе матери, на морщинки у глаз, на разлагающееся в гробу тело, на грибы, растущие после дождя.

Бог есть в каждом процессе. Бог пульсирует в метаморфозах. Он то есть, то вдруг его становится меньше, а иногда его вообще нет. Ибо Бог являет себя даже в том, что его нет.

Люди – которые и сами есть процесс – боятся всего того, что непостоянно и переменчиво. Поэтому они выдумали нечто такое, чего не существует, – неизменность. А то, что вечно и неизменно, стали считать совершенным. Так они приписали неизменность Богу. И тем самым утратили способность понимать его.

Летом тридцать девятого года Бог был повсюду, поэтому происходили вещи необычные и редкие.

В начале времен Бог сотворил все, что только возможно – хотя сам он является Богом вещей невозможных, то есть таких, которые или не происходят вообще, или происходят крайне редко.

Теперь Бог явил себя в ягодах величиной со сливу, которые зрели на солнце прямо перед домом Колоски. Колоска сорвала самую спелую, протерла платочком синюю кожицу и в отражении увидела другой мир. Небо в нем было темное, почти черное, солнце – подернутое дымкой и далекое, лес выглядел нагромождением голых палок, вбитых в землю, а сама земля, пьяная и шатающаяся, страдала от множества дыр. Люди соскальзывали оттуда в черную пропасть. Колоска съела эту зловещую ягоду и почувствовала на языке ее терпкий вкус. Она поняла, что должна сделать запасы на зиму, бо́льшие, чем когда бы то ни было.

Теперь каждое утро на рассвете Колоска вытаскивала Руту из кровати, и они вместе шли в лес и приносили оттуда разные богатства – корзины грибов, лукошки земляники, молодые лесные орехи, барбарис, черемуху, чернику, бруснику, кизил, бузину, боярышник, облепиху. Они сушили все это целыми днями и беспокойно посматривали, светит ли солнце так же, как прежде.

Бог тревожил Колоску и через ее тело. Он объявился в ее грудях, которые неожиданным и чудесным образом наполнились молоком. Когда об этом узнали люди, они украдкой приходили к Колоске и подставляли под сосок больные части тела, а она брызгала на них белой струйкой. Молоко вылечило воспаление глаз у молодого Красного, бородавки на руках Франека Серафина, чирей у Флорентинки и лишай у еврейского ребенка из Ешкотлей.

Все вылеченные погибли во время войны. Вот как являет себя Бог.

## Время Помещика Попельского

Помещику Попельскому Бог явил себя через Игру, которую дал ему маленький раввин. Помещик много раз пытался начать Игру, но ему трудно было понять все эти причудливые рекомендации. Он вытаскивал книжицу и читал инструкцию, пока уже не знал ее почти наизусть. Чтобы начать Игру, нужно было выбросить единицу, а между тем Помещик каждый раз выбрасывал восьмерку. Это противоречило всем законам вероятности, и он решил, что его надули. Странный восьмигранный кубик мог быть подделкой. Но, желая играть честно, согласно правилам Игры, Помещик должен был выжидать следующего дня, чтобы выбросить кубик еще раз. И снова ему не удавалось. Это длилось всю весну. Азарт Помещика давно перешел в нетерпение. Неспокойным летом тридцать девятого года наконец показалась упрямая единица, и Помещик Попельский вздохнул с облегчением. Игра стронулась с места.

Теперь ему нужно было много свободного времени и покоя – Игра поглощала полностью. Она требовала сосредоточенности даже в дневные часы, когда он не играл. Вечерами он закрывался в библиотеке, раскладывал ткань и подолгу теребил в ладонях восьмигранную кость. Он выполнял все рекомендации Игры. Его нервировало, что приходится тратить столько времени, но он уже не мог остановиться.

– Будет война, – говорила ему жена.

– В цивилизованном мире нет войн, – отвечал он.

– В цивилизованном, может, и нет. А здесь будет война. Пелские выезжают в Америку.

При слове «Америка» Помещик Попельский беспокойно заерзал, но ничто уже не имело того значения, какое могло иметь прежде. Прежде Игры.

В августе Помещик явился на призывной пункт, однако был отклонен по состоянию здоровья. В сентябре слушали радио – пока оно не начало говорить по-немецки. По ночам Помещица закапывала в парке серебро. Помещик целые ночи просиживал над Игрой.

– Они даже не воевали. Вернулись домой. Павел Божский вообще не получил оружия на руки, – плакала Помещица. – Мы проиграли, Феликс.

Он кивнул головой в задумчивости.

– Феликс, мы проиграли эту войну!

– Оставь меня в покое, – сказал он и пошел в библиотеку.

Игра ежедневно открывала перед ним что-то новое, что-то, чего он не знал, о чем не подозревал. Как это было возможно?

Одним из первых заданий был сон. Чтобы перейти на следующее поле, Помещик должен был увидеть во сне, что он собака. «Как-то все же это странно», – размышлял он с неудовольствием. Но ложился в постель и думал о собаках и о том, как сам мог быть собакой. В этих картинах перед засыпанием он представлял себя гончей, которая выслеживает водных птиц и гоняется по пастбищам. Однако ночью сны его делали то, что им вздумается. В них трудно было перестать быть человеком. Определенный прогресс обнаружился в одном сне, где было много воды. Помещику Попельскому приснилось, что он оливковый карп. Он плавал в зеленых глубинах, из которых солнце казалось лишь расплывчатым пятном света. У него не было жены, не было дворца, ничто ему не принадлежало и ничто не беспокоило. Это был прекрасный сон.

В тот день, когда немцы появились в его дворце, Помещику наконец приснилось под утро, что он собака. Он бегает по рынку в Ешкотлях и ищет чего-то, сам не зная чего. Выгребает из-под магазина Шенберта какие-то огрызки и объедки и с удовольствием их пожирает. Его притягивает запах конского навоза и людских испражнений в кустах. Свежая кровь пахнет для него, как амброзия.

Помещик проснулся, удивленный. «Это нерационально, нелепо», – подумал он, однако порадовался, что Игра может идти дальше.

Немцы были очень вежливыми. Полковник Гропиус и с ним еще один. Помещик вышел к ним на крыльцо. Старался держаться отстраненно.

– Я вас понимаю, – прокомментировал его кислую мину капитан Гропиус. – К сожалению, мы стоим тут перед вами как захватчики, оккупанты. И все же мы цивилизованные люди.

Они хотели купить древесину, много древесины. Помещик Попельский сказал, что займется доставкой дерева, хотя в глубине души не собирался отрываться от Игры. На этом весь разговор оккупантов с оккупируемым закончился. Помещик вернулся к Игре. Он радовался, что уже стал собакой и может теперь перейти на другое поле.

На следующую ночь Помещику снилось, как он читает инструкцию Игры. Слова прыгали перед его спящим взором, ибо та часть Помещика, которая жила в сновидении, была не слишком сильна в науках.

> Второй Мир сотворил юный Бог. Он был еще неопытен, поэтому в Мире этом все бледно и невыразительно, а вещи быстрее рассыпаются в прах. Война длится вечно. Люди рождаются, с отчаянием предаются любви и быстро умирают внезапной смертью – которая подстерегает повсюду. И чем больше жизнь приносит им страданий, тем сильнее они хотят жить.

> Правека не существует. Он даже и не возникал, потому что там, где кто-то мог бы его заложить, бесконечно тянутся с востока на запад орды оголодавших войск. Ничто не имеет названия. Земля продырявлена бомбами, обе реки, больные и израненные, несут мутную воду, и их трудно отличить одну от другой. Камни рассыпаются в пальцах голодных детей.

В этом мире Каин встретил на поле Авеля и сказал: «Нет ни закона, ни судьи! Нет никаких загробных миров, никакой награды для праведников и никакого наказания для злодеев. Этот мир не создан в любви, им не правит сострадание. А иначе бы как твоя жертва была принята, а моя отвергнута? Что Богу от мертвого ягненка?» Авель ответил: «Моя была принята, потому что я люблю Бога, а твоя отвергнута, потому что ты его ненавидишь. Такие, как ты, вообще не должны жить». И убил Авель Каина.

## Время Курта

Курт увидел Правек из грузовика, в котором привезли солдат вермахта. Для Курта Правек ничем не отличался от других чужих деревень, которые они проезжали в чужой враждебной стране. В свою очередь, эти деревни немногим отличались от того, что он помнил из своих каникул и отпусков. Разве что улицы были чуть у́же и дома беднее, а еще эти смешные колченогие деревянные заборы и беленые стены. Курт ничего не понимал в деревенской жизни. Он был родом из большого города и тосковал по городу. В городе он оставил жену и дочку.

Они даже не пробовали устроиться на постой в крестьянских домах. Реквизировали сад Херувина и начали сооружать себе деревянные бараки. В одном из них должна быть кухня, которой заведовал Курт. Капитан Гропиус брал его на вездеходе в Ешкотли и во дворец, в Котушув и в окрестные деревни. Они покупали древесину, коров и яйца по очень низким ценам, которые устанавливали сами, или вообще не платили. Тогда Курт видел эту враждебную покоренную страну вблизи, оказывался с ней лицом к лицу. Он видел корзинки с яйцами, выносимые из сарайчиков, со следами куриного помета на кремовой скорлупе, и мрачные неприязненные взгляды крестьянок. Он видел неуклюжих тщедушных коров и удивлялся той нежности, с которой за ними ухаживали. Видел кур, копающихся в кучах навоза, разложенные на крышах яблоки для сушки, круглые хлебы, выпекаемые раз в месяц, босых голубоглазых детей, пищащие голоса которых напоминали ему о дочке. Но все это было чужим. Может, дело в примитивном визгливом языке, на котором здесь говорили, может, в этих непривычных чертах лица. Временами, когда капитан Гропиус вздыхал, что следовало бы всю эту страну сровнять с землей и на ее месте устроить новый порядок, Курту казалось, что капитан прав. Было бы здесь чище и лучше. В другие моменты ему в голову приходила невыносимая мысль, что он должен вернуться домой, оставив в покое эти просторы песчаной земли, этих людей, коров и корзинки с яйцами. По ночам ему снилось белое и гладкое тело жены, и все в этом сне пахло чем-то родным, безопасным, совсем не так, как здесь.

– Смотри, Курт, – говорил капитан Гропиус, когда они совершали очередную вылазку за припасами. – Смотри, сколько тут рабочей силы, сколько пространства, сколько земли. Посмотри, Курт, на их изобильные реки. Можно было бы поставить водяные электростанции на месте этих примитивных мельниц, протянуть электропровода, построить фабрики, а их заставить наконец работать. Посмотри на них, Курт, не такие уж они и плохие. Я даже люблю славян. А знаешь ли ты, что название этой расы происходит от латинского слова «sclavus» – «слуга»? Это народ, у которого рабство в крови.

Курт слушал его невнимательно. Он тосковал по дому.

Они забирали все, что попадалось под руку. Порой когда они входили в избу, у Курта бывало ощущение, что там только что прятали по углам продукты. Капитан Гропиус вынимал тогда пистолет и кричал со злостью:

– Конфискация на нужды вермахта!

Курт чувствовал себя в такие минуты грабителем.

По вечерам он молился: «Чтобы мне не пришлось идти дальше на восток. Чтобы я мог остаться здесь, а потом той же дорогой вернуться домой. Чтобы война кончилась».

Курт постепенно привыкал к этой чужой земле. Он примерно знал, какой где живет хозяин, и даже вошел во вкус их чудаковатых фамилий, как и здешних карпов. Поскольку он любил животных, то велел относить все кухонные отходы к дому их соседки – старой худой женщины, у которой было больше десятка тощих собак. В конце концов старушка при встрече стала улыбаться ему, беззубо и молчаливо. А еще к Курту приходили дети из крайнего нового дома у леса. Мальчик был немного старше девочки. У обоих волосы были светленькие, почти белые, как у его дочки. Девочка поднимала пухлую ручонку и невнятно лепетала:

– Хайхитла!

Курт давал им конфеты. Солдаты, стоявшие на вахте, улыбались.

В начале сорок третьего года капитана Гропиуса выслали на Восточный фронт. Видимо, он не молился по вечерам. Курт получил повышение, но вовсе не радовался этому. Повышение было сейчас опасным, оно отдаляло от дома. С продовольствием становилось все труднее, и Курт ежедневно прочесывал с отрядом людей окрестные деревни. Голосом капитана Гропиуса он говорил:

– Конфискация на нужды вермахта! – и забирал то, что удавалось забрать.

Его люди помогали отделу СС в карательных операциях против евреев из Ешкотлей. Курт надзирал за погрузкой в машины. Ему было неприятно, хоть он и знал, что они поедут в лучшее для них место. Ему было некомфортно, когда пришлось искать еврейских беглецов по чердакам и подвалам, гнать ошалелых от страха женщин по лугам, вырывать у них из рук детей. Он приказал по ним стрелять, потому что не было другого выхода. И сам стрелял, не делая себе поблажки. Евреи не хотели садиться в грузовик, убегали, кричали. Он предпочитал не вспоминать этих картин. Война есть война. Вечерами он молился: «Чтобы мне не пришлось отсюда уходить на восток. Чтобы я мог тут продержаться до конца войны. Боже, сделай так, чтобы меня не взяли на Восточный фронт». И Бог выслушивал его молитвы.

Весной сорок четвертого Курт получил приказ перебраться в Котушув, на одну деревню дальше на запад, на одну деревню ближе к дому. Ходили слухи, что идут Большевики, но Курт не мог в это поверить. Потом, когда они грузились в машины со всем имуществом, Курт пережил русский налет. Бомбардировали немецкие гарнизоны в Ташуве. Несколько бомб ударило по прудам. Одна – в ригу старушки с собаками. Ошалелые собаки разбежались по Горке. Солдаты Курта начали стрелять. Курт не пытался их останавливать. Это не они стреляли. Стрелял их страх на чужбине, их тоска по дому. Стрелял их ужас перед смертью. Взбесившиеся с перепугу собаки бросались на полные грузовики, кусали резиновые шины. Солдаты целились им прямо между глаз. Силой выстрела собачьи тела отбрасывало в сторону, и это выглядело так, будто собаки кувыркаются. В замедленном сальто они разбрызгивали темную кровь. Курт видел, как из дома выбежала его знакомая старушка и пыталась оттаскивать живых собак, а тех, что были ранены, брала на руки и заносила во двор. Ее серый халат мгновенно стал красным. Она кричала что-то, чего Курт не мог понять. Он должен был, как командир, прекратить эту глупую стрельбу, но его пронзила внезапная мысль, что прямо сейчас он является свидетелем конца света, а сам принадлежит к тем ангелам, которые должны очистить мир от грязи и греха. Что прежде чем начнется нечто новое, должно закончиться старое. Что это страшно, но так должно быть. Что нет пути к отступлению. Что этот мир приговорен к смерти.

И Курт застрелил старушку, которая всегда при встрече улыбалась ему, беззубо и молчаливо.

В Котушув стекалось войско из всей окрестности. Заняли все уцелевшие после налетов здания, был построен наблюдательный пункт. В задачу Курта теперь входило наблюдать за Правеком. Вот каким образом он по-прежнему в нем оставался, несмотря на переезд.

Теперь он видел Правек с расстояния – чуть выше линии леса и реки – как небольшое поселение с разбросанными домиками. Достаточно подробно видел и новый дом у леса, в котором жили светловолосые дети.

В конце лета Курт заметил в бинокль Большевиков. Их машины величиной с горошину зловеще двигались в полной тишине. Потом из них, словно маковые зернышки, в несчетных количествах высыпались солдаты. Курту казалось, что это нашествие маленьких смертельно опасных насекомых. Он задрожал.

С августа по январь следующего года по нескольку раз в день он смотрел на Правек. За это время он узнал каждое дерево, каждую дорожку, каждый дом. Он видел липы на Большаке, и Жучиную Горку, и луга, и лес, и перелески. Он видел, как люди покидали на телегах деревню и исчезали за стеной леса. Он видел одиночных вечерних мародеров, похожих издалека на оборотней. Видел, как день за днем, час за часом Большевики собирают все больше живой силы и боевой техники. Иногда обе стороны постреливали, но не для того, чтобы нанести ущерб, – ведь время еще не пришло, – а просто чтобы напоминать о себе.

После наступления темноты он чертил карты, перенося Правек на бумагу. Занимался этим с удовольствием, потому что – странное дело – он начал скучать по Правеку. И даже подумывал о том, что, когда мир уже очистится от всего этого бардака, он мог бы забрать двух своих женщин и поселиться здесь, разводить карпов и держать мельницу.

Поскольку Бог читал мысли Курта, словно по книге, и привык исполнять его желания, он позволил ему остаться в Правеке навсегда. Он предназначил для него одну из тех одиноких шальных пуль, о которых говорят, что их носит Бог.

Прежде чем люди из Правека решились хоронить трупы после январской атаки, наступила весна, и поэтому никто не узнал Курта в разлагающихся останках немецкого солдата. Он был похоронен в ольховнике прямо около лугов Ксендза и лежит там до сих пор.

## Время Геновефы

Геновефа стирала в Черной белое белье. От холода у нее деревенели руки. Она поднимала их высоко к солнцу. Видела сквозь пальцы Ешкотли. И заметила четыре военных грузовика, которые, миновав часовенку Святого Роха, двигались в сторону рынка, а потом исчезли за каштанами у костела. Когда она вновь погрузила руки в воду, то услышала выстрелы. Течением у нее вырвало из рук простыню. Одиночные выстрелы перешли в треск, и у Геновефы забилось сердце. Она бежала по берегу за безвольно плывущим белым полотном, пока оно не исчезло за поворотом реки.

Над Ешкотлями показалось облако дыма. Геновефа остановилась беспомощно – ей было одинаково далеко и до дома, и до пылающих Ешкотлей. Она подумала о Мисе и детях. У нее пересохло во рту, пока она бежала за ведром.

– Матерь Божья Ешкотлинская, Матерь Божья Ешкотлинская… – повторила она несколько раз и с отчаянием посмотрела на костел на другой стороне реки. Он стоял так же, как и прежде.

Грузовики въехали на поле. Из одного высыпали солдаты и выстроились в шеренгу. Потом появились следующие машины, покачивая брезентовыми тентами. Из тени каштанов показалась колонна людей. Они бежали, падали и поднимались, тащили с собой какие-то чемоданы, толкали тележки. Солдаты впихивали людей в грузовики. Все это случилось так быстро, что Геновефа не поняла смысла происходящего, свидетелем которого оказалась. Она поднесла руку к глазам, потому что ее слепило заходящее солнце, и только тогда увидела старого Шлома в расстегнутом халате, светловолосых детей Герцев и Кинделей, пани Шенберт в голубом платье, ее дочь с младенцем на руках и маленького раввина, которого поддерживали за плечи. И увидела Эли, совершенно отчетливо, он держал за руку своего сына. А потом произошло какое-то замешательство, и толпа разорвала шеренгу солдат. Люди разбегались во все стороны, а те, что были уже в грузовиках, выпрыгивали оттуда. Краем глаза Геновефа увидела огонь у отверстий дул, и тут же ее оглушил гром автоматных очередей. Фигурка мужчины, с которого она не сводила глаз, зашаталась и упала, так же как и другие, как многие другие. Геновефа выпустила из рук ведро и вошла в реку. Течение теребило ее юбку, подкашивало ноги. Автоматы затихли, словно устали.

Пока Геновефа стояла, один заполненный грузовик уже отъехал в сторону дороги. В другой тихо грузились люди. Она видела, как они подавали друг другу руку. Один из солдат одиночными выстрелами добивал лежащих. Тронулся очередной грузовик.

С земли вскочила фигурка и попыталась бежать в сторону реки. Геновефа тут же узнала Рахель Шенберт, ровесницу Миси. Она держала на руках младенца. Один из солдат присел на колено и не торопясь целился в девушку. Та неумело пыталась петлять. Солдат выстрелил, и Рахель замерла. Несколько секунд качалась, а потом упала. Геновефа смотрела, как солдат подбежал и ногой перевернул ее на спину. Потом выстрелил в белый кулек и вернулся к грузовикам.

Ноги под Геновефой подкосились, так что ей пришлось встать на колени. Когда грузовики отъехали, она с трудом поднялась и двинулась прямиком через луг. Ноги ее были тяжелыми, каменными, не хотели слушаться. Мокрая юбка тянула к земле.

Эли лежал, уткнувшись в траву. Геновефа впервые за много лет увидела его снова вблизи. Она присела рядом с ним и уже никогда больше на собственные ноги не вставала.

## Время Шенбертов

На следующую ночь Михал разбудил Павла, и они вместе куда-то пошли. Мися уже не могла уснуть. Ей казалось, что она слышит выстрелы, далекие, ничьи, зловещие. Мать лежала на кровати неподвижно, с открытыми глазами. Мися проверяла, дышит ли она.

Под утро мужчины вернулись с какими-то людьми. Отвели их в подвал и заперли.

– Нас всех убьют, – сказала Мися на ухо Павлу, когда он вернулся в постель. – Поставят к стенке, а дом сожгут.

– Это зять Шенберта и его сестра с детьми. Никто больше не уцелел, – ответил он.

Утром Мися спустилась в подвал с едой. Открыла дверь и сказала «здравствуйте». Она увидела их всех. Полноватая женщина, мальчик-подросток, девочка… Она не знала их. Но знала зятя Шенберта, мужа Рахели. Он стоял к ней спиной и монотонно бился головой о стену.

– Что с нами будет? – спросила женщина.

– Не знаю, – отозвалась Мися.

Они жили в четвертом, самом темном подвале до самой Пасхи. Только раз женщина с дочерью вышли наверх, чтобы помыться. Мися помогала женщине расчесывать длинные черные волосы. Михал спускался к ним каждый вечер с едой и картами местности. На второй день праздника он вывел их ночью на Ташув.

Несколькими днями позже он стоял у забора с соседом Красным. Говорили о русских, что те как будто бы недалеко. Михал не спрашивал о сыне Красного, который был в партизанском отряде. Об этом не принято было говорить. Уже под конец Красный обернулся и сказал:

– У дороги на Ташув, в бурьяне, лежат какие-то убитые евреи.

## Время Михала

Летом сорок четвертого года из Ташува пришли русские. Целый день они тянулись по Большаку. Все было покрыто пылью: их грузовики, танки, пушки, фургоны, винтовки, шинели, волосы и лица. Выглядели они так, словно вышли из-под земли, словно это пробудилось спавшее в царстве Властелина Востока сказочное войско.

Люди вставали вдоль дороги и радостно приветствовали голову колонны. Военные не реагировали, их взгляды равнодушно скользили по лицам приветствующих. Обмундирование их выглядело причудливо: из-под шинелей с потрепанными подолами время от времени мелькали детали самых неожиданных расцветок – амарантовые штаны, праздничный лоск черных жилетов, золото трофейных часов.

Михал выкатил на крыльцо кресло на колесиках, в котором сидела Геновефа.

– Где дети… Михал, забери детей… – повторяла Геновефа глухим голосом.

Михал вышел за ворота и судорожно схватил Антека и Адельку за руки. У него колотилось сердце.

Он видел не эту войну, а ту. Снова перед глазами у него встали огромные просторы чужой земли, когда-то измеренные его ногами. Наверное, это был сон, потому что только во сне все повторяется, словно рефрен. Ему снился все тот же сон, протяжный, молчаливый, страшный, как колонны войск, как приглушенные болью взрывы.

– Дедушка, а когда будет польское войско? – спросила Аделька и подняла вверх флажок, сделанный из палки и тряпок.

Он отнял его у внучки и бросил в сирень, а потом отвел детей домой. Сел на кухне около окна и смотрел на Котушув и Паперню, где все еще стояли немцы. Он понял, что Вольская Дорога стала теперь линией фронта. Именно здесь.

В кухню зашел Изыдор.

– Папа, иди сюда! Тут какие-то офицеры остановились и хотят поговорить. Иди сюда!

Михал помертвел. Он дал свести себя по лестнице наружу. Увидел Мисю, Геновефу, соседей Красных и группу детей со всего Правека. В центре стояла открытая военная машина, в которой сидело двое мужчин. Третий разговаривал с Павлом. Павел, как обычно, делал вид, что все понимает. Когда он увидел тестя, то оживился:

– Это наш отец. Он знает ваш язык. Он воевал в вашей армии.

–В нашей армии?– удивился русский.

Михал увидел его лицо, и ему сделалось жарко. Сердце билось у него где-то в горле. Он знал, что должен сейчас что-то сказать, но его язык замер. Михал переворачивал его во рту, словно горячую картофелину. Пытался сложить с его помощью какое-нибудь слово, хотя бы самое простое, но ничего не мог, забыл.

Молодой военный рассматривал его с любопытством. В раскосых глазах появился огонек радости.

–Ну, отец, да что с вами? Что с вами?

У Михала было впечатление, что все это – и военный с раскосыми глазами, и эта дорога, и эти колонны покрытых пылью солдат – все это когда-то уже происходило, когда-то уже происходило даже это «что с вами?», сказанное по-русски. Ему показалось, что время завертело кофемолку. Его охватил ужас.

–Меня зовут Михаил Юзефович Небесский, –сказал он дрожащим голосом.

## Время Изыдора

Этого молодого солдата звали Иван Мукта. Он был ординарцем угрюмого лейтенанта с налитыми кровью глазами.

–Ваш дом понравился лейтенанту. Будем квартироваться, – сказал он, посмеиваясь, и принялся заносить в дом вещи лейтенанта. При этом строил такие мины, что рассмешил детей, но только не Изыдора.

Изыдор внимательно его разглядывал и думал, что вот сейчас видит кого-то по-настоящему чужого. Немцы, хоть они и плохие, были похожи на людей из Правека. Если бы не форма, то и отличить нельзя. А Иван Мукта – другой, не похожий ни на кого. Лицо его было круглым и щекастым, странного цвета – как если смотреть в воду Черной в солнечный день. Волосы Ивана временами казались синими, а рот напоминал тутовые ягоды. Страннее всего были глаза – узкие, как щелочки, спрятанные под длинными веками, черные и пронзительные. И никто, наверное, не знал, что они выражают. Трудно было Изыдору в них смотреть.

Иван Мукта разместил своего лейтенанта в самой большой и самой красивой комнате на первом этаже, там, где стояли часы.

Изыдор нашел способ, чтобы наблюдать за русскими, – он взбирался на куст сирени и оттуда заглядывал в комнату. Угрюмый лейтенант смотрел в разложенные на столе карты или сидел, наклонившись над тарелкой.

Зато Иван Мукта был повсюду. Подав лейтенанту завтрак и вычистив ему ботинки, он принимался помогать Мисе на кухне: рубил дрова, выносил корм курам, рвал смородину для компота, развлекал Адельку, набирал воду из колодца.

– Это очень мило с вашей стороны, пане Иван, но я могу и сама справиться, – говорила Мися поначалу, но потом, видно, это стало ей нравиться.

В течение нескольких первых недель Иван Мукта научился говорить по-польски.

Теперь самой главной задачей Изыдора было не спускать с Ивана Мукты глаз. Он наблюдал за ним постоянно и боялся, что русский, потерянный из виду, будет представлять смертельную угрозу. А еще его нервировали заигрывания Ивана с Мисей. Жизнь его сестры была в опасности, поэтому Изыдор искал повода, чтобы находиться на кухне. Иногда Иван Мукта пытался заговаривать с Изыдором, но мальчик из-за этого начинал так волноваться, что пускал слюни и заикался с удвоенной энергией.

– Он таким родился, – вздыхала Мися.

Иван Мукта любил сидеть за столом и пить чай в огромных количествах. Он приносил с собой сахар – или песок, или грязноватые комочки, которые держал во рту, прихлебывая из стакана. Именно тогда-то он и рассказывал самые удивительные истории. Изыдор всем своим поведением демонстрировал равнодушие, хотя, с другой стороны, русский ведь такие интересные вещи говорил… Изыдор должен был делать вид, что у него на кухне какие-то важные дела. Трудно целый час пить воду или подбрасывать дрова в печку. Бесконечно догадливая Мися подсовывала брату миску с картофелинами, а в руку вкладывала нож. Как-то Изыдор набрал в легкие воздуха и неожиданно выдавил из себя:

– Русские говорят, что Бога нет.

Иван Мукта отставил стакан и посмотрел на Изыдора этими своими непроницаемыми глазами.

– Не в том дело, есть Бог или нет. По-другому. Верить или не верить – вот в чем вопрос.

– Я верю, что есть, – сказал Изыдор и храбро выставил вперед подбородок. – Если он есть, мне зачтется, что я верю. А если его нет, то мне ведь ничего не стоит верить.

– Правильно рассуждаешь, – похвалил его Иван Мукта. – Только это не совсем так, будто вера ничего не стоит.

Мися кашлянула и стала быстро размешивать суп деревянной ложкой.

– А вы? Что вы думаете? Есть Бог или нет его?

– Значит, так. – Иван растопырил ладонь прямо перед лицом Изыдора, и мальчику показалось, будто он подмигнул одним глазом.

Иван загнул мизинец.

– Или Бог есть и был, или, – тут добавился второй палец, – Бога нет и не было. Или, – третий палец загнулся, – Бог был, но его больше нет. Ну и наконец, – Иван зажал все четыре пальца в кулак и пихнул Изыдора в плечо, – Бога еще нет, и он только должен появиться.

– Изек, сходи за дровами.

Такой тон появлялся у Миси, когда мужчины начинали рассказывать неприличные анекдоты.

Изыдор вышел. Но не переставал думать об Иване Мукте. О том, что Иван Мукта, наверное, мог бы еще много чего рассказать.

Через несколько дней ему наконец удалось поймать Ивана совсем одного. Тот сидел на скамейке перед домом и чистил ружье.

– А как оно там, где ты живешь? – отважно спросил Изыдор.

– Точно так же, как здесь. Только леса нет. Есть одна река, но очень большая и очень далеко.

Изыдор не стал развивать эту тему.

– Ты старый или молодой? У нас не получается отгадать, сколько тебе лет.

– Сколько есть – все мои.

– А тебе может быть, например, семьдесят?

Иван рассмеялся и отложил винтовку. Он не ответил.

– Иван, скажи, разве это возможно, чтобы Бога не было совсем? Тогда откуда бы все это взялось?

Иван скрутил папироску и затянулся, прищурившись.

– Посмотри вокруг. Что ты видишь?

– Вижу дорогу, за ней поле и сливы и траву между ними… – Изыдор вопросительно посмотрел на русского. – …А дальше лес, и там наверняка грибы, только их отсюда не видно… И еще я вижу небо, снизу голубое, а сверху белое и кудрявое.

– И где же этот Бог?

– Он невидимый. Он внутри. Он руководит и управляет всем этим, устанавливает законы, все друг к другу подлаживает…

– Ладно, Изыдор. Я знаю, что ты умный, хоть по тебе и не скажешь. Знаю, что у тебя есть воображение. – Иван понизил голос и начал говорить очень медленно: – А теперь представь себе, что нет никакого Бога, как ты говоришь, внутри. Что никто ни за чем не следит, что весь мир это одна большая куча-мала или еще того хуже – какая-то машина, испорченная сенокосилка, которая работает только с разгону…

И Изыдор посмотрел еще раз, по-другому, как велел Иван Мукта. Напряг весь свой ум и широко открыл глаза, так что они даже начали слезиться. И тогда на короткий миг он увидел все совершенно иначе. Повсюду расстилалось пространство, пустое и бесконечное. Все, что находилось в этом мертвом пространстве, все, что там жило, было беспомощным и одиноким. События происходили по случайности, а когда случайность не срабатывала, появлялся механический закон. Ритмичная машина природы. Поршни и зубчатые колеса истории. Закономерности, которые тлели изнутри и рассыпались в прах. Везде царили холод и тоска. Каждая тварь стремилась к чему-то прижаться, к чему-то прильнуть, к вещам, друг к другу, но выходили от этого лишь страдание и безысходность.

То, что увидел Изыдор, было лишь чем-то временным. Под яркой внешней оболочкой все соединялось в распаде, гниении и гибели.

## Время Ивана Мукты

Иван Мукта показал Изыдору все важные вещи.

Начал с того, что показал ему мир без Бога.

В следующий раз отвел его в лес, где хоронили расстрелянных немцами партизан. Многих из этих людей Изыдор знал. У него потом была сильная горячка, и он лежал в холодной спальне на кровати сестры. Мися не хотела пускать к нему Ивана Мукту.

– Вас развлекает показывать ему все эти страшные вещи. А ведь он еще ребенок.

Но в конце концов она разрешила Ивану присесть у кровати больного. В ногах он положил ружье.

– Иван, расскажи мне о смерти и о том, что бывает после смерти. Расскажи, есть ли у меня бессмертная душа, которая никогда не умрет, – попросил Изыдор.

– В тебе есть маленькая искорка, которая никогда не погаснет. И у меня тоже такая есть.

– У всех она есть? И у немцев?

– У всех. А теперь спи. Когда выздоровеешь, я возьму тебя к нам, в лес.

– Вам уже пора идти, – сказала Мися, заглядывая из кухни.

Когда Изыдор выздоровел, Иван исполнил обещание и взял мальчика с собой в расположение русской части в лесу. А еще он разрешил ему смотреть в свой бинокль на немцев в Котушуве. Изыдор удивлялся, что немцы в бинокле ничем не отличались от русских. У них был тот же цвет униформы, те же окопы и те же каски. Теперь он и вовсе не мог понять, почему в Ивана стреляли, когда тот носил в своем кожаном планшете приказы от хмурого лейтенанта. Стреляли и в Изыдора, когда он ходил вместе с Муктой. Изыдор должен был пообещать, что никому об этом не расскажет. Если бы отец узнал, то задал бы ему хорошую трепку.

Иван Мукта показал Изыдору еще кое-что, о чем Изыдор никому не мог рассказывать. Но вовсе не потому, что было нельзя, не потому, что Иван запретил, – а потому что воспоминание это вызывало в нем беспокойство и стыд. Стыд слишком сильный, чтобы об этом говорить, но не слишком сильный, чтобы не думать.

– Все в мире соединяется между собой. Так было испокон веков. Потребность в соединении – самая сильная из всех. Достаточно посмотреть вокруг.

Он присел на дорожке, по которой они шли, и показал пальцем на двух слепившихся в странной позе насекомых.

– Это инстинкт, то есть что-то, с чем невозможно совладать.

Вдруг Иван Мукта расстегнул штаны и потряс гениталиями.

– А это – инструмент для соединения. Он подходит к дырочке между ногами у женщины, потому что в мире существует порядок. Каждая вещь подходит какой-то другой.

Изыдор сделался красным, как свекла. Он не знал, что сказать, и опустил глаза на дорожку. Они вышли на поле за Горкой, куда уже не долетали пули немцев. Около заброшенных строений паслась коза.

– Когда женщин мало, вот как сейчас, тогда для соединения подходит рука, задница другого солдата, ямка, выкопанная в земле, разные животные. Стой тут и смотри, – быстро сказал Иван Мукта и отдал Изыдору шапку и планшет. Он подбежал к козе, перекинул ружье на спину и спустил штаны.

Изыдор увидел, как Иван прижался к заду козы и начал ритмично шевелить бедрами. Чем быстрее были движения Ивана, тем неподвижнее становился Изыдор.

Когда Иван пришел обратно за шапкой и планшетом, Изыдор плакал.

– Почему ты плачешь? Козу жалко?

– Я хочу вернуться домой.

– Конечно. Иди! Каждый хочет вернуться домой.

Мальчик заплакал еще сильнее и побежал в лес. Иван Мукта вытер ладонью вспотевший лоб, надел шапку и, грустно посвистывая, пошел дальше.

## Время Руты

Колоска боялась людей в лесу. Из укрытия она наблюдала за ними – когда те нарушали лесной покой своим чужеземным лопотаньем. С собой они тащили оружие и были в теплой одежде, которую не снимали даже в зной. До Выдымача они пока не добрались, но Колоска предчувствовала, что рано или поздно это произойдет. Зная, что эти люди выслеживают друг друга, чтобы убивать, Колоска размышляла, где бы ей с Рутой укрыться. Частенько они оставалась на ночь у Флорентинки, но в деревне Колоска чувствовала себя неспокойно. По ночам ей снилось, что небо – это металлическая крышка, которую никто не может приподнять.

Колоска давно не была в Правеке и не знала, что Вольская Дорога стала границей между русскими и немцами. Она не знала, что Курт застрелил Флорентинку, а колеса военных автомобилей и винтовки убили ее собак. Она копала убежище под домом, чтобы им обеим было где спрятаться, если придут мужчины в форме. И слишком увлеклась. Потеряла осторожность. Разрешила Руте одной идти в деревню. Собрала ей корзинку с ежевикой и краденной с поля картошкой. Только когда Рута ушла, Колоска поняла, что совершила страшную ошибку.

Рута шла от Выдымача до деревни к Флорентинке своим обычным маршрутом. Через Паперню, а потом Вольской Дорогой, бегущей краем леса. В ивовой корзинке она несла еду для старушки. Ей нужно было привести от Флорентинки собаку, которая предупреждала бы их о появлении людей. Мать сказала Руте, что, если она кого-нибудь увидит – не важно, будет ли это кто-то из Правека или чужак, – она должна войти в лес и убежать.

Рута думала только о собаке, когда вдруг увидела человека, писающего на дерево. Она остановилась и медленно стала пятиться. Тогда кто-то очень сильный схватил ее сзади за плечи и больно их вывернул. Тот, который писал, подбежал к ней и ударил по лицу так сильно, что Рута обмякла и упала на землю. Мужчины отложили ружья и начали насиловать ее. Сначала один, потом другой, а потом пришел еще третий.

Рута лежала на Вольской Дороге, бывшей границей между немцами и русскими. Около нее стояла корзинка с ежевикой и картошкой. Так ее и нашел следующий патруль. Теперь у мужчин форма была другого цвета. Они ложились на Руту по очереди и по очереди отдавали друг другу подержать ружье. Потом, стоя над ней, курили. Они забрали корзинку и еду.

Колоска нашла Руту слишком поздно. Платьице девочки было задрано до самого подбородка, а тело искалечено. Живот и бедра были красными от крови, и на эту кровь слетались мухи. Она была без сознания.

Мать взяла ее на руки и отнесла к яме, которую копала под домом. Положила на листьях лопуха – запах напомнил ей тот день, когда умер ее первый ребенок. Легла рядом и вслушивалась в дыхание девочки. Потом встала и дрожащими руками стала готовить смесь из трав. Запахло дягилем.

## Время Миси

В один из августовских дней русские сказали Михалу, чтобы он забрал всех людей из Правека и отвел в лес. Они сказали, что Правек со дня на день окажется на линии фронта.

Михал сделал так, как они велели. Ходил по всем избам и повторял:

– Со дня на день Правек окажется на линии фронта.

По инерции зашел и в дом Флорентинки, и лишь когда увидел пустые собачьи миски, вспомнил, что Флорентинки уже нет.

– А что будет с вами? – спросил он Ивана Мукту.

– Мы на войне. Этот фронт – для нас.

– Моя жена больна. Она не ходит. Мы оба останемся.

Иван Мукта пожал плечами.

На подводе сидели Мися и Попугаиха. Они прижимали к себе детей. У Миси глаза были опухшими от слез.

– Папа, поедемте с нами. Прошу тебя. Пожалуйста.

– Мы присмотрим за домом. Все будет хорошо. Я и не такое видывал.

Одну корову оставили Михалу, одну привязали к телеге. А остальных Изыдор вывел из коровника и снял с них веревки. Они не хотели идти, а Павел поднял с земли палку и бил их по задам. Тогда Иван Мукта свистнул протяжно, и перепуганные коровы двинулись рысцой через участок Стаси Попугаихи в поля. Их еще долго было видно – как они стоят, одуревшие от нежданной свободы. Мися плакала всю дорогу.

С Большака телега съехала в лес, и ее колеса вписались в колеи, проложенные телегами тех, кто ехал раньше. Мися теперь шла пешком сзади. У дороги росло множество лисичек и маслят, и она то и дело останавливалась, приседала и выдергивала грибы из земли вместе со мхом и дерном.

– Нужно оставлять кусочек ножки в земле, – беспокоился Изыдор. – Иначе они никогда уже не вырастут.

– А и пусть не растут, – отвечала Мися.

Ночи были теплые, поэтому спали на земле, на взятых из дома стеганых одеялах. Мужчины целыми днями рыли землянки, рубили деревья. Женщины, как и в деревне, готовили еду, одалживая друг другу соль для картошки.

Божские устроились между большими соснами. И на их ветвях сушили пеленки. Около Божских разместились сестры Маляк. Муж младшей ушел в Армию Крайову. А старшей – в партизаны. Павел с Изыдором соорудили для женщин землянку.

Вовсе не договариваясь между собой, люди разместились в точности так, как жили в Правеке. Даже оставили пустое место между Красным и Херувином. В Правеке там стоял дом Флорентинки.

Как-то в начале сентября в это лесное поселение пришла Колоска со своей дочерью. Было видно, что девочка больна. Она еле волочила ноги. Вся в синяках, и у нее была сильная горячка. Павел Божский, который выполнял в лесу обязанности врача, подошел к ним со своей аптечкой, в которой были йод, бинты, таблетки от поноса и сульфамидная присыпка, но Колоска не позволила ему приблизиться к дочери. Она попросила у женщин горячую воду и заварила травы. Мися дала им шерстяное одеяло. Похоже было, что Колоска хочет остаться с ними, поэтому мужчины выкопали ей домик в земле.

Вечером, когда лес умолкал, все сидели у скудных костерков и прислушивались. Иногда ночь озарялась, словно где-то неподалеку бушевала гроза. Потом они слышали приглушенный лесом низкий, страшный гул.

Случались смельчаки, которые ходили в деревню. За картошкой, дозревающей в огородах, за мукой или просто потому, что не могли вынести жизни в неопределенности. Чаще всего ходила старая Серафиниха, которая уже не боялась за свою жизнь. Иногда с ней шла какая-нибудь из снох. Это от одной из них Мися услышала:

– У тебя нет больше дома. Осталась только куча щебня.

## Время Злого Человека

С тех пор как люди из Правека сбежали в лес и жили там в выкопанных землянках, Злой Человек не мог найти себе в лесу места. Эти существа пролезали везде, в каждый перелесок, на каждую полянку. Копали торф, искали грибы и орехи. Отходили в сторонку от наспех сооруженного лагеря, чтобы оправиться прямо на куст земляники или на свежую траву. В более теплые вечера он слышал, как они совокуплялись в кустах. С удивлением он смотрел, какие никудышные они строили укрытия и сколько у них это занимало времени.

Теперь он наблюдал за ними целыми днями, и чем больше на них смотрел, тем больше боялся и ненавидел. Они были шумными и неестественными. Без остановки шевелили своими ртами и выбрасывали из себя звуки, которые не имели никакого смысла, которые не были ни плачем, ни криком, ни урчанием удовольствия. Их речь ничего не означала. Везде они оставляли после себя следы и запахи. Они были бесстыдные и неосторожные. Когда начались эти страшные громыхания, а небо по ночам становилось красным, они впадали в отчаяние и панику, не знали, куда бежать и где укрыться. Он чувствовал их страх. Они воняли, словно крысы, попадавшиеся в ловушку Злого Человека.

Запахи, которые они распространяли вокруг себя, раздражали Злого Человека. Но среди них были и приятные, хотя незнакомые, новые: запах жареного мяса, вареной картошки, молока, кожухов и шуб, запах кофе из цикория, пепла и ржаных зернышек. А еще были запахи страшные, неживотные, чисто человечьи: мыла, карболки, щелочи, бумаги, оружия, смазки, серы.

Злой Человек встал однажды на краю леса и посмотрел на деревню. Она была мертвая, застывшая, словно падаль. У некоторых домов – разоренные крыши, у некоторых – выбитые стекла. И ни птиц, ни собак. Ничего. Такое зрелище понравилось Злому Человеку. И раз люди вошли в его лес, то Злой Человек вошел в их деревню.

## Время Игры

В книжице «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока» описание Третьего Мира начинается так:

> Между Землей и Небом существует Восемь Миров. Они неподвижно висят в пространстве, словно перины для проветривания.

> Третий Мир Бог сотворил очень давно. Он начал с морей и вулканов, а закончил растениями и животными. Но поскольку в акте творения нет ничего возвышенного, только труд и еще раз труд, Бог устал и потерял интерес. Свежесозданный мир показался Ему скучным. Животные не понимали его гармоничности, они не восхищались, не восхваляли Бога. Ели и размножались. Не спрашивали у Бога, зачем Он сделал небо голубым, а воду мокрой. Еж не удивлялся своим колючкам, а лев своим зубам, птицы не задумывались о своих крыльях.

> Такой мир существовал очень долго и смертельно наскучил Богу. Сошел тогда Бог на землю и каждому встреченному животному насильно дал пальцы, ладони, лица, тонкую кожу, разум и способность удивляться – Он превращал животных в людей. Но животные вовсе не хотели быть превращенными в людей, потому что люди казались им страшными, как чудовища, как монстры. Поэтому они сговорились, поймали Бога и утопили Его. Так и осталось.

> В Третьем Мире нет ни Бога, ни людей.

## Время Миси

Мися надела на себя две юбки и два свитера, а голову окутала платком. Тихо, чтобы никого не разбудить, выкралась из землянки. Лес приглушал монотонную канонаду далеких орудий. Она взяла рюкзак и уже собралась было двинуться в дорогу, как увидела Адельку. Малышка подошла к ней.

– Я пойду с тобой.

Мися рассердилась:

– Возвращайся в землянку. Марш. Я скоро приду.

Аделька судорожно вцепилась в ее юбку и начала плакать. Мися заколебалась. Потом вернулась в землянку за кожушком дочери.

Когда они встали на краю леса, то думали, что увидят Правек. Но Правека не было. На фоне темного неба не видно было ни малейшей струйки дыма, не горели огни, не лаяли собаки. Лишь на западе, где-то над Котушувом, бронзовым светом озарялись низкие тучи. Мися задрожала, и ей вспомнился какой-то давний сон, в котором именно так и было. «Я сплю, – подумала она. – Я лежу на нарах в землянке. Я никуда не выходила. Мне это снится». А потом она подумала, что, наверное, уснула еще раньше. Ей показалось, что она лежит на своей новой двойной кровати, а рядом спит Павел. Нет никакой войны. Ей снится длинный кошмар, про немцев, про русских, про фронт, про лес и землянки. Это помогло. Мися перестала чувствовать страх и вышла на Большак. Мокрые камни на дороге захрустели под ее туфлями. Тогда Мися подумала с надеждой, что уснула еще раньше. Что она устала однообразно крутить ручку кофемолки и задремала на скамейке перед мельницей. Ей совсем мало лет, и сейчас ей снится детский сон о взрослой жизни и войне.

– Я хочу проснуться, – сказала она громко.

Аделька взглянула на нее с удивлением, и она поняла, что ни один ребенок не мог бы увидеть во сне расстрела евреев, смерти Флорентинки, партизан, того, что сделали с Рутой, бомбардировок, брошенных домов, паралича матери.

Мися посмотрела наверх: небо было словно донышко консервной банки, в которой Бог запер людей.

Они прошли мимо чего-то темного. Мися догадалась, что это их рига, и, свернув на обочину, вытянула руку в темноту. Дотронулась до шершавых досок забора. Услышала какие-то неразборчивые звуки, странные и приглушенные.

– Кто-то играет на гармошке, – сказала Аделька.

Они встали перед калиткой, и у Миси заколотилось сердце. Ее дом стоял, она чувствовала это, хоть и не видела его. Чувствовала перед собой его мощную четырехугольную глыбу, чувствовала его тяжесть, то, как он заполняет собой пространство. На ощупь отворила калитку и взошла на крыльцо.

Музыка доносилась изнутри. Дверь с крыльца в прихожую была забита досками, как ее и оставили. Тогда они пошли к кухонному входу. Музыка стала отчетливой. Кто-то играл на гармошке плясовую. Мися перекрестилась, крепко взяла Адельку за руку и открыла дверь.

Музыка смолкла. Она увидела свою кухню, погруженную в дым и темноту. На окнах висели одеяла. За столом, у стен и даже на буфете сидели солдаты. Один из них вдруг нацелил на нее ружье. Мися медленно подняла руки.

Из-за стола встал хмурый лейтенант. Опустил ее руки и потряс их в приветствии.

– Это наша помещица,– сказал он, и Мися сделала неловкий реверанс.

Среди солдат сидел и Иван Мукта. Его голова была перебинтована. От него Мися узнала, что ее родители живут с коровой на мельнице. Больше в Правеке нет уже никого. Иван проводил Мисю наверх и открыл перед ней дверь в южную комнату. Мися увидела прямо перед собой холодное ночное небо. Южной комнаты больше не существовало, но это показалось ей удивительно неважным. Раз она готова была потерять целый дом, что значит потеря одной комнаты!

– Пани Мися, – сказал Иван Мукта на лестнице, – вы должны забрать отсюда своих родителей и спрятаться в лесу. Сразу после ваших праздников фронт сдвигается. Будет страшный бой. Не говорите об этом никому. Это военная тайна.

– Спасибо, – сказала Мися, и лишь через минуту до нее дошел весь ужас этих слов. – Господи, что с нами будет? Как мы выживем зимой в лесу? Зачем нужна эта война? Иван, скажите! Кто ее ведет? Зачем вы сами идете на эту резню и других убиваете?

Иван Мукта посмотрел на нее грустно и не ответил.

Мися раздала слегка подвыпившим солдатам ножи для чистки картошки. Принесла спрятанный в подвале смалец и нажарила огромное блюдо хрустящей картофельной соломки. Они не знали, что это такое. Сначала рассматривали с недоверием, а потом начинали есть, все больше входя во вкус.

– Они не верят, что это картошка! – объяснил Иван Мукта.

На столе появились новые бутылки водки. Заиграла гармонь. Мися положила Адельку спать в чулан под лестницей, там ей показалось наиболее безопасно.

Присутствие женщины раззадорило солдат. Они стали плясать, сначала на полу, потом на столе. Остальные хлопали в такт музыки. Водка лилась рекой, людей охватило какое-то внезапное безумие: они топали, покрикивали, стучали ружьями об пол. И тут ясноглазый молодой солдат вытащил из кобуры пистолет и несколько раз выстрелил в потолок. Штукатурка посыпалась в стаканы. Оглушенная Мися закрыла голову руками. Внезапно сделалось тихо, и Мися услышала саму себя, свой крик. Из-под лестницы ей вторил испуганный плач ребенка.

Хмурый лейтенант рявкнул на ясноглазого, схватившись за кобуру пистолета. Иван Мукта присел перед Мисей на корточки.

– Вы не бойтесь, пани Мися. Это только забавы такие.

Мисе уступили целую комнату. Она дважды проверила, заперла ли дверь на ключ.

Утром, когда шла на мельницу, к ней подошел тот ясноглазый солдат и начал что-то говорить смущенным голосом. Показал обручальное кольцо на пальце, какие-то документы. Как всегда неизвестно откуда вырос Иван Мукта.

– У него жена и ребенок в Москве. Очень извиняюсь за вчерашний вечер. Это все от волнения, его лихорадит.

Мися не знала, что сделать. Во внезапном порыве она подошла к ясноглазому и обняла его. Гимнастерка пахла землей.

Прощаясь, Мися сказала Мукте:

– Попробуйте не дать себя убить, Иван.

Он покачал головой и улыбнулся. Его глаза были сейчас, как две темные полоски.

– Такие, как я, не гибнут.

Мися улыбнулась.

– Ну, значит, до свидания, – сказала она.

## Время Михала

Они жили на кухне вместе с коровой. Михал устроил ей лежанку за дверью, там, где всегда стояли ведра с водой. Днем он отправлялся к ригам за сеном, потом кормил корову и выносил из-под нее навоз. Геновефа смотрела на него с кресла. Два раза в день он брал ведро, садился на табуретку и доил животное, как умел. Молока было мало. Как раз столько, сколько нужно для двоих. Из этого молока Михал собирал сметану, чтобы когда-нибудь отнести ее детям в лес.

День заканчивался быстро, как будто был болен и ему не хватало сил развернуться полностью. Темнело рано, так что они сидели у стола, на котором теплилась керосиновая лампа. Окна были занавешены рогожками. Михал разжигал огонь под плитой и открывал дверцы – пламя подбадривало. Геновефа просила, чтобы он повернул ее к огню.

– Я не могу пошевелиться. Я умерла. Я для тебя страшная обуза, которой ты не заслужил, – произносила она иногда гробовым голосом, выходящим откуда-то из глубины живота.

Михал успокаивал ее:

– Мне нравится за тобой ухаживать.

Вечером он сажал ее на ночной горшок, мыл и переносил на кровать. Распрямлял ей руки и ноги. Ему казалось, что Геновефа смотрит на него из глубины тела, словно ее там захлопнули. Ночью она шептала: «Обними меня».

Они вместе слушали отзвуки орудий, чаще всего где-то под Котушувом, но иногда все вокруг дрожало, и тогда они знали, что снаряд ударил в Правек. По ночам до них доносились какие-то странные звуки: чавканье, бормотание, а потом быстрые шаги, то ли человека, то ли зверя. Михал боялся, но не хотел этого показывать. Когда его сердце начинало колотиться слишком сильно, он переворачивался на бок.

Потом за ними пришли Мися и Аделька. Михал уже не настаивал на том, чтобы остаться. Мельница мира остановилась, ее механизм испортился. Увязая в снегу, они брели Большаком к лесу.

– Дай мне еще раз посмотреть на Правек, – попросила Геновефа, но Михал сделал вид, что не слышит ее.

## Время Водяного Оляпки

Водяной Оляпка очнулся и выглянул на поверхность мира. Он увидел, что мир дрожит – воздух проплывал мимо большими потоками, клубился и взвивался в небо. Вода бурлила и становилась мутной, в нее ударяли жар и огонь. То, что было наверху, оказалось теперь внизу, а то, что было внизу, рвалось вверх.

Водяного обуяло любопытство и жажда деятельности. Он решил попробовать свои силы и собрал с реки клубы тумана и дыма. Серая туча теперь двигалась за ним Вольской Дорогой к деревне.

Около забора Божских он увидел отощавшую собаку. Наклонился к ней, просто так, безо всякого умысла. Собака заскулила испуганно, поджала хвост и убежала. Это разозлило Водяного Оляпку, он сгустил облако тумана над садом и хотел запустить его в дымящие трубы, как делал это обычно, но сейчас трубы были безжизненными. Оляпка обошел дом Серафинов и уже понял, что там никого нет. В Правеке никого не было. В воздухе раздавался звук хлопающих на ветру ворот риги.

Водяному Оляпке очень хотелось порезвиться, подвигаться среди человечьей утвари, чтобы мир наконец отозвался на его присутствие. Ему хотелось перемещать воздух, задерживать ветер на своем мглистом теле, играть формой воды, морочить и пугать людей, полошить животных. Но резкие движения воздуха утихли, и все сделалось пустым и беззвучным.

Он замер на мгновение и почуял где-то в лесу это разливающееся бесполезное тепло, какое выделяют люди. Он обрадовался и закружился. Повернул обратно на Вольскую Дорогу и снова напугал все ту же собаку. По небу ползли низкие тучи, это придавало Оляпке сил. Солнца еще не было.

Прямо у леса что-то его задержало. Непонятно что. Он заколебался, а потом свернул к реке, не на ксендзовы луга, а дальше, на Паперню.

В редком сосновом лесу деревья стояли поломанные и дымились. В земле зияли огромные дыры. Вчера, наверное, туда пришел конец света. В высокой траве лежали сотни стынущих человеческих тел. Кровь красными испарениями поднималась в серое небо, пока восток не начал окрашиваться в карминный оттенок.

Оляпка заметил какое-то движение в этой мертвятине. Солнце вырвалось из плена горизонта и начало освобождать души из мертвых тел солдат.

Души выбирались из тел одурелые и растерянные. Они колыхались, словно тени, словно прозрачные воздушные шарики. Водяной Оляпка обрадовался почти так же сильно, как радуется живой человек. Он метнулся к этому дымящемуся лесу и пытался завертеть души, потанцевать с ними, попугать их и утащить за собой. Было их целое множество, сотни, а может быть, тысячи. Они поднимались вверх и неуверенно покачивались над землей. Оляпка сновал между ними, фыркал, задевал и кружил, охочий до игры, словно щенок, но души не обращали на него никакого внимания, как будто бы его и не было. Они с минуту колыхались в потоках утреннего ветра, а потом, словно отпущенные шарики, взвивались вверх и где-то исчезали.

Оляпка не мог постичь того, что они куда-то отбывают, что есть такое место, куда можно отправиться, когда умрешь. Он пробовал их преследовать, но они подчинялись уже иному закону, нежели закон Водяного Оляпки. Слепые и глухие к его заигрываниям, они были словно движимые инстинктом рыбы, которые знают лишь одно направление своей миграции.

Лес стал от них белым, а потом внезапно опустел, и Водяной Оляпка снова остался один. Он был зол. Завертелся, ударил в дерево. Перепуганная птица пронзительно крикнула и стремглав полетела в сторону реки.

## Время Михала

Русские собирали на Паперне своих убитых и подводами привозили в деревню. На поле Херувина выкопали большую яму и там хоронили тела солдат. Офицеров откладывали в сторону.

Все, кто вернулся в Правек, пошли поглазеть на эти торопливые похороны, без священника, без речей, без цветов. Пошел и Михал и опрометчиво позволил взгляду хмурого лейтенанта остановиться именно на нем. Хмурый лейтенант похлопал Михала по плечу и велел ему везти тела офицеров к дому Божских.

– Не надо, не копайте здесь, – просил Михал. – Разве мало земли для могил ваших солдат? Почему именно в саду моей дочери? Зачем вырывать цветочные луковицы? Идите на кладбище, я покажу вам еще другие места.

Хмурый лейтенант, раньше всегда вежливый и учтивый, оттолкнул Михала, а один из солдат нацелил на него ружье. Михал отступил.

– Где Иван? – спросил лейтенанта Изыдор.

– Погиб.

– Нет, – сказал Изыдор, и лейтенант на минуту задержал на нем свой взгляд.

– Почему нет?

Изыдор отвернулся и убежал.

Русские похоронили в саду под окном спальни восьмерых офицеров. Засыпали их всех землей, а когда они уехали, выпал снег.

С тех пор никто не хотел спать в спальне со стороны сада. Мися свернула перины и отнесла их наверх.

Весной Михал сколотил деревянный крест и поставил под окном. А в земле сделал палочкой аккуратные маленькие бороздки и засеял львиный зев. Цветы выросли буйные, яркие, с мордочками, открытыми в небо.

Под конец лета сорок пятого года, когда войны уже не было, к дому подъехал военный «Газик», из которого вышли польский офицер и какой-то человек в гражданском. Они сказали, что будут эксгумировать офицеров. Потом появился грузовик с солдатами и подвода, на нее укладывали вытащенные из земли тела.

Земля и львиный зев высосали из них всю кровь и воду. Лучше всего сохранилась шерстяная униформа, это она удерживала вместе разлагающиеся останки. Солдаты, которые переносили трупы на телегу, завязали себе рты и носы платками.

На Большаке стояли люди из Правека, пытаясь побольше разглядеть через забор, но когда телега тронулась в сторону Ешкотлей, расступились в молчании. Самыми бесстрашными были куры – они смело бежали за подскакивающей на камнях телегой и жадно глотали то, что падало из нее на землю.

Михала стошнило под куст сирени. Он ни разу больше в рот не взял куриного яйца.

## Время Геновефы

Тело Геновефы застыло в неподвижности, словно прокаленный жаром глиняный горшок. Его усаживали в кресло на колесиках. Оно было теперь в полной зависимости от других. Его клали в постель, мыли, вынимали, выносили на крыльцо.

Тело Геновефы было чем-то одним, а сама Геновефа – другим. Она оказалась в нем заперта, захлопнута, оглушена. Ей удавалось шевелить только кончиками пальцев и лицом, но она уже не умела ни улыбнуться, ни заплакать. Слова, шершавые и угловатые, выпадали из ее губ, словно камешки. Такие слова не имели силы. Иногда она пыталась бранить Адельку, которая била Антека, но внучка не слишком-то обращала внимание на ее угрозы. Антек прятался в бабушкиной юбке, а Геновефа ничего не могла сделать, чтобы укрыть его или хотя бы прижать к себе. Она беспомощно смотрела, как более крупная и сильная Аделька таскает брата за волосы, и ее распирал гнев, который, правда, сразу же сдувался, поскольку не имел шансов никак себя выразить.

Мися много разговаривала с матерью. Передвигала ее кресло от двери к теплому кафелю печки и все время щебетала. Геновефа слушала невнимательно. То, о чем говорила дочь, наводило на нее скуку. Ее все меньше интересовало, кто погиб, а кто выжил, ее не интересовали службы в костеле, подружки Миси из Ешкотлей, новые способы консервирования горошка, радиосообщения, которые Мися всегда комментировала, ее нелепые вопросы и сомнения. Геновефа хотела сосредоточиться на том, что Мися делает и что происходит в доме. Так, она видела растущий в третий раз живот дочери, маленький снег муки, падающей со столешницы на пол, когда Мися месит тесто для макарон, муху, тонущую в молоке, раскаленную докрасна кочергу, оставленную на плите, кур, пытающихся в сенях вытягивать шнурки из ботинок. Это была конкретная, ощутимая жизнь, которая отдалялась от нее с каждым днем. Геновефа видела, что Мися не справляется с этим большим домом, которым ее одарили. Поэтому она выдавила из себя несколько фраз и уговорила дочь взять себе кого-нибудь в помощь. Мися привела Руту.

Рута выросла в красивую девушку. У Геновефы сердце сжималось, когда она на нее смотрела. Она подстерегала те минуты, когда обе, Рута и Мися, оказывались рядом, – и тогда сравнивала их между собой. И – неужто никто не замечал? – они были так похожи друг на друга! Два варианта одного и того же. Первая была более мелкая и смуглая, вторая более высокая и полная. Глаза и волосы у одной каштановые, у другой медовые. А в остальном – все одинаковое. По крайней мере, так казалось Геновефе.

Она смотрела, как Рута моет полы, как шинкует крупные кочаны капусты, как растирает в глиняной миске творог. И чем дольше на нее смотрела, тем больше крепла ее уверенность. Время от времени, когда в доме стирали или убирали, а Михал бывал занят, Мися просила детей отвезти бабушку в лес. Дети осторожно спускали кресло, а потом, за сиренью, когда их уже не было видно из дома, неслись по Большаку, толкая перед собой кресло с застывшим величественным телом Геновефы. Оставляли ее, с растрепанными волосами и рукой, беспомощно соскользнувшей с поручня, а сами бежали в перелесок за грибами или земляникой.

В один из таких дней Геновефа увидела краем глаза, как из леса на Большак вышла Колоска. Геновефа не могла пошевелить головой, поэтому ждала. Колоска приблизилась к ней и с интересом обошла вокруг кресла. Присела перед Геновефой на корточки и заглянула ей в лицо. Обе некоторое время испытующе смотрели друг на друга. Колоска уже не напоминала той девушки, которая босиком ходила по снегу. Она сделалась крепче и еще больше. Ее толстые косы были сейчас белыми.

– Ты подменила мне ребенка, – сказала Геновефа.

Колоска рассмеялась и взяла ее безвольную руку в свою теплую ладонь.

– Ты забрала у меня девочку, а мне оставила мальчика. Рута моя дочь.

– Все молодые женщины это дочери старых женщин. Впрочем, тебе уже не нужны ни дочери, ни сыновья.

– Я мертва. Я не могу пошевелиться.

Колоска взяла безвольную ладонь Геновефы и поцеловала ее.

– Встань и иди, – сказала она.

– Нет, – шепнула Геновефа и, не осознавая своего движения, покрутила головой.

Колоска засмеялась и пошла в сторону Правека.

После этой встречи Геновефе расхотелось говорить. Она произносила лишь «да» или «нет». Однажды она услышала, как Павел шептал Мисе, что паралич поражает и мозг. «А, пусть себе думают, – размышляла она. – Паралич поражает мой мозг, но я-то все равно еще где-то есть».

После завтрака Михал вывозил Геновефу во двор. Ставил кресло на траве у забора, а сам садился на скамейку. Вытаскивал папиросную бумагу и долго крошил табак в пальцах. Геновефа смотрела перед собой на Большак, разглядывала гладкие камни брусчатки, которые были похожи на макушки голов тысячи закопанных в землю людей.

– Тебе не холодно? – спрашивал Михал.

Она еле заметно качнула головой.

Михал заканчивал курить и уходил. Геновефа оставалась в кресле и смотрела на сад Попугаихи, на песчаную полевую дорогу, которая вилась между пятнами зелени и желтизны. Потом она смотрела на свои ступни, колени, бедра – они были такие же далекие и так же не принадлежали ей, как пески, поля и сады. Ее тело было поломавшейся фигуркой из хрупкого человечьего материала.

Ей было странно, что она все еще может двигать пальцами, что у нее остались ощущения в ладонях бледных рук, много месяцев не знавших работы. Она смотрела на эти ладони на омертвелых коленях и перебирала складки юбки. «Я – тело», – говорила она себе. И в Геновефе, в этом ее теле, как раковые клетки, как плесень, разрасталась картина убийства людей. Убийство заключается в отнятии права на движение, ведь жизнь – это движение. Убитое тело перестает двигаться. Человек – это тело. И все, что человек переживает, имеет начало и конец в теле.

Однажды Геновефа сказала Михалу:

– Мне холодно.

Он принес ей шерстяной платок и рукавицы. Она пошевелила пальцами, но уже не чувствовала их. И поэтому не знала, шевелятся они или нет. Когда она подняла взгляд на Большак, то увидела, что вернулись умершие. Они двигались по Большаку от Черницы до Ешкотлей, словно большая процессия, словно паломничество в Ченстохову. Но паломников всегда сопровождает гомон, монотонные песнопения, жалобные литании, шарканье подошв о камни. А здесь царила полная тишина.

Их были тысячи. Они шагали неровными распадающимися рядами. Шли в гробовом молчании, быстрым шагом. Серые, словно обескровленные.

Геновефа искала среди них Эли и дочь Шенбертов с младенцем на руках, но мертвецы двигались слишком быстро, чтобы можно было их рассмотреть. Только потом она заметила молодого Серафина, да и то лишь потому, что он проходил к ней ближе всего. У него во лбу зияла огромная темная дыра.

– Франек, – прошептала она.

Он повернул голову и, не сбавляя шага, посмотрел на нее. Протянул к ней руку. Его губы зашевелились, но Геновефа не услышала ни одного слова.

Она видела их целый день, до вечера, процессия все не убывала. Мертвецы продолжали двигаться, даже когда она закрыла глаза. Она знала, что Бог тоже на них смотрит. Она видела его лицо – оно было черное, страшное, все в шрамах.

## Время Помещика Попельского

В сорок шестом году Помещик Попельский все еще жил во дворце, хотя уже стало известно, что долго это не продлится. Его жена вывезла детей в Краков и теперь курсировала туда и обратно, подготавливая переезд.

Казалось, Помещику безразлично, что вокруг него происходит. Он играл. Он просиживал в библиотеке днями и ночами. Спал на кушетке. Не переодевался и не брился. Когда его жена выезжала к детям, то и не ел. Иногда по три, по четыре дня. Не открывал окон, не отзывался, не выходил на прогулки, даже не спускался на первый этаж. Один или два раза к нему приезжали из уездного правления по вопросу национализации. У них были папки, полные приказов и печатей. Они стучали в дверь и дергали колокольчик. Он подошел к окну, посмотрел на них сверху и потер руки.

– Все сходится, – сказал он хриплым, отвыкшим от речи голосом. – Переходим на следующее поле.

Иногда Помещику Попельскому были нужны его книги.

Игра требовала от него той или иной информации, но с этим у него проблем не было – он все мог найти в собственной библиотеке. Поскольку в Игре существенную роль играли сны, Помещик Попельский научился видеть сны на заказ. Мало того, постепенно он получил над снами абсолютный контроль и делал в них то, что хотел, – совсем не так, как в жизни. В полной осмысленности он погружался в сон на заданную тему, а потом, с такой же осмысленностью, пробуждался по другую сторону, точно проходил сквозь дыру в заборе. Ему требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя, а потом он начинал действовать.

Таким образом, Игра давала все, что ему было нужно, и даже больше. Так зачем ему было выходить из библиотеки?

Тем временем чиновники из уездного правления забрали у него леса и лесосеки, пахотные земли, пруды и луга. Они прислали бумагу, в которой ему, как гражданину молодого социалистического государства, сообщалось, что больше ему не принадлежат кирпичный завод, лесопильня, винокуренный завод и мельница. И, наконец, дворец. Они были вежливы, указали даже срок сдачи имущества. Его жена сначала плакала, потом молилась и в конце концов начала паковать вещи. Она была похожа на восковую свечу, такая вся худая и бледная. Внезапно поседевшие волосы светились в полутьме дворца холодным, столь же бледным сиянием.

Помещица Попельская не была в претензии на мужа за то, что он сошел с ума. Она беспокоилась только, что будет вынуждена сама решать, какие вещи забирать, а какие оставить. Но когда подъехала первая машина, Помещик Попельский, обросший и полупрозрачный, сошел вниз с двумя чемоданами в руках. Он не хотел показывать, что там у него.

Помещица побежала наверх и некоторое время сосредоточенным взглядом осматривала библиотеку. У нее сложилось впечатление, что ничего не убавилось, не было ни единого пустого места на полках, не тронута ни одна картина, ни одна безделушка. Она позвала работников, и те как придется бросали книги в картонные коробки. Потом, чтобы двигалось быстрее, они сгребали их с полок целыми рядами. Книги расправляли свои не умеющие летать крылья и безвольно падали в кучу. Когда емкости закончились, работники угомонились, забрали полные коробки и ушли. Лишь потом выяснилось, что это были книги только от «А» до «Л».

Тем временем Помещик Попельский стоял около машины и с наслаждением вдыхал свежий воздух, который опьянил его после многих месяцев сидения взаперти. Ему хотелось смеяться, радоваться, танцевать – кислород бушевал в его густой вялой крови и распирал подсохшие артерии.

– Все именно так, как и должно быть, – сказал он жене в машине, когда они ехали по Большаку до Келецкой дороги. – Все идет очень хорошо.

А потом добавил еще кое-что, заставившее шофера, работников и Помещицу красноречиво переглянуться:

– Восьмерка треф расстреляна.

## Время Игры

В книжице «Ignis fatuus, или Поучительная игра для одного игрока» при описании Четвертого Мира есть следующая история:

> Бог творил Четвертый Мир в исступлении – это давало Ему некоторое облегчение в Его божеском страдании.

> И когда сотворил человека, то вдруг очнулся – столь сильный эффект тот произвел на Него. Тогда бросил Бог дальнейшее творение – ибо разве могло получиться что-то еще более совершенное? – и теперь в Своем божеском времени восхищался собственным произведением. Чем глубже проникал взгляд Бога в человечье нутро, тем горячее разгоралась в Боге любовь.

> Но человек оказался неблагодарным, он начал обрабатывать землю, плодить детей и не обращал никакого внимания на Бога. Тогда в божеском сознании появилась печаль, из которой сочилась тьма.

> Бог влюбился в человека без взаимности.

> Божеская любовь, как и всякая любовь, была обременительна. Человек же созрел и решил освободиться от навязчивого любовника. «Позволь мне уйти, – сказал он. – Дай мне познать мир моим собственным разумением и снаряди меня в дорогу».

> «Ты не справишься без Меня, – молвил Бог человеку. – Не уходи».

> «Оставь меня в покое», – сказал человек, и Бог с грустью наклонил к нему ветку яблони.

> Бог остался один и тосковал. Ему снилось, что это Он Сам выгнал человека из рая, – такое страдание причиняла Ему мысль, что Его бросили.

> «Вернись ко мне. Мир страшен, он может убить тебя. Посмотри на землетрясения, на извержения вулканов, на пожары и потопы», – гремел Он из дождевых туч.

> «Оставь меня в покое. Уж как-нибудь справлюсь», – ответил Ему человек и пошел.

## Время Павла

– Надо жить, – сказал Павел. – Надо воспитывать детей, зарабатывать, получать новое образование и тянуться вверх.

Так он и делал.

С Абой Козеницким, который пережил концлагерь, они вернулись к торговле деревом. Покупали лес для вырубки и организовывали переработку и вывоз древесины. Павел купил мотоцикл и объезжал окрестности в поисках заказов. Он приобрел портфель из свиной кожи, в котором держал квитанционную книжку и несколько химических карандашей.

Поскольку дела шли неплохо и деньги в его карман плыли рекой, Павел решил продолжить образование. Обучиться на врача было уже мало реально, но он все еще мог повышать квалификацию как гигиенист и фельдшер. Теперь по вечерам Павел Божский постигал тайны размножения мух и сложные цепочки жизни солитеров. Он изучал содержание витаминов в питательных продуктах и пути распространения болезней, таких как туберкулез и брюшной тиф. В течение нескольких лет стажировок и курсов он получил убеждение, что медицина и гигиена, освобожденные от власти мракобесия и суеверий, будут в состоянии преобразить жизнь человека, а польская деревня превратится в оазис стерилизованных кастрюль и обеззараженных лизолом дворов. Поэтому Павел, первый в округе, отвел одно помещение в своем доме под ванную и санитарную комнату одновременно. Там царила безукоризненная чистота: эмалированная ванна, вычищенные краны, металлическая корзина с крышкой для мусора, стеклянные емкости для ваты и лигнина, а также застекленный шкафчик, запирающийся на замок, в котором он хранил все лекарства и медицинские инструменты. Когда он закончил очередной курс, то имел уже полномочия санитара и теперь в этой комнате делал людям уколы, не забывая одновременно прочитать короткую лекцию на тему ежедневной гигиены.

Потом бизнес с Абой зачах, поскольку леса национализировали. Аба уезжал. Он пришел попрощаться; они обнялись как братья. Павел Божский понимал, что начинается новый этап в его жизни, что теперь он должен справляться со всем сам, к тому же в совершенно новых условиях. Делая уколы, нельзя было содержать семью.

Поэтому он сложил в кожаный портфель все свои свидетельства и на мотоцикле поехал в Ташув искать работу. Он нашел ее в Санэпиднадзоре, уездном королевстве стерилизации и образцов стула. С тех пор – и особенно после вступления в партию – Павел медленно и верно начал продвигаться по карьерной лестнице.

Работа состояла в том, чтобы объезжать на тарахтящем мотоцикле окрестные деревни и проверять чистоту в магазинах, ресторанах и барах. Его появление с кожаным портфелем, наполненным документами и пробирками для кала, воспринимали там как прибытие Всадника Апокалипсиса. Павел, если хотел, мог устроить закрытие любого магазина, любой закусочной. Он был важным человеком. Ему давали подарки, угощали водкой и самыми свежими заливными ножками.

Так он познакомился с Уклеей, который был владельцем кондитерской в Ташуве и нескольких менее легальных бизнесов. Уклея ввел Павла в мир секретарей и адвокатов, пирушек и охот, на все готовых грудастых буфетчиц и алкоголя, который прибавлял смелости черпать от жизни полными горстями.

Уклея, таким образом, занял место, оставленное Абой Козеницким, место, предназначенное в жизни каждого мужчины для проводника и друга. Без него человек был бы лишь одиноким, никем не понятым воином в мире хаоса и тьмы, которая наползает отовсюду, стоит лишь отвернуться.

## Время грибницы

Грибница растет под целым лесом, а может, и под целым Правеком. Она образует в земле, под мягким настилом, под травой и камнями, сплетение тонких ниточек, веревочек и клубков, которыми обматывает все вокруг. Нити грибницы имеют могучую силу и протискиваются между каждым комком земли, оплетают корни деревьев и придерживают большие валуны в их бесконечно медленном движении вперед. Грибница похожа на плесень – белая, нежная, холодная, – подземное лунное кружево, влажные мережки бледной субстанции, скользкие пуповины мира. Она распростирается по лугам и странствует под дорогами людей, вползает на стены их домов, а порой в приливе силы незаметно разрушает их тела.

Грибница – ни растение, ни животное. Она не может черпать силу от солнца, потому что ее природа чужда солнцу. Она не тянется к теплому и живому, потому что ее собственная природа и ни теплая и ни живая. Грибница живет благодаря тому, что высасывает остатки соков из того, что умерло, что разлагается и впитывается в землю. Грибница – это жизнь смерти, жизнь разложения, жизнь того, что умерло.

Круглый год грибница рожает своих холодных и влажных детей. Те, что приходят на свет летом и осенью, – самые красивые. У дорог, протоптанных людьми, вырастают гвоздичные грибы на тонких ножках, в травах белеют близкие к совершенству грибы-дождевики, трутовики и маслята овладевают кривыми деревьями. Лес полон желтых лисичек, оливковых сыроежек и боровиков с замшевыми шляпками.

Грибница не различает и не выделяет своих детей, их всех одаривает она силой для роста и могуществом для рассеивания повсюду своих спор. Одним она дает запах, другим способность прятаться от человеческих глаз, а третьи столь красивы, что просто дух захватывает.

Глубоко под землей, в самом центре Воденицы, пульсирует большой клубок влажной белой субстанции, который и есть сердце грибницы. Отсюда грибница распростирается на все стороны света. Лес тут темный и сырой. Колючая ежевика держит в неволе стволы деревьев. Все зарастает буйным мхом. Люди инстинктивно обходят Воденицу, хоть и не ведают, что именно здесь, внизу, бьется сердце грибницы.

Из всех людей только Рута об этом знает. Она догадалась об этом благодаря самым красивым мухоморам, которые вырастают здесь каждый год. Мухоморы – хранители грибницы. Рута ложится на землю между ними и рассматривает снизу их пенистые белоснежные нижние юбочки.

Однажды Рута услышала жизнь грибницы. Это был подземный шорох, который звучал, как глухой вздох, а потом стало слышно легкое потрескивание земляных комочков, когда между ними пробиралась грибная нитка. Рута услышала удар сердца грибницы, который происходит раз в восемьдесят человеческих лет.

С той поры она всегда приходит к этому сырому месту на Воденице и ложится на мокром мху. Когда она лежит дольше, то начинает чувствовать грибницу совсем по-другому – ведь грибница замедляет время. Рута впадает в некое подобие сна и видит все абсолютно иначе. Видит отдельные дуновения ветра, полный неторопливой грации полет насекомых, плавные движения муравьев, частицы света, оседающие на поверхности листьев. Все высокие звуки – птичьи трели, писк животных – превращаются в зудение и гудение и плывут у самой земли, словно туман. Руте кажется, что она лежит здесь долгими часами, хотя проходит едва ли пара минут. Так грибница берет власть над временем.

## Время Изыдора

Рута ждала его под липой. Дул ветер, дерево трещало и стонало.

– Будет дождь, – сказала она вместо приветствия.

Они молча шли по Большаку, а потом свернули в свой лес за Воденицей. Изыдор шел на полшага сзади и украдкой смотрел на голые плечи девушки. Ее кожа казалась такой тонкой, почти прозрачной. Ему хотелось дотронуться до нее и погладить.

– Помнишь, как-то давно я показывала тебе границу?

Он кивнул головой.

– Мы собирались когда-нибудь исследовать ее. Порой я не верю в эту границу. Она пропустила чужих…

– С точки зрения науки такая граница невозможна.

Рута рассмеялась и схватила Изыдора за руку. Потянула его в гущу низких сосен.

– Я покажу тебе еще кое-что.

– Что же? И много у тебя осталось того, что ты хотела бы показать? Покажи мне все сразу.

– Так не получится.

– Оно живое или мертвое?

– Ни то ни другое.

– Какой-нибудь зверь?

– Нет.

– Растение?

– Нет.

Изыдор остановился и спросил с тревогой:

– Человек?

Рута не ответила. Отпустила его ладонь.

– Я не пойду, – сказал он и сел на корточки.

– Нет так нет. Я ведь не заставляю.

Она опустилась рядом с ним на колени и рассматривала дорожки больших лесных муравьев.

– Иногда ты такой умный. А иногда глупый.

– Глупый чаще, – сказал он грустно.

– Я хотела показать тебе кое-что странное в лесу. Мама говорит, это центр Правека, а ты не хочешь идти.

– Ну хорошо, пойдем.

В лесу не было слышно ветра, зато стало душно. Изыдор видел на шее Руты маленькие капельки пота.

– Давай отдохнем, – говорил он, идя сзади. – Ляжем тут и отдохнем.

– Сейчас начнется дождь, пошли.

Изыдор лег на траву и положил руки под голову.

– Я не хочу смотреть никаких центров мира. Хочу лежать здесь с тобой. Иди сюда.

Рута заколебалась. Она отошла на несколько шагов, потом вернулась. Изыдор зажмурил глаза, и Рута превратилась в размытое очертание. Очертание приблизилось и село на траву. Изыдор вытянул перед собой руку и наткнулся на ногу Руты. Под пальцами он чувствовал маленькие волоски.

– Я бы хотел быть твоим мужем, Рута. Я хотел бы с тобой заниматься любовью.

Она отдернула ногу. Изыдор открыл глаза и посмотрел Руте прямо в лицо. Оно было каким-то холодным, ожесточенным. Не таким, какое он знал.

– Я никогда не буду этого делать с тем, кого люблю. Только с теми, кого ненавижу, – сказала она и встала. – Я пошла. Если хочешь, иди со мной.

Он торопливо встал и двинулся за ней, как всегда на полшага сзади.

– Ты изменилась, – сказал он тихо.

Она резко повернулась и встала.

– Конечно изменилась. А ты удивлен? Мир – злой. И ты это знаешь. Что это за Бог, который создал такой мир? Он или сам злой – если разрешает зло, – или у него в голове помутилось.

– Нельзя так говорить…

– Мне можно, – сказала она и побежала вперед.

Стало очень тихо. Изыдор не слышал ни ветра, ни птиц, ни жужжания насекомых. Было пусто и глухо, как будто он оказался в самой середине огромной пуховой перины или в снежном сугробе.

– Рута! – крикнул он.

Она мелькнула где-то между деревьями, а потом исчезла. Изыдор бросился в том направлении. Он беспомощно оглядывался по сторонам, потому что понял, что не сумеет без нее вернуться домой.

– Рута! – крикнул он еще громче.

– Я тут, – сказала она и вышла из-за дерева.

– Я хочу увидеть центр Правека.

Она потянула его в какие-то заросли – то ли малины, то ли дикой ежевики. Растения хватали Изыдора за рубашку. Перед ними выросла маленькая полянка посреди огромных дубов. На земле было полно желудей, прошлогодних и новых. Одни рассыпались в пыль, другие пускали ростки, третьи блестели свежей зеленью. В самом центре поляны стоял высокий продолговатый камень из белого песчаника. На этом обелиске лежал еще один, более широкий и массивный. Он напоминал шляпу. Изыдор заметил под каменной шляпой очертания лица. Сделал несколько шагов, чтобы приглядеться, и тогда увидел, что такие же лица были по бокам, с одной и другой стороны. То есть три лица. И вдруг Изыдор испытал чувство глубокой неполноты, как будто не хватало чего-то необыкновенно важного. У него было впечатление, что все это он откуда-то уже знает, что он видел и поляну, и камень в центре поляны, и три его лица. Он нашел ладонь Руты, но это его не успокоило. Рука Руты потянула его за собой, и они стали обходить поляну по кругу, идя по желудям. И тогда Изыдор увидел четвертое лицо, такое же, как остальные. Он шел все быстрее, а потом отпустил руку Руты и побежал, вперившись взглядом в камень. Он все время видел одно лицо, обращенное к себе, и два других в профиль. Теперь он понял, откуда бралось это ощущение неполноты, эта изначальная тоска, присутствующая в каждой вещи, каждом явлении, испокон веков, – нельзя одновременно охватить всего.

– Нельзя увидеть четвертого лица, – сказала Рута, словно читая его мысли. – Это и есть центр Правека.

Начался ливень, и когда они дошли до Большака, то были совершенно мокрые. Платье Руты прилипло к ее телу.

– Пойдем к нам. Обсохнешь, – предложил он.

Рута встала прямо против Изыдора. За спиной у нее была деревня.

– Изек, я выхожу за Уклею.

– Нет, – сказал Изыдор.

– Я хочу уехать отсюда в город, я хочу путешествовать, хочу иметь сережки и туфли-лодочки.

– Нет, – повторил Изыдор и задрожал. Вода стекала ему по лицу и размывала картину Правека.

– Да, – сказала Рута и отступила на несколько шагов назад.

Ноги под Изыдором подкосились. Он боялся, что упадет.

– Я буду в Ташуве. Это недалеко! – крикнула она и повернула обратно к лесу.

## Время Колоски

Злой Человек приходил на Выдымач по вечерам. Он появлялся из-за деревьев, когда наступали сумерки, и было похоже, будто он отклеивается от стены леса. Он был темен, тень древесных крон никогда не исчезала с его лица. В его волосах блестела паутина, в бороде бродили букашки и маленькие хрущи – это вызывало у Колоски отвращение. И пах он иначе. Не как человек, а как дерево, как мох, как шерсть кабана, как мех зайца. Когда она разрешала ему на себя взобраться, то знала, что совокупляется не с человеком. Это был не человек, несмотря на человеческий облик, несмотря на два-три человеческих слова, которые он мог сказать. Когда она осознавала это, ее охватывал страх, но и возбуждение, что и сама она превращается в лань, в кабаниху, в лосиху, что она просто звериная самка, как и миллиарды самок на свете, и внутри нее самец, такой же, как миллиарды самцов на свете. Злой Человек исторгал тогда из себя долгий, пронзительный вой, который, наверное, слышен был во всем лесу.

Он уходил от нее на рассвете и в дорогу всегда утаскивал что-то из еды. Много раз Колоска пробовала идти за ним по лесу, чтобы выследить его логово. Если бы ей это удалось, она имела бы над ним власть, потому что в собственной берлоге зверь или человек выдает свои слабые стороны.

Но никогда не получалось идти по следу дальше, чем до раскидистой липы. Как только на мгновение ее взгляд отвлекался от мелькающей между деревьями сгорбленной спины, как Злой Человек исчезал, словно проваливался сквозь землю.

В конце концов Колоска поняла, что ее выдает человеческий, женский запах, вот почему Злой Человек знает, что за ним следят. Поэтому она насобирала грибов, взяла древесную кору, хвою и листья и все это положила в каменный котел. Залила дождевой водой и несколько дней ждала. А когда к ней пришел Злой Человек и потом под утро уходил в лес с куском солонины в зубах, она быстро разделась, намазалась своей смесью и двинулась за ним.

Она видела, как на краю луга он сел на траву и съел солонину. Потом вытер руки о землю и вошел в высокие травы. На открытом пространстве он боязливо озирался и нюхал. Один раз даже припал к земле – и только через минуту Колоска услышала стук телеги на Вольской Дороге.

Злой Человек вышел на Паперню. Колоска вступила в траву и, пригнувшись к земле, бежала за ним. Когда она оказалась уже на краю леса, его нигде не было видно. Пробовала нюхать, как он, но ничего не чувствовала. Она беспомощно кружила под большим дубом, как вдруг около нее упала веточка, потом вторая и третья. Колоска поняла свою ошибку. Она подняла голову. Злой Человек сидел на ветке дуба и скалил зубы. Она испугалась своего ночного любовника. Он не был похож на человека. Он рявкнул предостерегающе, и Колоска поняла, что должна уйти.

Она пошла прямо к реке, где смыла с себя запахи земли и леса.

## Время Руты

«Варшава» Уклеи подъехала в лес настолько близко, насколько удалось. Но потом Уклея должен был выйти и оставшиеся метры идти пешком. Он спотыкался на буграх кривой лесной дороги и чертыхался. Оказавшись наконец перед полуразвалившейся хатой Колоски, он сплюнул со злостью.

– Эй, уважаемая, позвольте сюда, пожалуйста, у меня к вам дело, – закричал он.

Колоска вышла из дома и посмотрела прямо в красные глаза Уклеи.

– Я не отдам ее тебе.

На мгновение он потерял уверенность, но тут же взял себя в руки.

– Она уже моя, – сказал он спокойно. – Только вот уперлась, что ты должна ее благословить. Что я должен просить у тебя ее руки.

– Я не отдам ее тебе.

Уклея повернулся в сторону машины и крикнул:

– Рута!

Через некоторое время дверь открылась, и из машины вышла Рута. Ее волосы были теперь короткие и кудряшками выпадали из-под маленькой шляпки. В узкой юбке и на каблуках она казалась очень худой и очень высокой. Она с трудом шла в этих своих туфлях по песчаной дороге. Колоска жадно смотрела на нее.