Елена Ровинская
Парень для "Sекса"

НОЯБРЬ 2002 год.

Грустная вводная часть о том, как мне отдают ненужную рубрику, отбирают бухло и открывают правду.

Глава 1.

«Секс Андэ и Первая кровь»

Стояла поздняя осень, почти зима. Суровая и бесснежная. Низкое небо давило на голову, рождая идеи непонятного содержания… Наш главный редактор желал немедля внедрить их в жизнь.

Он сидел за своим столом, пил из кофейной чашки нечто, что вовсе не было кофе и, слегка заплетавшимся языком, вещал:

– Мы теряем молодых читателей. А все почему? А п-пытому, что газета застегнута на все пуговицы!.. Весь город пишет о сексе, а что делаем мы?.. Не пишем! И всем насрать!

Он гневно озирался вокруг. Все тоскливо молчали.

– Что, скажете, не насрать?! – восклицал Шеф. – Как больше денег требовать, так вы знаете. А как лучше работать!.. Вот ты, Ровинская. Что ты можешь сказать о сексе?

Застигнутая врасплох, за раздумьями о предмете, я открыла и снова закрыла рот. О сексе я могла сказать очень мало. Я еще помнила, как выглядит мужской член, но в руках давно не держала. Стыдясь и краснея, я пробурчала себе под нос:

– У меня секс – андэ.

Все в кабинете к тому времени уже знали, что «андэ» по-корейски обозначает «нельзя». Как и то, что «Секс – андэ!» называется моя, почти готовая книга.

– Это все потому, что ты в такой жуткий красный цвет покрасилась, – загрустил редактор, разгадав мой маневр. Неосторожно взглянув на меня, он дрогнул и сделал слишком большой глоток. Прохрипел примирительно: – Тебе так хорошо было беленькой!

– Я не знала, что эта хрень вопьется так намертво!.. Я думала, получится рыжий цвет. Ну, или красного дерева…

– Интересно, прям, чем ты думала, если ты сидела? – в пустоту спросил Чуви. – Скажи уж прямо, что набухалась и не ведала, что творишь…

Шеф резко взмахнул рукой, велев ему замолчать:

– Слушай, Ровинская! Я тут к чему клоню. Ты же у нас не просто Морковка, которая не умеет читать инструкции на флакончиках. Ты же – Секс-Андэ, молодая писательница и хостесс! Кому еще заниматься сексом, как ни тебе?.. Как будет «можно»? «Дэ»? Вот! Я уже название придумал для рубрики: «Секс дэ, первая кровь». Когда твоя книга «Секс – андэ!» станет бестселлером и все захотят узнать, что там было дальше, ты такая – хоп-па и продолжение достаешь! – под смех собравшихся, он еще раз на меня посмотрел, стараясь не выдать личного впечатления. – Девка ты… кхм… сочная. Все получится!..

– Ей бы слегонца «сок» согнать, перед тем как пытаться, – грызя ногти, не унимался Чуви. – Литра три, но десять было бы лучше.

В кабинете совсем уж гнусно и по-гиеньи заржали.

– Но же про спорт пишу! – попробовала отмазаться я, так же безуспешно пытаясь натянуть на жирные ляжки свитер.

Очень живо представила себе, как приношу игроку газету с его интервью, а на соседней полосе стоит рубрика «Секс – дэ!». Представила гогот из раздевалки и сальные комментарии. Представила так хорошо, что мне мгновенно сделалось плохо.

– Все под контролем, – колышась от смеха, Шеф подавился бухлом. – Никто не догадается, что ты – это ты. Ты псевдоним возьмешь, – он выдержал паузу и торжественно произнес. – Ангелина Злобина!

И все заржали еще заливистее: так звали героиню в «Сексе андэ!» и это все знали.

А еще так раньше звали меня.

Глава 2.

«Женсовет при свечах»

На нашей уютной кухоньке горели толстые свечи.

– Скажите мне правду! – требовала я, пожирая сосиску. – Я сильно свинья?

– Нет, – горячо возразила Богданова. – Кан – мудак, это всем известно…

– При чем тут Кан?! – настороженно уточнила я.

– Эээ… Просто так. Вспомнила… Эээ… Вон он, в окне…

Мы трое, не сговариваясь, посмотрели на Димин дом. Это было не трудно. Темнота, как в области проктологии, не посмела коснуться новой четырнадцатиэтажки. Она насмешливо светилась, во тьме квадратами окон.

Димины были без штор.

Бросая вызов конкурентам и снайперам, Кан расхаживал взад-вперед, прижав к уху трубку и орал, на кого-то, яростно размахивая рукой. То ли подбадривал, то ли дирижировал кем-то на расстоянии.

Утром у нас во дворе прорвало трубу.

Бонечка, с утра была дома и видела все. Почти. Она болела птичьей болезнью перепил. Сидела на подоконнике, пила свой рассол. Во дворе голосили бабки. Строители неспешно чесали репы. Из асфальта бил гейзер. Вода, красивыми волнами застывала на тротуаре.

Стороны никак не могли прийти к соглашению. Бабки хотели горячей воды, работяги – бутылку огненной. Бабки кричали, что станут жаловаться начальству. Работяги ржали, как кони и тут… кто-то вспомнил, что в наше время жаловаться надо не В ЖЭК, а совсем в другие структуры.

Три минуты спустя, рыча, фырча и меся колесами ледяную кашу, место действия украсил огромный джип. Стройный мужчина в черном, спрыгнул на землю. Бабки расступились пред ним, как море пред Моисеем и вновь сомкнулись за его могучей спиной.

– Что за хуйня? – рек прибывший.

Строители оробели.

Какое-то время они все вместе смотрели, как из асфальта бьет кипяток. Затем Кан опять воздел руку и строители принялись за работу!

Принялись так резво и резко, что у Бонечки от их мельтешения померкло в глазах. Она бросилась в туалет; рассол фонтаном хлынул из горла… и свет погас! Это строители повалили бульдозером электрический столб.

– Позвони ему! – заявила Бонечка.

Я посмотрела в окно. Дима бывал ко мне расположен. Но время и место, все время назначал сам. Вчера он мне, разве что в лоб не плюнул.

– Я лучше уж посижу без света, чем полежу при свечах.

Бонечка рассмеялась и наклонилась, чтоб прикурить от свечки.

– А где Макс, вообще? – спросила я. – У него ведь тоже нет света!..

– Без понятия. Он не берет трубу. Либо копает себе могилку в лесу, либо трахается.

– Или, работает, – вмешалась в беседу Ирка. – Знаете, такая новая хрень: делаешь что-то полезное, а тебе за это платят.

– Неутомимый труженик, – обобщила я.

– В отличие, от тебя.

Самая успешная из всех нас, Ирка была настроена и меня подтолкнуть к успеху. Невзирая на то, как этот «успех» пугал. Я вообще не выносила стресса, я хотела бухлишка, любви и назад в Корею. А Ирка хотела, чтоб я работала, продвигала книгу про «Секс андэ!» и пить бросила.

– Дура, что ли? – взвыла она, словно прочитав мои мысли. – Тебе двадцать один год, у тебя выходит книга и дают собственную рубрику!.. А ты сидишь, как… тупая, – Ирка явно хотела сказать «Богданова», но в последний момент сдержалась, ибо Элина сидела с ней рядом. – И хочешь все бросить!

– Рубрика в газете, – вмешалась Бонечка, закатывая глаза. – Х-ха! Достижение!

Печатные СМИ, по ее словам, существовали лишь потому, что в стране по-прежнему не хватало туалетной бумаги.

– Но что ребята подумают? – воскликнула я, вновь озаботившись мнением хоккейной команды.

Ирка деликатно смолчала. Я зло прищурилась, услыхав в ее молчании: «Нужна ты ребятам, чтоб они о тебе думали!» Бонечка деликатностью не страдала. Сказала вслух:

– Они и не заметят, не ссы. Кроме тех, кто работает в «МД», никто его не читает.

Когда-то она и сама работала на «МД». Как обычно, несколько месяцев. Молодая, да ранняя, Элина успела поработать во всех городских газетах, но ни в одной из них не сумела оправдать ожиданий. Из «МД» ее тоже уволили. За то, что слишком талантлива.

Так, во всяком случае, утверждала сама Богданова. По словам оставшихся, Элина сильно пила. Это повышало ее самомнение, снижая при этом производительность. Чтобы быть уволенной; из нашей конторы; ЗА ПЬЯНСТВО!!! надо было особенно постараться.

Она смогла!

Теперь Богданова сидела на «Даль-ТВ», ведя войну с редактором спортивной редакции по кличке Хомяк. По собственным словам Бонечки, Хомяк ненавидел всех, кто выше его ростом, баба и любит ХК «Амур». Богданова подходила по всем категориям.

Но мы-то с Иркой знали: на «Даль-ТВ» она висит на тоненьком волоске по той же причине, что и в «МД». Из-за бухла. Висит, потому что Кроткий из жалости, как-то намекнул Хомяку, что врежет ему в лицо, если тот не прекратит обижать Богданову.

Хома прикинул силу, с которой Макс бьет, помножил на его габариты и кротко отстал.

– Если ты перед камерой, тебя знают все, а ваши рубрики – фи-и-и, – не подозревая о моих мыслях, Элина подперла ладонью ухо и протянула стакан. – Мы пьем или что?..

– Разговариваем, – напомнила Ирка, тщетно пытаясь отодвинуть бутылку, но Бонечка все равно до нее добралась, едва не опрокинув все свечи.

Последовало короткое препирательство в стиле «Ты пьяная! – Нет, не пьяная!», после чего Богданова заполучила остатки вина и, довольная, тут же их проглотила.

Прямо из бутылки.

Какое-то время она сидела не двигаясь. Склонив по-совиному голову к одному плечу, прислушивалась к своим ощущениям. Потом возвестила:

– Нет. Не торкает… Ёпа-мать! Займите денежку до зарплаты?

Ирка вздохнула. Она единственная в нашей квартире получала ЗАРПЛАТУ. Моей хватало только на то, чтобы купить сигарет и скинуться на бухлишко. Бонечка же просто занимала у всех, кто по какой-то причине не мог отказать ей. Тем и жила, смеясь, что долги возвращают трусы.

– Только на пиво, ясно? – спросила Ирка, понимая, что не получит своих денег назад.

Бонечка умильно кивнула. Когда ей нужно было «догнаться», она могла унижаться до бесконечности. Ирка вздохнула и с брезгливым презрением отслюнила пару купюр. Не заметив, или же притворившись, что не заметила ее взгляда, Элина защебетала, как канарейка и, прямо в тапочках, убежала в холодную темноту.

– Интересно, когда до нее дойдет, что во всем квартале нет света и ни один ларек не работает, – не сдержалась я, – она вернется или до следующего квартала в тапках дойдет?

Ирка мне не ответила. Какое-то время она стояла, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, затем накинула цепочку на дверь и села за стол. Заговорила короткими рубленными фразами.

– Послушай меня. Пять лет назад, Богданова была смазливой тоненькой девочкой с задатками хорошего журналиста. Совсем, как ты, Лена.

Я кивнула: такие легенды ходили, но я в них не верила. С нами жило нечто опухшее, скандальное, с невероятно толстыми бедрами и такими ядреными ляхами, что когда Богданова садилась на стул, они свисали с него, как собачьи брыли.

Нечто бухало, словно Хемингуэй и рассуждало о блядстве в литературе. Часть речей предназначалась конкретно мне – за книгу о хостесс, часть – Донцовой. За громкий успех. Остальные спичи служили прославлению будущего труда, который Бонечка непременно напишет, как только… выйдет замуж и родит «ребятенка».

Чем это могло помочь ей в творчестве, Элина не уточняла. Лишь плакала. Главное препятствие состояло в том, что замуж и рожать она хотела непременно от хоккеиста. А хоккеистов, желающих жениться на Бонечке, все не было. То ли они все комплексовали, зная о ее увлечении Линдросом, то ли она недостаточно ясно ждала понять, что хочет за кого-нибудь замуж…

В зависимости от степени своего опьянения, Элина готова была рассматривать обе версии. Но в писательстве ее и это не продвигало.

– Ты знаешь, женщина всегда теряет многое, когда предлагает саму себя, – сказала Ирка. – Потому что, когда ее не хотят покупать за назначенную цену, сумму приходится постоянно снижать. Это ломает самооценку и сказывается на внешности.

Я молча макала палец в застывающий на блюдечке воск. В глубине души я была уверена, что лично мне ничего подобного не грозит! Разумеется, я скоро выйду замуж за американца… Уеду в Штаты и забуду все это, как страшный сон. Зачем вообще работать?.. Разве что только хостесс… У Димы?

Здравый смысл, слегка осоловевший от алкоголя, вяло твердил: куда тебе к Диме, а, толстожопая?! Тебя теперь даже Агазар не возьмет. Но я велела внутреннему голосу замолчать. К следующему лету, в этом я была уверена аб-со-лют-но, я точно сброшу эти лишние килограммы. Всего-то три… Ну, хорошо, пять!.. Семь. Нужно только собраться с духом и сесть на диету!..

«Да, уж соберись! – верещал здравый смысл. – Напихайся в последний раз шоколадками и все – диета!»

– Я неспроста заговорила о Бонечке, – снова заговорила Ирка, глядя куда угодно, только не на меня. – Ты все время над ней смеешься, но правда в том, Лена, что Бонечка – это ты.

Я подавилась собственным превосходством и подняла глаза.

– ЧТО-О?! Я?!!! Я – толстая, как она?

– Да, – подтвердила Ирка, – ты – толстая. Но самое худшее, что ты ничего, кроме интервью не пишешь. Ты, как и она, сливаешь талант в дыру. Может, вы с Бонькой до сих пор не заметили, но ваша подруга Шафранская – уже ведущая собственной передачи. Ты – автор книги. Сейчас. Но когда книга выйдет, публика захочет увидеть танцовщицу-хостесс, а не разожравшуюся свинью. Угадай с трех раз, кого же они увидят?

Мои зубы скрипнули.

– Ты должна что-то сделать, пока все еще не поздно! – твердо сказала Ирка. – Эта рубрика – шанс что-то доказать, как профессионалу. Возможно, последний. Другого такого шанса может уже и не быть. И возьмись ты, мать твою, за себя! Хватит уже бухать у окна и смотреть на Кана!

Я онемела и замерла! Я была уверена, что моя любовь – тиха и неразличима. Взгляд предательски метнулся на Димины окна. Он уже перестал носиться по комнате и теперь курил в распахнутое окно. Наверное, выебал мозги собеседнику и теперь с удовольствием перекуривал.

– Где я возьму столько мужиков, чтобы вести еженедельную рубрику? – огрызнулась я.

– Придумай кого-нибудь, – сказала Ирка, окидывая меня выразительным взглядом. – А для начала прекрати напиваться всякий раз, когда тебе грустно. И прекрати жрать. И еще, по Кану: если ты не в курсе, он тебя увидел и охренел!

Сила инерции растянула губы в самодовольной улыбке. Все я помнила. Дима пялился на меня через зал танцевального клуба и, не веря глазам своим, что-то спрашивал у Ирки и Бонечки.

– Спросил, зачем я в такой жуткий цвет покрасилась? – предположила я.

– Не-е-ет, – ответила Ирка зло. – Он спросил, цитирую: скажите мне, что она ест – я не буду.

Я подавилась куском, который жевала. Самооценка рухнула на пол и разлетелась на тысячи кровавых кусков.

– Мудак!

– Да, мудак, тут никто не спорит, – сжалилась Ирка. – Но давай в таких вопросах будем полагаться на мудаков: они не соврут из вежливости… Черт!

Она поднялась, заслышав бег молодого слоненка, сумевшего раздобыть бухло, скинула дверную цепочку и положила руку на ручку двери.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь. Что Кан ни черта не понимает в женщинах, невзирая на то, что вами торгует. И я тебе сразу отвечу: Богданова тоже думает, будто все еще хороша собой.

Глава 3.

«Утро субботы»

Я проснулась посреди ночи со странным ощущением чистоты. Сознание еще потягивалось в истоме, как бывало всегда, когда я просыпалась в ночи. Обычно, ощущение карусели наваливалось не сразу и у меня всегда было несколько мгновений вообразить, что я не пьяна. Потом накатывало все сразу. Тошнота, сушняк и отвратительное чувство вины за все, что я по пьяни наделала. Я напряглась, сканируя уровень алкоголя в крови.

«Что я делала вчера?»

Я рывком сжалась, натянув на голову одеяло и замерла в ожидании приступа чувства стыда… Но тело молчало. Тошнота и стыд не накатывали. Сушняка не было. И тут я вспомнила! Я ведь со вторника ничего не пила.

Совсем! Вчера ночью, я никому не звонила. Не писала СМС, не валялась на лестничной площадке, как перевернутая обдолбанная черепаха. Я была дома. Всю ночь. Спала!..

И мне сегодня нечего было стыдиться.

Я приподнялась, не в силах поверить в происходящее лежа. Комната не кружилась и не дрожала, по ней не летали ни искры, ни мушки, ни прочие потусторонние предметы. Не понимая, что тогда могло меня разбудить, я прислушалась.

– Лена… Лена…

По коридору из ванной, шлепая по полу ладонями, ползла Богданова. Я вышла – взглянуть. Как и предсказывала Ирка, глазами трезвого человека, человек пьяный выглядел ужасающе.

– Бля, Лена, – прохрипела Элина, – я умираю… Принеси мне воды.

…Утром, когда Бонечка, выблевав лишнее, забылась тяжелым сном, встала ко всему привычная Ирка. Я уже сидела на кухне, поджав под себя ступню и без всякого удовольствия рассматривала ужасно рыхлую ляжку.

– Я – жирная! – трагически сообщила я.

Ирка зевнула, закрывая ладонью рот и сладко причмокнув, посмотрела на собранный в горсть целлюлит.

– Я знаю, – сказала она. – Признание – первый шаг к очищению. Теперь твоя задача как можно скорее сбросить…

Она хотела еще что-то мудрое мне сказать, но в дверь постучали и я чуть не свалилась со стула, запутавшись в собственных ногах.

– Да это всего лишь Макс, – успокоила Ирка.

– Он увидит мои жирные ляхи!

Ира деликатно прокашлялась. Я с ужасом вспомнила, что он уже видел меня. Толстую, опухшую, пьяную, блюющую… И мой целлюлит – далеко не самое мерзкое в этом списке.

– Пойду надену халат, – простонала я.

– Сперва цепочку с двери сними, – посоветовал из тамбура Макс.

Я пролетела мимо. Если это слово позволительно употреблять человеку, чьи ляжки не влезают на табуретку. «Протопала, как Годзилла на Токио!» – так будет честнее.

Халат не сходился. Выругавшись, я в отчаянии влезла в спортивные штаны. Натянула футболку и набросив сверху халат, причесала волосы. Слишком озабоченная жопой, я не сразу обратила внимание на лицо. А потом, внезапно отметила: какие ясные у меня глаза, когда не глядят поверх опухших мешков под ними. Я замерла, поворачивая голову то вправо, то влево. Видение не пропало. Да, толстая, но не мерзкая. Вовсе нет. Даже хорошенькая, если не брать в расчет второй подбородок. Я вскинула голову, чтобы он не сразу бросался в глаза и пошла обратно.

На кухне пахло кофе, и Ирка негромко переговаривалась с Максом.

– …в самом деле? Может, у нее просто деньги кончились?

– Я это слышала!

Макс обернулся, и кислая мина сменилась на удивленную.

– Охренеть! – сказал он вслух, со свойственной ему «деликатностью». Видимо, отметил мои ясные очи.

Я промолчала, не уточнив. Я всегда при виде него робела. Особенно, когда Кроткий был в своем братковском прикиде. Но сейчас, в ярком свете утра, сосед казался всего лишь очень крупным, хорошо прокачанным молодым человеком, бритым под полубокс. Его загривок был миролюбиво опущен, цепь безголовой змеей валялась среди тарелок, а кожанка висела на стуле.

Он был весьма красивым молодым человеком, – должна сказать, – с дерзким смуглым лицом и свежим засосом на шее. Я тихо вздохнула: везет же кому-то.

В случае Макса: каждую ночь – разным.

– Ты что, умерла и возродилась, помолодев? – он ухмыльнулся и закусил губу.

– Да прекрати ты, – приказала Ирка, которая была той единственной, что смогла отказать ему. – Чтобы бросить пить требуется больше храбрости, чем ты думаешь!..

– Ты похудела что ли? – не унимался Макс, рассматривая меня. – Не пойму, в чем прикол. У тебя лицо какое-то другое.

– Это отек спал, – сказала Ирка, разбивая на сковородку яйца. – Ты поправила текст?

– Что за текст? – справился с собой Макс. – Интервью? С кем? Дашь мне почитать?

Макс был большим хоккейным фанатом.

Порой, когда на него находило лирическое настроение, он пытался мне втолковать, что талант пропивают, даже если он есть. Еще как пропивают. Если не верю, то почему бы мне не взглянуть на Богданову. Когда ему было не до лирики, Макс выражался прямее.

– Это в новую рубрику. Про секс…

Я съежилась под его насмешливым взглядом, ожидая, что Макс проломит хрупкую корочку самоуважения; одной единственной грубой шуткой. Но он лишь хмыкнул, явно вспоминая про собственный опыт и придвинул к себе тарелку с яичницей.

– Кстати о сексе, – сказала Ирка, имея в виду «Секс андэ!», – ты говорил с Каном?

Я нервно дернулась.

Ирка уже давно вынашивала идею уговорить Диму, развесить рекламные плакаты по офисам. И взять пару коробок книг, чтобы продавать их девочкам, которые только собираются поехать в Корею. Кан почти согласился… но на прошлой неделе встретил меня.

– Он сомневается, – коротко бросил Макс. – Сказал, что стоит девочкам разок посмотреть на автора и они побегут от него быстрей, чем он, в свое время, от моджахедов.

Я покраснела, проклиная Диму, Макса, себя… Захотелось напиться и погрузиться в спасительное тепло разливающейся по венам «анестезии».

– Она похудеет, – сказала Ирка уверенно. Как рекламный агент издательства, она ждала этого момента два года и не собиралась проигрывать какому-то целлюлиту. – Сейчас два килограмма слетит просто без бухла. А если еще начать тренировки и на диету сесть, она через пару месяцев снова станет конфеткой… А ну-ка, закрой эту дверцу и даже думать не смей!

Ее взгляд был подобен визжащей циркулярной пиле. Превозмогая себя, я отвернулась от коньяка и ограничилась кофе, сев подальше от Кроткого. Через всю кухню Макс мрачно смотрел на меня, тщательно пережевывая яичницу.

– Блядь, я тебя прошу: перекрасься… Когда я это вижу, мне кажется, что ты довыебывалась и Кан тебе башку прострелил.

– Крестись! – огрызнулась я.

Он фыркнул, нисколько на меня не обидевшись. Он был выше этого. Не будь я частью интерьера, в котором ему готовили, Макс даже разговаривать бы со мной не стал.

– Ты, правда, была танцовщицей?..

Я задохнулась негодованием. Ирка сделала знак молчать. Вчера мы с ней составляли план похудения и карьерного роста, для чего отобрали несколько старых снимков для вдохновения. И Ирка молча взяла альбом с холодильника и сунула его Максу.

Тот ухмыльнулся ей, придвинул его к себе и подавился яичницей. Широко распахнутыми глазами, ухватившись рукой за горло, он смотрел то на снимок, то на меня. И я не ощущала себя польщенной, скорее, наоборот.

– Это – действительно ты?

– А кто еще?!

– Твоя сестра-близнец, которую ты сожрала после пьянки.

– Прекрати, а? Дай сюда!

Макс прекратил, но альбом не отдал.

– Стой-стой-стой! Я тебя где-то видел…

Он задумчиво листал его взад-вперед. Я ждала, что он вспомнит до-корейское лето, но он сказал:

– В своих мечтах эротических…

Я прямо покраснела, польщенная.

– Запиши это мне в альбомчик. Как мотиватор.

Кроткий вздохнул как-то странно и посмотрел на меня. Теперь в нем проснулись бабник, бизнесмен и менеджер по развитию.

– А я-то думал, чего Кан такой весь выдержанный. Он знает, что там, под слоем твоих жиров…

– Да отвяжись ты от меня со своим Каном! – прошипела я, выпуская дым из ноздрей. – Он тебе платит что ли, чтобы ты меня изводил?!

– Нет, конечно… Я делаю это бесплатно, потому что сам тебя терпеть не могу.

«Идиот!» – яростно, но молча, подумала я.

– Он тебя трахал? Ну, раньше, когда ты была худой.

– Нет.

– Но тебе хотелось бы?

– НЕТ! – рявкнула я, теряя терпение и ненавидя его до самых глубин души.

Макс рассмеялся и потер руки. Я раздавила окурок и допила кофе. Вмешалась Ирка.

– Макс, хватит!

Он отмахнулся:

– Ты что, ничего не жрешь?

– Я на диете!

– Ты через пару дней сорвешься. Нельзя голодной сидеть. Есть надо, но понемногу. Каждые три часа какую-нибудь мелочь ешь. Творог там, яйца, бутерброд с сыром и ржаным хлебом. Сладкое, шоколадки, пиццу, печенье – все на хер. Забудь. Есть надо, но только правильно. Гречка, овсянка, курятина без кожи, яйца, творог. Короче то, что я ем… Да, и воды пей побольше.

Я посмотрела на его бицепс, без капли жира и хмыкнула, признав, что в его словах есть смысл. Кроткий по инерции чуть напряг его, как делают все мужчины, которые ходят в зал. Потом опомнился и расслабил.

– Но самый главный секрет: надо бросить курить.

– Да меня же порвет на части, как хомяка!

– Если бы я так распустился, я бы сам себя на части порвал.

– «Спасибо»!

Макс сделал широкий жест, мол, не за что; провел куском хлеба по тарелке и поднялся, чтобы положить ее в мойку.

– Блин, где же я тебя видел? – он снова принялся листать мой альбом, и я его забрала, опасаясь, как бы он на самом деле не вспомнил.

Макс поднял голову и чуть прищурил глаза.

– Если бросишь курить, это перебьет тебе тягу к алкоголю и жрачке. Тебе будет так хотеться курить, что все остальное просто отойдет на второй план. Ты будешь срываться, но первым делом на сигареты.

Он снова посмотрел на меня, явно собираясь сказать какую-то гадость, но передумал.

– Сколько тебе лет, мать?

– Двадцать два, – ответила я.

У Макса выпала челюсть.

ДЕКАБРЬ 2002.

Часть вторая, в которой измученная трезвым взглядом на мир, я начинаю резвее работать лапками.

Глава 1.

«Тима-Эквилибриум и прочие вымышленные герои»

Шеф откровенно, из горлышка, заливался пивом.

Напряженный вторник и сдача номера, были позади. Расслабленная среда, когда все откровенно лечились от стресса, – тоже. Был четверг, день обзора газеты.

День, когда всем предстояло напрячь мозги и опять включиться в работу.

Слегка опухшие, – в зависимости от тяжести расслабления в среду, – сидели коллеги-мужчины. Слегка задумчивые, – щурясь от табачного дыма, – смотрели в пустоту девушки. Мы с «подружкой» Тимошей сидели у выхода, позади всех. Он – потому что не курил вообще, я – потому что пыталась бросить.

Тимур сидел, отклонившись назад всем корпусом, я – всем корпусом подавшись вперед. Голова кружилась от попытки втянуть в себя сигаретный дым, уже переработанный чьими-то легкими. Макс был прав: желание курить затмевало все остальные.

Не хотелось ни есть, ни пить, ни даже мечтать о Диме. Только курить. Курить!.. Курить!.. Курить!!! Дайте мне сигарету, ради всего святого!..

– А что? – сказал Шеф, постучав по газетной странице. – А ведь неплохо, Ровинская! А ведь можешь же, когда хочешь… Это ты про того американца писала? Как его?

– Скотт. Да. Про него.

– Ммм… – сказал Шеф. – А почему ты в книге про этого Скотта не написала?

– В книге был Влад Орлов.

– Ну, а смысл придумывать? Написала бы про американца…

Все посмотрели на меня.

Я прокашлялась.

Покраснела.

Не писать же в книге про то, что Скотт мне так и не позвонил. И я сменила тему:

– Влад – это прототип одного моего другого мужчины.

– А-а-а, – сказал Шеф. – Круто-не-ипатцо… У нашей Ровинской мужчины есть. Ладно на первое время сойдет, но учти, истории должны быть не выдуманные. Понятно? Знаю я вас, писателей. Только отвернешься, уже из пальца высасывают.

– Где я вам возьму не выдуманную? – оскорбилась я. – Тиму изнасилую? Или, Чуви?

Шеф ужасно развеселился.

Наш Чуви – помесь Мастера Йоды и Чебурашки, был самой асексуальной персоной в редакции. Кроме того, ненавидел меня всей маленькой, но гордой душой, сокрытой в сухоньком теле.

– Есть же еще Полковник, – напомнил Шеф. – Смотри, какой симпатичный мужчина!.. Тоже бывший военный, как Скотт.

Все разом уставились в угол, где Полковник, словно почуяв, что говорят о нем, тревожно всхрапнул во сне. Он был толст, лыс и кудряв, словно престарелый Купидон, сохранивший детский румянец.

– Спасибо! – горячо и неискренне ответила я. – Я воздержусь. Если он не бросит идею писать о Кане, он все равно не жилец.

Шеф похихикал. Снова посмотрел на меня.

– Да, кстати… Ты что, похудела что ли? Я не пойму…

– На три килограмма, – ответила я, краснея от гордости. – Я почти три недели не пью.

Новость вызвала вялое колебание масс: в конторе терпеть не могли перебежчиков.

– И не курит, – вставил Тимур.

– И не ест, – страшным голосом сказал Чуви.

– Ну-ка, ткни ее палкой, – сказал Шеф Чуви. – Может она вообще сдохла, а я ее прошу о сексе писать.

Общий смех был долог и оскорбителен.

– Что с тобой, Ровинская? – по-отечески спросил Шеф. – Заболела?

– Она влюбилась! – ответил Чуви.

Да так уверено, что я поняла: маленький очкастый говнюк читает мои переписки по «аське».

– В Тимоню?! – всплеснул руками зловредный Шеф, копируя чью-то бабушку.

Тимур закатил красивые осетинские очи и промолчал.

– Не-а.

– В этого их соседа-братка? – всерьез загорелся Шеф, ехидно потирая ладони. – Как его?.. Гаева?

– Еще круче! Про кого она все время по поводу и без повода говорит?

– Про зарплату!

– Про Диму-Матрицу, – не выдержал Чуви.

В редакции откровенно и зло заржали: все знали, что Дима встречается с Сонечкой, по которой сохнет Тимур.

– Вы что, с Тимоней в паре работаете? Он – по блядям, ты – по сутенерам?

– Соня – не проститутка. Она – модель, – сообщил Тимур.

Все посмотрели на меня, но я не горела желанием защищать Диму.

– Х-м-м-м, – протянул Шеф, складывая пальцы шатром и раскачиваясь в руководительском кресле. – Слушайте, я вот чего не пойму. А почему он – Матрица, а не Нео?

Не понимая, чего вдруг Шефу вздумалось валять дурака, я закусила кончик шариковой ручки.

Он прекрасно, как и все в этом городе, знал кто такой Дима и почему его называют Матрицей. Кан был похож на Киану Ривза и носил длинные, в пол, черные пальто. Братки же были люди простые. Их жизнь, совсем не так давно была так коротка и стремительна, что им некогда было вдаваться в детали. Видя на плакатах с надписью «Матрица» похожего чувака, просто не заморачивались тем, что чувака звали Нео.

Сам он, насколько я знала, не заморачивался вообще, и откликался только на имя-отчество.

– Ему еще повезло, что он кореец, – заключил Шеф, – был бы русским, его бы звали Бригадой.

– Вообще-то, – вставил Тимур, – Кан – не корейская фамилия, а немецкая…

На днях Соня Попова, представила его Диме и Тима легко и привычно внес его в список «близких друзей». Любил он знакомствами козырнуть.

– Ты бы лучше его про скандал с ментовскими субботниками, расспросил! – Шеф махнул на него рукой.

– Это не он был, это Агазар, который «Агава», а Кан, – не сдержалась я.

– …народный целитель. Сгоняет жир с жопы на расстоянии, – перебил меня Чуви.

Он обернулся и руками послал мне энергетически-мощный заряд, словно Кашпировский:

– Сбрось вес!

Я выбросила руку вперед и, хоп-с, попала!

Звонко щелкнув Чуви по лбу, газета подпрыгнула и маленький Йода схватился за лоб.

– Сучка!

– Кстати, Ровинская, а что за хрен вчера в обед тебя на «мерседесе» катал? – никак не мог вспомнить Шеф, а может, издевался по своему кошачьему вдохновению.

– Виталий, он страховую фирму держит.

– Секс – дэ? – глумливо заулыбался Шеф.

– С Виталием?! – оскорбилась я, не вовремя распознав крючок. – Да он коротышка!!!

– Нет, ну не дура ли?! – возмутилась Светка-дизайнер, случайно пробегавшая мимо и притормозившая, спинным мозгом уловив, что планерка готовится привычно перейти в балаган. – К ней мужик на «мерсе» клеится, а она на рост смотрит!

– Дура! – с готовностью согласился Шеф. – Кто там смотрит на рост, когда мужик в «мерсе»? Ну, в крайнем случае, подушечку у Долотова заберем. Подложишь.

Подушечка с гречишной крупой, которая была главной темой позавчера, лежала под задом самого Долотова, предохраняя тот от потения. Почуяв неладное, он заерзал прислушался к разговору.

– Вот еще, – сказал он, покрепче прижимая подушечку к стулу. – Пусть Ровинская сама себе такую же купит…

– …положит себе на лицо и надавит, – вставил Чуви.

Это, внезапно, показалось мне хорошей идеей.

В ресторане, куда Виталий меня привез, мы абсолютно случайно встретились с Каном.

Город был маленьким, и все бывшие бандиты посещали один общепит. «Шанхай» вечером, «Русская кухня» – днем. При виде меня Кан утратил внутренний дзен и уже не мог спокойно жрать свои голубцы. Он проглотил кусок, который жевал и тут же поднялся.

То, как он, бросив деньги, вывалился из зала, заметили сразу все. В особенности Виталий. Он вспомнил, что не доделал какие-то важные дела и отвез меня обратно в контору. Я сразу догадалась, что это конец.

Было слишком горько рассказывать, что меня бросили, даже не поматросив. Но еще горше – из-за того, что Кан себя вел так по-свински. Ему мало, молча, ни за что меня презирать! Ему обязательно, чтобы о его чувствах знали все в городе!

– Чуви, – спросил Шеф. – Что ты на нее опять взъелся? Секс андэ?

Под оглушительный хохот Чуви надулся, раненный внезапным предательством.

– Сын он мне! – ответила я.

Вчера, скучая в ожидании полосы, мы с Тимой решили завести ребенка. Чуви оскалился и показал мне свои маленькие средние пальчики.

– Будешь плохо себя вести, поедешь жить к дедушке, – пригрозила я.

Все опять посмотрели на прикорнувшего в уголке Полковника. Полковник снова тревожно всхрапнул во сне.

– Погоди! – вдруг вспомнил Шеф, вдоволь насмотревшись на спящего. Вид полковника подвел его к криминалу. – А этот твой сосед… Макс, верно? Тот бык здоровый…

– Он – не бык! Его мама – учительница литературы. Он книги пачками…

– …связывал и жал от груди, – перебил Долотов. – Большой ценитель Толстого.

Как представитель интеллигенции, он не терпел и мысли, что тип, вроде Макса может тоже уметь читать. И его реплика вызвала соответствующую реакцию у тех, кто ничего, тяжелее стопки романов не поднимал.

– Цыц! Бабы любят спортсменов!

– Он не «спортсмен». Он под Матрицей бегал. У них была своя группировка, – проворчал Долотов. – Полковник же предлагает статью о них написать.

Я покосилась на Полковника и обреченно вздохнула.

– Валерий Михалыч, – ехидно окликнул Шеф. – Псс!.. Агент Смит!.. – он подумал и вдруг сказал. – КАН!

Веки спящего дрогнули и глаза распахнулись, словно у гоголевской Паночки.

– Подлец, убийца и сутенер! – хрипло вскричал Полковник. Заволновался. – Шеф, я же насчет него могу журналистское расследование провести… Я же этого Кана вот так вот возьму! – он сжал кулак в воздухе и потряс, будто чью-то шею. – Вот так-ко вот!..

Шеф окинул его укоризненным взглядом лечащего врача.

Полковник был куда более веселым объектом для насмешек, чем я. Стоило кому-то упомянуть имя Кана, якобы, невзначай, как Полковника рвало на полоски.

Я знала, что в молодости, после того как Диму не продвинули по службе из-за его азиатской внешности, он не сдержался и набил лицо своему командиру. Теперь этот командир сидел напротив меня и все еще жаждал мести.

– Ну, что ты так все горячишься, Михалыч? Спал бы дальше: Полковник спит, планерка идет. Ровинская, ты видела? Вот так, со страстью, надо писать о сексе!.. Поехали дальше.

Но дальше мы не поехали.

– Тьфуй! – Полковник махнул на меня рукой, словно обоссаными трусами. – Только знает, что жопой вертеть ваша Ровинская!

Шеф радовался, словно дитя.

– У Ровинской красивая жопа! – заметил Долотов. – Хотя об этом может лучше сказать Тимур.

Тимур очнулся не сразу: он сидел, развалившись на стуле, небрежный и грациозный, как леопард и мечтал о Сонечке.

– Мурр, – сказал он и я благодарно мурлыкнула в его сторону.

– Что я говорил?! – заорал Полковник, взбешенный еще и этим. – С этим двумя невозможно работать! Они же целыми днями только и делают, что шепчутся, обнимаются и шебуршат шоколадками. Ничего не слышно!

– Ай-яй-яй! – посочувствовал Шеф. – Тебе не слышно? Тимур! Полковнику не слышно, как ты шебуршишь Ровинскую!

Полковник побагровел и привстал:

– Мне не слышно интервью, которое я пытаюсь расшифровать!!! Показания свидетелей!

Шеф замахал на него руками.

– Слушай, Михалыч. Если так хочешь писать про Кана, напиши рекламный материал. Что-нибудь героическое, из армейских времен. Например, как Кан переводил старушку через минное поле. Как снял котенка с дерева. Только руками, не из винтовки снял…

Я тихо хрюкнула, представив себе, как Дима лезет на дерево, чтобы спасти котенка. В черном пальто и отдраенных до блеска ботинках. Потом, до меня дошло:

– Он, что опять заказал рекламу?

– С утра позвонил. Сказал, что ты в курсе…

Я глубоко вздохнула и улыбнулась. Видимо, Кан проспался и понял, что был немного несправедлив. В этом весь Дима. Сперва он голубцами в меня плюется и убегает, потом покупает полосу под рекламу и просит, чтоб я пришла.

– Кстати, Ровинская, а зачем он столько твоих книг заказал?

– Пытается культурно расти, – вставил Чуви. – До уровня своего друга Макса.

– Бицуху качает, – пояснил Долотов.

Все разом заржали и загалдели наперебой.

– Ровинская – не Толстой.

– Она пишет легкую литературу.

– Пришлось коробками брать…

– Выродок! Щ-щенок!.. – не унимался Полковник. – Вырастили на свою голову… Он у меня служил…

– Сонечка говорит…

– Сонечка твоя дура!

– Она не дура, она модель!

– Бандитская подстилка!

– Они друзья!

– Она с ним спит! – завывал Полковник. – Спи-и-ит!

Тимур начинал беситься. Шеф улыбался глазами, как добрая фея.

– Михалыч, ты точно не хочешь взять рубрику про секс? Ты мог бы от лица Сони Поповой писать о Кане. Кто-нибудь в курсе, Соня Попова может писать?

– Люди! Люди! Слушайте! Еще газету не до конца обсудили! А у меня интервью, – вмешалась милая, интеллигентная Марина Левинова.

– Да что там обсуждать? Один спорт остался и анекдоты, – сказал Чуви. – Прямо не знаю, что смешнее…

– Тима, – сказала я, – Я передумала. Не хочу я ребенка. Давай этого гаденыша положим между оконных рам?

Тима меня не слушал, но все равно сказал «мурр».

Шеф поднял голову и посмотрел на Тимура. Потом на меня.

– Я знаю, чего твоей рубрике не хватает! – воскликнул он. – Нужен парень для «Sекса». Как Влад Орлов… Щас-щас… Матрица уже есть, знаю! Знаю! «Эквилибриум». Тимон! Ты отныне Тима-Эквилибриум. Сонечка Попова дождется, пока кино выйдет и сразу же поймет, кого потеряла!..

– И Кан, – вставил Чуви.

Под ржание коллег мы с Тимуром тоскливо переглянулись: как тяжело быть трезвыми среди этих невыносимых людей.

Глава 2.

«Список претензий и… тренировок»

– Держи, – сказал Макс, протягивая мне сложенный вчетверо лист бумаги.

Он все еще держался со мной натянуто, но уже не грубил. И тем не менее, почуяв, что я одна, сосед застыл на пороге.

– Что это? – спросила я и протянула руку, стараясь не прикоснуться к его руке, чтобы он не решил, что я его домогаюсь.

– Стихи! – огрызнулся Макс, его взгляд вонзился мне в переносицу, как раскаленный гвоздь. – Набросал вчера в лунном свете, бля…

Трезвость имела один неприятный побочный эффект: приходилось видеть вещи в истинном свете.

– Почему ты так меня ненавидишь?! – спросила я.

И, пожалуй, впервые в жизни, я осмелилась поднять на него глаза.

Красивый, сволочь. Жесткий, холеный… как камень, до блеска зацелованный волнами. Мне тоже хотелось побыть волной… Я спешно отвела взгляд.

– А за что мне тебя любить? – изумился Макс.

Да так искренне, что я не сразу нашлась с ответом. Промямлила, бросая на него короткие взгляды.

– Я не прошу любить меня… Я спрашиваю, что я сделала, что ты меня ненавидишь?

Припертый к стенке, Макс скрестил руки на животе и слегка качнулся накренившись вперед. Постояв немного, он выпрямился и грозно сузил глаза.

– Хорошо! Назови мне хотя бы одного парня, который не ненавидит тебя.

Я вспомнила о Скотте. Почесала затылок.

– Ты не знаешь его…

Макс сардонически улыбнулся.

– А он тебя знает?

Я оскорбилась до слез.

Еще один побочный эффект трезвости. Не так легко принимать открытое хамство за юмор. Когда ты трезвая, то ясно видишь: тебе хамят. И это больно, мать его. Это больно и, не скрою, обидно!

Я крепилась, как могла, но все равно всхлипнула, уткнувшись носом в запястье. Макс, угрюмо отвел глаза и поспешил сменил тему.

– Это план тренировок, – пробормотал он, беря меня за руку и вкладывая в нее листок. – Если не халявить, можно еще килограмма три до февраля скинуть…

Его рука была сухой и горячей. Я выдернула свою, прежде, чем она предательски задрожала. Рявкнула, обозлившись на свою глупость:

– Сколько раз тебя просила: не прикасаться ко мне!

И тут взбесился Максим. Шагнул в квартиру и яростно захлопнул за собой дверь. Пошел на меня, злобно выставив вперед подбородок.

– А то – что? Заразишься от меня чем-нибудь?! Хочешь знать, почему я тебя ненавижу? Вот за это вот. «Ни-пликасайса-каа-мне!» Кто ты такая, мать твою? Принцесса, бля? Нужна ты мне – к тебе прикасаться!..

– Знаю, – сказала я, довольно резво отступая назад. – Я как-то заметила, не переживай!

Макс ни черта не понял, – по его лицу это было ясно, – но сбавил тон.

– Ты на хер мне не сдалась, подруга! Не обольщайся.

– Ты из-за этого меня ненавидишь? – скептически уточнила я.

– Нет, ты – высокомерная, ядовитая сука!.. И это – не комплимент. Ты всеми силами пытаешься высмеять меня и унизить. Твои шутки, блядь, проходят по ватерлинии! Ты ждешь, я буду лаять и хлопать ластами, как гребаный морской лев?

– Тебя я не пыталась высмеивать и тем более – унижать.

– Да, ну? – Макс сел и щелкнул зажигалкой, прикуривая. – Вопрос: «Самое популярное по посещаемости место, после Утеса?» Ответ: «Койка Макса!» Это я придумал, или все-таки, ты?

– Это был комплимент!

– Я был в восторге! – он стряхнул пепел.

– Что унизительного в том, что тебя все девки хотят? – пробормотала я, засунув руки в карманы.

– Глаза, блядь, подними, когда со мной говоришь! – уже почти орал Кроткий. Кто бы ни дал ему эту кличку, шутка не удалась. Он заводился на ровном месте. – На меня смотри, а не в пол! Хочешь говорить со мною начистоту, так подними, мать твою, глаза! Какие, блядь, все?! Ты слепая, блядь или ты считаешь, что эти девки мне комплимент?!

Тут я замялась.

Я не смотрела ему в глаза по той же причине, что выдумывала шутки про посещаемость его койки. Потому что хотела туда попасть. До одури. Потому что боялась, что он поймет. Поймет и со свету сживет своими приколами. Боялась увидеть в его глазах: «Запрос отклонен!»

– Да что ты наворачиваешь, Максим?

– В глаза смотри! – рявкнул Кроткий и щелкнул пальцами. – Живо!

Дрогнув, я бездумно подчинилась приказу.

Наши взгляды встретились и… я поплыла. Его агатово-черные глаза казались бездонными, хищные красивые ноздри дрожали. Я представила на миг, что он дрожит не от злости, а от желания. Представила его глаза близко-близко; его губы на вкус, его горячие большие ладони. Представила себе его тело, всем весом вжимающее мое в матрас.

В голове что-то щелкнуло.

Поясница выгнулась, словно сама собой, бедра напряглись. Я закусила губу, ощутив знакомый жар в районе солнечного сплетения; подавила желание глубоко втянуть в себя воздух. Замерла, как замирает на ходу подстреленная косуля, не в силах отвести от него глаза. Расплавленные внутренности горячими каплями стекали в низ живота. Мускулы напряглись и обмякли. Я всхлипнула горлом и села. Точнее, почти упала на стул.

Изменившись в лице, Кроткий шире раскрыл глаза…

Волшебство кончилось.

Я выдохнула, Макс судорожно вдохнул.

Он так и сидел, не двигаясь. Словно его копьем к стене пригвоздили. Широко распахнутые глаза, приоткрытый в удивлении рот. Я перевела взгляд на его ладонь, лежавшую на столе. Сигарета в пальцах чуть дрогнула.

Столбик пепла упал на клеенку. Мое лицо вспыхнуло до самых ушей.

– Уходи, – хрипло каркнула я, отвернувшись.

Макс молча встал, послушный, как робот. Встал, повернулся и, тяжело ступая на пятки, вышел.

Глава 3.

«Койка Макса и прочие городские достопримечательности»

Насчет того, что его кровать – как Утес над Амуром, ибо там побывали все, я не врала и не преувеличивала.

Макс был блядвом.

На этот счет ни у кого не возникало сомнений. Трудно оставаться в неведении, живя бок о бок в панельном доме. Трудно не слышать, когда в соседней квартире начинает плясать кровать. И еще сложнее, – когда через тонкую, как фанера стену, доносится мужское рычание и стонущее сопрано.

Мы с девочками сидели на стульях, словно три парки и слушали, мечтательно поедая попкорн.

Макс был в ударе. Кровать буквально билась о стену. Женщина стонала и плакала. Макс рычал, словно Минотавр. Я шутила, подыхая от зависти.

Как же мне хотелось быть там, ощущать всем телом его тугое мускулистое тело. Смотреть в черные матовые глаза. Гладить пальцами шерсть на мощной груди. Но я сидела по ту сторону стенки, не нужная и шутила над девушкой, которая была сейчас с ним.

Когда кроватные пружины затихли, мы еще долго сидели, не в силах встать.

– Боже… – выдохнула я, не сдержавшись. – Боже! Какой мужчина…

– Фу! – сказала Бонечка. – Он же проститутка.

Она никак не могла понять, что некоторые занимаются сексом абсолютно бесплатно. Просто для удовольствия.

– Пойдемте, тоже покурим, – сказала Ирка.

Ее заметно коробило, и я понимала, что это не из-за Макса. Из-за меня. После того разговора на кухне мне не всегда удавалось скрыть, что я чувствую. Ей это отчего-то не нравилось.

Мы поднялись и на цыпочках переместились на кухню. Прикурили, чуть не стукнувшись лбами и выдохнули, словно пережили то же блаженство, что и партнерша Макса.

– М-да, – сказала Богданова, выпуская из ноздрей дым.

– Да, уж, – поддакнула Ирка.

– Вы понимаете, что во всем Хабаровске, осталось лишь три не оттраханные им женщины? – никак не могла успокоиться я. – Мы!

– Зато, он покупает продукты и квартплату с нас не берет.

– Ну, и?.. Мы ему готовим, стираем, гладим и делаем уборку, сразу на две квартиры! Как жены: жратва и работа, а секс – андэ.

– Ты готова платить за квартиру, чтобы с ним разочек потрахаться? – уточнила Бонечка.

– Иногда, – допустила я, но тут же поправилась: – Иногда мне кажется, что мы – неликвид, который даже Макс не хочет…

Они умолкли.

Если взглянуть на все с этой стороны, выходило на самом деле обидно: Макс был из тех парней, которые трахают все, что движется. А что не движется, они толкают ногой, и все равно трахают. Иногда я видела, как из его квартиры выходило нечто Такое, что я со двора на окна заглядывалась: не растет ли на подоконнике Аленький цветочек.

– Может, он нас просто не хочет терять, как друзей? – возразила Богданова, которая была категорически не согласна считать себя неликвидом. – Ведь он же нас любит. Как подружек! Ну, кроме тебя… Тебя он никак не любит.

– Пошла ты! – я залпом допила остатки вина.

– У тебя сведения устарели, – Ирка все еще боялась, что я опять запью и сорву рекламную кампанию. – Он теперь относится к ней намного лучше. С тех пор, как она перестала пить с тобой и стала похожа на человека. А теперь, когда она еще абонемент в фитнес-клуб купила…

Я промолчала.

Ничего я не покупала. Это Макс, подарил мне абонемент, попросив не говорить девчонкам. Когда я попыталась сказать ему, что это – довольно-таки дорогой подарок, он замялся и понес такую херню, что я просто взяла абонемент и сказала «спасибо».

– Ну, да, – прокашлялась Бонечка. – Он еще лучше к ней отнесется, узнав, что она готова ему давать просто так, без намека не отношения. Фу-у, как можно просто так трахаться, если знаешь, что он никогда не женится?

Я не ответила.

Мысль, как именно можно трахаться с Максом, не давала покоя. Меня лихорадило. Хотелось кричать и плакать.

– Неужели тебе никогда не было интересно с ним переспать? – спросила я Бонечку.

– Нет, конечно! А тебе, Ир?

– Пфф!.. Нет! Но, я вам могу по секрету сказать, он в порядке, – сказала Ирка. – Одна моя подруга была без ума и до сих пор его всем рекомендует.

– Он же бабник! – напомнила Бонечка. – БАБ-НИК!

– Именно это и делает его хорошим любовником: опыт, – парировала она, но тотчас же спохватилась. – Не для меня, но чисто теоретически.

– Ты просто никогда не трахалась с таким парнем, от которого захватывает дух! – заключила я. – Иначе, тебе бы тоже хотелось практики.

– А ты, можно подумать, трахалась!

Я мечтательно вздохнула в ответ: Скотт тоже был бабником. Ну, так что с того?.. Запертые воспоминания хлынули, разбив опечатанную дверь. Ожило вдруг в памяти крепкое, тренированное тело; его ласки, дикий безудержный секс; истерзанные простыни…

– Лен, перестань слюной капать, – неправильно истолковав мои мысли, Бонечка деликатно, подбородком указала на стену. – Ты забыла, как он девушек по утрам выпроваживает?

Я помнила.

Но память о плечах Скотта вытесняли воспоминания о плечах Макса. А его глаз я даже не помнила, зато помнила глаза Макса. Точнее то, как расширились у него зрачки, когда наши взгляды встретились. И как у него подрагивали ноздри, когда мы стояли в предбаннике, держась за пластиковую карточку-абонемент. И запах его горьковатого парфюма. Пьянящий, как дым сгоревшей листвы.

– Значит, они его не цепляют…

– А ты – зацепишь! – съехидничала Богданова.

Я повернулась, чтобы припечатать ее ответом к стене, но кровать в соседней квартире скрипнула. Как примадонна, пробующая акустику в незнакомом зале. Несмело издала первый стон…

Я отчетливо представила себе широкую мускулистую спину. Порхающие по ней ладони. Тонкие, узкие… и встала, притворно зевнув в свою.

– Пойду спать, надоело…

Глава 4.

«Призрак Матрицы»

– Ты что, реально в тренажерку пойдешь? – Богданова стояла в дверях своей комнаты и тянула через трубочку какую-то алкогольную дрянь. За спиной из телевизора тарахтела Тамара Шафранская. – Опять?! Тебе там что, платят?

Я кивнула; учуяв алкоголь, сглотнула слюну.

– Пятница, мать! – напомнила Бонечка.

– Ну, и?

– Сегодня же повтор программы с Роджером. Как он корову доил!

– Ну и? – повторила я грубо. – Не ты ли всегда говорила, что Шафранская снимает говно? Что у нее тупые сиськи и оголенные до сосков сюжеты?.. Нет, тупые соски и сюжеты, оголенные до сисек… Или, что ты там обычно про нее говоришь?

– Тебе-то что?

– Мне – ничего. Это ты ее обсирала все время.

– Ты – тоже.

– Я просто пыталась тебя утешить! А ты стояла по ту сторону балкона, если на то пошло!..

Богданова пожала плечами.

Сама она не считала обсирание чем-то страшным. Как и угрозы самоубиться. Она уже вообще ничего не считала страшным, поскольку пила третий день, не просыхая ни на минуту. Это не мешало ей, чуть что приходить в сознание и напоминать нам, что у нее есть повод на это свинство. Ни один ее сюжет в прошлом месяце не вышел в эфир. Она ни копейки не заработала.

М-да.

– Мальчик мой, – забыв обо мне, Богданова уставилась на Роджера Веста, «амурского» вратаря. – Люблю тебя, мой Крольченочек!..

– Как можно любить мужика, который от тебя шарахается?

– А как можно хотеть мужика, который трахнул весь город, кроме тебя?

Я промолчала.

Внезапно захотелось забыть про все, напиться и утопить все желания, как итальянская мафия топила своих должников.

– Оставайся, – коварно сменила тон Бонечка. И даже по голове меня погладила, стерва. – Все мужики – козлы. Что Кан, что Кроткий. Давай напьемся, а? Как в старые добрые времена.

Слова прозвучали в моей голове, как набат. Я сунула руки в карманы джинсов, которые стремительно увеличивались в размере, затем посмотрела на Бонечку. На ее, опухшее от трехдневной пьянки лицо, на жировые валики на пузе… Я содрогнулась и распахнула дверь.

– Не-е-е! Я в зал.

– Кроткий вчера с какой-то бабой в «Пуле» лизался! – крикнула Богданова вслед.

– Да хоть с Каном! – я грохнула дверью и почти бегом устремилась вниз.

Было больно и ужасно обидно. Далеко не все девушки, которых драл Макс, были похожи на Димину Сонечку. То, что я так глупо спалилась, дав ему знать, что хочу его, не давало спать по ночам… Было стыдно, противно, неловко. За то, что так губу раскатала.

Я знала лишь один способ отвлечься, не напиваясь: тренироваться.

Когда упахавшись на тренировке, я приняла душ и вышла из раздевалки, все стало еще противнее. У стойки фитобара, – так, что незаметно не обойти, – стоял Макс и клеил ласты к хорошенькой, модельного вида барменше. Это было больно, но не смертельно. Это я бы пережила: я всегда умела признавать чье-либо превосходство. Но рядом с Максом стоял, раздувая ноздри, его приятель и смотрел на меня в упор.

Дрогнув, я отвела глаза, бездарно пытаясь сделать вид, что его не знаю. Кан кашлянул, не давая мне отвертеться, щелкнул пальцами и позвал.

– Ангелочка!

– Что? – спросила я, зло. Так ласково он со мной говорил только в детстве. Теперь это означало сарказм.

– Иди сюда, моя маленькая.

– Зачем? – я все еще не могла простить ему ту встречу в «Русской кухне».

– Блядь, надо значит, если зову! – рыкнул он своим обычным тоном.

Как было отказать такому любезному кавалеру? Шаркая подошвами, я обреченно приблизилась, потирая шею. На стойке, под локтем Кана, лежала газета. Может, ему в последний миг статья разонравилась?.. Не сводя с меня глаз, он взял в руки газету, прищурился и кончиком языка потрогал свой клык.

– Как ты, мое сокровище?

Я подозрительно на него посмотрела: не заболел ли?

– В смысле?

– В прямом.

– В смысле, как у меня дела или что?

– Допустим.

– Ну, хорошо.

– Потерей памяти не страдаешь?.. Нет? Тут такое дело. Мне, как врачу, очень интересен твой феномен, – Кан жестом фокусника показал мне свернутую в трубку газету и, картинно ее развернув, прочел: – «…первый мужчина, первый опыт».

– И? – спросила я, покраснев.

– Это уже второй за тот год! У тебя саморегенерирующаяся плева?

Он так и сказал «саморегенерирующаяся» и ни разу не заикнулся. Макс перестал подмахивать барменше и удивленно посмотрел на своего друга. Кан бросил газету на стойку и вопросительно выгнул бровь. Он был такой красивый, когда так делал, что я не сразу нашла ответ.

Девушка-бармен уставилась на меня:

– Так это было по-настоящему? – спросила она, хватая газету. – Оу-о! Как бы я хотела встретить такого мужчину.

– Я сам бы хотел! – сказал Дима, в упор разглядывая меня.

– А почему вы расстались? – спросила девушка.

– Да, – сказал Дима. – Он тебя так любил. Так опытом, понимаешь, с тобой делился…

Он говорил как Шеф, но у того все могло бы сойти за шутку. Дима же рубил слова, словно Терминатор. Он вообще не имел больше склонности к шуткам. Разве что, посадить кого-нибудь на кол, или вывезти в лесополосу – рыть могилы в мерзлой земле.

– Ну, мало ли?..

– Чего тебе мало, млять?! – он был не логичнее, чем в тот прошлый раз, с Виталей.

Ревнует, что ли?

Я набрала побольше воздуха и медленно выдохнула в сторону. За попытку озвучить это Кану в лицо, я могла оглушительно схлопотать по морде. Макс что-то тихо сказал ему на ухо.

– Мне интересно, как мои девочки проводят свободное время, – возразил Дима.

– Я – не твоя девочка! – прошипела я, намекая, что уже давно на него не работаю.

– Я прочитал и ранен в самое сердце, – сказал он сухо. – И кстати, о ранениях… А что ты не описала драку? С кровью, с выбитыми на пол мозгами?

Макс бросил на друга еще один взгляд, еще более удивленный. Он больше не вмешивался, но щелчком пальцев велел барменше отойти.

Я затаила дыхание, до боли сжав кулаки: он знает! О, господи! Тюремные двери распахнулись передо мной, зловеще при этом скрипнув.

Я попыталась, широко распахнув глаза:

– К-к-какую драку?

– Тебе-то какая разница? – не веря своим ушам, рассмеялся Макс. – Ты теперь за то, чтобы большие мальчики выясняли проблемы словами?

У Димы дернулся рот.

– Давай, ты щас не будешь ее спасать? Этот ее герой, того мужика угрохал. Черного, заметь.

Я как-то некстати вспомнила, что у него самого-то руки в крови по локоть. Это напомнило еще кое-что.

– Во-первых, никто никого не грохал. Во-вторых, – я сунула ему под нос багровый шрам на руке, – тот негр хотел меня изнасиловать.

– Ну, это само собой, – Дима отвел мою руку и показал в улыбке достижения корейских дантистов.

– Насильника я бы тоже грохнул, не глядя, – набычился Макс.

Я благодарно улыбнулась ему. Кан заткнулся, сузил глаза и, не подумав, залпом, выпил шпинатный сок. Его перекосило и содрогнувшись, Дима на миг утратил товарный вид.

– Скажите, Дмитрий Сергеевич, – нежно спросила я, – в обычном сексе вы точно такой же жесткий, как в мозгоебстве?

Пластиковый стаканчик с громким треском скончался в его руке. Пару мгновений я верила, что Кан мне действительно врежет, но Дима сумел овладеть собой. Не сводя с меня глаз, он медленно разжал пальцы и то, что осталось от тары, с грохотом упало к его ногам.

– Хочешь проверить? – Кан подался вперед, но я не отпрянула.

– О-о-о, да… Сыночек родится, Скоттиком назову. В честь вас.

– Деточка, – сказал Дима так нежно, что у меня похолодело внутри, и указательным пальцем завел прядь волос мне за ухо. – Ты так разговариваешь со мной, как будто бессмертна.

Глава 5.

«Печатная проституция»

Сидя за столом, я яростно терла уши, в надежде, что приток крови стимулирует мозг.

Третий день подряд пыталась писать рекламную заметку про Новый год. Вокруг лежала куча исписанных листов и еще столько же – скомканных. Прикусив от напряжения кончик языка, я пыталась как можно радостнее встретить Новый 2003 год от имени Ангелины Злобиной.

Ирка сумела договориться с «Саппоро», что они оплатят рекламную площадь в «Sексе», если я сочиню, будто Новый год встречала у них. Они готовили какое-то супершоу на Старый новый год и Ирка соблазнила их перспективами.

Сама она как была на корпоративе в издательстве, а завтра собиралась в «Шанхай» со своим парнем, честным молодым бизнесменом. О «честности» его бизнеса говорили две вещи: он хорошо знал Диму и дружил с Максом.

Ирка звала нас с Богдановой встречать с ними Новый год. Я уже почти согласилась, но в последний миг вспомнила, с кем он дружит и отказалась. За сына-Скоттика, которого я собиралась назвать в честь него, Кан обещал назвать в мою честь торговый центр. Посмертно. А Макс обиделся, решив, что я действительно к Кану пристаю. Барменша, видно, была не в счет.

Все эти мысли сбивали, я не могла писать.

Выдать откровенно-рекламную замануху за честные и пламенные впечатления в тот миг, когда разрывается сердце, – невыполнимо в принципе. Я честно старалась, но каждая третья фраза звучала так глупо и чопорно, что Леня Голубков со своим «Я не халявщик, я партнер!» казался образцом честности.

Статья получалась топорной, и я это чувствовала. Но чувствовать было мало, а исправить я не могла.

Ощущая себя проституткой, которая объясняет клиенту, что он ей не нравится, хотя и заплатил наперед, я яростно грызла ручку. Мне не хотелось отказываться от мечты купить себе на этот гонорар красивые длинные сапоги на тоненькой шпильке, вроде тех, в которых цокала Сонечка. Но родить что-либо возвышенное, как эти шпильки, не получалось.

Раньше я сочиняла истории с той же легкостью, с какой выдувала мыльные пузыри. Когда я говорила с заказчиком, мне виделся фееричный репортаж о том, как Ангелина Злобина отмечает Новый год в его ресторане, а сейчас, сидя на своей кухне, я была Леной Ровинской и отвыкший фантазировать мозг сопротивлялся и буксовал, словно алкоголик, которого измученная жена отыскала в канаве и пытается затащить домой.

– Поверить не могу, чем ты пытаешься заниматься, – сказала Богданова. – И чего ради?

Она уже полчаса тупила, сидя на подоконнике. Курила и заливалась из чайной чашки дешевым красным вином.

– Ради сапог? Серьезно?

Свои сапоги она подкрашивала черным маркером, так как не всегда могла купить гуталина, но мысль о том, чтобы тупо взять и начать работать не приходила ей в голову.

То, что работать пыталась я она расценивала почти как личное оскорбление.

– И я еще пыталась научить тебя писать что-то стоящее, на ЛитО водила… Песец, Тузик. Приехали!

Глава 6.

«Литературные гении и литературные шлюхи»

Ради исключения Бонечка не врала и не преувеличивала.

Она и в самом деле пыталась сделать из меня «писателя» и водила в Литературное Объединение. Чего именно я за нею туда поперлась, я так и не поняла.

Видимо, заговорили детские комплексы. Это потом уже, много позже Ирка растолковала мне, что в этом ЛитО толкутся унылые неудачники, которые считают себя гениальными лишь потому, что их шедевры не продаются.

Что я в свои двадцать, да еще имея в анналах книгу, принятую в печать, произвела там примерно то же впечатление, что длинноногая модель на толстых теток из бухгалтерии. Но тогда я не поняла, что меня просто-напросто загнобили. За то, что молодая, за то, что уже почти что «пробилась». Небритые гении, от которых разило куревом, кислятиной и вином, толковали со мной о том, как тяжек путь литератора.

Как сложно пробиться.

Как невыносимо и гадко на свете жить…

Всего лишь через два месяца среди них, я запила, как Элина, поправилась и почти что разучилась писать. Ибо писать легко в ЛитО считалось признаком проституции, а рожденное в муках мне хотелось положить меж оконных рам.

И не только мне.

Теперь же, мои попытки вернуться к собственному стилю, Богданова воспринимала как личное оскорбление. Как и мое похудение почти на пять килограммов.

Когда мне только отдали рубрику, она назвала меня «Донцовой для тинейджеров, желающих торговать собой». Чем неожиданно разозлила Макса. Даже я удивилась, отчего столь сдержанный с Димой, он так яростно бросился меня защищать от Богдановой.

– Донцова, – прорычал он, – это не просто тысячи килограммов «макулатуры». Это тысячи килограммов ПРОДАВАЕМЫХ книг! И если ты, алкоголичка убогая, не отстанешь от девочки с этим своим дерьмом, я тебя, сука, заставлю написать эссе по творчеству великих русских писателей.

Палец Макса, выставленный в ее сторону как пистолет, качнулся. Бонечка прижала к черепу уши и отшатнулась.

– …и если моя мать не оценит это хотя бы на «четверку», ты будешь Ленкиными книгами на улице с лотка торговать.

Мать Макса была учительницей литературы и завучем. При ней даже сам Макс ходил по струнке и после того, как возвращался со стрелки, мыл руки прежде, чем сесть за стол. Когда эта женщина его навещала, мы старались не двигаться, как бы ей не пришла в голову мысль – проверить «пищеблок», в котором ее мальчику готовят обеды. Получить у нее «четверку» по чему-либо, было практически нереально.

А вот отхватить у Макса – вполне. Одна из его подруг как-то напилась и попробовала наброситься на него с кулаками… Поговаривали, что ее уже вывели из искусственной комы и вскоре отучат писаться под себя.

Богданова в ту ночь напилась и угрожала покончить с собой, раз уж все мы так к ней относимся и навели «полный дом убийц, садистов и бандюков!». Но в результате только облевала весь коридор таблетками, которые оказались валерьянкой и вырубилась рядом с последней лужей.

– Как печальна участь настоящих талантов, – сказала Ирка, швыряя мне пару перчаток и без особого сочувствия вылила на Богданову целый ковш ледяной воды. – Вставай, сука. Донцова уже три главы написала, пока ты пьешь! Вставай, я сказала, а то щас Кроткого позову!

Целых две недели после события, Богданова молчала. Крепилась. Почти не пила. Даже пыталась что-то там сочинить на работе. Но как и у большинства талантливых, но слабых людей, у нее не хватило душевных сил. Пользуясь тем, что Ирка была на встрече, а Макс уже поужинал и ушел на блядки, Элина решила снова заняться моими делами.

– Реклама, – сказала она. – Рек-ла-ма! Почему ты просто не попросишь своего старого друга Диму послать тебя на панель?

Как и все непризнанные гении, Богданова питала по-настоящему страстную нелюбовь к рекламе и всему, что можно было продать. Как женщина, она всеми фибрами ненавидела тех, кто был хотя бы немного привлекательнее ее. Тот факт, что когда-то я зарабатывала деньги именно привлекательностью, доводил ее до обморока.

«Искусство не продается! – утверждала она. – Художник должен оставаться голодным!»

Это не мешало ей сжирать в пьяном угаре все, что не было прибито к кухонным полкам или стрелять у нас полтинники «до зарплаты». Не останавливало в желании захомутать хоккеиста и за его счет ТВОРИТЬ, не разменивая себя по вульгарным вопросам злата. Она даже Диму, как-то, шутки ради, спросила, сколько бы он ей платил, реши она поехать в Корею. Дима, не уловив ее юмора, с могильной серьезностью объяснил, что далеко не все в этом мире можно продать. Даже в американские бары.

– Но Ровинская же у тебя работала! – возмутилась Богданова.

– У меня еще и Соня Попова работает, – сказал Дима. – Ты-то тут при чем?

И брови вскинул, типа, – давай, расскажи мне; я весь – внимание. Бонечка тогда не ответила, но ничего не забыла.

– Продавать себя – отвратительно! – заявила она, тыча сигаретой в листы бумаги на кухонном столе.

Сигарета была последняя и проводив глазами скомканную пачку, я поняла, что когда Элина ее докурит, то попросит у меня денег в долг. И не вернет по тысяче самых разных причин. Будет унижаться, оправдываться, врать. Будет носить сапоги со сломанными «собачками», но никто и никогда не посмеет упрекнуть ее в том, что она предала себя, согласившись писать рекламу.

И я вдруг подумала: а сможет ли она еще ее написать? Это было чертовски сложно – писать рекламу. Куда сложнее, чем смотреть себе в пупок, тягостно завывая на тему того, что никто не любит. Может быть, все эти гении в ЛитО, на самом деле вовсе не были гениями?

Может быть, настоящий талант писателя заключался вовсе не в том, чтобы обзывать Донцову губительницей лесов, а в том, чтобы уметь писать, как она. То, что люди купят и захотят еще?.. Чего добилась сама Богданова? Пристроилась под бок к тем самым людям, которых так презирала, чтобы стрелять у них «до зарплаты» те самые, вульгарные деньги ради которых не желала «унизиться»?

– Что плохого в том, чтобы зарабатывать деньги? – спросила я. – Я умею писать легко и люди готовы платить за это. И это куда приятнее, чем валяться с тобой на пару пластом и страдать похмельем. Не хочу я ни оставаться голодным художником, ни писать «настоящую» литературу. Я хочу зарабатывать деньги. Точка. И если тебя не устраивает то, что я этого хочу, это… твои проблемы!

– Я, в отличие от некоторых, не масс-продукт, – презрительно парировала она. – Но, если ты желаешь стать такой же, как Ира – вперед.

Мое сознание раскололось на до и после. И до меня вдруг дошло. С ослепительно белой ясностью, с которой молния освещает поваленную сосну.

– Да ты ведь просто боишься! – сказала я. – Тебе плевать на то, что сама ты ничего не добьешься. С этим ты уже давно смирилась и не пытаешься. Тебе плохо от одной лишь мысли, что я чего-то добьюсь. Вот почему ты хочешь, чтобы я занималась тем, что ты называешь «литературой». Чтобы быть уверенной – я утону в том же депрессивном дерьме, что ты.

Я пошла к себе в комнату. Достала полоску почти выцветших стикеров с изображением Скотта. Внешность почти не угадывалась. Лишь черные пятна – волосы, глаза, свитер. С тем же успехом, тут мог быть сфотографирован Кан, Тимур или Кроткий.

И я задумалась, а что – если?.. Мысленно перенесла его в настоящее. Представила с собой рядом – таким, каким помнила. Представила рожу Макса, который бы проглотил свои слова про мою фригидность вместе с языком… рука сама собой начала вдруг писать.

Скотта я потом переименовала в Костю.

***

– Классно, – сказала Ирка, пробежав глазами заметку. – Вот можешь же, когда хочешь! Прям в «Саппоро» захотелось…

Я гордо улыбалась в ответ. Голова кружилась. Чтобы написать эту историю, о прошлом Новом году, якобы проведенном в «Саппоро», я раскопала самые потаенные мечты. Выцарапала из них самые мещанские, по мнению Богданиных гениев, желания…

Заметка пахла елкой и мандаринами; между строк рассыпались конфетти; с абзацев свисали сверкающие ленточки серпантина. Я читала и перечитывала, слыша в голове звуки вальса и Скотт поднимался с барного табурета, чтобы поцеловать меня.

Когда он отстранился, я вдруг увидела лицо Димы…

2003 год.

ЯНВАРЬ.

Часть третья, в которой я выслушиваю за старые грехи, учусь грамматике и возобновляю старые связи.

Глава 1.

«Любим мы, а не нас»

Ангелина ЗЛОБИНА

«Женщина любит только один раз. Всеми остальными – она пытается доказать тому, первому, который разбил ее сердце, что он был лишь простым увлечением.

Наше мнение о себе закладывается лет в тринадцать-четырнадцать. Если в этом возрасте ты блистала во все стороны внешними данными, ты будешь считать себя звездой номер раз даже спустя многие годы, что бы природа при этом с тобой ни сотворила.

Лет в тринадцать я узнала, что даже для того, чтобы назвать меня просто «обычной нормальной девчонкой», собеседник должен иметь очень доброе сердце. Это мне сказал двоюродный брат (которого я тайно любила всю свою жизнь), когда я вертелась перед зеркалом, жутко довольная тем, что вижу. И все померкло: я ему поверила. Он был старше на десять лет, и все, что он говорил, было для меня догмой.

– Но ты не расстраивайся, – сказал он, чтобы как-то сгладить свои слова. – Многие маленькие уродины вырастают в очень интересных… собеседниц.

После такого я, чтобы доказать всем родственникам, что Андрей был лишь детским бредом, обрушила всю свою любовь на плакат Ван Дамма. Потом был плакат Лундгрена и еще много-много других кумиров. Попытки одноклассников пригласить меня на свидание я считала издевательством, на которые научилась отвечать быстро и жестко. Андрей уже давно уехал в Омск и исчез из моей жизни, а влюбиться в кого-то снова я боялась.

Так прошло шесть лет…

На годовщину – 30 лет совместной жизни его родителей – меня пригласили отдельно, памятуя о постоянном «динамо» в сторону всех остальных праздников. С ремаркой: «Присутствие обязательно!!!».

На входе в зал сталкиваюсь с… Андреем. Тоже приехал! Он минуту смотрит на меня как на Нечто особенное. Затем стискивает в объятиях и заверяет, что жутко рад меня видеть.

Весь вечер мы сидим рядом, где-то на «камчатке», и я не могу унять дрожь в руках и коленях. Праздник близится к закрытию ресторана. Любимый намекает, что мы могли бы пойти в гостиницу. Я уже наполовину близка к инцесту… И тут он вдруг неожиданно вспоминает, что мы на семейном мероприятии.

– Блин! Ты же… А кстати, ты мне – кто?

Так он меня даже не узнал?! Ну, ладно! Сейчас ты у меня получишь «момент прозрения».

Некоторое время он рассматривает меня, как восставшую из ада: со смесью ужаса и любопытства.

– А помнишь, ты перед отъездом сказал, что я уродина? И что когда я вырасту, то стану интересной… собеседницей? – спрашиваю у него ядовитым тоном. – Ну и как? Интересно было?

И что вы думаете? Он этого тоже НЕ ПОМНИТ! Ни точно, ни даже приблизительно. И если он, мол, такое ляпнул, то только затем, чтобы убить во мне зародыши нарциссизма.

– Слушай! Давай сейчас выпьем по маленькой, – разливает из первой попавшейся бутылки. – Ты меня простишь, и мы все забудем! Блин, я себя чувствую кретином из-за того, что предложил!..

А я? Кем себя чувствовала все эти годы я?! Когда из страха быть отвергнутой, отворачивалась от любви первой?!

Можно ли забыть то, что навсегда искалечило мое сознание? Я не знаю. И он тоже не знал ответа на этот вопрос».

Глава 2.

«Принятие… в номер»

Шеф страдал с похмелья и в его кабинет в коридоре стояла очередь.

Головная боль взрывалась в шефском мозгу, китайскими бомбочками, сам вид монитора причинял нестерпимую боль. Он не придирался и все, что читал, не вчитываясь бросал в папку «В номер». Все, кому позволяла совесть, пытались протолкнуть свои коряво написанные заметки.

– Покатит, – говорил он, закрывая глаза, чтобы не видеть исходящего от человека сияния. – Следующий… Покатит…

Я села на стуле, нервно выжидая вердикта и готовая соскочить с него по команде, но Шеф все не молчал. Затем устало спросил:

– Что это за унылое говно, а, Ровинская?

Растерявшись, я открыла и снова закрыла рот. Выносить Шефские нападки без мысли о спасительном алкоголе, заныканном в маленькой фляжечке в кабинете, было невыносимо. Моя фляжечка давно была выброшена и на ее месте стояла коробка с зеленым чаем. Чай освежал, выводил токсины, но самомнение починить не мог.

– Это рубрика «Sекс», или рубрика «Мужики, которые меня обломали»? Где та Ровинская, которая «Секс – андэ!» написала? Где в этой заметке юмор? Где какие-то желания? Где страсть?

– Вы же сами сказали, чтобы я не выдумывала, – промямлила я. – Ну, вот… Нет у меня страстей, меня в Корею не выпускают.

Шеф задумался. Мысли ползали по извилинам, причиняя ему невыносимые муки и все же, он думал.

– Боже мой, – сказал он. – Как можно вести настолько убогую жизнь и не пить при этом?.. Ты сильнее, чем я считал!

– Спасибо! – сказала я кисло. – Говорила же вам, что не потяну. Секс-дэ это не мое.

Мы оба задумались, обернувшись на дверь.

– Шеф, вы мою заметку про Сонечку посмотрели? – бархатным грудным голосом протрубил Тимур, становясь на пороге.

Он только что вошел с улицы, в черном припорошенном снегом пальто. Стоял, расправив широкие плечи, высокий и гордый, словно черкесский князь. И пальто, похожее на те, что так любил Дима, подчеркивало его плечи и тонкую талию. У меня то и дело мелькало чувство, что Тим подражал ему. Чтобы больше нравится девушке.

– Ты задолбал со своей Сонечкой, – гаркнул Шеф, явно завидуя Тиминой стати. – Неужели, не можешь уговорить бабу вместо того, чтобы трахать мой мозг тупыми заметками о том, что она снова участвовала в показе китайских трусов?!

Тимур, привалившись плечом к стене, молча полировал ногти и улыбался. Как Остап Бендер беснующемуся Кисе.

– Просмотрели, или нет?

– Нет! Вот, если бы ты, Ровинская, могла так же упорно любить какого-нибудь мужика, который тебя в грош не ставит, описывая его, как твоя подружка Тимоша описывает Сонечку.

– Тогда пусть он «Sекс» пишет, – окрысилась я. – У него он, хотя бы есть!

– Сладенькая моя, – сказал Тимоша, приподнимая свои густые красивые брови. – Кто же тебе запрещает? Ты сама не даешь.

– А меня так все просят!..

– Ну, все не все, но ты помнишь Славу?

Я зло прищурилась. Еще бы, не помнить Славу! Тимин друг. Такой высокий, красивый блондин. Почти такой же красивый, как нападающий Спиридонов, только глаза не голубые, а серые. Слава нашел меня не толстой, а очень даже секси, как мне сказал Тимур. Тогда я толстой еще была, но Слава спросил так «лестно»: «Какая задница, о-о! Как бы мне узнать эту жопу поближе?»

Я это даже готова была проглотить. Нищие толстухи не выбирают… Слава взял мой номер телефона. Сам взял: набрал себя с моего мобильника и улыбаясь, положил телефон на стол. Он даже мне позвонил… Ублюдок. Через месяц!!! Как какому-то проходному, совершенно не интересному варианту.

– Я еще настолько не голодна, чтобы прыгать в дерьмо «солдатиком»!

– Если бы тебе на самом деле хотелось секса, ты бы не выпендривалась, а брала что дают, – философски сказал Тимур. – Тебе просто нравится ныть, что у тебя его нет. Кстати, после знакомства с Дмитрием Сергеевичем, я начинаю понимать, почему.

Тимур улыбнулся: у него была совершенно идиотская манера брать сторону власть имущих. Он так изысканно разыгрывал уважение перед Димой, что я слегка ревновала. Будь у меня такие способности, я бы уже замуж за него вышла. От этого у меня опять испортилось настроение.

Я склонила голову к плечу и растянула губы в улыбке:

– А почему у тебя самого нет секаса с Сонечкой, не начал еще? Понимать?

– Они просто друзья.

– Ха! Ха! Ха! – раздельно сказала я. – Будь ты так богат, как он, ты бы с ней дружил, или все-таки трахал?

Тимур скривился.

– Ты просто завидуешь Сонечке и думаешь, что она с ним делает то, чего хочешь ты. А она, между прочим, очень хорошо о тебе отзывается.

Я полыхнула алым, но не нашлась, что сказать в ответ. Сонечка обо всех отзывалась так – хорошо… Сука!

– Я ей не завидую. Я Диме завидую. Я бы сама ее трахала, будь у меня шанс!

– Я ей передам, – парировал Тим, – она будет рада.

– Передай, передай. А то мне в «Sекс» писать нечего.

– Погоди-ка, погоди, – заинтересовался Шеф и ласково прищурился на Тимура. – Ну-ка, рассказывай… Почему у нее нет секса?

– Потому что она никому не дает! – тоном Петросяна, сказал Тимур. – Дмитрий Сергеевич дружит с ее первым «мужем» Женей. Ну, тот, что в книге – Коля, который, якобы, ее не хотел. Так вот, Ровинская посидела дома после Кореи и поняла, что не бывает некрасивых мужчин, бывает недостаточно денег. Ну и написала своему корейцу записку. Типа, люблю не могу, люби меня.

– Хватит! – я покраснела, вспомнив свою записку.

– Нет, продолжай! – сказал Шеф.

– Я продолжаю, – Тимур почти что светился от оказанного доверия. – Со слов Дмитрисергеича, разумеется. Так вот, муж-Женя прочел записку, заволновался, понятно: а то, как жениться, так он, а как трахать, так какой-то американец. И вот он все дела скомкивает и требует его из Комсы везти обратно в Хабаровск. Жену, типа, один я не ебал, а это не есть чуота. Они едут в Хабаровск, Дмитрий Сергеевич матерится последними словами, объясняя ему, что Ровинская все равно не даст, но что поделаешь? Гость ему тупо не верит. Гость хочет, чтоб секс был дэ…

Я кусала губы от злости, но молчала. Боялась разрыдаться, если заговорю. Это был Димин текст, не Тимура. Тимур повторял его без редакторской правки, чтобы меня задеть. Но меня задевало лишь то, что сам текст – Димин. Он сам себя, похоже, в литературности превзошел.

Шеф наклонился над столом, припав на локти, словно большой пьяный лабрадор. Его глаза блестели в предвкушении хорошей шутки. Тимур наслаждался своей местью за правду о Сонечке.

– И вот они приезжают в Хабаровск, кореец звонит и говорит: жена, давай ноги в руки, я приехал тебя любить…

– Да все не так было!.. – не выдержала я.

– …а она говорит: ЗАВТРА! Завтра, Шеф! Прикиньте? За-а-автра! Мужику на самолет в ночи, они гнали без перерыва четыре часа подряд, а она – за-а-ав-тра. Я тебе клянусь, ты до сих пор жива, потому что Дмитрий Сергеевич знает тебя и жалеет, что дура. Ну, и что он твоему корейцу другую блондинку быстренько подогнал.

Шеф лежал на столе, головой в клавиатуре и стонал, стуча по стопке бумаг ладонью. Я стояла, онемев от стыда и ненависти к Тимуру.

– «Завтра-а-а!» – почти рыдал Шеф. – О-о-ой, я не могу! Ровинская! Как ты вообще выжила в наше жестокое время?.. Растолстела, чтобы мафия перестала тебя узнавать?.. Я не могу-у-у!.. Завтра-а-а-а!

Пылая от ненависти, я посмотрела на Тиму, как Галилео на Инквизицию:

– Я живу напротив окон Дмитрисергеича. Угадай, кого в тех окнах вижу? В тех самых китайских трусах и черных чулочках? Даю подсказку: это не Макс.

Глава 3.

«Помоги себе… коленом»

Ангелина ЗЛОБИНА

«…Времена меняются. Люди тоже. И если во времена наших бабушек девушке надлежало быть милой и скромной, то теперь все иначе. Самое главное, что должна уметь девушка – это постоять за себя. Равноправие, понимаете ли. Теперь мужики на равных выясняют с нами отношения.

Не знаю почему, но из двадцати парней, которые пытаются завязать со мной знакомство, подходящим оказывается лишь один. Двадцать первый. Зато слизняки и уроды всех видов всегда наготове.

– Извините, а вы не с физмата? – тощий мелкий и с большой головой. Тихий ужас!

Я его сразу вежливо предупредила, что жду друзей, что понятия не имею, при какой температуре кипит квадратный угол, а посему разговаривать нам не о чем.

– Знаешь, как умную бабу отличить от дуры? Очень просто! Если женщина умна, то ее в мужчине привлекает ум, а если дура набитая, – испепеляющий взгляд в мою сторону, – то мышцы и деньги.

Мышц у него явно нет, денег – скорее всего тоже. Да и вопрос об уме – остается открытым. Пытаюсь объяснить, что если он лично кому-то не нравится, это вовсе не означает, что она – дура. (Может, у нее, просто хороший вкус!) Его взгляд сквозь круглые очочки из пламенно-презрительного, делается оскорбительным.

– Да? Значит, тебе нравятся качки? И что же, я их вокруг не наблюдаю? Не сезон?

– Ага. Вокруг одни задохлики.

– Не надоело на вход смотреть? Не придет твой любовник, он тебя продинамил, – шипит очкарик.

Я резко встаю, но он словно клещами вцепляется в мою руку. Браслетка от часов чуть ли не врезается в кожу. Это больно и… страшно. Маньяк Чикатило тоже был обычной «бледной спирохетой», а вдруг этот тип!…

Тут же паника и мороз по коже. Если я даже уйду, он меня на улице подкараулит, или до подъезда проводит и… А потом похороны в закрытом гробу, если найдут!

Я с ужасом смотрю сверху на повернутое ко мне бледное чело с залысинами у висков и тут…

Ой, ну кто сказал: «Тебя спасает Мужчина моей мечты?» Я тут случай из жизни пересказываю, а не сцену из дамского романа…

Просто на меня находит жуткая злость и обида на жизнь. Да чтоб меня! Этот слизняк!!!

Он сидит, я стою. Мое колено резко врезается куда-то между его очками и воротником свитера. Больно, до одури! (Угораздило же попасть ему в нос коленной чашечкой!) Но не только мне: он даже запястье мое отпустил, чтобы за свой нос схватиться! Я отскакиваю назад и натыкаюсь спиной на что-то большое и твердое – нашего друга Максима…»

– Пикассо, – сказала Ирка, когда под каким-то предлогом зашла в мою комнату и стала читать. – Определенно Пикассо! Что, перемирие закончилось?

– Не понимаю, о чем ты!

– Все ты понимаешь… Думаешь, если ты напишешь, что он задохлик и получил в нос, он ни разу не догадается?

– Он и не догадается. У нас другой диалог был. Но в ту же тему.

Она села на край стола, задвинув бедром выдвижную доску с клавиатурой.

– Из-за чего вы опять сцепились?

– Думаешь, ему нужен повод?!

Мне не хотелось рассказывать ей про Женю и ту историю, которую рассказал Тимур. И объяснения, которых я попросила, а Дима с радостью дал.

– Думаю, да, – ответила Ирка.

– Нет! Я сидела и ждала вас. Но вместо вас пришел этот придурошный!..

…я сделала вид, что не вижу его. Тогда Кан просто сел за мой столик и, по праву сильного повернул за подбородок к себе. Сказал, что у меня такое лицо, словно я обдумываю экзистенциальную философию Сартра. А я ответила, что Сартра переоценивают и истинный спец по тяжести бытия – это Кьеркегор.

Диму порвало в клочья.

Как Долотова на планерке, когда я намекнула, что Макс умеет читать. Он достал из кармана серебряный «паркер», придвинул салфетку и сказал, что если я трижды напишу без ошибок «Кьеркегор» и «экзистенциальная», то он лично приведет ко мне Спиридонова.

Если понадобится, в цепях. Прям со льда снимет и прям в коньках приведет.

Вспомнив, как Спиря, подавился коктейлем и показал свою знаменитую скорость, я яростно вгрызлась в свой маникюр. Кан и в самом деле, садист какой-то.

Когда я дома, смотрю на него в окно, мне кажется, что Дима – все еще Дима. Простой, красивый, талантливый. Гордость родителей, потенциальная надежда областной хирургии. И мне всегда очень сложно взять в толк, что Дима теперь не Дима, а Матрица. И все эти слухи о том, что он тут творил. И то, как разговоры смолкают, когда он входит в приличные, не мафиозные заведения.

– Что я ему сделала?! Его дебильные шутки никто в округе не понимает. Спиря теперь подумает, что я в него влюблена.

– И че?

– Ниче! – огрызнулась я. – Он специально меня позорит при мужиках! Ты помнишь, как он повел себя в «Русской кухне».

– Дай ты ему уже, – Ирка чуть улыбнулась, не сводя с меня глаз.

Я истерически рассмеялась. Мысль о том, что Дима придирается просто потому, что я ему не даю, была настолько нелепой, что даже льстить не могла.

Если бы он хотел… Ну, хоть капельку… Я давала бы ему на любой поверхности, к которой можно прислониться, облокотиться или прилечь.

– Весь город шепчется, будто бы между вами…

– С чего вдруг?

– Он на тебя искрит, как оборванный провод.

– Ира! – сказала я. – Искрит он с Поповой. Меня он просто чмырит!..

– Санины пацаны постоянно о тебе спрашивают, – кусая губу, объявила Ирка. – Познакомиться, все дела. Просто слегка опасаются из-за твоего друга.

Я обозлилась от горького, словно желчь, разочарования. Стоило самой становиться стройной, чтобы с такими спать?!

– Я не хочу знакомиться с его Друзатыми Пузьями, даже не уговаривай. Пусть опасаются.

– Да почему – нет?! Я же тебя не в сауну зову, в ресторан. Нормальные мальчишки. Просто сходим покушать.

Меня передернуло от слова «покушать». Вернуло к мысли, пожиравшей меня изнутри.

Я помолчала, прокашлялась.

– Слушай, Ир, мне не до того. У меня проблемы с работой.

Глава 4.

«На острие ножа»

То, что Шеф раздумывает о том, чтобы меня уволить, выяснилось недавно.

– Вот я же чувствую, что вранье, – говорил он, постукивая пальцами с зажатой между них сигаретой, по своему монитору, на котором светился огромными буквами мой маленький текст. – Ну, не бывает таких упоротых дур…

– А-а-а, – я обреченно рассматривала руки, – я же вам говорила, что у меня секса нет.

Мне было ужасно стыдно. За то, что я написала правду и за то, что моя правда настолько убогая, что Шеф усомнился в моем существовании.

– Ну, ладно, – его измученное похмельем лицо было бледным и мрачным. – Допустим… Не могу же я в самом деле заставлять тебя трахаться хрен пойми с кем… Но что насчет «Спорта». Почему, когда все остальные верещат о том, что твой друг Спиридонов приглашен в сборную, мы пишем о каком-то Хрен-пойми-ком по имени, – Шеф полистал прошлый номер газеты и чуть прищурился, отводя голову в сторону, как делают все молодящиеся мужчины, которые не носят очки. – Андрей Нагайкин… Почему ты не берешь интервью у Спири?! Какие у тебя на его случай отмазки?

Я покраснела.

После нашего последнего интервью, на которое Спиря не пришел, я с ним принципиально не разговаривала. Уже три месяца. Да, я сама была виновата в том, что вообразила, будто бы он прибежит на час раньше, вскидывая колени, как Золотой Антилоп. Да, он извинился и все объяснил. Но ложки нашлись, а осадок остался.

Кто вообще мог знать, что это Хер-знает-кто из Башкирии, вдруг станет Вадимом Спиридоновым, лучшим бомбардиром по итогам первого же круга?..

– Мы с ним это, не ладим, – сказала я. – Он меня не любит…

– Ровинская, я тебя туда посылаю не для того, чтобы он тебя полюбил! – строго напомнил Шеф. – Ты ни хера не делаешь, кроме как тырить новости из Инета, сидеть в «аське» или на плече у Светки в дизайн-бюро. Да, ты хорошо пишешь, и ты талант, и все такое, но у меня тут уже одна пейсательница работала. Твоя подруга Богданова. Поэтому я тебе говорю конкретно: либо ты мне в следующий номер пишешь интервью со Спирей, либо заявление по собственному желанию! Выбирай.

***

– Ты реально готова потерять работу, лишь бы не брать интервью у Спири? – Ирка была, мягко говоря, шокирована.

– Я не могу! Ты слышала, что я тебе рассказала? Что Кан мне в «Пуле» вчера сказал?!

– Да какая разница, что там Кан сказал? Было бы проще и гораздо легче, если бы ты пересилила свое тщеславное самолюбие и просто за себя извинилась. Перед Спирей, я имею в виду.

– За что это?! За то, что посмела влюбиться в его Светлейшество? Я к нему по делу ходила, а он на интервью не пришел.

– Он извинился! Он же тебе сказал, что тренировку отменили. Что думал, ты в курсе и не придешь!

– Да, как же…

– Опять ведешь себя, как овца в квадрате!

Я молчала, стиснув зубы, как можно крепче.

– Я просто с ним не здороваюсь.

– Так вот просто, да? Ты? И рожи не корчишь? И гадости на гостевой про него не пишешь?..

– Гадости на гостевой пишет Боня. А рожи… Он же сам, первый, начал! Сказал, я скоро буду из его тарелки выскакивать. С диктофоном! Что мне оставалось делать? Глотать и радостно улыбаться? Ты же знаешь, что я за ними не бегаю. Просто так получилось, что были два интервью подряд… Первое я для «Советского спорта» делала, в начале сезона, а второе…

– Спиря? Этот человек, который расталкивает людей локтями, чтобы пробиться к камере? Сказал, что ему надоело давать интервью? Серьезно? В лицо тебе сказал?

– Ну, не совсем… – я чувствовала себя немного неловко. – Он Аркаше сказал, а Аркаша – мне…

– Не, ну Аркаше я верю! – перебила Ирка, яростно мешая чай. – Это тот самый Аркаша, который к тебе свои яйца подкатывал? Который потом рассказывал Джерри Маккарти, что ты мечтаешь выйти замуж за американца? Тот, что рассказал Роджеру Весту, что ты – ко всем легионерам одинаково страстно и трепетно пристаешь с экскурсиями по городу? Тот Аркаша, который на пленке интервью с Вадиком ходит вокруг и отпускает едкие комменты? Лен, я стесняюсь спросить, но… ты – ебанутая?!

Я открыла рот и застыла, думая над ответом.

После того, как Аркаша меня на Новый год пригласил, а я ответила, что он не в моем вкусе, он разорался прямо в телефонную трубку, обозвав меня тупой шлюхой и меркантильной свиньей. С тех пор мы с ним немного не ладили.

– Но веришь тому, что он говорит о Спире.

– Просто мне стыдно идти к нему, Ир. Я вообразила, будто ему понравилась. И меня прямо коробит.

– Что такого позорного в том, чтобы влюбиться в – красивого, очень обаятельного хоккеиста? Холостого, к тому же? В него все влюбляются. Если бы ты за ним бегала, как Бонька за Вестом, я бы еще понимала, что тебя бы коробило. Но ты же за ним не бегала. Да, позволила себе немножечко размечтаться. Но что с того? Он виноват, что с тобой ни один симпатичный парень не был приветлив? Просто так, ничего при этом не имея в виду? Нет ведь, не виноват. А ты, по сути, ведешь себя, как Аркаша: зеленым виноградом плюешься, а сама даже надкусить не смогла.

– Спиря меня пошлет, – поморщилась я. – И Шеф все равно уволит, а я уже не смогу показаться в клубе…

– Нет, он тебя не пошлет. Давай начистоту. Спире ты глубоко безразлична. Он, конечно, давно решил, что ты – ебанутая, но это вряд ли крадет его покой по ночам. То есть, по сути, ты – просто журналистка, которая очень странно себя ведет. Если ты сейчас вежливо подкатишь к нему с диктофоном, он себя пересилит. По сути, Кан ничего такого и не сказал. Можно всегда приколоться, что он имел в виду интервью. Он же не говорил, что в постель к тебе его сунет… Не наворачивай.

– А вдруг он понял и подумает, что я к нему пристаю?

– Ты невротичка, – невозмутимо сказала Ирка. – Во-первых, он хоккеист и не умеет думать, – она хихикнула. – Во-вторых, возьми с собой томик Кьеркегора и напиши на нем «экзистенциальная». Блядь, Лена, как можно на каждом шагу огрызаться с Матрицей, но при этом бояться какого-то хоккеиста?

– Дима мне ничего не сделает.

– Дима уже заложил фундамент под новый торговый центр «Елена». Звони, давай!

После большой порции валерьянки и маленькой репетиции, я сняла трубку, малодушно моля богов, чтобы Спиря был занят.

Он был свободен и настроен на разговор. После второго «Алло?» в динамике, Ирка ткнула меня ногой.

– Привет, Вадим! – воскликнула я, сдавив в кулаке свое малодушие. Сердце колотилось словно теннисный мяч в стиральной машине, выбивая из легких воздух. – Это Лена Ровинская беспокоит. Из газеты…

– РОВИНСКАЯ?!! Ровинская?! Ро-вин-ская? – с пониманием откликнулся нападающий. – Да ты совсем охренела?!

Это было намного легче, чем я того ожидала. Булавочный укол, вместо кола в грудь.

– Это сейчас было обидно…

Спиридонов подавился сардоническим смехом. Я шумно втянула воздух. Он замолчал. Выдавил:

– Ну, ты даешь, Ровинская!

Кухня качалась. Стыд уходил. Я не понимала, чего ради все эти месяцы тупила, стараясь скрыть от него, что втрескалась. Что с того? Что такого смешного в чужой любви, когда тебе ее не навязывают, как ненужный товар на китайском рынке?

– Не всем. Сказать по правде, вообще не даю, потому что никто не просит. Вот подумала: позвоню Вадиму, может он мне даст? Он же всем дает… в смысле, интервью.

Вадим засмеялся вновь.

– А-а, точно! «Это – Лена, она у всех берет». «Что, прямо у всех!?» «Ага… Да нет! Интервью!».

Я тоже расхохоталась. Стало легко и просто, как в тот вечер, когда он еще не был восходящей звездой. Когда мы с ним уютно сидели на ступеньках у Ледового дворца спорта, болтая словно две кумушки. И как вечерний воздух сладко пах дымом и увядающими листьями. Легкий бриз душистыми пальцами касался его белых, как лен волос…

…Ирка аккуратно, словно боясь разбудить лунатика, вынула из моей руки гудящую трубку. Сунула под нос листок, где были написаны дата и время встречи.

– Видишь? Все на мази!

ФЕВРАЛЬ, 2003 год.

Часть четвертая, в которой я узнаю о Скотте, встречаю Женю, получаю глоток любви и ушат помоев.

Глава 1.

«Жена и Женя»

Офисных зданий еще не строили; большинство маленьких фирм скупало первые этажи обычных жилых домов. Чего только не «заселяли» в спальные районы: круглосуточные магазинчики, парикмахерские, агентства по продаже недвижимости и ритуальных услуг…

Дима с «коллегами» устраивали «продажные офисы».

Тот, где в данный момент находилась я, располагался в самом сердце спального района на Постышева. Над танцзалом, в котором мы с девчонками все лето разучивали шоу, чтобы его ни разу не станцевать.

Сидя у низкого столика, на отапливаемом полу, я занималась таким же бесполезным трудом: подписывала новенькие, остро пахшие типографской краской, книги. «С благодарностью фирме «Восточный экспресс»! С наилучшими пожеланиями, Елена Ровинская». В пятницу книги пришли в Хабаровск из типографии, а в субботу утром Дима забрал меня из дому и отвез в свой «продажный» офис. Выдал несколько маркеров и пару коробок книг.

Конечно, он мог поступить, как поступали в хоккейном клубе, – когда за расписывание футболок в подарок фэнам, садились те, кто оказывался поблизости: уборщицы, точильщики коньков, охранники и пресс-аташе.

Но Дима так просто решить проблему не мог.

Димино честное сердце нервно подрагивало при одной лишь мысли! Подделывать чей-то автограф! Господи, да ни в жизнь!.. Это же не брюлики в Корею контрабандой возить, в обход налоговых деклараций. Это же не девками торговать, прикрывая торговлю пушками. Всему есть предел! Дима знал, когда подвести черту. Так он мне и сказал. Потом велел:

– Собирайся!

Он взял сразу тысячу экземпляров, вместо изначально оговоренных пятиста, – пятую часть всего тиража. И вот уже целую вечность, я сидела в большой теплой комнате, где когда-то давно, в другой жизни, плясать училась. Сидела, скрючившись, как в корейской чуфалке и подписывала книги.

Время шло, гора на столе росла, но книг в коробках не убывало. Похоже, они там сами себя клонировали. Время давно перевалило за полдень, сгущались сумерки… Контуры маркера навечно впечатались в пальцы. Морщась, я то и дело массировала руку. Сидеть на перед низким столом было так неудобно…

Я больше не была благодарна Диме. Я его ненавидела. И чем сильнее я пыталась подавить неприязнь, тем хуже у меня выходило. В итоге мне стало казаться, он специально так много книг взял. Чтобы поиздеваться. Логики в этом не было. Лишь слепая уверенность в том, что все, что он делает, якобы для меня, в конечном счете, выходит мне боком.

За дверью слышались голоса.

В дверь офиса то и дело звонили, и я догадывалась, что сегодня будет просмотр. В этом мне виделось особо изощренное издевательство: ведь он же знает, КАК я хочу обратно. Знает и только поэтому не выпускает меня…

Я провела рукой по лицу. Рука, казалось, пропиталась его парфюмом: помогая мне выбраться из кабины высоченного джипа, Дима взял меня за талию и мне пришлось опереться на его плечи. Первые мужские плечи за последние два с половиной года. Широкие и крепкие. Я вздохнула, вспоминая сей волнительный миг. И тот, когда он взял меня за талию так же крепко и еще крепче уложил на диван…

Ненависть снова пошла на убыль. Вот бы он сделал это сейчас… Взглянув на часы, я поднялась и стала собирать подписанные книги в коробку.

В коридоре уже гудело и щебетало. Я высунулась по пояс, чтобы позвать секретаршу, которая как раз бежала к дверям. Но… она распахнула дверь и извиваясь всем телом, взвизгнула радостно:

– Дмитрий Сергеевич!

И Кан улыбнулся ей.

Кан! Ей! Улыбнулся!!! Даже лицо не треснуло. Моя челюсть выпала и разбилась об пол.

Стало грустно и как-то гадко внутри. Быть может, Шеф был прав? Все дело не в нем, во мне! Он только со мной такой. Застывший, как труп в морозильной камере.

«Он всем улыбается, – сказал в голове чей-то голос. Манерный и пафосный. Это была Леночка, мелькнувшая как-то в Южной Корее. – Работа у него такая».

Тогда я ей не поверила, теперь сама наблюдала. Кан улыбался. Всем. Тепло и сердечно. Он так на своей свадьбе невесте не улыбался! Решив, что перенюхала типографской краски, я незаметно ущипнула себя. Сердечный Кан не исчез. Стал еще сердечнее.

– Ой, мамочки! – прошептала маленькая блондинка рядом и отчего-то вцепилась мне в руку. – Какой он красивый, правда?

«Как жопа сивый!» – ревниво подумала я. Но вслух сказала:

– Да, просто пиздец, какой!..

Дима, все еще улыбаясь глазами, повернулся на голос блондиночки и… заметил меня. Это было нетрудно. Я была на голову выше всех остальных. Сердечность смыло волной. Его лицо затвердело, вытянулось, застыло.

– Ты все? – спросил он вежливо и очень официально.

Я молча посмотрела в холодные акульи глаза.

– Только половину.

– Ладно, иди эээ… Толян! – крикнул он в открытую дверь, так и не решив, куда мне идти. – Зайди-ка сюда!

Он как-то странно держал себя. Словно пытался кого-то собой закрыть. Я тут же насторожилась. Чуть отклонилась в корпусе. За Диминым широким плечом торчал какой-то смутно-знакомый «ежик» и низкий лоб. Я отклонилась еще сильнее, как Нео от пуль, и чуть не свалилась на пол.

– Женя!

Глава 2.

«Не станем портить твои диваны!»

Женя тоже выглянул из-за Димы и посмотрел на меня.

Равнодушно и холодно, как на стену. Словно борец сумо перед боем: полный, свирепый и напряженный. С блаженной улыбкой дурочки я помахала ему рукой. Мой маленький корейский пупсик-убийца. Кан чуть ли инеем не подернулся, пытаясь меня презрением заморозить.

– Ну, я! – я смущенно взбила прическу. Мои волосы еще не до конца отмылись от красной краски и были светло-оранжевыми. – Жена твоя. Лина!

Кореец прищурился, потом его лицо расплылось в широкой улыбке. Хлопнув себя по пузу через пальто, он громко расхохотался.

– Жена! Худая – ноу толстая! – кулаком он саданул Диму в предплечье и подмигнул ему. – Жена помню? Проблемная? Хочу – не хочу. Я ноу понимать!

Любовь снова вспыхнула ярким пламенем. Вспомнились обещания постоянно отсутствовать и избегать супружеского секса, Сеул, его дорогие костюмы… Меня перемкнуло.

– Хочу, хочу! – извиваясь, как Димина секретарша, я подскочила к Жене и сама себя поместила в кольцо его коротеньких рук. Женя прижал меня к груди и без напряжения поднял в воздух. Я здорово похудела, что уж там говорить. Девки таращились на меня, как на цирковую артистку. От Кана волнами исходила тьма.

– Слезь с него, – приказал он сухо и чуть ли не за шиворот меня оттащил. – Что за театр?!

– Он – хванасо, – пожаловалась я Жене. Злой.

– Дима? – искренне удивился тот. – Ноу злой! Дима – гуд!

Я только головой покачала.

– Он мне сказать: «Убью!»

Дима показал зубы. Мне. В гримасе, призванной срочно изобразить улыбку. Улыбка вспыхнула и трансформировалась в оскал. Толкнув плечом дверь, через которую я только что вышла, Дима втолкнул меня внутрь, – спасибо, хоть не ногой, – пропустил Женю и запер дверь.

– Че ты опять за херню творишь?! – взорвался он громким шипением.

– И я скучала, любимый, – бесстрашно сказала я и сложила губы, словно для поцелуя.

– Дима качи? – спросил, хитро улыбаясь несостоявшийся муж. – Вместе?

– Нет, – отмахнулась я. – Секс андэ!.. Вези меня назад, к Ю Сынг Джуну.

Это певец такой, знаменитый. Из-за которого я уехала.

Женя расхохотался:

– Корея работать хочу?

– Возьмешь меня?

– Утихомирься! – прошипел Кан; как батарею прорвало в горле. Надо мной обои пузырями пошли. – Я те сказал, что ты не поедешь? И ты не поедешь, если я так сказал!

– Почему нет? – спросил Женя. Как-то странно прищурился, затем что-то быстро и резко спросил.

Дима выдохнул, медленно выпуская ярость и так же медленно, глубоко вдохнул, обретая дзен. Затем, заговорил по-корейски.

Я разобрала кучу слов. Чингу – «друг», саранхи «любовь», Хангук – Корея, американец… То ли Кан объяснял, что я корейцам не друг, то ли жаловался, что люблю я американцев. Женя удивленно вскинул бровь. Потом сочувственно потрепал меня по плечу и заглянул в глаза:

– Пур бэби… Тогда стэй здесь.

Я как-то не поняла, с чего я вдруг, такая бедная крошка, и вопросительно посмотрела на Кана.

– Я сказал, что группа ученых обнаружила в твоем черепе клетку мозга и пытается ее клонировать, – спокойно объяснил Дима, и я не поняла, шутит он, или на самом деле такое ляпнул. – Поэтому тебе нельзя уезжать из Хабаровска.

Женя что-то еще сказал.

– Он говорит, что удивлен тем, что у тебя вообще была целая одна клетка, – увлекся Дима.

Женя так горячо кивнул, словно на самом деле именно так и сказал. Добавил сокрушенно:

– Красивая герл всегда ебанютяя!

Я хмыкнула… Ему до сих пор, как видно, не объяснили, что это грубое слово. Женя пользовался им легко и непринужденно, как словом «глупышка». В отличие от мистера Кана, который тем же словом пользовался по делу, он явно не хотел меня обижать.

– Согласен! – душевно ответил Кан.

– Что он тебе сказал?!

– Напомнил, как ты «работала».

– Американ бой помню? – спросил вдруг Женя и Дима снова умолк и заледенел. – Сёуле, ты и бой качи? Итэвон?.. Бой тюрьма сидети!

Боль хлынула, я отшатнулась, прижав ладони ко рту. Кан опустил глаза и так крепко сжал зубы, словно крепился, чтобы не ляпнуть очередную остроту.

– Бой – негр убить, – Женя провел большим пальцем по горлу. – Полиция его арестовывать.

– Ончже? – спросила я одними губами, хотя в глубине души все время знала когда.

Вот, почему он не позвонил.

– Мула… Не знаю. Полиция приходить мотель. Помнишь, я тебя ждать?..

Улыбка дрожала, распятая на губах. Я плакала и смеялась. Женя беспомощно топтался рядом со мной, явно сожалея о том, что все мне сказал. Я внутренне умирала и ликовала одновременно: Скотт не бросил меня!.. Скотт был в тюрьме…

Сдохни, Димочка!

Кан вдруг меня обнял и, усадив на пол, дал свой носовой платок.

– Все, все. Не смейся так… – что-то в сторону по-корейски.

Я подчинилась, вытерла слезы, прижав колени к груди. Это было самое печальное и в то же время, прекрасное из всего, что Женя когда-либо говорил мне. Скотт не бросил меня. Не бросил! Самое трудное было не запрыгать сейчас, показывая Кану «факи» и вереща: выкуси-выкуси! Потом до меня дошло.

– Ты знал! – прошептала я. – Ты знал это! Вот о чем ты тогда говорил в спортзале!..

Дима мрачно поглядывал на меня, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. Его девушки выкрикивали фамилии, раздавая кандидаткам бумажные номера.

– Мне жаль, – сказал Кан, присаживаясь на корточки. – Я думал, ты была в курсе…

Его теплая ладонь легла на мое колено. Оно превратилось в пудинг. Скотт забылся. Запах парфюмаа, которым я обрызгивала подушки в номере, Диминого парфюма, бил по обонятельным нервам. Хотелось схватиться за его плечи; опрокинуться на спину, притянуть его на себя…

– Ни хрена тебе не жаль, – ответила я, и дернула ногой, пока он не понял, как сильно я завелась. – Не прикасайся ко мне, скотина! Ты знал, что он не бросил меня, но все равно, все равно меня унижал!..

Он убрал руку и встал.

– Футболисты двух негров подписали, – сказал он сверху, ничего не выражающим тоном. – Хочешь, я кого-нибудь из них грохну? Или, обоих?.. Просто так. Чтоб тебе приятное сделать.

На миг я онемела от его подлости. Так вывернуть все! Скотт не убивал того негра, он меня у него отбил. Если он и убил его, то совсем не нарочно. В ярости… Потом я похолодела: вспомнила, как сама ударила. Пнула в лицо. Ногой.

Быть может, Скотт меня выдал? Или, наоборот? Не выдал?..

– Хочешь мне приятное сделать, застрелись сам, – прошипела я, преисполнившись ненавистью.

Дима издал горлом странный звук. Вроде того, что издает раковина, подавившись водой и картофельными очистками. Медленно выдохнул:

– Будешь так говорить, ударишься. Лицом о ковер.

Я мысленно пожелала ему удариться лицом об автобус. В дверь постучали. Толя…

– Босс, звал?

Кан медленно, как во сне, обернулся.

– А-а-а, да. Забери вот эти коробки. Надо по городу будет раскидать, – он наклонился и как котенка поднял меня на ноги. – Пойдем-ка поговорим, в мой офис.

Я выдернула руку.

– Давай не будем портить твои диваны!

Дима дернулся. Открыл рот. Закрыл рот. Махнул на меня рукой и вышел. Охранник зыркнул в упор, исподлобья, но ничего не сказав, поднял с пола коробку.

Я осталась одна.

Глава 3.

«Сказки для больших и маленьких»

Ангелина ЗЛОБИНА.

«…Жил да был один молодой человек по имени Антон и был он не только некрасив, но и до отвращения мерзок. Когда Антон достиг зрелого возраста, он уже совсем отчаялся найти себе любовницу, поскольку ни одна из тех девушек, что ему нравились, не понимала, что слизнякам и уродам тоже хочется… кхм-кхм… размножаться. А если и понимала, то не до конца, поскольку брезгливо морщилась и говорила: «А я-то тут при чем? Ты посмотри на себя в зеркало!»

Сначала Антон еще как-то терпел, а тут подошла ему самая, что ни на есть пора… размножаться. И влюбился он в девушку Ксению, у которой в плане внешности проблем не было. Все-все учел, а именно, что Ксения была еще и богата. За ней бегали парни, которых Антон за глаза звал дубоголовыми, а в личном общении боялся и старался не нарываться.

Только однажды гормоны в нем взяли верх над инстинктом самосохранения. И он нарвался, а потом неделю лежал дома, пока не заживет сломанный носик. А Ксения над ним смеялась и подругам рассказывала, чтобы те тоже повеселились.

Тогда Антон, а был он в душе человек гордый, совсем как джигит, решил, что все бабы – стервы. А потом еще немного подумал, послушал, как они мужиков обсуждают и понял, что все они – твари недо… (удовлетворенные). И еще сильнее стал всех женщин презирать и ненавидеть. Ну, а что ему еще оставалось? Так он и жил с мамой. И были у него волосатые руки и плохое зрение. Даже проститутки, которых Антон изредка снимал, проделывая тем самым невосполнимые дыры в бюджете, брезгливо морщились и завышали цену.

Когда у Антона в конторе провели Интернет, он стал болтаться по разным чатам, знакомиться там с девушками и заниматься с ними виртуальным сексом. Так он и обнаружил, что есть у него дар к печатному слову, а также богатое воображение.

Представится смуглым красавцем Мачо и давай наивным чатовкам заворачивать: «Я швыряю тебя на кровать, срываю с тебя джинсы и даю волю своему желанию». Те в восторге – аж трусики мокнут. «Пришли мне, – пишут, – фото». Тут-то Антон опять вспоминал, что он на самом деле не Мачо, а Чмо, злился, отклацывал: «Да пошла ты, дура недо… (удовлетворенная)» и на другую переключался.

Так Антону и пришла в голову идея, написать роман. Эротический. В котором главный герой – мечта всех женщин – пользуется всеми без разбора, а потом выкидывает. И таких сцен ввернул, что самому понравилось. Послал он книгу в одно издательство, подождал чуток, контракт подписал. А потом стал богатым и знаменитым.

И девушки его полюбили. Особенно Ксения. Она приползла к нему на коленях, в одном черном кашемировом пальто, и без всего, и стала уговаривать, чтобы он с ней поскорее любовью занялся. А он гордо ее отверг и женился на другой. На красивой блондинке, по фамилии Терон… На том и сказке конец.

P.S. А вот в жизни все получилось иначе. Узнал его начальник, чем Антон на работе занимается, – взял да и уволил его, без стыда, совести и пособия».

– М-да, уж. Что бы по этому поводу сказал доктор Фрейд? – сказала Ирка.

– Вообще-то, это о Сержанте с «ФайвЗеро», – сказала я, кусая губу. – Ксения – это девушка, в которую он влюблен… Мы с ним воюем.

– Он пишет романы?.. А она носит черные кашемировые пальто? Лен, ну кому ты врешь?

– Тебе, – улыбнулась я.

И мы рассмеялись.

Глава 4.

«День Валентина»

Я люблю тебя, Дима!

Что мне так необходимо,

Ты возьми меня в полет,

Мой единственный пилот!..

Пела Эва.

Вид у нее был такой, словно она просилась в самолет камикадзе. На танцплощадке, подпевая и топая ногами-тумбочками по надувным шарам, танцевали тетки-бухгалтерши. Они были веселы, пьяны и игриво улыбались кому-то в дальнем углу. Там, за столиком, мужественно улыбался в ответ их шеф.

Очевидно, тот самый Дима, в честь которого каждые пятнадцать минут повторяли эту проклятую песню. Лихие девяностые подошли к концу; выжившие завидовали мертвым. Шеф был в малиновом, с телефоном, но без «голды».

Я лично, его не знала.

Сидя у бара, я грызла хлебную палочку. Зря пришла. Обычно у Эвы случались «микривчики» и она выходила в бар, но сегодня Дима Повелитель Сердец, захватил собою эфир. Музыканты почти не уходили со сцены.

– Здорово! – кто-то сильной рукой схватил меня за загривок и приветственно потряс, словно курицу. – С праздником дня Влюбленных! Сколько лет, сколько зим!

Пьяная и счастливая, передо мной стояла наша лучшая хоккейная тройка. ВИА ССС. В. Спиридонов – И. Смирнов – А. Смирнов. Только на этот раз, центровым был Спиря, а близнецы поддерживали его под локти.

– Давно тебя не видать. Замуж вышла? – цинично пошутил И. Смирнов.

– Похудела, – буркнула я. – Теперь надо внимательнее всматриваться, чтобы меня увидеть.

Они заржали и уселись за стойку. Потребовали у девушки-бармена смешать им какую-то, только что изобретенную, многоэтажную хрень и принялись рассказывать мне о своих приключениях. Дело было сегодня. Пару часов назад.

Пока Вадим сушился свое боб-каре и делал вечернюю укладку после тренировки, а Андрей бинтовал изолентой клюшку, Игорь торчал на улице, у машины, дыша свежим воздухом.

Тот был прозрачен и чист. Луна светила с неба, как хирургическая лампа. Падал пушистый и мягкий снег. В круге света под фонарем, качался призрачный дамский образ.

– Здравствуйте! – решилась вдруг девушка и шагнула ближе. – А это вам!

Игорь, мягко говоря, ох и удивился, но в то же время обрадовался. Девушки бегали, как правило, за Вадимом. Он развернул «валентинку» и прочитал:

Все лучшие мужские качества, в себе так просто сочетающий,

Я поздравляю с Днем Защитника…

Тебя!

Любимый нападающий

Продолжая ох.. и удивляться, парень поднял глаза к дарительнице. Он вышел из раздевалки в день Валентина. 14-го февраля.

– Я решила, что скоро ведь 23-е! – сказала девушка.

Она была нелогична, но из себя ничего. Смущенный и очарованный, Игорь спросил, не хочет ли она с ним поужинать. Задохнувшись от счастья, поклонница прижала руки к груди.

– О! – вскричала она, не сводя с него глаз. – Правда? Конечно хочу, Вадим!

– Друзья зовут меня Игорем, – сухо ответил форвард.

Поклонница отчего-то жутко перепугалась и, взвизгнув, бросилась наутек.

– Стихи красивые, – отметила я, вздохнув. – Можно я об этом черкну в заметке?

– Черкни, – ядовито вставил Вадик. – Или в Гостевой, че уж там?

Мы, трое, расхохотались было, но тут же смолкли, пряча глаза. Кто-то, довольно забавный, сегодня вышел и написал:

«Сегодня к нам зашел Вадим Спиридонов. Сел в кресло и попросил: «Подстригите под мальчика!»

Ник «Парикмахерша». Потом, до меня дошло!

– Это не я! – окрысилась я. – Я сегодня вообще в Гостевую не заходила. Мне Шафранская рассказала…

Спиридонов не поверил, а потому промолчал, пока близнецы снова ржали над шуткой. Я усилила нажим. После того случая, как Кан обещал привести ко мне Вадика в коньках и цепях, он очень странно вел себя. Странно и подозрительно.

– Почему ты думаешь, что я настолько подлая? – возмутилась я. – Если бы я такое придумала, я бы под своим ником вышла!..

Спиря пожал плечами, что-то взвесил и согласился.

– Да, ты права. Ты бы мне в лицо, ногой вбила.

Мне вспомнился Кроткий с его непонятными претензиями. Его вопеж, что я его унижаю… И я спросила:

– Зачем мне тебе что-либо в лицо вбивать?

– Откуда я знаю? Может быть, ты больная? – с прямодушной готовностью пьяного, начал делиться Спиря. – Обычно девушки как-то флиртуют, даже страшные. Но как-то пытаются себя поднять. А ты не пытаешься. Ты пытаешься всех других опустить. Ты хоть понимаешь, насколько это напрягает? С тобой всегда, как на ринге. Ты только и ждешь, чтобы человек открылся, чтобы ты могла ему врезать.

– Вот и мой сосед так же думает, – загрустила я.

– Дима-Матрица? – Спиря скривился, нахохлился, как попугай и обнял свой стакан ладонями.

– Нет. Максим… Кроткий.

– Если даже Матрица от тебя напрягается, что там о других говорить?.. – не слушая, сказал Вадик. – Блядь, у меня от него реально мороз по коже. Говорят, в девяностые, он кожу с людей, прям живьем снимал…

Я отмахнулась от этой чуши. В такое верили только дураки и спортсмены.

– Вранье. Живые люди при этом дергаются и портят весь кайф. Сперва он их убивал.

Не оценив мой юмор, Спиридонов залпом допил коктейль.

– Я пошутила, – сказала я. – И это… Не обращай внимания, на то, что он тогда сказал в «Пуле». Он просто хотел меня посильней обидеть.

– Это правда, что у вас с ним роман?.. – спросил Вадик. Шепотом.

– Ага, – тоже шепотом, ответила я. – «Секс – андэ!» называется.

***

В «Пуле» уже плясали.

Богданова, пребывая духом в нирване, сидела на краю бильярдного стола и улыбалась в вакуум. Вся в помаде, растрепанная, она была расслаблена и пьяна.

– Деньги есть?

– Нет, – соврала я.

Мне не хотелось их ей дарить.

– Тогда сади свою жопу сюда и слушай умную женщину, – ответила Бонечка. – У меня есть план!

План был прост и не оригинален. Снять кого-нибудь, кто достаточно глуп, чтобы безвозмездно спонсировать ей ночной кураж. А затем, когда мужикам захочется продолжения, мы бросим свои куртки и убежим домой, а сами позвоним Саше – хозяину «Пула» и попросим их спрятать.

– А поскольку ты пить не будешь, – сказала Богданова, – потому что не пьешь, то всегда сможешь сказать мне «хватит».

Я посмотрела на нее и показала ладонями букву «Т». что означало «Хватит!» в хоккее. Мне было очень неловко напоминать ей, что похудела лишь я одна. Ее, никто бесплатно поить не будет. И я подступила издалека.

– Забыла про ту дурочку в сауне? Которую по кругу пустили? Нет ничего бесплатного; нельзя это забывать. До поры до времени тебя может и проносить, но в итоге ты забываешься. Теряешь опоры и попадаешь в историю. Вот взять эту телку…

– Да она сама виновата, – сказала Бонечка. – Вела себя, как овца, вот и вляпалась. Она что, блин, не понимала, что едет в сауну с бритыми пацанами? Или, вообразила себя Спящей Красавицей, которая свою девственность сохранила среди приятных богатырей?

Я вспомнила Новый 2000 год. Перекошенное черное лицо. Огромную ручищу, тащившую меня из такси, и твердо сказала:

– Не факт. Я лучше сама заплачу, чем так подставляться.

Богданова уставилась на меня, словно на сумасшедшую.

– Ты че? – спросила она, опасно сузив глаза. – Ссышь, что ли?

На такой изысканно элегантный вопрос контраргументы находились не сразу. Если вообще находились… Я судорожно скребла по сусекам своей души. Чтобы сказать Богдановой «нет», требовалось мужество. Пока я думала, от соседнего столика, шатаясь, отделилась Фигура. Грузная, когда-то мускулистая, она неловко качнулась и взяла курс на нас.

Распахнутая на пузе кожанка была еще новенькой, но пузико было еще новее и владелец, не веря в его существование, не спешил менять верхнюю одежду на новую. На размер больше. Как и Бонечка, он когда-то был симпатичным и верил, что симпатичность, все еще с ним.

– Здра-а-ассьте! – сказал он и чуть ли не на колени мне плюхнулся. – Короче, девчонки, мы слушали ваш базар. Все по-честному. Не насильники мы. У меня сил нет вас убалтывать, давайте эта: мы вам стол организуем и выпивку, а вы нам это… Ну, это… Вы понимаете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.