Waldemar Knat
Светлые дебри

ВНЕЗАПНЫЙ СВЕТ

Чертова снежная крошка бьет прямо в лицо. Колет кожу, как ни укрывайся, куда ни повернись, тотчас же вспоминается Гоголь с его незабвенным: "Ветер по петербургскому обычаю дул сразу со всех четырех сторон".

Но тут не Петербург.

По северогерманскому обычаю снежная пурга бьет в лицо сразу с пяти сторон. Сверху тоже.

Падла.

Да еще задувает с шестой: под куртку.

Снег даже не скрипит под ногами: морозный, пушистый – брызжет в стороны при каждом шаге.

"Что за… чертова зима?"

Так неожиданно запуржило, когда ехал в местном поезде за запчастью для своего автомобиля. Нашел в интернете для японской своей машинки. Нашел. Но надо доехать с десяток километров до автохауса, а потом на автобусе еще пару верст.

Когда выходил из дому, природа казалась солнечной и ласковой. Настроение возвышенное и незатейливое. Задача простая и легко выполнимая. Из окна поезда белоснежные поля, залитые волнистым снегом, сияют елочными рождественскими искорками.

Как в детстве, когда неяркое апельсиновое на горизонте солнце заливает снежную корку наста таким же апельсиновым светом. А самым важным в жизни кажется только трамплин: его надо перепрыгнуть на санках, несущихся с горки. Надо так распределить тяжесть тела, чтобы не подбросило на обледенелом камне и не уткнуло лбом в сугроб. Но что такое опасность сломать шею в семилетнем возрасте? Нет такой опасности. Даже теоретически.

Трамплины. Ломающие смыслы трамплины. Всю жизнь пытаюсь перепрыгнуть их, распределить себя в пространстве. И чем больше пытаюсь, тем они опаснее. Или это только кажется?

Но сейчас не до трамплинов. Тут два километра ровного немецкого поля, его надо перешагать по узкой асфальтированной дороге: автобус перед носом ушел. Ступни привычно выбирают не скользкие участки. Чтобы не опнуться посреди.

Душа не ноет, для нее это уже обычное состояние: когда жизненно неотвратимая жесткая диета перевалила за две недели, твое пятидесятилетнее грузное тело постепенно становится легким как в юности: ноги не чувствуют усталости, просто шагают.

С обреченностью. С истеричной озлобленностью. С выкриками к голове: "Нам пофиг, хоть мозги себе вышиби!" Кажется, у ног это называется вторым дыханием.

Когда живешь вдалеке от больших городов, в заброшенном от цивилизации маленьком поселении, то и расстояния кажутся громадными в сравнении с твоей деревней на триста немецких душ. Несмотря на то, что ты в центре Европы, у тебя интернет, автомобиль (сломанный), в голову все равно лезут какие-то несвоевременные и глупые сравнения про Сибирь.

"Какая нахер Сибирь?! Что ты несешь?"

Но… Сибирь зашита в сознании.

Сибирь – не просто географический звук. Сибирь – то, что будет преследовать тебя даже на Мальдивах, она, эта сука-сибирь – оборотная сторона любых мальдив.

Притом вовсе не страшная. Просто оборотная. Философически противоположная. Другая грань бытия. Сибирь это то, что ты вынес из прошлого, даже если никогда не был там.

Это спорадическое состояние гребаной восточной души.

Тридцать лет назад в холодном вагоне для лесорубов ты смотрел в окно на громадные сосны, проплывающие мимо, думал о том, что у тебя все впереди, что рано или поздно обязательно уедешь туда, где тепло. Где люди обаятельны и всегда улыбаются. Где сосны вовсе не для валки и разделки на доски, а только для созерцания. Но теперь ты шагаешь по той самой земле, о которой мечтал, а в душу коварно и неотвратимо вползает Сибирь. Хочешь ты ее или нет.

Она тебя об этом не спрашивает. Та Сибирь, которая всегда с тобой.

Звук автомобиля сзади. Останавливается.

Маленькая немецкая машина. Новая. Это видно по тому, как отскакивает снег от ее корпуса, не прилипает, как обычно бывает с автомобилями постарше.

– Вас подвезти?

Сажусь на переднее сиденье.

– Тут только одна дорога. Тупиковая!

Улыбается. Мило и как-то виновато улыбается.

Юная женщина лет двадцати пяти. Глаза ее окутывают тебя извиняясь, сияют какой-то совсем не современной, неземной виной ангела: "Это ничего, что я остановилась? Я вас не сильно потревожила своим вниманием? Своей помощью? Если что – то простите!"

– Я в автохаус. За запчастью.

– Это Уве! Мой сосед! Он один тут продает запчасти!

Молчу, не отвечаю. Думаю: как повезло! Не придется дошагивать в немецкий буран.

Хотя… какой в Германии буран. Так, буранчик.

Останавливает авто напротив изображения автомобиля на вывеске. Смотрит на меня, в глазах ее только свет. Свет усиливается, девушка так же виновато и так же неземно разводит руками. Чем больше вины в ее глазах, тем больше сияния.

Внезапно перестает хватать воздуху, сознание умягчается и ухает куда-то вниз, а воздух в салоне маленькой машинки сгущается до чистого кислорода, когда можно вдохнуть и еще полчаса не выдыхать. И искры.

Искры.

Это галлюцинация? Или инсульт?

– Ты весь промерз. Хочешь горячего чаю?

– Да, – хрипло выдыхаю.

Ее дом огромен. Она же напротив – маленький воробышек в чертовом сооружении для великанов.

Даже с моим высоким ростом чувствую маленьким в нем.

– Зачем тебе такой громадный дом?

– Он не мой… То есть, мой, оставлен в наследство теткой. Жалко его продавать, провела тут детство. Восхитительные летние месяцы.

– Какой объемный.

– Да.

Улыбнулась:

– Когда-то он казался пещерой Полифема. Только со свободным выходом. Вчера приехала, к Рождеству. Точнее, на зимние этюды.

Только сейчас замечаю большой мольберт и стоящий в углу маленький походный, для вылазок на пленэр. Крохотный этюдник под стать моей собеседницы.

"Ей, вероятно, скучно одной в таком доме. Хочет разнообразия".

Горячий чай. На подвижном столике, явно очень старом, с бронзовыми нашлепками в виде кистей винограда темная пузатая бутылка, на ней выдавлен год: 1912.

– Плеснуть тебе рому?

Ничего не понимаю. Что со мной происходит? Где я? И кто это эфемерное ангельское создание, говорящее мне "ты", будучи не только незнакомой, но и сильно моложе?

Ангел улыбается, вероятно, считав с лица мои мысли:

– Глаза!

Встряхиваю себя:

– Что, прости?

– Твои глаза.

– Что мои глаза?

– Они другие. Не такие как у иных мужчин. Не видела таких глаз.

Чепуха какая-то. Никогда не задумывался. Впрочем, нет. Иногда, если блюду жесткую диету, глаза и правда меняются. Светлеют. Хотя, не придавал этому значения.

– Обычные глаза. Что ты в них нашла – мне непонятно.

– Дело не в…скажем так: ты не в том возрасте, чтобы считать себя красавцем.

Ухмыляюсь.

– …но дело не во внешних чертах. Важен тот мир, другой. Что глаза отражают.

Ну, это и так ясно. Глаза. Зеркало чего-то там. Зазеркального. Голос ангела журчит под звук наливаемого чая:

– Ты не ответил. Плеснуть в твою чашку кусочек рому?

– Плесни. Только кусочек. Маленький.

Выдавливаю улыбку.

– Мне от тебя ничего не нужно. Просто молчи и пей чай. Только глаза не прячь! И не улыбайся! Тебе это незачем.

Улыбаюсь через силу:

– Обещаю. Не улыбаться!

Сирена какая-то. Точно сирена. Сладкозвучащее марево моего сознания как в качелях подбрасывает вверх и швыряет вниз. Чувствую себя Улиссом, уже плененным дураком, опутанным этим ангелом с карандашом в руке. Опутанным нитями…

Да черт возьми! Даже примерно не понимаю – из чего она сплела свои сети! После порядочного глотка ромового чая теплота начинает медленно приливать к животу.

В ее руках планшет, быстро набрасывает в нем.

Это маленькое, похожее на девочку-подростка существо полностью овладело моей волей. Сижу истуканом и думаю не о вдруг возникающих, пульсирующих волнах нежности, нет. Не о сексе. В моем сегодняшнем возвышенно-чистом состоянии он маловероятен и даже помыслить о нем неприятно, настолько иллюзия непорочного и ангельского овладела мною.

Это сладкая отрешенность. Сродни "пропади оно все пропадом, будь что будет".

Летящую смуту чувств нарушает ангел:

– Не печалься, Уве все равно закрыл свое автобюро еще до твоего приезда сюда. Ты ведь недалеко живешь?

– Да. Недалеко.

– Я отвезу тебя. Идем!

Остановила свой игрушечный автомобиль у моего дома.

Так и не вышел из оцепенения, продолжая смотреть на нее, уподобившись преданной собачке.

Внезапно притянула к себе и поцеловала.

– Ты славный! Как бы я хотела провести с тобой хотя бы неделю!

Лукаво добавила:

– По крайней мере, выяснить: твое тело такое же теплое, как и твои глаза? Но… есть нечто выше моих желаний.

Она умерла: с того дня ангелу с виноватыми глазами оставалось жить совсем немного. Спустя два месяца получил письмо от ее домашнего врача, он то и сообщил о неизлечимом раке.

Просила прислать мне прощальный дар – тот самый эскиз.

Иногда порываюсь рассмотреть его повнимательней, но не могу: взгляд моментально размывается. Не вижу ничего.

Мои глаза кажутся отвратительными даже в зеркале.

Что она углядела в них?

ПОСЛЕДНЯЯ СТУПЕНЬКА

Марта куда-то пронзительно вглядывалась из широко открытого окна, свесившись из него, надев очки, да настолько опасно высовывалась из оконного проема, что Лидия, служительница дома престарелых в маленьком германском городке, даже загадала: выпадет эта старая дура или нет?

Пятничный день шел к концу, никого кроме нее и старухи не было в небольшом холле, никто не мог обвинить Лидию в том, что не усмотрела за Мартой. Такое бывает редко, но бывает: хотя правила немецкие все же строги и прописаны до мелочей, за всем не углядеть, как известно. Судьба Марты мало беспокоила Лидию, тем более, что и родственников у той почти нет, не считая дочери, живущей где-то в Америке, навещающей мать раз в три года. В часы своих кратких визитов, виновато пряча глаза, Ингрид торопливо совала чаевые сиделкам. Что-то бормотала оправдывающимся тоном про занятость, про внуков, за которыми не уследишь, если только оставишь их малое время без присмотра.

А муж Марты давно умер.

То есть, старуха жила уже практически одна на этом свете.

Лидия Куц не столь давно приехала в Германию как российская немка, закончила курсы «пфлегерин», то есть тех, кто занимается уходом за стариками в домах престарелых.

Моет их. Вытирает задницы. Кормит лежачих, если это необходимо. Делает уколы, выдает таблетки. И прочие, полезные и необходимые в таких случаях манипуляции.

В общем, та еще работка. Но выбора у переселенки Лидии особо и не было: либо сюда, либо курсы кассирш, выбрала уход за престарелыми. Тогда он показался ей благороднее, чем работа за кассой. Честно говоря, причина все же банальней: с детства страдала невнимательностью, работа с деньгами страшила, перспектива быть обманутой и возмещать недостачу из своего кармана пугала. Потому и выбрала курсы ухода за стариками.

Впрочем, сиделка Лидия, будучи весьма корпулентной, старалась не перегружать себя излишними телодвижениями, делала свою работу только тогда, когда ее нельзя избежать. Или по приказу начальства.

Внезапно Марта отпрянула от окна и, свалившись в ближайшее кресло, горько зарыдала. С подвыванием, со спазмами. С задержкой дыхания. Лидия встрепенулась, подумала, что старуха задохнулась, но та несколько секунд спустя шумно втянула в себя воздух.

Старые люди, обитатели подобных заведений, плачут часто.

Но не Марта. Даже на кладбище, у могилы мужа улыбалась, сидела и весело говорила что-то камню, будучи вполне адекватной и вменяемой.

Что углядела в окне эта малоподвижная женщина оставалось непонятным, тем более, что фрау Зайферт имела завидное психическое здоровье, то есть, не выжила из ума, подобно большинству, когда его, большинство, завоевала болезнь, обыкновенно именуемая «альцгеймер». Казалось, самая долгоживущая обитательница богоугодного заведения ни в коей мере не подвержена старческому слабоумию, наоборот, часто смеялась, шутила, да и шутки ее весьма глубоки, даже врачи весело хохотали, когда Марта рассказывала им какой-нибудь смешной случай.

Согласитесь, хороший юмор ― доказательство совсем другой «болезни»: радости жизни.

Она попала сюда через девять лет после смерти мужа, будучи семидесятипятилетней: тогда стали отказывать ноги, из рук все валилось. Социальные службы решили, что ей никак невозможно далее существовать одиноко в своем доме, да она и сама это понимала…

Шестнадцать лет уже Марта жила в доме престарелых и все никак не хотел прибирать ее господь.

Лидия, увидев рыдающую старуху, даже подскочила к другому окну посмотреть: что же так расстроило ее?

Не было ничего особенного: четверо рабочих укладывали на цементный раствор плиты, делая ступеньки, спуск с пригорка, кладбище располагалось на небольшой высоте.

Лидия уже несколько дней в часы своей службы краем глаза, но особо и не всматриваясь, наблюдала за строительством лестницы, стоя с сигаретой у открытого окна.

Ступеньки получались какими-то неправильными: плиты очень тяжелые, толстые, но разной длины и ширины, хотя и выглядели подобными.

Когда недоставало какой-то части, рабочие отпиливали специальной громадной пилой кусок камня нужного размера и подкладывали на цементную подушку.

Станок противно и громко визжал, надрывал душу своим воем, от диска мощной пилы сыпались искры и каменные крошки.

Дом престарелых располагался прямо напротив кладбища.

В этом чувствовалась какая-то зловещая ухмылка судьбы, впрочем, вероятно, так и было задумано начальством, дабы из стариковского последнего прибежища далеко не таскать тех, кто окончил свой земной путь.

Лидия всматривалась в оконную картинку, не обнаружив ничего, что могло так сильно повлиять на настроение Марты.

Хотя что-то не так… Оставалось легкое недоумение. Вглядевшись, обнаружила, что и цвет плит, что притащили рабочие, и размеры странные, а потом что-то похолодело внутри: это были могильные плиты.

Рабочие укладывали их в качестве ступенек.

Правило до сих пор работает: если могильный участок не оплачивается пятнадцать лет, нет людей, коих можно было бы обязать платить взносы по благоустройству, охране и прочему, то могила уничтожается. Памятный камень сносится и передается на нужды общины, кости покойников, захороненных на этом участке забирает специальная служба и сжигает останки в крематории.

Вот утилизацией каменных плит как раз и занималась бригада рабочих. Вероятно, община решила и далее благоустраивать местное кладбище, используя ненужные и бесхозные уже надгробные плиты как жесткое крепление грунта.

Для ступенек.

Седой бригадир с пивным пузом долго и тщательно проверял всё электронным прибором: уровнем горизонтальности.

Рабочие потом тщательно вычищали плиты, накладывая сверху тонкий слой битума и покрывая последним слоем: обычной тротуарной плиткой. Хотя и очень приличной: со специальным рельефом, дабы не было скользко в зимнее время.

Нижняя часть этих ступенек уже построена и ограждена лентой. Один из работяг, напевая что-то по-польски, электрической машиной чистил битумные швы. Выглядело красиво: темно-коричневые плитки и черные швы.

«Но чему так печалится эта старая дура, Марта Зайферт?» – возник все же вопрос у Лидии.

Она попыталась успокоить старуху, но та не реагировала ни на что, только плакала, всхлипывала, отрешенно глядя куда-то размытым взором.

Колокол на башне католической кирхи пробил пять раз, рабочие как-то разом собрались и быстро покинули кладбище, о чем-то шутливо переговариваясь по-польски, всхохатывая над своими шутками.

Муж Марты, Манфред Зайферт воевал, будучи еще мальцом в сорок пятом, но наци брали защищать фатерланд всех, кто мог держать оружие, исключения существовали только для своих. Для наци.

Юный воин же подходил под категорию «остальные», его ранило в ногу при бомбежке, налете американской авиации. Рана была серьезная, хотя все обошлось, остался жив, только вот хромал до конца своих дней: хирург удалил часть кости, одна нога стала короче другой. Неравномерные ноги не отпугнули юную Марту, она с восхищением смотрела на сияющего красавца, именно таким своего мужа и представляла.

И правда: при чем тут нога?

Тогда, на вечеринке и решила: он будет мой!

Как в воду глядела.

Родилась Ингрид, Манфред как-то непомерно буйно радовался, относясь к жене как к богине, восторгался комочку их общей плоти. Занимался дочкой все свободное время, иногда давал Марте советы, вычитанные в умных книжках про новорожденных, о которых мамочка и не подозревала. Стирал пеленки, гулял с Ингрид, всегда защищал ее от матери, если девочка шалила или что-то разбивала.

Но рожать Марта уже не могла, сильно переживала по этому поводу, а муж был настолько добр и обходителен, что всегда старался избавить ее от чувства вины:

– Марта! Ты уже сделала для мира и для меня подарок! Лучший для меня подарок! Без нашей доченьки жизнь была скучной и бессмысленной. Ты – все, что у меня есть… Ты и Ингрид!

Жизнь была нелегкой, приходилось все зарабатывать своим горбом, Манфред выучился и стал инженером в фирме, что строила авиационные ангары. Марта сначала оставалась дома, но с подросшей Ингрид появились амбиции, получила профессию лесных дел мастера, обустраивала немецкие леса, работала в заказнике, где выращивали саженцы, их потом вкапывали на проблемные участки лесного хозяйства округа.

Несмотря на хромоту, муж двигался проворно, они часто гуляли по улице или по лесу, держась за руки подобно тому, как дети держат ладошками друг друга. Манфред обладал потрясающим чувством юмора, Марте с ним никогда не было скучно. А еще у него был пунктик: любил цветы, красные розы. Часто приносил, приходя с работы, бережно обрезал, ставил в вазу в спальне. Марту это забавляло, она относилась к цветам не столь романтично, но с нежностью любила наблюдать как ее Мани смотрит на свои обожаемые красные розы. Даже жену так называл, – розой. Шутя говорил ей:

– Дорогая, я уже совсем запутался, тебя Мартой зовут или Розой?

За всю их совместную жизнь ни разу не повысил на Марту голоса. Даже когда был раздражен ― просто уходил, не желая портить отношения.

Никогда не смотрел на других женщин, для него существовала только Марта.

В каком-то смысле это был идеальный муж, Марте повезло тогда, в пятидесятые.

Но маленький осколок снаряда, разорвавший Манфреду берцовую кость, остался незамеченным хирургом, да так и застрял на долгие годы в голени. Со старением организма, снижением защитных сил осколок дал осложнения, а потом и опухоль образовалась. Врачи боролись, но тщетно. Манфред умер.

Незадолго перед смертью сказал своей Марте:

– Если бы еще раз родился, то женился бы снова только на тебе. Только на тебе. Ты лучшее, что было в этой жизни. Знай это.

Марта тотчас же заревела, но Манфред засмеялся сквозь боль, говоря, что любящие друг друга супруги обязательно встретятся в другой жизни, после смерти, и что эта жизнь была только проверкой, и что там, в загробном мире начнется их настоящая жизнь, вечная жизнь бесплотных существ. Призывал ее не плакать, а только радоваться предстоящей встрече. Там.

Заказала надгробную плиту своему Манфреду. Обсуждала проект с Ингрид, долго делали, наконец установили.

В верхней части белого мраморного надгробия была вделана красная роза из обломка итальянского мрамора.

Красный мраморный кусок вместе с пересылкой вышел очень дорого, но стоил того: рисунок камня на срезе выглядел столь затейливо, что повторял лепестки розы, выходило волшебно.

Впервые пришедшие посетители кладбища, завороженно смотрели на розу, она была нереально прекрасной на белом полированном камне.

Искусство бывает не только в музеях, оно часть нашей жизни, надо только пристальней смотреть по сторонам.

Первые месяцы Марта часто приходила на могилу мужа, потом все реже и реже: суставы такая вещь, что с ней не поспоришь.

Исправно платила взносы на кладбище, пенсия прилична.

Когда откладывать свое переселение в дом престарелых стало невозможно, первым делом поинтересовалась в социальной службе: как будет обстоять с кладбищенскими взносами? Ведь и ее должны будут похоронить рядом с Манфредом!

А как же?! Она хочет лежать со своим Мани!

Сотрудник ведомства заверил, что поскольку их дом и оставшееся имущество, равно как и и пенсия отходят дому престарелых, то и все необходимые отчисления будет делать руководство этого дома в течение еще ста лет.

Марте и не нужно больше.

Сто лет достаточно.

Да и что такое сто лет по сравнению с обещанным Манфредом бесконечным блаженством их предстоящей загробной жизни?

Но произошло неприятное недоразумение: тогда еще, в самом начале, руководство этого частного дома престарелых, конечно же, обязали выплачивать за Марту кладбищенские платежи, но оно допустило много просчетов и денег на содержание перестало хватать.

Словом, проворовалось руководство.

Дело по-тихому спустили на тормозах, директора посадили на пару лет за решетку, государство возместило недостачу и всё стало прекрасно при новом руководстве, только вот об оплате именно могилы Манфреда Зайферта забыли в суете. Вероятно, сочли ошибкой долгий срок жизни Марты в стариковском доме, посчитав, что так много тут не живут.

Красную розу на белом мраморе и углядела чуть не выпавшая из окна старуха, когда надгробную плиту ее Мани притащили к укладке лестницы.

Утром следующего дня Марту в невменяемом состоянии нашли рабочие на еще не построенных до конца ступеньках, осталась лишь одна не уложенная плита с красной розой и надписью «Манфред Зайферт. Покойся с миром». Вокруг розы стояли песочные куличики, в них были воткнуты веточки, Марта что-то пела, улыбалась, кричала:

– Манфред! Прими таблетку, ты забыл! И найди Ингрид, пора ужинать!

Старуха прожила потом недолго, но до самого конца была весела и приветлива. Даже когда ее нужно было срочно вымыть, улыбалась, уставившись куда-то рассеянным взглядом, ласково разговаривала с каким-то только ей известным собеседником.

Прилетевшую из Бостона дочь не узнала, долго всматривалась, даже высунула язык от удивления, сердито отвернулась.

Это осталось ее единственным плохим настроением за последние четыре недели.

ПРОФЕССОРСКИЙ МОСТ

Профессор сидел там ежедневно, кроме воскресенья. Одинокой фигурой с рассеянным взглядом, устремленным в никуда, в профессорском сюртуке и в бабочке на белой рубахе, с ладонями, сложенными на коленях, он походил на экспонат из музея мадам Тюссо. Иногда только переставлял затекшие ноги и становилось ясно, что это не восковая фигура, а живой человек. Перед профессором стояло глубокое медное блюдо, нечто вроде котелка, в котором лежали скомканные денежные купюры, монеты.

Даже в самый хмурый день котелок был начищен до блеска, а в безоблачные дни отражал солнечные блики, сияя чистотой и ухоженностью, под стать своему обладателю.

Профессор не был похож на нищего, но кто сказал, что нищие должны быть грязными и оборванными?

В небольшом городке, расположенном прямо на границе Германии и Швейцарии есть мост, разделяющий две страны. Городок удобно устроился по обеим сторонам реки, в стародавние времена, как водится, переходил из рук в руки, когда в Европе случались разного рода потрясения во имя торжества справедливости и божественного провидения. Получалось как-то криво: у каждой стороны была своя справедливость и даже свое национальное провидение.

Но после того как сражение при Ватерлоо установило окончательный мир в Европе, власти той и другой стороны мудро рассудили: негоже нам, просвещенным европейцам, устанавливать справедливость там, где ее быть не может в силу исторических обстоятельств. И тогда городок поделили по линии реки, служившей границею, а мост стал символом ее.

Последние годы его называли «профессорский мост».

Когда люди переезжали из одной страны в другую, приходилось останавливаться, потому как в те, не вполне еще толерантные времена после моста по обеим сторонам были пограничные пропускные пункты. И много автомобилей иногда скапливалось. Пропускной пункт был во многом для проформы: полицейские пограничники обеих стран знали в лицо всех, кто постоянно, каждый день ездит в одном из направлений и приветливо здоровались со старыми знакомыми, даже не проверяя их документы: ибо что тут проверять? Если господин доктор Штольц, например, каждый день, да по два раза ездит на работу из Швейцарии в Германию в свой врачебный праксис на немецкой стороне?

Или очаровательная фрау Венцель, отвозящая двух своих детей в школу на швейцарской стороне? Бригитта Венцель работала в секретариате крупной межбанковской компании, ей удобней, чтобы дети учились где-то рядом, выходило замечательно: служба была выстроена так, что с окончанием школьных занятий заканчивалось и ее рабочее время, забирала из школы Лизи и Бьёрна и снова пересекала границу в обратном направлении.

Середину моста с двух сторон поддерживали солидные каменные опоры, которые венчали маленькие купола, покрытые изразцом: со стороны Германии был выложен швейцарский флаг, со стороны Швейцарии, соответственно, германский: государственная граница проходила прямехонько по линии этих опор с куполами.

Опоры, между тем, имели ниши.

В разные героические времена в нишах стояли то святые, то полководцы, то вообще непонятно кто.

Причем, одна ниша по давно установившейся традиции принадлежала Германии, а вторая, конечно, Швейцарии.

Соответственно и фигуры туда ставили свои, национальные.

Иногда высокие пограничные стороны дразнили друг друга, ставя в свои ниши бюсты каких-то деятелей, которые сообразно текущему политическому моменту не нравились соседям. И тогда другая сторона придумывала маленькую месть и выставляла в свою нишу что-то обидное для оппонента.

Но все преходяще в этом мире, даже обиды, со временем и эта традиция ушла, поскольку ушли темы для разногласий, ставить скульптуры в нишах уже не было смысла, дразниться тем более.

Ниши оставались пустыми.

А потом, в один из обыкновенных дней появился хорошо одетый человек с профессорской бородкой сел в одну из ниш и стал просить милостыню.

Проезжавшие по мосту машины притормаживали и кидали деньги просителю. Иногда в его медное блюдо летели вполне себе приличные купюры, так что, у нищенствующего должно было быть много денег.

Изюминка в том, что с нищим связан прелюбопытнейший случай.

Один из не очень крупных швейцарских банкиров испытывал жесточайшие затруднения: завтра его банк должна проверять комиссия. А поскольку в кассе и ценных бумагах, принятых в качестве долговых обязательств, царил изрядный дефицит, погасить каковой не представлялось возможности, банк вот-вот должен был вылететь в трубу.

Печальный и морально подавленный банкир переезжал через мост к себе, в благословенную Швейцарию, которая грозила ему стать вовсе не благословенной, а вполне злобной мачехой: ему грозило заключение под стражу, если дефицит не будет погашен.

Банкир уже мысленно видел себя в тюремной робе, шагающим по закрытому двору с решеткой-потолком и чувства так растрепались, что подумывал пустить пулю в свой собственный висок не дожидаясь вердикта судьи.

Читатель безусловно помнит, что каждый гражданин Швейцарии не просто может, но обязан по закону иметь огнестрельное оружие на тот случай, если на его державу нападут.

Враги.

И хотя сейчас врагов у этой маленькой, но юркой страны давно уже никаких не просматривалось, установление приходилось исполнять: закон суров, но это закон.

Пока банкир Вайсмюллер ехал в своем лимузине, мысленно уже примеривал выходное отверстие пистолета, а висок даже чувствовал холод металла.

Было до дрожи, до омерзения противно.

Затошнило. Стало жалко себя.

Но другого выхода не было: человек, до шестидесяти двух лет купавшийся в роскоши, совершенно не понимал как ему придется жить остаток дней за решеткой, питаясь совсем не той пищей, к которой привык. Нужно будет вставить по крику тюремного охранника, которого он не взял бы в свой банк даже уборщиком помещений.

А вся проблема в доверчивости: старый друг сумел убедить, что африканские бумаги скоро взлетят в цене и его банк выйдет на передовые позиции, но транш должен быть очень большим.

Опытный Вайсмюллер похерил жесткое правило банкиров – не класть все яйца в одну корзину и положил.

Изящно извернуться и срубить деньжат по легкому захотелось.

Операцию провели через аффилированную лично с Вайсмюллером инвестиционную фирмочку, давая той якобы кредит, но без должного обеспечения, в обход всех законов и правил: правление банка не утверждало решение об этой инвестиции. Комитет, ведающий подобными делами, также не был извещен.

Бумаги резко упали через неделю.

То есть, налицо должностное преступление.

Лимузин его остановился в пробке на мосту, прямо напротив благородного нищего.

В бумажнике господина Вайсмюллера торчала сегодня единственная денежная купюра, но крупная – тысяча франков.

А поскольку она ему уже не нужна: решение о подведении черты под своей жизнью принято и обжалованию не подлежало, Вайсмюллер приказал водителю остановиться, открыл окно, скомкал купюру, дабы не унесло ветром и бросил нищему, попав прямехонько в его медный котелок с монетами.

Прибыв в свой офис узнал, что десять минут назад, то есть ровно в тот момент как он кинул милостыню, африканские бумаги резко выросли в цене и с лихвой покрывают дефицит!

И что упомянутая инвестиционная фирмочка уже срочно продает акции и собирается делать первый транш к покрытию кредита и процентов по нему!

Был ли тут божий или чей-то иной промысел?

Да кто ж его знает. Человек может только предполагать, как известно. Располагает какое-то другое существо. Но сам факт чрезвычайного, плохо укладывающегося в голове совпадения, будит воображение и навевает разного рода метафизические эманации.

Бедный банкир затрясся сначала от буйно нахлынувшей радости, потом от смертельного страха, что это ошибка и информация неверна, потом от мысли, что бумаги могут упасть еще ниже, затем сердце его резко закололо со стороны спины и трясущийся человечек понял, что еще немного и он упадет с инфарктом.

А сейчас ему умирать вовсе не хотелось!

Сделал несколько глубоких вдохов, наскоро выпил капель, отпустило.

И тогда в его потрясенном последними событиями сознании нарисовалась причина столь счастливого выхода из капкана судьбы.

Он подумал, что тысячефранковая купюра, кинутая нищему, сыграла самую добрую службу за всю его жизнь. И что надо чаще подавать нищим смятые, именно смятые купюры. И что деньги, как всякое вещество неблагородного характера, любят выходить в самых непотребных местах и в таком же непотребном виде.

И что его люгер, уже не соприкоснется с виском и это был восторг. Что-то вроде выхода на свежий воздух из ужасного, затхлого помещения.

Молва об этом случае быстро разнеслась по окрестностям, нищий стал символом выхода из безвыходной ситуации. Студенты перед экзаменами часто шли пешком через мост, и бросали свою лепту, мамаши выходили из машины со своими малышами и те опускали денежку в котелок, бизнесмены с проблемами без всякой надобности приезжали в этот городок, чтобы бросить нищему скомканную купюрку.

Как утверждает молва, это помогало слишком часто.

Разумеется, было и немало скептиков, раздраженно размахивающих руками и возражавших, что нет никакого божьего промысла в том, что люди испытывают удачу. И что количество неудач примерно соответствует количеству удач и что это только числа и ничего более. И что это всего лишь психологическая установка на успех, после которой в сознании появляется уверенность, которая и приносит вполне предсказуемые плоды.

Только это надо рассказывать тому, кто не имеет проблем и он, может быть, покивает головой, принимая логические конструкции как надобно логическим конструкциям.

Но людям, верящим, что их проблемы решатся путем вбрасывания милостыни в профессорский котелок фиолетовы эти скучные заумные рассуждения.

А вдруг это все-таки помогает? Вопреки нудной логике?

В далекой снежной России, в Москве, как рассказывало германское телевидение, стояли огромные очереди женщин с детьми, с десятками тысяч человек только ради того, чтобы увидеть пояс богородицы.

Число этих поясов, как известно, приближается к сотне.

Ну, понятно… дикий восточный народ.

Но с другой стороны невозможно опровергнуть и обратного: кто докажет, что у богородицы не могло быть сто поясов?

То-то и оно. Потому молчите критики.

Справедливости ради тут стоит упомянуть и о головах Иоанна Крестителя, коих насчитывается ровно три. Головы.

Тут уже сложнее опровергать скепсис нудных.

Но, думается, что и эта проблема объяснима с точки зрения оптимистического взгляда на жизнь, автор говорит это искреннее, со слезою в правом глазу.

Нынешние времена в отсутствии упорядоченной и жесткой религиозной системы располагают к весьма вольным и эмоциональным трактованиям человеческого бытия.

Сегодня настало время другой религии ― гороскопов: очень трудно найти женщину, которая не верит расположению небесных тел, влияющих на ее личную судьбу.

Надо все же с огорчением отметить, что мужчин, верящих тому, что сочетание светил и планет придает конкретному человеку какие-то особые, волшебные свойства или хотя бы влияет на решение их грядущей проблемы – меньше. Заметно меньше.

Сказывается ли тут какой-то эмоционально всесильный, а потому априори верный способ женского познания мира?

Или скепсис этого надутого существа, который называет себя сильной половиной – следствие различия половых гормонов?

Это женской науке доподлинно неизвестно.

Но оставим эту опасную гендерную тему ученым, а то, чего доброго, рассказчика еще и мизогинической свиньей обзовут: нынешним дамам совсем, то есть напрочь не нравится, когда мужчины даже слегка сомневаются в способности космоса влиять на судьбу конкретных человеков.

Говоря же вообще, тут видна сугубо и трегубо положительная сторона астрологических увлечений, они отражают дух современной женщины:

– Я сама строю свою жизнь! И обойдусь без советов придурошных любителей футбола с пивом!

И это прекрасно: женщина должна наконец-то стать полностью свободной.

И станет, в этом нет никаких сомнений. Чему всё человечество, за малыми исключениями, будет несказанно радо, несмотря ни на какие различия первичных, а равно вторичных половых признаков и функций.

Цивилизация уже освободила женщину от докуки домашних дел, изобрела умную стиральную машину, умную электроплиту, и умную посудомоечную, наконец, которая особенно греет сердца дам. И еще массу полезных и умных механизмов. А скоро освободит совсем!

И станет женщина свободной, творчески мыслящей личностью.

Ну и что, что все вышеперечисленное было изобретено и внедрено мужчинами?

"Ах, оставьте! – скажет вам любая целеустремленная дама, – хоть какой-то толк должен быть от этих несносных существ?"

И будет права.

Надобно все же объяснить необычное месторасположение профессорского бизнеса.

Места в нишах по справедливости считались экстерриториальными, то есть не принадлежавшими ни одной стороне. Некая нулевая точка, на которую не распространяется действие ни германских, ни швейцарских законов. А потому чрезвычайно удобная позиция для нищего, просящего подаяние.

Полицейские обеих сторон, наслышанные о глубокой личной драме профессора, посмеиваясь в кулачок, закрывали глаза на него, разводя в улыбке руками, ведь некоторые полицейские чины вышли из его учеников!

И даже нынешний мэр швейцарской стороны господин Фридрих Штайн был также его учеником. Этим, вероятно, можно многое объяснить, по крайней мере, доступность ниш. Профессор попеременно сидел то в одной нише, то в другой. Взгляд его был направлен внутрь себя, иногда он даже не слышал вопросов, будучи настолько поглощенным своим миром, что походил на какого-нибудь древнеегипетского бога, который не смотрит ни на кого, а только созерцает минувшее и будущее одновременно.

Наш нищий, между тем, получая очень неплохие барыши, сообразно своей экстерриториальности и своему статусу, вероятно, не платил налогов!

Острые языки даже предлагали ему открыть в одной из ниш свой банк, дабы не подпадать под фискальные органы двух окружающих государств, но печальный профессор даже не отвечал на эти дурацкие шуточки, поглощенный какими-то мыслями, так беспокоящими его душу, что становилось очевидно: благородный сиделец слегка «тронутый».

Впрочем, символ профессора-спасителя, как и оракула в древних Дельфах был уже создан, только крепчал, подобно морозу на Аляске, принося новые и новые барыши.

Животрепещущий вопрос беспокоил самых любопытных граждан: куда он девает свои немалые деньги?

Никто не знал и не спрашивал, а если и спрашивал, тот даже не слышал этих вопросов, смотря как бы сквозь собеседника. И то правда: он же не интересуется на какие деньги живет любопытствующий?

Вот и вы не спрашивайте, – было написано на его гордом, одухотворенном челе сфинкса.

Ах, друзья мои, а особливо подруги!

Что так желанно в этом мире?

Что так волнует наши сердца, от чего ломаются судьбы, теряются состояния, уничтожается статус в обществе?

От чего мы млеем, вспоминая какую-нибудь подробность из нашей юности, иногда досадливо морщимся:

«А сейчас это сделал бы совсем иначе!»

Любовь.

Будь она неладна.

Именно она и погубила профессора.

Сердца профессоров-мужчин часто бывают слепыми и наивными точно так же как и сердца остальных носителей мужественности. И не помогают тут ни научные успехи, ни восторг студентов-учеников, ни уважение и почтение коллег.

Любовь уничтожает эти легкие заграждения как весенний паводок сметает старенькие, дряхлые заборы и крутит в водовороте, хохоча над людскими заблуждениями, будто они могут победить любовь.

«А вот вам!» – говорит та и ломает жизнь первого понравившегося блюстителя нравов.

Чаша внезапной любви не минула и нашего несчастного героя.

Профессор права, до пятидесяти шести лет ратовавший за безукоризненное исполнение законов и иных общественных установлений, влюбился.

Впрочем, влюбиться то может каждый и в кого угодно, это не запрещено, а только подогревает интерес, вызывая улыбку у предмета любви.

Тут дело слегка иного рода: профессор влюбился в свою студентку.

Двадцати четырех лет.

Но и это чепуха! Разве нельзя влюбиться в свою студентку?

Да боже правый! Таких примеров множество в нашей лишенной предрассудков жизни, автор этих строк, будучи еще студентом, самолично наблюдал как профессор влюбился в сокурсницу, та ответила благосклонностью и что из этого в итоге вышло. А ничего не вышло, спешу предуведомить любопытных: девица хотела бы затащить профессора под венец, но тот оказался калачом тертым и избежал брачных уз, имея некоторый жизненный опыт и разводы с женами.

Но этот случай иного рода.

Огонь.

Страсть, сжигающая душу дотла. Готовность пожертвовать всем ради счастья любимой. Он намеревался отдать за нее не только жизнь, но даже и свободу с надетым на безымянный палец золотым ободком, что, согласитесь, иногда бывает дороже жизни.

И все, чем владел ― завещать своему кумиру.

Девице, безусловно, было любопытно: а чем же особенным она обладает, что распаляет не только пубертатов, – с теми как раз все понятно, – но даже и сильно поживших профессоров?

Магия? Дар? Очарование, посланное с небес?

Право же, не стоит забывать и о Елене Троянской, жене Париса, из-за которой перессорилась вся древняя Греция и даже прилегающие страны втянулись в эту удивительно нелепую с точки зрения современного человека коллизию.

Впрочем, замечу апропо, очень хорошо, что перессорились, иначе как бы до нас дошли блистательные гекзаметры Гомера?

Значит, есть какое-то вещество в этом мире, от чего мужчины внезапно дуреют, теряя остатки гордости, сломя голову галопируют к своей погибели?

«Да» ответит вам рассказчик и со внезапно занывшей душой повторит печально: да!

Оно есть. И, похоже, это приговор всем нам, мужчинам. Ну, или почти всем.

Профессор вдруг стал совершать безумные поступки: приносил на лекции роскошные букеты роз и прилюдно дарил своей избраннице, тая на глазах у студентов.

Вместо того, чтобы читать лекции о юриспруденции и способах ее применения, стал нести какую-то сладкую чушь о чувственности, о садах Эдема, о наслаждении жизнью. Цитировать Петрарку, не сводя глаз со своей Лауры. Читать сонеты Шекспира. На память цитировал длиннющие отрывки из писем королев к их возлюбленным… нет, врет автор. Наоборот: возлюбленных к королевам.

Студенты сначала переглядывались, перешептывались, потом поняли, что профессор сильно не в себе на фоне полнолуния и Венеры в пятом доме, что переход в фазу Марса неизбежен, грозя профессору катастрофой, кто-то даже предложил сводить всеми любимого учителя в пуф, то есть, в то место, где много-много лаур, а бывают даже и королевы, где решают проблему переизбытка мужских гормонов легко и непринужденно.

Улыбалась только упомянутая уже Лаура.

Ирония в том, что ее так и звали: Лаура и все сонеты Петрарки числом триста шестьдесят шесть, пришлись весьма к месту, ибо любовь, как и в первом случае была неразделенной. По крайней мере, девушка не давала оснований к таким сомнениям.

А даже крутя на виду у всех своим пушистым хвостиком, завела роман с садовником их университета, нарочито демонстрируя, что в деле любви важен вовсе не профессорский статус, а нечто иное. Впрочем, Лаура не уточняла что.

Отличие профессора от Петрарки носило кардинальный характер: великий Франческо, писавший Лауре гениальные по меркам Возрождения стихи, не требуя ничего взамен, был сильным парнем. Всю жизнь этот облом терпел. Возможно, даже находил удовольствие в таком унижении, но чего не знаем, того не знаем.

Профессора же наоборот: это убило за несколько дней.

Постепенно стал неряшливым.

Приходил на лекции навеселе, бормоча что-то неразборчиво.

Ни на кого не смотрел, особенно не смотрел на Лауру. Останавливался на полуслове, замирал, пускал слезу.

Стал заговариваться.

Ученый совет университета организовал несчастному коллеге консилиум из лучших в округе психиатров и последний констатировал:

«Психические девиации носят необратимый характер. К преподаванию не рекомендован».

Целый год профессор жил в своей прекрасной квартире с видом на реку, потом деньги закончились, перебрался в маленькую социальную квартирку для инвалидов, теперь существовал на скромную пенсию по инвалидности.

Но любопытнее всего: уже через два года после своего сумасшествия стал резко следить за своим внешним видом, надевал профессорский сюртук, ухаживал за бородкой, опасной бритвой тщательно поправляя ее перед зеркалом, сначала неумело, потом все более уверенно.

Обувь переливалась зеркальным блеском. Бабочка на белоснежной сорочке сверкала безупречностью.

Профессор полностью игнорировал все обращенные к нему вопросы окружающих. Молчал, даже если его донимали органы опеки или полиции, при необходимости писал краткий ответ на бумаге.

Никого не хотел видеть и слышать. Лицо оставалось спокойным, даже если кто-то дразнил его: не замечал.

Окружающие относились к бедняге сочувственно, такое может случиться с каждым.

Нет, конечно не с каждым, тут автор опять приврал, собака, но со многими ― это будет точнее.

Теперь никто не видел его не то что пьяным, а даже чуть навеселе.

Изменился профессор.

Всякий, кто смотрел сочувственно на бывшее светило местного университета, вздохнул с облегчением: такой достойный гражданин должен вернуться в лоно цивилизации!

Иного и быть не может!

Но бывший сотрудник образовательного учреждения даже не слушал, отмахиваясь от докучливых парламентеров, предлагавших вернуться в университет, давая таким образом понять, что профессорское жалование ему уже не интересно, а даже наоборот: ремесло нищего гораздо более желанно.

И то правда: сиди и молчи себе. А денег получается больше! Гораздо больше.

Вскоре выяснилось, что один из самых престижных участков их городка, прямо в центре, выкуплен неизвестным.

Через пять лет после начала описываемых событий на этом месте появился памятник без пьедестала, прямо на выложенной камнем земле: из бронзы было отлито некое существо, разительно походившее на черта с лопатою.

Законы городка, законы кантона тем паче были таковы, что владелец может устанавливать на своей собственности что угодно, хоть фигуру черта в ступе, если это выполнено художественно и без оскорбления нравов. Собственно, черт как раз там и был установлен, правда, без ступы.

А поскольку довольно скоро выяснилось, что владельцем участка был наш юридический профессор ― попробуй к нему подъехать на кривой козе! И даже если у кого-то вдруг и оскорбятся какие-либо чувства, закон подразумевает: «сверните свои чувства в трубочку и засуньте их в какое-нибудь потайное место».

К открытию памятника, когда все формальности соблюдены, а вопросы утрясены, жители смирились с рогатым существом в бронзе, ибо закон превыше всего: пусть погибнет мир, но да восторжествует юстиция, на памятнике появилась табличка с надписью:

«Горите в аду!»

Кому предназначалась сия фраза не уточнялось.

Единственное, что могло снести этот памятник к чертовой буквально матери ― референдум.

Каковой и провели после смерти профессора.

Начальство, надеявшееся, что граждане проголосуют за снос, было неприятно удивлено: пятьдесят семь процентов проголосовало за памятник, выполненный очень известным в мире скульптором.

То ли чертово изображение было выполнено весьма художественно, то ли имя скульптора сыграло роль, – это осталось неразъясненным.

Предполагается, что большинство голосовавших были мужчинами: ибо женщинам этот памятник пофиг. Часто, очень часто у памятника сидели неопрятного вида молодые парни, иные плакали. Другие приносили к бронзовому черту цветочек. Третьи пинали каменное сооружение и истово кричали что-то, употребляя при этом различные женские имена.

Основная пружина нашей истории, Лаура, по окончании университетского курса вышла замуж вовсе не за садовника, а за бизнесмена и уехала в Америку.

Была ли ей адресована краткая надпись – история молчит: Лаура даже не успела посмотреть на суету со скандальным сооружением.

Потому что главным достоинством девушки был пофигизм.

Вот в этом великом женском чувстве и заключается непостижимая загадка нашего времени: женщины!

Вы все-таки с другой планеты.

Да.

БУДЕШЬ ПОМНИТЬ МЕНЯ?

Она всегда приходила, когда считала нужным.

Без всяких оглядок на какие бы то ни было резоны. Это ее фишка: никогда не предупреждать о приходе.

Будто ничего не изменилось в этом мире после изобретения не только мобильного, но и простого телефона. Если не могла застать его дома, поворачивалась и уходила, не упоминая потом о своем визите. Только от соседей иногда узнавал, что приходила.

Она.

Конечно, спрашивал:

– Почему ты не позвонишь? Не предупредишь?

– Не хочу. Будь спокоен, даже если у тебя в этот момент другая любовница, я не расстроюсь нисколечко. Просто подожду, пока ты сам не позвонишь. И по твоему голосу пойму: хочешь ли ты… меня. А потом опять приду без предупреждения, когда мне без тебя… станет душно. Не бойся, это не любовь. Я не собираюсь менять наши жизни.

– Тогда зачем я тебе?

– Откуда я знаю… Ты меня не огорчаешь, хотя и жить с тобой рядом… Это плохо представимо. Я не знаю – что это.

Что тут возразишь? Что это непонятно и бессмысленно?

А что осмысленно? Не раз уже порывался поговорить с ней серьезно, с доводами. Что это всё глупо… И так дальше нельзя. И что его жизнь стала зависеть от нее, что он пытается строить свое бытие с оглядкой: "А если она придет сегодня? Неожиданно? Без предупреждения?"

Но разговор не получался, что-то упрямо останавливало. Да и зачем этот разговор? У них нет друг к другу ни малейших обязательств. Ей нравился только секс, ничего другого не хотела от него, не только предметов, но и мелких услуг, которые он мог бы ей оказать.

Даже не упоминала о дне своего рождения:

– Забудь! Забудь, что я родилась в какой-то день, это лишнее. Об этом пусть другие заботятся.

– Думаешь, я не способен сделать достойный тебя подарок?

Отвечала с материнской улыбкой:

– Способен! Расслабься… Если ты еще раз поднимешь тему подарков, мы с тобой больше не увидимся. Мне ценно отсутствие какой бы то ни было…

Задумалась на пару секунд:

– … вещной заинтересованности. Ни мне от тебя, ни тебе от меня.

– Ты такая богатая? Такая независимая?

Улыбнулась как ребенку:

– Да нет же! Толщина кошелька вообще ничего не определяет. Важна некая… отстраненность отношений, как можно более свободных от обязательств. Это нечто вроде… подлинного искусства. Когда ты приходишь в публичный дом, твои движения мало чем отличается от порносайта в твоем компьютере. Но когда это окрашено чувством, секс рождает другие миры. Пошлая картинка совокупляющихся тел в мониторе отличается так же, как прекрасное полотно Рубенса, висящее на стене с примерно тем же содержанием. Рубенс рождает чувства, а не только оргазмы. Это не зависит от чьих-то вкусов, от того, кому принадлежит картина и даже от самого Рубенса. Она, эта картина, ценна сама по себе, как законченное совершенство.

– Я тебя не понимаю…

Засмеялась:

– А я и сама себя не понимаю!

Он даже не знал ее возраста. Кажется, она моложе… Но сегодняшние женщины часто одинаково молоды, иногда трудно бывает определить возраст.

– А может быть, тебе это и не надо? Знать мой возраст? Зачем? Тебе станет легче? Или сложнее?

Единственное что позволяла – платить за себя в ресторане. И только потому, чтобы не чувствовал себя глупо. На людях.

А между тем, начинал чувствовать ее приход. Это было что-то вроде электрического поля: внутри пощипывало нечто такое, от чего хотелось чихнуть. В переносном смысле чихнуть, конечно. Но по ощущениям похоже. Будто бы внутри кто-то скреб. Осторожно так.

Каждый раз приходила в каком-то новом облачении. Иногда умопомрачительные шерстяные рейтузы, связанные вручную, разноцветные, с оттенком кричащего кича. Выглядела обнаженной, когда шла по улице, хотя все участки ее тела, даже слегка напоминающие интимность, полностью закрыты.

Оборачивались многие, только она совсем никого не замечала, что-то рассказывая ему, будто они вдвоем гуляют в безлюдном парке. Сама вязала эти… как их назвать? Колготки? Скорее всего нет. Слишком художественно, такой вязкой владеют мастера. Почему-то не допускал, что она такой мастер. Это казалось глупостью: не мог представить ее со спицами в руках.

На задних карманах ее джинсов, отороченные золотой нитью, мерцали два вышитых зеленых семилапых растения, листы конопли нахально помахивали невольному зрителю в такт ее шагов. Полицейские заинтересованно смотрели вслед, но останавливать почему-то не желали. Только смотрели, обыскивая глазами.

Иногда ее костюм выглядел строгим как у мультимиллиардерши на заседании совета директоров своей компании. И только лукавый стригущий взгляд, от которого перехватывает дыхание, выдавал любительницу приключений.

А приключения восхищали.

Ни до, ни после женщина подобной сексуальной природы так не захватывала его душу. Не сравнивать с ней уже не мог, а сравнения – далеко не в пользу других женщин.

С тоской думал, что она испортила ему жизнь.

При этом, нельзя, наверное, сказать, что она как-то особенно красива.

Нет.

Это не было любовью чувственной, но только физической, а такая стоила многих чувственных, вместе взятых.

Как сам себя убеждал.

Потом она исчезла.

И больше никогда ее не видел.

Искал. В интернете. В сетях. Но будто и не было вовсе.

Телефон не отвечал, конечно.

Только пару раз просыпался ночью от ощущения, что кто-то целует его затылок. Там, где линия волос переходит в кожу.

Она всегда так делала. Именно так. Нельзя спутать.

И он почему-то точно знал, что это ее губы.

Ушла так же внезапно, как и приходила. Последнее, что сказала по телефону:

– Будешь помнить меня?

ЭНДЕМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Ведущий почвовед НИИ растениеводства Лариса Запорогова в смятении: надо лететь куда-то к черту на кулички, на Енисей, в небольшое, никогда не замерзающее ущелье: там круглогодично бьют горячие источники и растут редкие эндемические растения. И бабочки летают, опыляют. А таких бабочек, как утверждает Слон, нет нигде в мире.

Словом, крохотный субтропический оазис посреди сибирской тайги. Размером в около гектара. Скалы нависают c отрицательным наклоном, как бы укрывают. И роза ветров удачная: бураны обходят стороной.

Проблема в том, что у Ларисы семилетняя дочка заболела: чертова коронавирусная пандемия. Нет-нет, с девочкой все в порядке, хотя тест положительный, но жар невысокий, хрипов в легких нет совсем. Но ведь никто не знает – как там дальше будет! А вот у Ларисы, как сказал врач, уже есть антитела к этой инфекции! Все шиворот-навыворот: у ребенка не должно быть болезни, а есть. Она, тридцатипятилетняя, практически из зоны риска и должна заболеть, но не хворает!

Этот мир устроен через… одно место.

А папа Даши далеко. Уехал жить в Омеричку. Давно, впрочем, три года как.

Правда, шеф ее НИИ обещал поместить дочку в хорошую клинику, под надзор. В случае чего. Но какой надзор может сравниться с материнским?

И не лететь нельзя: защита докторской уже скоро, нужна важнейшая часть: сравнительный анализ родственных почв, обусловленных резкими перепадами температур. Это тема ее диссера, без почв из сибирского оазиса защита висит на волоске. А исследовать почвы? А систематизация? А внешние научные источники по теме? На это нужно время, которого нет.

Никогда. Ни на что.

На заседании правительства в Белом доме "высокомудрые" вдруг озаботились проблемами плодородия Антарктиды! Ну не придурки, а?! Поля в России бурьяном заросли, а вы Антарктиду возжелали озеленить? Слов нет… одни шипящие звуки… Но президент академии наук дал срочное задание шефу: исследовать эту возможность со всех точек зрения, в том числе и с почвоведческой. Образцы почв с другого конца планеты обещали прислать через год. Ну, а как же еще?! Результат им подавай завтра! Прямо с утра, после кофе! А условия создадут только через год! Ой, блин… даже думать не хочется в эту сторону!

Но главная проблема в том, что шефу, оказывается, тоже нужны образцы. Образцы растений из этого дурацкого енисейского эндема! Конечно, по другой научной теме. Суммируя все, он прилагает максимум давления на свою бедную научную сотрудницу.

Есть МНС – младшие научные сотрудники. Есть СНС – старшие научные сотрудники. А есть БНС – бедные научные сотрудники. Те, кого тычут в спину и гонят к "великим научным достижениям". Вот БНС – это она. Как сама себя классифицировала.

Слон Петрович, так его за глаза кличут коллеги, фантастически упрям, да к тому же несуразен. Когда звонит секретарша и сообщает о визите шефа в лабораторию, девочки-лаборантки срочно убирают на пути "великого и ужасного" Хатхи все бьющиеся предметы, потому как слоняра их обязательно заденет. И расхерачит.

Но все равно его любят за добродушие и юмор. Только уж больно настойчив: коль что-то втемяшит в свою академическую башку – нипочем не отговоришь.

Потому и слон, что упрям. Впрочем, если сказал, что лично проследит за здоровьем Дашки, то проследит: выполняет обещания. Что есть, то есть. Вот только обещает редко, больше требует. Противное хоботообразное.

Все как положено: Дарью поцеловала, посмотрела строго на медсестру, которой надо тут несколько дней дежурить и мчаться по первому звонку, дала последние инструкции маме, то есть дашкиной бабушке, всплакнула, присела на дорожку и отбыла в Пулково.

Первое, что сделала, когда вышла из самолета – позвонила Дашке:

– Доча! Как ты себя чувствуешь?

– Да хорошо, мама! Температура норм. Бабушка говорит, что сегодня я слишком много ела, и что если постоянно буду так кушать, то стану толстая и красивая!

– Ты больше слушай бабушку, она тебе еще не такого наговорит.

– Ну бабушка сказала, что толстота красит женщину.

– Во-первых, ты пока что не женщина, ты ребенок, во-вторых, нет такого слова – "толстота".

– Но бабушка так говорит! Толстота!

– Она шутит. Она вообще шутница. Ты вообще в курсе, что твоя бабушка филолог?

– Ну, конечно, мама! Это бабуля меня в четыре года научила читать! Тебе всё было некогда!

– Не нуди, а то прокиснешь. Бабуля всю жизнь была худой и стройной, поэтому не слушай ее рассказки про толстоту! Всё, целую, родная, мне пора! Бабушке привет.

В Красноярске Ларису должна встретить сотрудница Маша из их сибирской научно-исследовательской станции, недавняя выпускница петербургского универа. Тоже почвовед. Собственно, Маша – ученица, четыре последних семестра была ее академическим руководителем. Прилетит из Новосибирска, чтобы сопровождать Ларису к месту. Хорошо хоть вертолет организовали из Лесосибирска, а то совсем швах. Доставит прямо в оазис.

Нда… на выходе никого нет. Долго стояла, пока не разошлись все пассажиры и встречающие. Внезапный звонок на мобильный побудил к надеждам, но оказался самообманом: звонила секретарка из центрального питерского офиса и равнодушно сообщила, что Маши не будет: у них что-то с карантином случилось в Научном городке. Всех изолировали. Приказ начальства.

"Боятся академики, что КОВИД 19 их в почву уложит. Боятся! Не желают помирать во цвете старческих лет! Но мне то что теперь делать?"

– Господи, вот я дура! Зачем было лететь бог знает куда, бог знает зачем?! Что я забыла в этом глупом эндеме?! Надежда отечественного почвоведения, пилять!

"А если бы послушалась бывшего мужа – сейчас загорала в Майами Бич, да исследовала образцы почв какого-нибудь плодородного Канзаса! Адиётка! И не летела в дикую тайгу с дикими людьми, которые никогда не исполняют ничего из того, что обещают!"

Даже всплакнула. Внезапно раздавшийся голос в трансляции аэропорта назвал ее фамилию и имя, позвал к дежурному.

Пошла, наскоро просушив платком глаза.

–Лариса Ивановна, звонили из академии наук, у вас нет времени, местный борт летит через полчаса, следующий рейс через неделю! Ваш багаж уже везут, ноги в руки и вперед! И считайте, что вам сказочно повезло.

Да уж! Такое везение, хоть праздничный салют заказывай… Только "Вдову Клико" не забудьте… Полдюжины бутылок, прах вас всех побери!

– А вертолет из Лесосибирска?!

– Какой вертолет! Все на коронавирусе! Все возят больных, даже вертушки вентиляцией легких оборудовали! На Нижней Тунгуске есть инфицированные! Ну вот вы ученый, скажите: откуда к тунгусам то зараза попала?

– Я не биолог и не медик. Понятия не имею…

Так… ситуация еще хуже… Может, ну его нафиг, а? Повернуться и лететь обратно в Питер? Умыть руки? Но тогда прощай защита…

Ладно. Будь что будет. Уже вляпалась по самые гланды, поздняк пить боржоми. Полечу.

Самолет оказался хоть и маленьким, но на удивление хорошим. Кто-то из соседей бросил фразу, что сей заграничный летательный аппарат отобрали у олигарха, а сам олигарх сейчас в бегах. Хоть это радует: жены олигархов на плохих мётлах не летают, им качественные подавай.

Но два часа лёту. Два! Как сообщил дежурный по аэропорту, конечный ее пункт будет рядом. Да еще ухмыльнулся:

– Всего-то сотня километров от базы.

Нда… а сто километров как? Пешком? По тайге? Хорошо хоть, что сейчас лето.

Кое-как заснула, проснулась оттого, что ее толкал в бок тот самый, кто рассказывал про олигархический самолет.

– Вставай, красава, приключения начинаются!

Хорошенькое дело: и этот издевается.

В месте, каковое принято называть аэропортом, стояло одинокое бетонное здание, похожее на военный авиационный ангар, потому как выкрашен зеленою краской.

Для маскировки, вероятно. Чтобы спутник не увидел. Бывший военный объект?

Но ее ждали. Ларису Ивановну уже кто-то хотел!

Женщина держала в руках плакатик: "Лариса Ивановна, ВИР".

Было светло, но этот свет обманчив в белые ночи. Женщина стояла под освещением и терпеливо ждала пассажирку.

– Здравствуйте, я глава администрации местного поселения. Нина Меленьевна. Зовите просто Нина. Звонили из Москвы, правда, я так и не поняла кто он. Но очень строгий. Просил встретить вас и организовать транспорт к Бутылке.

– Куда?!

– Ну… это мы так наш парничок зовем. Этот… оазис. Он в форме бутылки, если сверху глядеть. Но вообще-то это заповедник федерального подчинения, потому посещение его только по спец. разрешению. Я извиняюсь, у вас есть эта бумага?

– Конечно.

Порылась в сумке, достала папку, вытянула из нее плотную бумагу с выдавленной красивой золотой двуглавой птицей и витиеватой подписью природоохранного министра. Самого.

– Я забираю, это подотчетный документ, вам дам копию.

– Спасибо, не надо, у меня уже есть.

– О! Ваш багаж везут! Переночуете у нас в конторе, в гостевой комнате, у вас осталось для сна четыре часа. А утром вперед! К великим научным открытиям.

Еще одна шутница. И чем больше они все шутят, тем поганей на душе. Чувство юмора как шагреневая кожа скукоживается.

– Вездеход уже вас дожидается.

– Вездеход?

– А вы как думали? Это вам не в Летнем саду гулять! Дороги тут нету. Да и опасно, зверья много…

Утром у конторы, так называют местную администрацию, стоял вездеход. Весьма уродливый агрегат "квадратно-гнездового" вида, как сразу его окрестила. Железный сарай имел на борту горделивую надпись "Тайфун", казался не совсем еще раздолбанным, весело пыхтел, багаж погружен.

Из вездехода вылез мужчина лет сорока, чисто выбритый, подошел к багажному отсеку, захлопнул его и пошел обратно, на свое место.

Странно, что мужчина не только ничего не произнес, но даже ни разу не взглянул на ту, ради которой приехал. Ту, которую повезет за сто километров куда-то в дичь и глушь.

"Даже не покосился на меня, подлец!"

Делать нечего, подошла справа к пассажирскому месту, еле-еле вползла в кабину. Пришлось карабкаться, опираясь коленом на какую-то выпирающую загогулину.

Этот даже не шелохнулся.

Нет, ну что за времена пошли! Научные сотрудники вам что, обезьяны в цирке?! Они не приучены скакать по железным чудовищам!

Да.

Тем более, если это хрупкие дамы с научной степенью.

Поздоровалась, внимательно рассматривая человека с рулем.

Нет, вы посмотрите на этого нахала! В ответ буркнул "здрассьте", но опять не посмотрел, даже не скосил глаза на свою спутницу!

И тут взгляд упал на его пальцы.

Похолодело внутри, комок стал подниматься к горлу: тыльная сторона правой руки была украшена синим рисунком: восходящее солнце с лучами и словом СЕВЕР.

Бывший зэк! Или еще настоящий?! Их же там как-то выпускают… на поселение, что ли? Типо, условно свободный?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.