Елена Крылова
Суженый-ряженый

1

2005 год, Санкт-Петербург

Самобичевание Таня считала занятием отнюдь не конструктивным и к тому же понижающим жизненный тонус. Поэтому она не стала предаваться ему после звонка Екатерины Анатольевны, редактора журнала с претенциозным названием «Архитектурные излишества». В настоящий момент не было никакого смысла посыпать голову пеплом, мучаясь вопросом, как же она могла забыть, что завтра сдавать статью об архитектуре современных загородных домов. А у нее, между прочим, еще конь не валялся.

Вернее, валяться-то он валялся, статью Таня практически написала. Потом, однако, в приступе чрезмерной самокритики решила, что это ужасно, убого и вообще не имеет права на жизнь. Честно говоря, шедевра у нее действительно не получилось, тем не менее можно было кое-что подправить, подредактировать, и вышла бы вполне пристойная статейка. Но под влиянием минуты Таня безжалостно уничтожила все, кроме заголовка, и начала сначала. Вот если бы она еще и закончила…

Однако ей пришлось прерваться, поскольку из Петергофа приехали родители. Последние пару лет они предпочитали жить в основном на даче вместе с папиной мамой. На самом деле дача представляла собой нормальный дом со всеми удобствами и маленьким садиком, давным-давно потеснившим огород. Собственно, от огорода остались две грядочки с зеленью и одна с клубникой. Переехав в Петергоф, Танина мама перестала тратить уйму времени на то, чтобы добраться до университета. А Танин папа, который почти всю сознательную жизнь провел за рулем, не имел ничего против лишних нескольких десятков километров в день. Что же касается городской квартиры, то она теперь практически полностью была предоставлена в Танино распоряжение.

Помнится, звонок в дверь застал ее где-то на середине второго или третьего предложения. А потом до статьи руки все не доходили, не доходили, да так и не дошли.

Ну почему она не открыла новый файл? Или старый удалила бы целиком, тогда он наверняка нашелся бы в корзине. Корзину Таня чистила довольно редко. Раз уж вышла такая накладка, можно было бы не выпендриваться и в самом деле подправить и подредактировать. На шедевр этот опус точно не потянул бы, но создать шедевр ей и сейчас удастся едва ли. Во-первых, уже поздно, почти десять, а во-вторых, устала она сегодня как собака.

Впрочем, все эти «бы» конструктивностью тоже не отличаются и жизненный тонус не повышают. А сейчас имеет смысл сосредоточиться на позитиве. На том, к примеру, что статью сдавать только завтра, у нее еще вся ночь впереди. А прозрачный сумрак белых ночей, о котором так вдохновенно писал Александр Сергеевич Пушкин, гораздо больше способствует творческим порывам, нежели темные, сырые и холодные ночи октября, ноября и так далее вплоть до… пожалуй, до апреля. Будь сейчас не июнь, а февраль, для того чтобы начать творить, ей пришлось бы совершить над собой насилие. А нынче, когда «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса», второе дыхание наверняка не заставит себя долго ждать. Жаль только, что из ее окна не видна Адмиралтейская игла, вдохновлявшая Александра Сергеевича.

Таня затормозила около своего дома. Машину она поставила, как обычно, под окном, окно, правда, располагалось на двенадцатом этаже, тем не менее так казалось надежнее. Во всяком случае, спокойнее.

Кое-как настроив себя на творческий порыв, Таня не ринулась претворять его в жизнь немедленно. Для этого еще нужно было найти в себе силы, а их у нее не хватало даже на то, чтобы выбраться из машины. Разумеется, торчать здесь и ждать, когда придет второе дыхание, она не собиралась. Так можно было и до второго пришествия проторчать. Нет, она посидит всего лишь минуточку, а потом…

Рядом с ее видавшей виды бежевой «девяткой» остановился щегольской агрессивно-красный спортивный автомобиль. Таня пару раз уже видела его здесь. Не «феррари», конечно, всего лишь «тойота», но смотрится неплохо. Пока она раздумывала над тем, почему это все красные спортивные машины ассоциируются, во всяком случае, у нее, именно с «феррари», дверца со стороны водителя открылась, явив Таниному взору высокого темноволосого красавца-мужчину.

Конечно, всех обитателей такого большого дома, как у них, знать невозможно, с этой сверхзадачей способны справиться разве что сверхбдительные и столь же сверхлюбопытные старушки на лавочках. Тем не менее Таня была абсолютно уверена: этот человек здесь не живет. Уж в ее-то парадной¹ точно не живет. А направился он именно туда.

Забыв про усталость, Таня быстро выбралась из машины и устремилась следом. Сверхлюбопытством она не страдала, но ничто человеческое ей все-таки чуждо не было.

2

Леденящий кровь скрежет, с которым всегда раздвигались створки их лифта, она услышала, едва только переступила порог парадной.

– Подождите, пожалуйста! – громко воззвала Таня к человеку, в данный момент ей невидимому, тот, однако, всего несколько секунд назад захлопнул входную дверь практически перед самым ее носом.

Стремительно преодолев четыре ступеньки и около двух метров лестничной площадки – откуда только силы взялись? – она успела заскочить в кабину в тот момент, когда двери лифта начали закрываться. Со скрежетом, леденящим не только кровь, но и душу. Они всегда так закрывались.

– Двенадцатый, – холодно и с достоинством обронила Таня, не глядя на своего случайного попутчика. Она смотрела мимо него, так сказать, в пространство. Но ей и не надо было смотреть на мужчину, чтобы буквально каждой клеточкой своего тела ощущать его неприязненный взгляд.

Палец незнакомца взметнулся было к верхней кнопке с наполовину стертой цифрой 12, затем скользнул вниз и замер на цифре 8.

Путь до восьмого этажа они проделали в гробовом молчании. Если, конечно, не считать душераздирающих стонов различных частей лифтового механизма. Все это время Таня старательно сохраняла на лице отсутствующее выражение и тот самый взгляд «в пространство». Зато мужчина, на которого она демонстративно не обращала внимания, рассматривал ее, совершенно не таясь. Пожалуй, даже слишком откровенно, еще этаж-другой, и он бы глазами начал раздевать ее. К счастью, они уже приехали.

Что-то там сверху взвизгнуло, как оборванная струна, вероятно, это был трос. По крайней мере ничто иное в качестве источника подобного звука на ум Тане не приходило. Кабина, однако, остановилась не сразу. Прежде чем ей это удалось, пол как бы сам по себе подпрыгнул, сообщая ногам пассажиров то ли импульс, то ли ускорение, в этой терминологии Таня была не совсем уверена. Еще со школы она помнила некоторые понятия из физики, только вот понятия не имела, что они означают. Дрогнув еще полтора раза, пол перестал делать вид, что он батут, и металлические створки с жутким звуком стали нехотя расползаться в разные стороны.

Мужчина, не оглядываясь, шагнул на площадку восьмого этажа, а Таня, злорадно улыбнувшись ему в спину, с силой вжала в панель кнопку с наполовину стертой цифрой 12. В данном случае применение силы ни с какими темными движениями ее души связано не было, просто на более деликатное воздействие кнопка ни за что не среагировала бы.

Выглядывать из лифта и проверять, куда случайный попутчик направил свои стопы, Таня, разумеется, не стала, но звук его торопливых шагов доносился даже сквозь леденящий скрежет закрывающихся дверей. Вне всяких сомнений, незнакомец поднимался по лестнице, причем бегом. Куда-то наверх. Интересно, куда? Быть может, все-таки на двенадцатый? Не зря же его палец метался от кнопки к кнопке. Танина злорадная улыбка стала шире и еще злораднее. Ну что ж, пусть побегает: для поддержания хорошей спортивной формы необходимо тренироваться. И если судить по плотно обтянутым джинсами мускулистым бедрам, в тренировках у этого типа недостатка нет.

Мужчина успел раствориться где-то между восьмым и двенадцатым этажами еще до того, как лифт исчерпал весь свой арсенал душераздирающих звуков. Впрочем, Таня забыла о случайном попутчике, лишь только переступила порог квартиры.

Первым делом она включила компьютер. Да, все так и есть: заголовок и полтора предложения. Второе, правда, обещало быть довольно пространным, но до третьего дело действительно не дошло. Значит, впереди у нее «задумчивая» ночь с прозрачным сумраком и безлунным блеском. Про «спящие громады пустынных улиц» лучше не вспоминать, чтобы не расстраиваться. Жаль все-таки, что не видно Адмиралтейской иглы, быть может, она вдохновила бы ее на что-нибудь эдакое. Вот если бы окна квартиры… ну, хотя бы одной комнаты выходили на другую сторону, как у ее приятельницы Леры Свиридовой с девятого этажа…

Во время ужина Таня позволила себе немного расслабиться и тут же вспомнила свой марш-бросок следом за красавцем-мужчиной. Представив себе, как, наверное, нелепо это выглядело, она рассмеялась. Интересно, за кого он ее принял. За полную идиотку или за нимфоманку?

Вообще-то Таня не была идиоткой и нимфоманкой тоже не была, а давешний незнакомец, которому она навязала свое общество в лифте, не являлся совсем уж незнакомцем. Она, правда, давно не видела его, но узнала сразу же, едва только он выскочил из своего вызывающе красного спортивного автомобиля.

Надо сказать, он почти не изменился и по-прежнему красив как бог. Вернее, как дьявол. Тане Глеб Захаров всегда напоминал Мефистофеля, каким тот виделся Антокольскому. И вообще она считала Захарова и Мефистофеля родственными душами. Впрочем, какая у дьявола душа?

Включив чайник, она выглянула в окно: далеко внизу около ее «девятки», почти сливавшейся с тусклым асфальтом, четко выделялась красненькая игрушечная машинка.

Таня устало провела руками по лицу и вяло подумала, что сам Захаров сейчас, скорее всего искушает очередную жертву, которая, по всей вероятности, ничего против этого не имеет. Мысль, безусловно, циничная, но следующая оказалась еще хуже. Таню вдруг осенило, что девятый этаж находится как раз между восьмым и двенадцатым, а Лера потрясающая красавица и наверняка во вкусе Глеба Захарова… Тут она себя одернула. Конечно, Лера просто сказочно хороша, но она очень счастлива с Максом, у них замечательная дочка, и вообще их история запросто могла бы стать сюжетом любовного романа².

Собственно, почему Захаров не мог просто приехать к кому-то в гости? Или по делам? В конце концов, сейчас еще не так поздно. Стараясь рассуждать логично, Таня вынуждена была признать, что мог. Это она почему-то никак не могла представить его в роли иной, нежели дьявол-искуситель, хотя ее-то он никогда не искушал. Он вообще вряд ли когда-нибудь замечал ее, потому и не узнал сегодня. Для него она и в самом деле была незнакомкой.

В тот год, когда Таня еще только поступила в Академию художеств, Захаров был уже на последнем курсе. Она училась на факультете теории и истории искусств, а он на архитектурном. Дело, однако, было совсем не в том, поскольку общение между студентами разных курсов и факультетов Академии является делом обычным. Ведь несмотря на огромное здание, единовременно там учится, пожалуй, не более семисот человек, таким образом, не то чтобы все всех знают, но за время обучения вполне успевают друг другу примелькаться. Правда, Глеб Захаров был личностью столь примечательной, что его действительно знали все. Девушек рядом с ним Таня видела только красивых и ярких. Сама же она обладала приятной, но неброской внешностью, а учебой была озабочена гораздо больше, чем ведением спора с природой.

С тех пор как Глеб Захаров покинул стены alma mater, прошло… сколько же? десять… нет, девять лет. За эти годы она видела его всего пару раз, а вот слышала о нем гораздо чаще. В частности, о том, что после окончания Академии он и его друг Витя Линденбаум организовали собственную архитектурную мастерскую, которая много чем занималась, в том числе, кстати, и проектированием загородных домов.

Мимо одного такого дома Таня ездила на дачу вот уже лет семь. Этот несуразный особняк из красного кирпича, хищно ощетинившийся множеством башен и башенок, больше всего напоминал мультяшный замок с привидениями. Только в мультике художник ограничен лишь полетом своей фантазии, а в жизни приходится считаться еще и с законами природы. С земным притяжением, к примеру. Чувство меры тоже не помешало бы, не говоря о художественном вкусе. Впрочем, чего уж, пусть не художественный, был бы хоть какой-нибудь. Частный дом, разумеется, всегда в той или иной мере отражает личность своего хозяина, но ведь построить его тоже кто-то должен!

До самого последнего времени Таня даже не догадывалась, кто был этим Франкенштейном от архитектуры. Проезжая мимо, она каждый раз задавалась одним и тем же вопросом: откуда берутся такие вот горе-архитекторы? Оказалось, далеко ходить не надо. Захаров и Линденбаум получили образование в том же самом учебном заведении и, по сути дела, у тех же самых преподавателей, что и она.

Таня была совершенно убеждена в том, что компаньоны не склонны афишировать свою причастность к пресловутому особнячку. Зачем портить репутацию модной и преуспевающей архитектурной мастерской? Набирающей обороты, как теперь принято говорить. Хотя, быть может, через много-много лет, став уважаемыми мэтрами, убеленный сединами Линденбаум и давно облысевший Захаров… Нет, как ни хотелось Тане представить Захарова с лысиной, этот образ почему-то никак не складывался. Что ж, можно и наоборот. Через много-много лет убеленный сединами Захаров и давно облысевший Линденбаум напишут мемуары, где поделятся теплыми воспоминаниями о бесправной архитектурной молодости. Возможно, вспомнят они там и об особнячке Франкенштейна. Кстати, теперь частокол башенок почти не виден с дороги, совсем недавно кто-то построил большую элегантную виллу, которая практически полностью его заслонила.

Допив последний глоток остывшего кофе, Таня поняла, что пора все-таки приниматься за статью. Захаров и Линденбаум со своими мемуарами могут немного повременить, а вот ей дольше тянуть просто невозможно. Потому что сейчас время еще только позднее, но всего через несколько часов оно станет уже ранним.

3

Ее разбудило какое-то пронзительное кваканье. Сообразить, что это надрывается чья-то автомобильная сигнализация, удалось не сразу. Впрочем, никогда прежде Тане не доводилось слышать ничего подобного. Вместо обычного воя, стона, звона или на худой конец сирены, косящей под милицейскую, всю округу заполнил звук, более всего похожий на истошное кваканье.

Резко вскинув голову, она почувствовала боль в одеревеневшей шее. Ну да, все правильно, клавиатура не лучшая альтернатива подушки. Часы показывали 0.09, значит, спала она всего минут сорок. Пожалуй, ей повезло: если бы вырубилась до утра, вообще не смогла бы поднять голову. И уж точно не выполнила бы долг перед «Архитектурными излишествами». Тане стало смешно: несколько тысяч жителей близлежащих домов посылают сейчас проклятия на голову владельца квакающего автомобиля, и лишь она одна испытывает к нему, вернее, к его эксклюзивной сигнализации, нечто вроде благодарности.

Таня подвигала мышью, и дремавший вместе с ней монитор начал нехотя пробуждаться. Бо́льшую часть постепенно светлеющего экрана заполнили многократно повторяющиеся буковки «м». Слава богу, во сне она не задела какую-нибудь жизненно важную клавишу, и это не привело к непоправимым последствиям. Общаться с компьютером на равных у Тани, к сожалению, никак не получалось.

Удаление нескольких «мычащих» строчек сократило текст на экране примерно втрое. Ладно, у нее еще вся ночь впереди. Вот только шея болит немилосердно, да еще продолжает действовать на нервы садистская сигнализация, которая и святого способна довести до белого каления. Ну а Таня на святость не претендовала.

Минут через пять она почувствовала полную солидарность с тысячами жителей близлежащих домов. Все попытки сосредоточиться на работе оказались тщетны, под такой аккомпанемент ее затуманенный сном и усталостью мозг наотрез отказывался выдать хоть одну творческую мысль. Даже эпитеты в адрес владельца квакающего автомобиля получились вполне цензурными и совсем невыразительными. Из всех идей, посетивших за это время Таню, самой сто́ящей была идея принять душ и выпить крепкого кофе.

Гнусного кваканья не смогли заглушить ни закрытая дверь ванной, ни шум льющейся воды, и тогда с Таниного языка сорвалось несколько выражений, которые она очень редко произносила вслух. Тем не менее душ оказался все-таки отличной идеей, а кофе еще лучшей. Но самым восхитительным было то, что в мире наконец воцарилась тишина. Или то, что называется тишиной в большом городе.

С удовольствием прихлебывая горький ароматный напиток, Таня подошла к окну. Несмотря на то что был самый темный час ночи, далеко внизу угадывалась ее «девятка», а рядом с ней по-прежнему четко выделялась красная захаровская «тойота». Значит, все-таки она была права, и дьявол-искуситель как раз его роль.

Часа полтора спустя Таня с раздражением просматривала на экране практически законченную статью, которая была весьма похожа на свой первый вариант и нравилась ей ничуть не больше. Истошное кваканье вновь раскололо зыбкую тишину белой ночи в тот момент, когда Танины пальцы распростерлись над клавиатурой, лишь слегка касаясь ее. От неожиданности она всей пятерней впилась в клавиши, а на экране замелькала бессмысленная дорожка из букв: изгшэшшшшш…

Употребив слова, которые она вообще никогда не произносила вслух, Таня порывисто вскочила и ринулась в лоджию. Ощущение было таким, будто она нырнула в пульсирующий звук, заполнивший все пространство до самого неба. Зато картина на земле была той же, что и полтора часа назад, только гораздо лучше освещенной. Среди беспорядочно понаставленных машин глаз привычно выхватил бежевую «девятку». Рядом краснела захаровская «тойота», и, кажется… именно она являлась эпицентром истошного кваканья.

Таня внимательно всматривалась вниз, но разобрать отсюда, что к чему, возможности не было. В соседней лоджии послышались голоса, затем оттуда высунулась голова. Машинально повернувшись, Таня широко раскрыла глаза и даже слегка приоткрыла рот.

Перед ней была отнюдь не Ирочка Булыгина. И даже не ее муж Миша, которого, по словам его благоверной, разбудить ночью можно, только если непосредственно над ухом стрелять из пушки. Голова, а также слегка видневшиеся из-за перегородки обнаженные мускулистые плечи принадлежали Глебу Захарову.

Значит, ему действительно надо было на двенадцатый и там внизу надрывается именно его «тойота». Пикантная ситуация. Спохватившись, Таня закрыла рот, но проявить деликатность и отвести от Захарова глаза было просто выше ее сил.

Он узнал ее сразу. Его лицо отразило досаду, ее лицо – холодное презрение. Дуэль взглядов продолжалась всего секунду-другую, ни одного слова сказано не было.

Таня никого ни за что не осуждала, справедливо полагая, что взрослые люди способны сами разобраться, как им жить. Моральный облик соседки ее не особенно волновал, а волноваться о моральном облике Захарова не было вообще никакого смысла. Какой моральный облик может быть у дьявола-искусителя? Но это никак не прекращающееся кваканье… оно способно лишить остатков терпения даже ангела!

А Таня ангелом отнюдь не была. Переполняемая холодной яростью, она резко повернулась и влетела в комнату.

Плюхнувшись на стул, она уставилась на экран монитора. Нет, статья ей решительно не нравилась. Хотя в этом-то Захаров не виноват. Или виноват? Впрочем, не важно, надо было вовремя со своим квакающим эксклюзивом разобраться. И вообще! Где еще писать об архитектурных излишествах, если не в «Архитектурных излишествах»?

Мстительно улыбнувшись, Таня без сожаления удалила почти весь вымученный этой ночью текст и быстро застучала по клавишам:

«Архитектура загородных домов последнего десятилетия по большей части являет собой нелепую смесь художественных стилей всех эпох и народов, от неолита до постмодернизма. Роднит эти образчики современного зодчества неистребимая любовь заказчиков (архитекторов?) к разного рода башнеподобным конструкциям. Не является исключением и особняк, рожденный в недрах архитектурной мастерской «Захаров и Линденбаум». Став поистине достопримечательностью окрестностей Стрельны, он наглядно демонстрирует общий упадок отечественной архитектуры. К сожалению, количество не всегда переходит в качество, и многочисленные башенки Глеба Захарова, даже все вместе взятые, проигрывают одной-единственной башне Адмиралтейства, построенного его великим однофамильцем Адрианом Захаровым…»

4

Неистовый творческий порыв иссяк, едва она поставила последнюю точку. У Тани, однако, еще хватило сил быстро просмотреть статью и отправить ее по электронной почте Екатерине Анатольевне. Выключив компьютер, она не стала больше задаваться риторическим вопросом, получился ли у нее шедевр, а просто пошла спать. После трудов праведных вполне можно было себе позволить часа четыре… нет, пожалуй, даже пять провести в объятиях Морфея. Тем более что красная «тойота» из-под окон исчезла и еще одного светопреставления этой ночью не предвиделось.

Уже засыпая, Таня почему-то подумала, что ее следующая встреча с Захаровым едва ли произойдет в ближайшем десятилетии, впрочем, потеря в том небольшая. Хотя… почти наверняка где-нибудь через год-другой она что-нибудь о нем услышит…

Утро началось бодро. В девять раздался препротивный и совершенно немелодичный звон будильника, к нему тут же присоединилось пронзительное многоголосье телефонных трелей двух параллельных аппаратов, и наконец в их нестройный хор вплелись не лишенные приятности переливы мобильного телефона.

Машинально отметив, что даже такая какофония не идет ни в какое сравнение с истошным кваканьем захаровской «тойоты», Таня одной рукой схватилась за будильник, а другой за телефонную трубку.

– Алло! – Справившись с будильником, она завертела головой в поисках источника не лишенных приятности переливов. – Минутку… – Таня дотянулась до брошенной в углу сумки, выудила оттуда мобильник и приложила к другому уху: – Алло! Нет. – Это уже в первую трубку. И тут же во вторую: – Я не тебе… Я знаю, что на брудершафт мы с вами не пили, – прервала она возмущенную тираду дамы из первого телефона, – запишите его номер, пожалуйста…

После столь бурного начала день прошел на удивление спокойно. Совершенно расслабившись, Таня по дороге домой позволила себе помечтать о том, как, отключив все телефоны, проведет тихий вечер за каким-нибудь легким приятным фильмом. Разумеется, видео, поскольку никаких иллюзий относительно приятных сюрпризов от телевидения она давно не питала. И пораньше лечь спать…

На секунду Тане показалось, что у нее галлюцинация: на том же самом месте, что и вчера, стояла агрессивно-красная машина. А ведь до сих пор она считала Ирочку Булыгину женщиной неглупой и практичной! Правда, уже в следующее мгновение Таня поняла, что может продолжать так считать и дальше.

При ближайшем рассмотрении ярко-красное средство передвижения оказалось вовсе не спортивной «тойотой», пусть и не совсем новой, но любовно ухоженной. На площадке стоял давно ей знакомый старенький и изрядно раздолбанный «опель» красного цвета. Его давно некрашеные бока сияли почти ослепительно в лучах яркого вечернего солнца, которое в иных широтах вполне сошло бы за послеполуденное.

Убедившись в том, что воспринимает мир адекватно и никаких галлюцинаций у нее нет, Таня вернулась к приятным мечтам о тихом вечере перед телевизором. Под душераздирающие стоны лифта она перебирала в памяти свою видеотеку, и к тому моменту, когда металлические створки с леденящим кровь скрежетом расползлись на двенадцатом этаже, решила остановиться на какой-нибудь старой комедии с Кэри Грантом.

Но едва только Таня переступила порог собственной квартиры, как выяснилось, что сбыться ее планам не суждено. Она даже дверь не успела за собой запереть, а ее уже снова пришлось открывать.

В гости пожаловала Ирочка Булыгина. Как всегда, идеально одетая, идеально причесанная, идеально накрашенная, с идеальным маникюром. Как всегда, распространяющая вокруг себя благородный запах дорогих и, конечно же, модных духов. В общем, идеальная жена-домохозяйка из рекламы какого-нибудь идеального моющего средства, стирального порошка или еще чего-нибудь идеального для дома, для семьи. В руках Ирочка держала бутылку своего любимого мартини и торт из «Севера».

В принципе ни в самом ее визите, ни в сопровождающих визит атрибутах не было ничего необычного. Время от времени, когда Миша Булыгин пропадал в своих частых и порой весьма длительных командировках, Ирочка вечерком забегала к соседке. Непременно с пирожными или тортом и бутылкой чего-нибудь, что нравилось им обеим. В отличие от Тани, больше любившей сухие вина, Ирочка предпочитала что-нибудь сладенькое, но на вермутах Мартини и Чинзано, а также ягодных финских ликерах их вкусы сходились.

И все-таки сегодня это не был обычный визит тяготящейся одиночеством женщины.

– Привет, Танюша! – Идеально-вишневые губки с бриллиантовым, согласно рекламной классификации, блеском коснулись Таниной щеки и остались все такими же идеальными с бриллиантовым блеском.

– Привет! – Таня старалась улыбаться так же мило, как и ее гостья.

Ирочка направилась прямиком в кухню, говоря на ходу:

– Представляешь, зашла сегодня в «Север», увидела «Прагу»… – Она обернулась с улыбкой чуть сконфуженной и от этого еще более милой. – Как видишь, не удержалась. – Последовал легкий, но явно сокрушенный вздох. Ирочка ревностно следила за своей идеально стройной фигурой, но при этом очень любила сладкое. К счастью для нее, обе эти страсти пока еще не вступили между собой в антагонистическое противоречие. – А сейчас я случайно увидела, как ты подъехала…

Ну да, разумеется, случайно. Таких историй Таня слышала уже множество и в другое время обязательно поверила бы. Но не сегодня.

– …и подумала, что мы могли бы съесть «Прагу» вместе, – поставив на стол коробку с тортом, пояснила Ирочка.

Следуя за гостьей по пятам, Таня остановилась на пороге своей кухни.

– С удовольствием составлю тебе компанию, сто лет не ела «Прагу». Только, знаешь, Ир, если ты не возражаешь, сначала я съем еще что-нибудь, – добавила она жалобно и чуточку виновато.

Таня действительно чувствовала себя немного виноватой, поскольку вполне представляла, какова будет Ирочкина реакция. Ее соседка совершенно не выносила, когда при ней ели что попало и как попало. А Танину способность прокормить себя она оценивала всего лишь балла на четыре, исходя из десятибалльной системы.

– О господи! – воскликнула Ирочка. – Ну конечно! Быстренько мой руки! – Это ее распоряжение донеслось уже из недр Таниного холодильника.

Всего через секунду она оттуда вынырнула, сжимая в одной руке пару длинных огурцов, а в другой пачку замороженной зеленой фасоли.

– Я сейчас, – на ходу бросила гостья и проскользнула мимо хозяйки, которая все еще топталась на пороге собственной кухни.

Посмотрев ей вслед, уставшая и голодная Таня послушно поплелась в ванную. Она только успела намылить руки, когда дробный цокот каблучков возвестил об Ирочкином возвращении.

5

Несмотря на свой безупречно-рекламный вид, Ирочка в самом деле была идеальной хозяйкой. Нож в ее руке мелькал, сама она порхала, и при этом создавалось такой впечатление, что все делается как бы само собой. Чтобы не мешать, Таня скромненько устроилась в уголке, посчитав, что с ее стороны это будет, пожалуй, наилучшей помощью.

Максимум за десять минут стол был сервирован, свежий хлеб, явно не из Таниных запасов, нарезан, салат из огурцов и помидоров заправлен сметаной и посыпан зеленью, которой в Танином холодильнике не было и в помине. В микроволновке тем временем грелись толстенькие аппетитные ломтики мяса, чем-то там нашпигованные, а сковородка с зеленой фасолью распространяла вокруг себя изысканный аромат совершенно незнакомых специй.

Свою поистине феерическую деятельность Ирочка сопровождала милым щебетанием, услаждая слух собеседницы мелодичным голоском. Как обычно, начала она с того, что ужасно завидует Тане, у которой такая интересная работа. Затем привычно посетовала на то, что поддалась стадному инстинкту и, подобно всем своим одноклассникам, поступила в технический вуз, хотя на самом деле ей это было совершенно противопоказано.

Ирочка полностью осознала свою ошибку только курсе на третьем, но, подчиняясь инерции, все же закончила обучение. Правда, состояться как инженер она даже не пыталась. Помимо технического диплома, какого-никакого владения английским, а также некоторых навыков работы на персональном компьютере Ирочка обладала еще и внешностью «Мисс Чего-то там». То есть ее данные вполне соответствовали тем требованиям, которые, согласно газетным объявлениям, большинство начальников предъявляет к своим гипотетическим секретаршам. На этой стезе Ирочка и решила себя попробовать.

Теория, однако, не всегда совпадает с практикой, и всего недели через две ее работодатель Миша Булыгин, к своему большому огорчению, вынужден был признать, что приятная для глаз молодая секретарша пригодна только для того, чтобы заваривать чай. Вот чай у нее получался действительно великолепный. Только ведь бизнес есть бизнес, и позволить, чтобы страдали интересы дела, Булыгин никак не мог. Но и расстаться с Ирочкой тоже было выше его сил. Поэтому он просто на ней женился. Впрочем, быть может, это она вышла за него замуж. Тут ведь как посмотреть.

Так или иначе, но с тех пор Ирочка заваривала чай для супруга исключительно дома, а новая секретарша, которую Миша взял на ее место, была отнюдь не молода, глаз не радовала, зато отличалась высокой квалификацией.

Преисполненная благодарности за вкусную еду и проявляя снисходительность к женщине, запертой мужем в четырех стенах, Таня в очередной раз терпеливо слушала историю семьи Булыгиных. Время от времени она издавала восхищенные возгласы: «Божественно!», «Мясо… у меня нет слов!», «Фасоль просто изумительна!»

От заслуженной похвалы Ирочкино лицо каждый раз озарялось довольной улыбкой, она обещала непременно дать рецепт мяса, принималась перечислять специи, которые добавила в фасоль, но каждый раз сбивалась с мысли и начинала рассказывать о том, какой хороший человек ее муж.

Когда перечень Мишиных достоинств перевалил за десяток, Тане пришло в голову, что соседка просто не знает, как ей перейти к сути дела, которое, собственно, и привело ее сюда сегодня. В принципе можно было бы протянуть руку помощи бедной запутавшейся женщине и прямым текстом сказать что-нибудь вроде: «Ничего не видела, ничего не слышала, ничего никому не скажу».

Пока Таня раздумывала, не будет ли Ирочка шокирована такой ее прямотой, та со всей возможной деликатностью любящей жены заговорила о Мишиных недостатках. Упомянув еще раз некоторые из его достоинств, она посетовала на то, что духовные потребности мужа исчерпываются футболом.

Таня сочувственно улыбнулась. А что ей оставалось? Как можно утешить женщину, которая уже не первый год замужем за футбольным болельщиком, но все еще недоумевает, зачем в день матча любимой команды вывешивать со своего балкона знамя с надписью «Зенит»? Флаг с зенитовской символикой Ирочкин супруг прикреплял к антенне своего джипа и так вот под гордо реющим сине-бело-голубым стягом ездил по городу.

Миша старался не пропускать ни одной игры на стадионе «Петровский», но вот повести его в театр можно было, по выражению Ирочки, только под дулом пистолета. А чтобы вытащить на выставку или, еще того хуже, в музей, понадобился бы по меньшей мере гранатомет.

Сокрушенный вздох гостьи заставил Таню задуматься о наличии в соседской квартире склада оружия. В конце концов, она практически ничего не знала о булыгинском бизнесе. Впрочем, гранатомет – это уж перебор, а вот пистолет…

С этой неожиданной мысли Таню сбила Ирочка:

– Знаешь, Танюша, так иногда хочется пообщаться с человеком, который понимает твои духовные запросы! Мне очень приятно бывать у тебя, – она обезоруживающе улыбнулась, – с тобой я могу поговорить о литературе, об искусстве.

Таня тоже улыбнулась, но немного натянуто. Высокопарный стиль вообще не был ей свойствен, и сейчас она судорожно старалась придумать, что бы такое сказать и при этом не чувствовать себя по-дурацки.

К счастью, придумывать ничего не пришлось, потому что вновь заговорила Ирочка:

– А недавно я была у своей приятельницы и познакомилась с архитектором, который строит им загородный дом. Очень интересный человек. И потом… мы с Мишей тоже подумываем о строительстве дома… – она перевела дыхание, – в общем, как раз вчера вечером он, то есть архитектор, ко мне заезжал, чтобы обсудить… проект дома…

Ирочка явно нуждалась в том, чтобы ей протянули руку помощи. Для поддержания беседы вполне годилась любая безобидная реплика.

– Правда?! – слово вырвалось как-то само собой. Бог свидетель, ничего такого Таня не имела в виду.

Ирочка, однако, этого не поняла и стала неудержимо заливаться краской. Пока цвет ее лица не сравнялся с цветом ее помады. Ну, почти сравнялся. А бисеринки пота на лбу создавали эффект бриллиантового блеска, совсем как на губах. Судорожно вздохнув, она затараторила:

– Он действительно очень интересный человек! Мы даже немного засиделись за разговорами…

Всего лишь до трех часов ночи! Совсем немного.

– …сначала обсуждали проект дома, а потом он прочитал мне целую лекцию о современной архитектуре…

Черт возьми! Оказывается, сегодняшнюю ночь все посвятили современной архитектуре! Вот бы послушать эту захаровскую лекцию! Знать бы о такой перспективе еще в лифте… Ну и что бы она сделала? Напросилась бы в гости? Или подслушала бы, приложив стакан к стенке, как в каком-нибудь детективном фильме? Еще можно было воспользоваться стетоскопом, такой способ предлагали, кажется, в «Чародеях». Впрочем, в три часа ночи обзор современных архитектурных идей наверняка подавался в сильно урезанном виде. Что до иных событий, которые, вероятно, имели место в соседней квартире, они Таню совершенно не касались и не интересовали.

– …правда, очень интересный человек, – лепетала Ирочка, – ты, наверное, даже видела его…

– Я? – как можно более убедительно изумилась Таня. Она решила, что пора всей этой тягомотине положить конец. – Где бы и когда бы? Я вчера как пришла домой, так сразу и засела за статью.

– Даже не поела? – ужаснулась Ирочка, на секунду она позабыла о собственных проблемах.

– Да нет, перекусила, конечно. А потом, не поднимая головы, до самого утра просидела за компьютером.

– Неужели ты не слышала эту кошмарную сигнализацию? – продолжала допытываться Ирочка.

– А-а… ну, слышала. Часов около двенадцати, наверное. Эта квакающая дрянь разбудила меня, когда я заснула прямо на клавиатуре. Не знаю, какой садист поставил ее на свое авто, но в тот момент я была ему даже признательна. Правда, потом, когда она снова включилась, я уже призывала громы и молнии на его голову, боюсь даже, это отразилось на тональности моей статьи. А больше ничего я не слышала, никого не видела и ничего сказать не могу, – подвела итог Таня.

Внимательный Ирочкин взгляд потерял напряженность, ее лицо почти восстановило свой естественный цвет, однако, как любой женщине, ей хотелось определенности.

– Танюша, – сейчас голос соседки звучал уже вполне уверенно, – я только хотела тебя попросить… – Она опять замялась. – Ты ведь знаешь Мишу…

Вообще-то Мишу Таня практически не знала, в основном с Ирочкиных слов, но все равно она с готовностью кивнула.

– …мы с ним пока не пришли к единому мнению насчет дома, потому мне и хотелось сначала самой встретиться с архитектором. Понимаешь, Танюша, если бы ты… Боюсь, он вообще не поймет…

Чего именно не поймет Миша, Ирочка не сказала, но Таня подумала, что того же самого не понял бы никакой нормальный муж. Морализировать, однако, она не собиралась, а посему не только оставила эти мысли при себе, но еще и поспешила заверить соседку в том, что, конечно же, выполнит ее невысказанную просьбу.

– Ирочка, во-первых, мне кажется, ты сама способна решить, что и когда рассказать своему мужу, – сказала она. – И во-вторых, я всегда считала, что вмешиваться в чужие семейные дела – занятие в принципе неблагодарное.

Таким образом, все точки над i были расставлены, желаемой определенности Ирочка добилась, и теперь с легким сердцем можно было заняться приготовлением чая. То есть тем, что у нее всегда получалось действительно великолепно.

6

Две недели спустя Таня неторопливо шагала по Невскому в сторону Литейного, где в Фонтанном доме должен был состояться круглый стол, посвященный современному градостроительству. Она рано ушла с работы и, вместо того чтобы давиться в троллейбусе, решила прогуляться туда пешочком.

Просто идти и бездумно глазеть по сторонам Таня никогда не умела, а потому в голову сейчас же полезли мысли, которые занимали ее вот уже несколько дней. Самой неприятной среди них была следующая: не пора ли ей отправляться в психушку или можно немного подождать? Мало того, что после памятной истошно квакающей ночи она каждый раз вздрагивала при виде ярко-красной машины, так теперь еще повсюду ей стал мерещиться Глеб Захаров.

Едва ли дело тут было в нечистой совести, поскольку наваждение началось всего лишь около недели назад. А точнее, в воскресенье. В тот день она водила по Русскому музею мамину воронежскую приятельницу с двумя внуками, мальчиками шести и восьми лет.

Таня изо всех сил старалась сделать экскурсию как можно более интересной для детей. Остановившись у полотна Поленова «Христос и грешница», она показала на нижний правый угол картины:

– Посмотрите-ка сюда, на ослика. Кажется, что он идет прямо на вас. Видите?

– Ви-и-идим, – не слишком дружно подтвердили подуставшие ребята.

– А теперь, не спуская с него глаз, немного отойдите в сторону.

– Ой, он все равно идет на меня! – не скрывая удивления и восторга, воскликнул младший мальчуган.

– Точно, куда бы ты ни встал, откуда бы ты на него ни посмотрел, тебе всегда будет казаться, что он идет прямо на тебя.

Мальчишки немедленно кинулись проверять это утверждение на практике. Бабушка, естественно, поспешила следом, прилагая максимум усилий, чтобы держать внуков хоть в каких-то рамках и при этом не портить им удовольствия. А Таня на пару минут осталась предоставленной самой себе.

Воспользовавшись этим, она подошла к белому мраморному Мефистофелю, изваянному Антокольским. Почему-то этот Мефистофель всегда казался ей даже более порочным, чем его бронзовый двойник, который тоже, кстати, хранится в Русском музее. Бог его знает… или черт его знает почему. Быть может, потому, что в другом конце зала прямо напротив белоснежной фигуры прародителя зла стоит темный бронзовый Христос – творение того же Антокольского. Ведь добро и зло должны различаться, как небо и земля. Или как темная бронза и белый мрамор.

Таня смотрела на Мефистофеля, смотрела… Мраморные черты под ее взглядом оживали, обретали цвет… и вдруг она поняла, что перед ней уже совсем другое лицо…

С того дня ее стали преследовать видения, а нынешней ночью приснился очень странный сон.

Темное небо перечеркивали зигзаги молний, зловеще озаряя несуразный особняк из красного кирпича. Над его башнями и башенками безмолвно носились стаи летучих мышей, и лишь крики сов нарушали тишину безлунной ночи. С каким-то невероятным квакающим скрипом дверь перед Таней сама собой распахнулась.

Она попала в длинный коридор, освещаемый редкими и сильно чадящими факелами. Неверные, колеблющиеся тени, которые они отбрасывали, казались привидениями. А может, это и были привидения? Таня бежала по бесконечному лабиринту бесконечных коридоров до тех пор, пока не оказалась перед белоснежным мраморным Мефистофелем.

Его тонкие губы кривились в издевательской улыбке, и та же издевка светилась в его мраморных глазах. Таня хотела уйти, однако не тут-то было: прямо на нее шел… нет, не шел, на нее надвигался ослик, вернее, теперь это был уже не маленький ослик, а большой, просто огромный осел. И куда бы она ни поворачивалась, она неизменно натыкалась все на того же упрямого осла. В панике Таня опять повернулась к Мефистофелю, но место мраморного прародителя зла занял совершенно живой Глеб Захаров. Его чувственные губы тоже кривились в издевательской улыбке, издевка светилась и в его серых глазах. А завитки его очень темных, почти черных волос торчали маленькими рожками. Точно так же, как у Мефистофеля.

Хуже всего было то, что сама она оказалась на месте Христа со связанными так же, как у него, руками. Ей было просто никуда не деться ни от захаровской улыбки, ни от его гипнотизирующего взгляда.

Он смотрел на нее, она на него, а потом вдруг Таня очутилась в его объятиях. Ее собственные руки, каким-то чудом освобожденные от пут, обвились вокруг захаровской шеи, его руки сжали ее талию, его губы неумолимо приближались к ее губам…

Его губы так и не успели коснуться ее губ, потому что немелодичный звон будильника вырвал Таню из объятий Захарова, и она проснулась с чувством ужасной досады. Вот только отчего? Оттого, что ее посещают такие сновидения, или оттого, что проснулась не вовремя? А все же любопытно, каково это целоваться с дьяволом-искусителем? Впрочем, едва ли можно узнать ответ на данный вопрос, целуясь во сне, хотя…

Но больше всего ее мучил вопрос: почему ей вообще приснился такой странный сон?

К сожалению, толковать сны Таня не умела. Ни с научной, ни с антинаучной точки зрения. Тем не менее весь день она упрямо пыталась разгадать, что бы это значило. Кроме, разумеется, очевидного: коль скоро Захаров занимал ее мысли наяву, когда она была в сознании, он вполне мог завладеть ее подсознанием и вломиться в ее сны. Нет, с сознанием и подсознанием что-то тут было не так. Ведь она отнюдь не стремилась… по крайней мере сознательно не стремилась в каждом атлетически сложенном незнакомце выше среднего роста с темными, коротко подстриженными волосами видеть Захарова! Может, она этого хотела подсознательно?

Танины путаные размышления о сложном взаимодействии собственного сознания с подсознанием были прерваны приглушенным, но от этого не менее настойчивым телефонным звонком. Порывшись в сумке, она выудила оттуда мобильник и поднесла его к уху.

– Стаська, здравствуй! – пророкотало в трубке.

Так к ней почти никто не обращался, только ближайшие родственники. Ну, еще старые друзья родителей. Для остальных она была Таней, при этом не все даже знали, что ее полное имя вовсе не Татьяна, а Станислава.

До пяти лет девочка довольно терпеливо объясняла и детям, и взрослым, что ее зовут Стася, а не Тася. Потом одним прекрасным солнечным днем она подралась на детской площадке с мальчиком Стасиком. Этот юный шовинист доказывал, что имя Станислав мужское, а имени Станислава вообще нет. Стася обозвала его дураком и еще новым словом, только что услышанным в песочнице. Мама почему-то стала очень красной. А прочие мамы и бабушки начали возмущаться и ругать ее. И маму почему-то тоже. Почувствовав моральную поддержку, Стасик стукнул Стасю, та его тоже стукнула… Они успели обменяться еще несколькими ударами, прежде чем их растащили. Оба были красные и чрезвычайно недовольные.

По дороге домой мама говорила дочке, что обзываться и драться нехорошо. А дочка вполне резонно отвечала маме, что в имени, из-за которого приходится драться, тоже нет ничего хорошего, и, значит, его нужно поменять. Ни один из доводов взрослых веским ей не показался, а потому девочка, которая, кстати сказать, родилась под знаком Овна, заявила, что отзываться на Стасю больше не будет. От Таси она тоже отказалась категорически, объяснив, что, по ее мнению, это имя подходит разве что кошке.

Переупрямить ее, как и любого маленького Овна, было очень трудно, и родители через несколько дней сдались. Мама сама предложила называть ее Таней – вполне разумное уменьшительное от Станиславы. Впрочем, домашние все равно постоянно сбивались на Стасю. С другой стороны, очень кстати оказался переезд в новую квартиру: сменив детский сад и детскую площадку, Таня смогла начать новую жизнь.

Двадцать лет спустя повзрослевшая Стася думала о мужском шовинизме и его носителях ничуть не лучше, чем в юные годы, но теперь она ни за что не стала бы менять свое имя в знак протеста. Однако что сделано, то сделано, и снова подвергать свою жизнь революционным изменениям Таня не собиралась.

– Здравствуй, пап, – сказала Стася-Таня в трубку.

– Что там за шум у тебя? Ты где сейчас?

– Этот шум называется городским, а нахожусь я посреди Невского проспекта. Совершаю пешую прогулку.

В трубке раздался смешок.

– Приобщаешься, значит, к здоровому образу жизни?

– А что мне еще остается делать? – Таня испустила легкий вздох. – Машина утром заводиться не захотела. Категорически. То, что мы живем рядом с метро, – это, конечно, плюс, я даже на работу вовремя пришла. Жаль только, некогда было бежать переобуваться. Для сегодняшней жары у меня каблуки высоковаты. – Последовал еще один вздох, на сей раз средней тяжести. – Впрочем, я уже почти дошла до канала Грибоедова.

– Ладно, Стаська, утри слезы, завтра я буду в городе, посмотрю твою машину. Расскажи лучше, куда путь держишь.

– В Фонтанный дом, там будет круглый стол…

– Да, знаю. Между прочим, – в трубке хмыкнули, – я твою статью вчера прочитал…

– Не понравилась?

– Ну почему же? Хорошая статья. Знаешь, кого я встретил сегодня ут…

– Дорогие петербуржцы и гости нашего города! – Этот призыв, усиленный мегафоном, неожиданным шквалом обрушился прямо на Таню. Она даже телефон чуть не выронила. – Разрешите предложить вам…

– Что?! – Ее старания перекричать энергичного молодого человека с мегафоном особого успеха не имели. – Ничего не слышу!

– …увлекательную прогулку…

– Конечно, не слышишь! – откуда-то из-за тридевяти земель пророкотала трубка.

– …по рекам…

– Что?

– …и каналам…

– Нет, это просто невозможно!

– …Петербурга!

– Все! До завтра.

Короткие гудки возвестили капитуляцию телефона перед мегафоном, и Танины размышления тут же вернулись на круги своя…

7

Обсуждение тенденций в современном градостроительстве прошло живенько, но без эксцессов. В главном все собравшиеся были единодушны: архитекторы по-прежнему в большом долгу перед Петербургом.

Такого рода мероприятия Таня стала посещать недавно и не слишком часто, однако мир тесен, Петербург, как известно, город маленький, а круг людей, бывающих на подобных семинарах, и того меньше. Знакомые лица мелькали то тут, то там, ей даже показалось, что она заметила Линденбаума. Впрочем, может быть, это был и не он, Витю Линденбаума Таня помнила плохо. В отличие от его компаньона. А вот Захарова, к ее облегчению… или разочарованию, нигде видно не было. Столь противоречивые чувства в собственной душе вызывали у нее сильное раздражение.

На Литейном Таня скользнула взглядом по веренице стоящих и движущихся машин, совершенно бессознательно выискивая среди них красную «тойоту». А когда осознала, чем, собственно, занимается, ужасно на себя разозлилась.

Вот тут она ее и увидела. Всего лишь в нескольких метрах от себя. То есть, возможно, это была и не та «тойота», однако Таня почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Причем не только фигурально, но и буквально. Тонкий каблук попал между плитками тротуара, она оступилась, легкое движение ноги – и согласно законам механики каблук подломился.

Тем не менее можно было считать, что ей повезло. Во-первых, удалось-таки удержать равновесие. А во-вторых, раз уж такой неприятности суждено было случиться, хорошо, что она произошла именно на этом самом месте. Дело в том, что какой-то предприимчивый человек сразу же оценил потенциальные возможности новеньких аккуратненьких плиточек, когда ими еще только мостили здесь тротуар, потому что свою мастерскую он открыл, едва только начались работы по замене старого асфальтового покрытия.

Таня моментально вспомнила, что вывеска с симпатичной и обнадеживающей надписью «Обувная клиника» красуется прямо позади нее. Оставалось лишь повернуться и сделать ровно три шага. В ее положении, правда, и это было не запросто, однако когда тебя ведет надежда…

Табличка «Закрыто» наискосок перечеркивала дверное стекло. Надежда, едва вспыхнув, тут же и угасла, уступив место полному отчаянию и злости, только теперь вся ее злость была сосредоточена исключительно на Захарове.

Чувствуя себя совершенно беспомощной, Таня в неловкой позе аиста стояла посреди тротуара. Выбор у нее был невелик. Можно сделать три шага в сторону закрытой двери и постараться выяснить, а вдруг она еще откроется. Те же три шага отделяли ее и от края тротуара. Если их преодолеть, то рано или поздно удастся поймать машину. Жаль только, никакая машина не довезет ее прямо до квартиры. Пожалуй, каблук придется оторвать совсем и тогда починить туфли уж точно будет невозможно. Или все-таки возможно? Надежды у Тани практически не было, тем не менее оторвать для удобства передвижения также еще и второй каблук ей даже в голову не пришло.

Итак, кто виноват, она знала, и что делать, тоже наконец решила. Чтобы смириться с потерей любимых итальянских туфель, почти наверняка безвозвратной, ей потребовалась всего секунда. Противный сухой щелчок, и Таня выпрямилась с крепко зажатым в кулаке изящным каблучком. Обидно было до слез. Зато теперь у нее появилась возможность пусть попеременно, но все-таки твердо опираться на обе ноги.

А также на руку, которую любезно подставил материализовавшийся прямо рядом с ней Глеб Захаров.

– Здравствуйте. – Его хмурое приветствие не оставляло сомнений в том, что он узнал Ирочкину соседку и та никаких положительных эмоций у него не вызывает.

– Здравствуйте, – с трудом выдавила из себя Таня. У нее он тоже не вызывал, ну никаких положительных эмоций.

– Я отвезу вас домой, – еще более хмуро сообщил Захаров и решительно потащил ее в сторону той самой красной «тойоты».

– Уберите, пожалуйста, руки, – потребовала Таня, упираясь, – и я прекрасно справлюсь сама со всеми своими проблемами.

– Во-первых, – он кивнул на зажатый в ее кулаке каблучок, – вряд ли у вас это получится прекрасно. Во-вторых, вы не только неблагоразумны, но еще и неблагодарны. Это уже в-третьих.

Вообще-то упираться, когда одна твоя нога на девять сантиметров длиннее другой, причем даже не сама по себе, а за счет туфли на шпильке, крайне неудобно.

Танино упрямство явно раздражало его, однако ее сопротивление Захаров преодолел без особых усилий, просто приподняв девушку над землей. Дотащив ее таким образом до своей машины, он с нарочитой галантностью распахнул перед ней дверцу.

Оба немного запыхались, но больше все-таки она.

– Я не собираюсь никуда с вами ехать! – отчеканила Таня, изо всех сил стараясь держаться не только прямо, но и с холодной невозмутимостью. Получилось, правда, не очень. Какая, к черту, холодная невозмутимость, если даже нормально стоять не удавалось! Не говоря уж о том, что внутри у нее все кипело. Более того, она готова была взорваться!

Захаров, если судить по выражению его лица, тоже начал терять терпение, и тут на сцене появился новый персонаж.

– Какие-то проблемы? – Строгий голос бывалого полицейского из боевика принадлежал молоденькому, немного лопоухому милиционеру.

– Никаких проблем, – заверил мужчина.

– Сплошные проблемы! – одновременно с ним заявила женщина.

Позы обоих были весьма красноречивы, и страж порядка, мгновенно оценив ситуацию, с очень строгим видом повернулся к мужчине. Тот, однако, его опередил, указав кивком на ноги женщины.

Взгляд милиционера послушно метнулся вниз, к ее разновысоким лодочкам, а затем медленно поднялся к зажатому в ее кулаке оторванному каблуку.

Тем временем Захаров спокойно объяснил:

– Я собирался отвезти мою знакомую домой…

– Я не ваша знакомая! – выпалила Таня.

Сейчас же оба мужчины уставились на нее. Глаза Захарова метали молнии, а в глазах милиционера сверкнула сталь.

– Так вы не знаете этого человека? – вопросил страж порядка, грозно поглядывая на морочившего ему голову типа.

До Тани наконец дошла созданная ею двусмысленность ситуации.

– Знаю, – постаралась она исправить положение и, заметив смятение в глазах молоденького, немного лопоухого милиционера, любезно пояснила: – Это любовник моей соседки. И у меня нет ни малейшего желания с ним ехать.

Судя по его слегка порозовевшему лицу, юный страж порядка был несколько смущен Таниной тирадой, однако с собой он справился быстро.

– Знаете, девушка, подсаживаться к незнакомым мужчинам опасно, – авторитетно сказал милиционер, – а тут все-таки какой-никакой, но знакомый. – Он еще раз с сомнением взглянул на ее разновысокие туфли. – Так что, думаю, лучше бы вам поехать с ним.

– Давайте, Таня, не капризничайте, – подхватил Захаров.

Ну прямо рыцарь в сверкающих доспехах, бросающийся на помощь прекрасной даме! И надо же, он знает ее имя. Впрочем, сейчас он просто хочет окончательно убедить милиционера в том, что они знакомы и никакой опасности от него не исходит. А у нее действительно нет другого выхода. Во всяком случае, разумного.

Мужчины понимающе переглянулись, и снова оба уставились на нее.

Сделать разумный шаг Тане мешало упрямство, но под их выжидающе-снисходительными взглядами она чувствовала себя полной дурой. Однако даже несмотря на это, победили-таки остатки ее разума, и она позволила Захарову принять на себя бремя рыцаря в сверкающих доспехах.

8

Некоторое время ехали молча. Как и тогда в лифте, Таня старательно сохраняла на лице отсутствующее выражение и взгляд «в пространство», а Захаров, уделяя дороге бо́льшую часть своего внимания, не забывал все же и о своей пассажирке.

Наконец, когда молчание сгустилось настолько, что его давление стало ощущаться физически, он спросил:

– Скажите, Таня, вы убежденная феминистка?

Она удивленно вздернула брови:

– Это вы о том, что я не хотела с вами ехать?

Бросив взгляд на оторванный каблук, который она все еще сжимала в кулаке, он усмехнулся:

– Да нет, скорее о том, что вам нравится ставить мужчин в неловкое положение.

– А-а, – догадалась Таня, – вы о том, что я назвала вас любовником своей соседки…

– Нет, я больше о том, что своим заявлением вы вогнали в краску бедного милиционера.

– Ну, откуда мне было знать, что, окончив не только среднюю, но еще и милицейскую школу, он умудрился остаться столь неиспорченным? Зато все сразу разъяснилось, и он тут же перестал подозревать вас в гнусных по отношению ко мне намерениях.

– Ага. Значит, вы действовали исключительно в моих интересах. Спасибо. Я только очень надеюсь, – с легким нажимом произнес Захаров, – что хотя бы из женской солидарности никому больше вы не станете давать подобные разъяснения.

– Так вот что вас в действительности беспокоит! – Тане вдруг ужасно захотелось его подразнить. – А вы никогда не слышали, что кроме женской солидарности существует еще и женская стервозность?

– Демонстрируете свою? – вежливо поинтересовался Захаров.

– Вы на редкость догадливы. Но не волнуйтесь, я больше никому ничего разъяснять не стану, поскольку вмешательство в чужие семейные дела считаю занятием на редкость неблагодарным. Если вдруг вы не в курсе, Ирочке я это уже сказала.

– Я в курсе.

– Кстати, это не слишком большая жертва с вашей стороны?

Захаров вопросительно вскинул брови:

– Что именно?

– То, что вы решили меня подвезти, – с готовностью пояснила Таня. – Если Ирочка увидит, что ее тайный любовник совершенно открыто общается с ее соседями, она ведь может и бросить вас.

– Уже бросила. Надо сказать, очень деликатно и дипломатично. Так что нынче мой статус изменился, теперь я бывший любовник вашей соседки.

– Вообще-то я всегда знала, что Ирочка – женщина практичная.

– А вы? – Пользуясь тем, что они как раз остановились у светофора, Захаров посмотрел на нее в упор.

– Не слишком. Но любовник мне не нужен, – на всякий случай сообщила Таня.

Она не отвела глаз, и эта игра в гляделки так захватила обоих, что Захаров чуть не пропустил зеленый свет. Из транса его вывел короткий сердитый гудок шестисотого «мерседеса», желавшего двигаться дальше.

Вообще-то он вполне мог сказать, что вовсе не предлагает ей себя в любовники, тогда бы она опять почувствовала себя полной дурой. Но отчего-то не сказал. Тем не менее именно так Таня себя и чувствовала. Наверное, потому что молчание затягивалось, опять грозя затопить все тесное пространство машины.

– Между прочим, мы с вами так и не познакомились, – произнес наконец Захаров. – Я знаю, что вас зовут Таня. Ну а меня Глеб.

Свою реплику она пропустила, хотя тоже могла сказать, что знает, как его зовут. Но отчего-то не сказала.

Таким образом, бремя поддержания светской беседы легло все-таки на плечи Захарова. Объехав еле-еле ползущий троллейбус, он спросил:

– Мне показалось, или я действительно видел вас в Фонтанном доме?

– Вероятно, не показалось, поскольку я действительно там была.

– Вы, Таня, тоже архитектор?

– Нет, я искусствовед. Иногда пишу об архитектуре. – Немного подумав, она добавила: – И об архитекторах.

– Случайно, не в журнале «Архитектурные излишества»? – В его голосе отчетливо слышались нотки неприязни.

– И в нем тоже. – Таня вздохнула, понимая, что, кажется, пришло время признаваться.

– Ну, тогда, полагаю, у меня не было необходимости представляться, – пробормотал Захаров. – Мне только что показали статью в последнем номере вашего журнала…

Вот и замечательно! До него уже дошло, кто она такая, так что и признаваться не придется.

– …которую написал некий Станислав Амельченко, вы, наверное, тоже видели…

Однажды такое действительно было. Последняя буква ее имени куда-то потерялась, и подпись под статьей гласила: «Станислав Амельченко». На сей раз, однако, все буквы стояли на своих местах, Таня видела это собственными глазами. Ее начал душить истерический смех, и, как она ни старалась его удержать, он все-таки прорвался наружу сдавленным всхлипом.

– Значит, я был прав, – с мрачным удовлетворением кивнул Захаров, – вы видели эту статью.

Таня порадовалась тому, что они уже выехали на Университетскую набережную. Слава богу, вечером движение здесь довольно спокойное, тем не менее просто на всякий случай она помедлила со своим признанием еще пару секунд.

– Все гораздо хуже, – сообщила она, когда поблизости от их машины не наблюдалось ни других транспортных средств, ни перебегающих дорогу пешеходов. – Я ее написала.

Нервы у Захарова оказались крепкими. «Тойота» лишь слегка вильнула вправо, но тут же выровнялась.

– Вы что, пишете под псевдонимом?

В его голосе Тане почудился сарказм, и она рассмеялась:

– Вообще-то в этом нет ничего зазорного, но я подписываюсь своим собственным именем. Станислава Амельченко. – Она открыла сумку и стала рыться в поисках визитки.

– Я думал, вас зовут Татьяна.

– Обычно все так и думают. Разумеется, кроме тех, кто знает, что это не так. – Ей удалось наконец отыскать визитку, и она протянула ее Захарову. – Вот.

– Станислава Алексеевна Амельченко, – прочитал он, все же следя краем глаза за дорогой. – Кандидат искусствоведения… А учились?

– В Академии художеств.

Воспользовавшись задержкой перед очередным светофором, Захаров внимательно посмотрел на сидящую рядом с ним женщину. Его взгляд, скользнув вдоль длинных гранатовых прядей Таниной челки, задержался сначала на ее больших карих глазах, потом на полных губах, затем на высокой небольшой груди и далее неспешно заскользил вниз. Поскольку Таня сидела, ее и так короткая юбка подскочила еще выше, открыв прекрасный обзор на длинные стройные ноги. Еще более замедлившись, взгляд Захарова проследил их до самых туфель. То есть до уже почти бывших туфель.

К зеленому сигналу светофора осмотр был завершен.

– Поскольку я вас совсем не помню, – уверенно изрек Захаров, – вы, по всей видимости, учились уже после моего окончания.

Таня усмехнулась. Ну, разумеется, он ее не помнит. Она и сама не видела большого сходства между собой нынешней и скромной девочкой со студенческих фотографий.

На младших курсах у нее бывали порой приступы особо критического по отношению к себе настроения. В такие минуты, глядя на себя в зеркало, Таня недовольно ворчала: «У меня все среднее: средний рост, среднестатистическая внешность, обыкновенные волосы, и цвет у них какой-то невыразительный…» Далее следовал целый список среднестатистических параметров и даже недостатков, которые она с мазохистским упорством в себе выискивала. На самом деле все было не так уж плохо, при желании Таня могла заметить, что в зеркале отражалась весьма симпатичная девушка. Просто тогда она выглядела слишком уж юной и неискушенной для того, чтобы на нее обращали внимание роковые красавцы вроде Глеба Захарова. Нет, такие типы, как Захаров, ее и раньше не интересовали, но иметь более яркую внешность ей, конечно же, хотелось.

За прошедшие годы Таня повзрослела и перестала искать в себе недостатки, предпочитая сосредоточиться на достоинствах. Свой имидж она тоже сменила. Теперь вместо длинных волос у нее была короткая стрижка, а тщательно уложенные в художественном беспорядке пряди всегда имели какой-нибудь экзотический оттенок. С большим удивлением Таня обнаружила, что постоянно краситься – дело не столь хлопотное, как она думала раньше. Еще оказалось, что придать глазам чуть больше выразительности, а губам чуть больше чувственности можно с помощью совсем небольшого количества косметики. В общем, теперь Таня могла претендовать на внимание самых роковых красавцев.

Все эти мысли, которые вихрем пронеслись у нее в голове, она, естественно, оставила при себе, а вслух сказала:

– Тем не менее на один год мы с вами все-таки пересеклись. Но вы, Глеб, не расстраивайтесь, едва ли ваша забывчивость является признаком склероза. Имея в виду вашу репутацию…

– Да? – Захаров надменно вскинул брови, а в его голосе послышалось высокомерное удивление: – Что же вас, Таня, не устраивает в моей репутации?

– Да мне в общем-то все равно. – Она пожала плечами. – Я только хотела сказать, что запомнить всех девушек, которые так или иначе встречались на вашем жизненном пути, можно только обладая памятью современного компьютера.

Захаров хмыкнул и взглянул на визитку, которую все еще держал в руке.

– Ладно, оставим пока вопрос о моей репутации. Расскажите-ка лучше, чем вы, Таня, занимаетесь в Эрмитаже.

– Английской живописью девятнадцатого века, – сообщила она со спокойным достоинством.

– Очень аристократично. К архитектуре, правда, отношения не имеет, особенно к современной.

Его сарказм ничуть Таню не смутил.

– У меня разносторонние интересы, – не теряя своего спокойного достоинства, ответила она.

Захаров опять хмыкнул и сунул визитку в нагрудный карман рубашки.

– Я бы, Таня, тоже дал вам свою, но… – он сделал неопределенный жест рукой, – к сожалению, на сегодня они у меня уже закончились.

– Такой большой спрос? – Удержаться от ехидной реплики было просто выше ее сил.

– Ага. Думаю, это после вашей статьи.

– Ну да, какая-никакая, а все-таки реклама, – снова съехидничала Таня.

– Сколько скепсиса! А между тем дело именно так и обстоит, и кто, как не искусствовед, должен уметь правильно оценивать воздействие печатного слова, – не остался в долгу Захаров. – Кстати, Таня, вы подали мне идею. Не переименовать ли нам нашу фирму? «Захаров и Линденбаум» звучит, конечно, весьма респектабельно, но… слишком уж ординарно, вы не находите? Как вам «Замок с привидениями»?

Изображая интенсивный мыслительный процесс, она секунду помолчала, а потом изрекла:

– Пожалуй, что-то в этом есть, только вот…

– Да? – с готовностью подхватил Захаров.

– Ваши дома не так уж велики, – с серьезным видом сказала Таня, – слишком большая плотность привидений на квадратный метр может отпугнуть клиентов.

– Пожалуй, вы правы, лучше назвать «Замок с привидением». Скромненько и со вкусом. Надо будет Витьке предложить.

– Глеб… – она немного помедлила, понимая, что едва ли получит честный ответ на свой вопрос, но все же не задать его не могла, – вы обиделись на меня за статью?

Захаров пожал плечами:

– К параллелям со своим великим однофамильцем я привык еще в Академии, но вообще-то, Таня, любопытно было бы узнать, почему вы так на меня взъелись. Уж не в ту ли памятную ночь вы сочиняли свою статью?

Рискуя услышать обвинения в мелочности и предвзятости, отпираться она тем не менее и не подумала.

– Именно в ту самую.

Захаров расхохотался:

– Оказывается, мне даже повезло, ведь вы вполне могли обвинить меня во всех смертных грехах!

– Не стоит мне приписывать такое великодушие, – усмехнулась Таня, – мое вдохновение целиком и полностью базировалось на уверенности в том, что вы виновны во всем, включая падение Римской империи.

– Какой именно, первой или второй? – уточнил Захаров, сворачивая на подъездную дорожку к ее дому.

– Обеих! – не стала мелочиться Таня.

9

Обладая весьма живым воображением, Таня легко представила себе, как она будет ковылять от машины к парадной в своих разновысоких лодочках, а главное, как это будет смотреться со стороны. В частности, со стороны Захарова. Конечно, можно разуться, это скажется благотворно на ее походке, но отнюдь не на ее новых чулках… Да черт с ними, с чулками, и не то в жизни теряем! Итальянские туфли, например. Впрочем, черт с ними, с туфлями. И с чулками тоже.

А вообще интересно, что принято в наши дни у рыцарей в сверкающих доспехах: бросать спасенных дам у порога их дома или нести на руках прямо в интимный уют квартиры?

Перед мысленным Таниным взором мгновенно возникла картинка, на которой Захаров нес ее на руках. Она даже уловила участившийся стук сердца в его груди и ощутила его прикосновение на своем теле…

Но тут собственное воображение подложило ей свинью.

Дело в том, что полностью открыть дверь их парадной не удавалось еще никому. Благодаря очень жесткой пружине она сей же час начинала закрываться, демонстрируя торжество закона Гука, того самого, который проходят в школе на уроке физики. В Танином видении Захаров едва успел протиснуться в катастрофически быстро сужающуюся щель, когда ее уцелевший каблук зацепился за дверную ручку, изящная туфелька слетела с ноги, и благородный рыцарь об нее споткнулся. Он уронил свою драгоценную ношу, сам обрушился сверху, а норовистая дверь их с шумом прихлопнула.

Стряхнув с себя наваждение, Таня подумала, что Захаров и в самом деле наверняка вознамерится ее проводить, тогда будет невежливо не пригласить его на чашечку кофе. Почему-то в памяти всплыло собственное заявление, что любовник ей не нужен… О господи, при чем здесь это? Речь ведь идет всего лишь о кофе.

– Спасибо, Глеб, что подвезли, вы меня действительно очень выручили, – светским тоном поблагодарила Таня. – Надеюсь, для вас это был не слишком большой крюк.

– Не слишком. Я вас провожу, – Захаров открыл дверцу машины, – а то вы, Таня, имеете опасную привычку ездить в лифте с незнакомыми мужчинами.

– Я никогда…

Дверца захлопнулась, и возражать стало просто некому. Впрочем, секунду спустя она смогла продолжить:

– …не езжу в лифте с незнакомыми мужчинами. – Таня снизу вверх смотрела на Захарова. – Вы потратили на меня так много времени, думаю, теперь я как-нибудь и сама справлюсь.

Не очень-то у нее это получилось. Едва не потеряв равновесие, она уцепилась за галантно протянутую ей руку и подумала о том, что туфли надо бы все-таки снять.

– Вот видите, сами справиться вы никак не можете, – констатировал Захаров и, закрыв машину, подхватил Таню на руки. – А в знак благодарности можете угостить меня чашечкой кофе. Если, конечно, ваши родители не против довольно поздних визитов. Я так понял, вы живете с родителями?

– Неужели найдутся родители, которые не предложат чашечку кофе спасителю их дочери, пусть и сколь угодно поздно? К тому же мои на даче, – усмехнулась Таня и зачем-то добавила: – Отец собирался приехать в город только завтра.

Совсем как несколько минут назад в своем видении, но только теперь уже наяву, она ощущала его прикосновения и даже уловила чуть участившийся стук его сердца. Впрочем, подобным образом человеческий организм реагирует всегда, когда получает дополнительные физические нагрузки.

Макс Годунов, муж Леры Свиридовой, придержал предательскую дверь, так что миновать ее удалось без потерь. Если, конечно, не считать Таниного открытия, что не так уж это приятно, когда мужчина носит тебя на руках. Во всяком случае, на руках у Захарова она чувствовала себя неуютно. Ну а он, несмотря на дополнительную физическую нагрузку, с легкостью преодолел несколько ступенек и остановился со своей ношей перед лифтом. Тот как раз с присущим ему лязганьем прибывал на первый этаж.

Едва лишь металлические створки начали раздвигаться с привычным леденящим кровь звуком, Таня заметила, как в глубине кабины расширяются от изумления глаза Ирочки Булыгиной.

Во взгляде Макса также читалось умеренное соседское любопытство. Интересно, узнал ли он красную «тойоту»? Лучше бы все-таки не узнал. В противном случае дружеское любопытство Леры вряд ли будет лишь умеренным. А Захаров, как назло, еще и тачку свою оставил на том же самом месте, что в ночь светопреставления.

Впрочем, хотя истошное кваканье, оглашавшее в ту ночь окрестности, разбудило бы даже мертвого, Макс вовсе не обязан был подходить к кухонному окну, ведь только из него он смог бы увидеть стоявшую во дворе машину. Если, конечно, был тогда в городе. Однако среди многочисленных соседей, имеющих выходящие во двор окна, уж точно кто-нибудь опознал и «тойоту», и ее хозяина. О том, где Захаров провел ту ночь, никто из них даже не догадывается, зато сегодня каждый может видеть, кого он несет на руках.

Таким образом, дальнейший ход обобщенной соседской мысли представлялся Тане вполне очевидным. И ничего тут не поделаешь. Разве что отбиваться, дрыгая руками и ногами. В этом случае соседи смогут посмотреть незабываемое представление. А еще можно повесить на себя большой-пребольшой плакат: «Я не его любовница!!!» И тогда уж точно все будут уверены в обратном.

Слава богу, в лифте Захаров поставил ее на пол.

– Я и не знала, что Лера в городе. – Таня кивнула на длинную розу в руке Макса. Бледно-розовые лепестки только-только начали раскрываться, а тонкий изысканный аромат сразу же затопил тесное пространство кабины. – Когда она приехала?

– Вчера. Анютке надо сделать прививку, и потом, – веснушчатое лицо Макса озарилось мягкой обаятельной улыбкой, – ты ведь знаешь, Тань, Лерка не слишком любит сидеть на даче, тем более когда она там одна с ребенком. А в настоящее время компанию ей может составить только Агата, она, конечно, помогает по мере сил…

– Послушай, Макс, по-моему, ваша Агата такая отличная няня, что Анюту смело можно оставлять под ее присмотром.

– Вот если бы еще можно было полностью преодолеть языковой барьер…

– У вас что, няня – иностранка? – отчего-то заинтересовался Захаров.

– Нет, Агата – это наша собака. Колли, – пояснил Макс и шагнул на площадку девятого этажа. – Ну, ладно, до свидания.

– До свидания. Передай привет Лере. – Таня с любопытством взглянула на Захарова. Как только закрывающиеся двери отскрежетали свое, она спросила: – Вам что, нужна няня, да к тому же непременно иностранка?

– И желательно не просто с рекомендациями, а с рекомендациями от знакомых или хотя бы от знакомых знакомых, – ответил он сухо. – Но не мне, а Линденбауму. Вернее, его жене.

– А-а…

– Еще немного, и она доведет Витьку до нервного срыва, а это уже чуть не довело нас до срыва нового и очень выгодного контракта.

– Ах, так речь идет о бизнесе?! – довольно противным голоском уточнила Таня.

– Разумеется, – голосом, еще более противным, чем у нее, ответил Захаров, затем добавил: – И разумеется, я искренне сочувствую своему лучшему другу Вите Линденбауму. А вы, Таня, абсолютно ни с того ни с сего подозреваете меня черт знает в чем. Полагаю, все дело в моей репутации, которая вам так не нравится. Почему, например…

Его монолог был прерван душераздирающим скрежетом открывающихся дверей лифта.

– Ради бога, не надо больше меня таскать! – воскликнула Таня, когда Захаров подхватил ее на руки.

Как и полагается в подобных случаях рыцарю в сверкающих доспехах, ее протесты он попросту проигнорировал.

– Так вот, почему меня вы подозреваете черт знает в чем, а своего соседа с девятого этажа даже на секунду не заподозрили в неверности жене, которая, как вы считали, сидит с ребенком на даче? Ведь роза могла предназначаться и не ей.

– Вы слишком циничны, Глеб.

Захаров аккуратно поставил Таню на ноги перед ее дверью, продолжая, однако, поддерживать под руку, пока та искала в сумке ключи.

– Просто я не верю в идеальный брак.

– И я не верю. По-моему, высказывание Оскара Уайльда об идеальном муже вполне можно распространить и на идеальный брак. Это тоже нечто ненастоящее. «То, чего и нет на этом свете, а разве что на том», – процитировала она любимую пьесу³. – Господи! Да где же эти чертовы ключи? Что касается Макса, то, во-первых, он всегда дарит жене именно такие розы. Во-вторых, она потрясающе красива. Я вас уверяю, Глеб, увидев Леру однажды… Вот они! Уж ее вы бы точно никогда не забыли. И в-третьих, они поженились всего года полтора назад, а он, между прочим… ну вот, заходите… влюбился в нее еще на первом курсе.

– О господи! В кого я только не был влюблен на первом курсе!

– Я наслышана, – ехидно вставила Таня, скидывая наконец бывшие свои любимые итальянские туфли. – Не жениться же, в самом деле, на всех!

– А кто вообще женится на первом курсе? То есть с некоторыми такая неприятность случается, однако ваши соседи тоже не из их числа. Полагаю, они примерно ваши ровесники и первый курс окончили довольно-таки давно.

– Вы, Глеб, правы, с Максом мы примерно ровесники, и на первом курсе он учился давно. А Лера тогда только что окончила университет и преподавала у него английский.

– Н-да, пожалуй, этот случай не совсем ординарный, – признал Захаров, проходя на кухню вслед за Таней. – Мне, однако, хотелось бы вернуться к вопросу о моей репутации, к тому, о чем это вы наслышаны. И, кстати сказать, от кого.

– А-а, пожалуйста. Я не раз слышала, как своими впечатлениями о вас делился кое-кто из наших преподавателей. Начиная с первого курса…

– Преподавателей или преподавательниц? – уточнил Захаров.

– Это имеет значение?

– Возможно.

– Вам виднее. – Таня не смогла удержаться ни от двусмысленной реплики, ни от такой же двусмысленной улыбки.

Включив кофеварку, она нырнула в холодильник, и теперь оттуда торчала лишь ее обтянутая короткой юбкой попка. При желании, впрочем, можно было увидеть и стройные Танины ножки.

– Кажется, это была Наталья Леонидовна Герен, – донеслось из холодильника.

– Наталья Леонидовна?.. – Голос Захарова завис на высокой вопросительной ноте. Увлекшись созерцанием соблазнительных пропорций своей собеседницы, на мгновение он утратил нить разговора, но тут же ее и нашел. – По прозвищу Кот Баюн? Помнится, она читала у нас средневековое искусство. Вообще-то милейшая женщина, голос такой тихий, обволакивающий. С утра на первой паре, когда все были совершенно сонные, он просто убаюкивал. Ко второй, однако, некоторые успевали выспаться, и тогда у них заметно повышалась сопротивляемость сонным чарам ее голоса. Наверное, потому ее лекции всегда были сдвоенными. Мне даже кажется, что на второй паре Наталья Леонидовна непременно повторяла основные положения, высказанные на первой…

– Насколько я поняла, Глеб, – снова донеслось из холодильника, – ваша сопротивляемость имела высокий уровень на протяжении обеих пар.

Разочарованно вздохнув, Таня выпрямилась. К сожалению, кусок сыра оказался пока единственным ее уловом. Интересно, чем она завтра будет кормить отца? Поймав вопросительный взгляд Захарова, она пояснила:

– Наталья Леонидовна упоминала как-то, что на первой паре вы обнимали одну девушку, а на второй гладили коленку уже другой девушке.

– Я?! Ну-у… может быть… Только это никак не могло быть на первом курсе…

– Правда? – рассеянно переспросила Таня, открывая подвесной шкаф. Там, слава богу, обнаружились конфеты и немного печенья.

– Угу, средневековое искусство читают все-таки уже на третьем.

– Принципиальная разница. – Черт, придется прямо с утра бежать в магазин! – Ладно, Глеб, давайте пить кофе.

10

На следующее утро в девять двадцать мрачная Таня вышла из супермаркета. Если через десять минут она не окажется в метро хотя бы на эскалаторе, а она там ни за что не окажется, то опоздает. Опаздывать на встречи, которые сама же назначала, она терпеть не могла, даже если речь шла о студентах-практикантах. В этом году на нее как раз навесили трех человек из родной Академии. И практика у них начинается именно сегодня. Ну ладно, если вдруг паче чаяния попадутся пунктуальные, придется им подождать.

Она была обвешана сумками, как вьючный верблюд. Или как вьючная лошадь. Прикинув, какое из этих сравнений подходит больше, Таня не смогла отдать предпочтение ни одному. Нет, это решительно невозможно! Таскать на себе такое количество поклажи! Если бы не навязчивая идея родителей, что она плохо питается, она ни за что не стала бы закупать всю эту снедь, ведь отец ее в еде весьма умерен.

Из-за тяжелых сумок, которые Таня тащила, она и сама еле тащилась. Идея сбегать в супермаркет с утра, прямо к его открытию, сегодня уже не казалась столь удачной, как накануне. Просто вчера вечером ей ужасно не хотелось никуда идти, хотя она распрекрасно успела бы – «чашечка кофе» с Захаровым много времени не отняла.

За кофе они вели непринужденную светскую беседу: поболтали немного об Академии, вслед за Натальей Леонидовной Герен вспомнили и некоторых других преподавателей. Ни о современном градостроительстве, ни о Таниной статье не говорили вовсе. До тех пор, пока речь не зашла о Николае Николаевиче Головине, читавшем у них историю архитектуры.

– Между прочим, Таня, помните наш разговор о рекламе? Так вот, сославшись на вашу статью, Головин помог сегодня Линденбауму заключить отличный контракт, – весело сообщил Захаров.

Она была совершенно ошарашена, чуть кофе на себя не пролила.

– Как это? – Ей все-таки удалось донести чашку до блюдца, только чуть-чуть горячей жидкости попало на пальцы. – Черт!

– Обожглись? – Выдернув Таню из-за стола, Захаров потащил ее к мойке. – Давайте-ка руку под холодную воду! Да перестаньте же упираться! Что вы все время упираетесь?

– Ничего я не упираюсь, – огрызнулась Таня, подставляя пальцы под холодную струю. – О господи! Все в порядке! Скажите лучше, при чем здесь Головин и при чем здесь моя статья?

– Ладно, удовлетворю ваше любопытство, – усмехнулся Захаров, протягивая ей полотенце. – Сегодня утром Витька отправился в Петергоф, чтобы посмотреть участок под застройку. Там же он должен был встретиться с нашим потенциальным заказчиком. Дело в том, что мы получили весьма выгодное предложение, но…

Далее он объяснил, в чем заключалось это «но».

Втолковать клиенту, что тот не прав, бывает непросто, однако на сей раз эта задача показалась Линденбауму в принципе невыполнимой. Он и так сверх всякой меры был загружен работой, а тут еще домашние проблемы навалились… В общем, примерно через полчаса абсолютно неконструктивного разговора он, к большой своей досаде, начал понимать, что только зря теряет время.

Еще минут пятнадцать спустя терпение его иссякло совершенно. Как ни жаль было терять выгодный заказ, но времена бесправной архитектурной молодости давно миновали и за что попало их мастерская больше не хваталась.

Открыв было рот, чтобы решительно отказаться от заказа, Линденбаум, однако, не произнес ни слова. Рот его так и остался слегка приоткрытым. Дело в том, что именно в этот драматический момент он заметил приближающегося легкой трусцой профессора Головина. А следом за ним с вывалившимся наружу языком семенил на коротких лапках складчатый симпатяга, породу которого Линденбаум определить затруднился, поскольку в собаках совершенно не разбирается.

Что Петербург город маленький, все давно знают⁴, о Петергофе и говорить нечего, поэтому случайная встреча с проживающим там знакомым едва ли может кого-то удивить. Собственно, Линденбаум особенно и не удивился, его замешательство имело иную причину.

Импозантность Николая Николаевича давно вошла в поговорку у его студентов. Всегда подтянут, седая бородка аккуратно подстрижена, довольно длинные с проседью волосы тщательно расчесаны. Костюмы он носил непременно тройки, а галстуки модные, но элегантные⁵. И, разумеется, безупречно чистые отутюженные рубашки.

Для утренней пробежки такой гардероб, конечно, несколько неуместен, но и сама эта пробежка как-то не очень вязалась с давно сложившимся образом. Тем не менее это был именно Головин, и одет он сегодня был в потертые, коротко обрезанные джинсы и линялую майку, которая успела уже промокнуть от пота. Волосы с помощью резинки были собраны сзади в маленький пучочек. Короче говоря, легендарной импозантности не было и в помине.

В этом месте захаровского рассказа у Тани вырвался смешок. Ей не требовалось особенно напрягаться, чтобы вообразить, как выглядит в коротких шортах и старой майке взмокший от долгого бега профессор Головин.

Зато минимум одежды дал Линденбауму возможность рассмотреть мускулатуру Николая Николаевича, отлично развитую и не подернутую даже тонким слоем жирка. Всегда такой подтянутый, он и в самом деле находился в отличной спортивной форме. Куда как в лучшей, нежели молодой архитектор. Не говоря уж о его клиенте неопределенного от излишней тучности возраста.

Представитель стремительно развивающегося бизнеса тоже несколько прибалдел, когда в его напористую тираду с легкой непринужденностью вклинился какой-то тип, больше похожий на бомжа, чем на профессора. А именно так его отрекомендовал архитектор. С другой стороны, едва ли бизнесмену ранее доводилось видеть профессоров живьем. Тем более ему не пришла бы в голову фантазия представлять себе, как тот должен выглядеть.

Несмотря на свой вопиюще несолидный вид, Головин произвел неизгладимое впечатление на сильно упитанного бизнесмена. Десятиминутной, но очень вдохновенной лекции, коснувшейся как истории, так и современных тенденций в развитии архитектуры, вполне хватило для того, чтобы склонить клиента к диалогу.

По Таниным губам пробежала лукавая улыбка. Ораторские способности Николая Николаевича ей также были хорошо известны: противостоять его напору и красноречию удавалось лишь единицам.

Конечно, рассчитывать на то, что заказчик полностью откажется от всех своих бредовых идей, было наивно. Но теперь с ним хотя бы можно было разговаривать.

Пожалуй, наиболее весомым аргументом Головина, во всяком случае, именно он перевесил возражения клиента, явилась ссылка на публикацию в последнем номере солидного архитектурного журнала. На солидный журнал «Архитектурные излишества», правда, не тянули, но в данном случае это не имело ни малейшего значения. Николай Николаевич авторитетно заявил, что архитектурной мастерской «Захаров и Линденбаум» уделено в статье наибольшее внимание. В особенности проектам, осуществленным в Стрельне.

В последнее время их фирму не раз и не два упоминали в прессе. По мере того, как они приобретали известность, ее название все чаще мелькало на страницах журналов. И не только тех, что имеют хоть какое-то отношение к архитектуре, но и весьма от нее далеких. Тем не менее услышать признание из уст не слишком щедрого на похвалы профессора Головина молодому архитектору было, конечно же, очень приятно. И когда о тебе пишут, тоже приятно, так что взглянуть на статью Линденбаум собирался непременно. Хотя вряд ли там могло быть что-то особо интересное. Помимо их с Захаровым фамилий, естественно. Скорее всего статья была посвящена интенсивной застройке, ведущейся в последнее время в окрестностях Стрельны. Их мастерская построила в том районе шесть очень недурных домов, два из которых были даже более чем недурны.

Путь в город лежал мимо Стрельны, и Линденбаум с удовольствием отметил, что последний и самый большой их особняк практически полностью закрыл вид на частокол из нелепых башенок. Уже целых полгода, проезжая мимо, он отмечал данный факт, и каждый раз с удовольствием. Хотя, если честно, вспоминая ту работу, он испытывал сложные чувства. В том числе и нечто вроде гордости.

Это был всего лишь второй проект мастерской, заказчик хотел нечто невообразимое, и переубедить его не было никакой возможности. Тогда Захаров сказал: «Клиент жаждет башенок? Он их получит!»

Оттянулись они на полную катушку. Башенок было не только больше, чем просил заказчик, но даже больше, чем могло поместиться. Состязаясь, кто сумеет приткнуть еще хотя бы одну штуку, молодые архитекторы превзошли самих себя, а результат вообще превзошел все ожидания. Клиент был счастлив, как ребенок, получивший вожделенную игрушку, о которой он и мечтать не смел. Что касается проектировщиков… они радовались, что этот фарс наконец закончился, и гордились тем, что справились со сложной технической задачей. Правда, гордиться предпочитали втайне.

Когда Линденбаум вернулся из Петергофа, Захарова в офисе он не застал – тот уехал на объект в Шувалово. День вообще выдался какой-то суматошный: оба крутились как белки в колесе, при этом каждый в своем. Встретились они уже к вечеру в Фонтанном доме, куда были приглашены на круглый стол.

О своем вояже в Петергоф Линденбаум поведал другу в красках, остановившись особо на живописном виде Головина. Разумеется, была упомянута и статья, в которой опять что-то написали об их мастерской.

Сердце Захарова давно перестало екать при виде собственной фамилии на страницах какого-нибудь журнала. «Надо будет взглянуть потом», – только и сказал он.

Его желание исполнилось немедленно, будто по мановению волшебной палочки. Едва последнее слово сорвалось с его уст, как он услышал истошные возгласы: «Ви-итя! Гле-еб!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Автор считает нелишним напомнить, что в Петербурге традиционно говорят «парадная» и обычно пишут на табличках у дверей, хотя согласно толковому словарю Ожегова данная форма является лишь разговорной.

Вернуться

2

История любви Леры и Макса действительно стала сюжетом романа «Просто скажи Да».

Вернуться

3

Эти слова в пьесе Оскара Уайльда «Идеальный муж» произносит юная и очаровательная леди Мейбл Чилтерн, едва приняв предложение лорда Горинга выйти за него замуж.

Вернуться

4

Известная фраза «Ленинград – город маленький» из фильма «Осенний марафон» не потеряла своей актуальности и в отношении Петербурга.

Вернуться

5

Галстуки 90-х – начала 2000-х в большинстве своем особой элегантностью не отличались.

Вернуться