Ден Ковач
13 странных историй о любви и смерти

Она шепчет что-то в свой телефон

Бледно-печальная, странно одетая.

Она ждет, что он обнимет ее за плечи,

Но он, к сожалению, не знает этого

Его бабочки не летают в Бруклин,

Ее кошки не заходят в Манхэттен

Возьми для нее мокиято без сахара

Только молчи, что это я тебе посоветовал.

1. Её сердце

Все они были похожи на маленькие сердца. Не такие, как в детских книжках. Нет. Почти настоящие. Но без крови, конечно. Мы же не в мясной лавке.

Сердца росли на небольшом дереве, прямо на её подоконнике. Окно выходило на шумную четырнадцатую стрит и не открывалось с прошлого августа. Кто подарил ей это сердечное дерево в скромной керамике цвета пепла, она и не помнила. Она ведь была очень странной девушкой, я разве не говорил?

Она работала в кофейне на девятой авеню, недалеко от Пейн Стейшн. Высокие серые потолки, узкие двери, хороший кофе и немного свежих пирожных в стеклянной витрине, их каждое утро привозил пожилой мексиканец на своем старом Шевроле Экспресс. Ну, знаешь, такой обыкновенный непримечательный серый фургончик, вечный спутник пожилых мексиканцев.

Она открывала кофейню утром, в семь и закрывала около пяти, вечером. Когда обитатели офисов перетекали из своих стеклянно-серых опенспейсов в тесные вагоны нью-йоркской подземки. Каждый день одинаков, каждый вторник похож на четверг, а понедельник не отличить от среды. Да, у всех нас такие истории. Правда?

Кстати, она не помнила истории большинства вещей, которые её окружали.

Вот например, ее байк. Винтажный синий Shwinn с коричневым потертым седлом, старомодным рулём и битыми желтыми накладками на педалях. Откуда он взялся? Она не помнила. И я скажу тебе больше. Она не знала. Не хотела знать этого. Один из соседей – ребят, которые снимали комнаты на третьем этаже в ее доме (вечно они меняются, невозможно запомнить ни лица, ни имена), восхитился однажды состоянием этого синего Shwinn. 68-69 год, кажется так сказал он. И предложил 250. Прямо здесь и сейчас. За ее старый поскрипывающий велосипед. С одной скоростью. Она подняла глаза на этого веселого двадцатилетнего мальчишку. Подняла свои непереносимо синие глаза, в которых можно было пропасть навсегда, если только ты сумеешь привлечь их внимание. Подняла и спросила тихо: – "Зачем?"

У неё нет другого, понимаешь? У неё нет Амазон, Волмарт, Ибэй. И есть ежедневный маршрут на поскрипывающем синем Shwinn.

Теперь ты знаешь о ней чуть больше. Но всё-таки не понимаешь, почему я об этом начал. Старый байк, кофейня в бесконечно высоком офисном здании с гранитным фасадом из сороковых прошлого века. Я напомню. Дело в том дереве. Дереве на подоконнике. Не больше двух с половиной футов. Несколько веток и на каждой ветке по два-три маленьких сердца.

У неё не было никакого графика, никакого плана. Просто однажды она брала ножницы и срезала одно из сердец. Клянусь, я видел как срез мгновенно становился красным. Темно-красным. Как томатная паста Heinz. Через несколько минут срез чернел и больше не блестел. А она складывала маленькое горячее сердце (совсем как настоящее, только меньше) в бурый бумажный крафт конверт. Складывала, обернув в серую рыхлую бумагу. Заклеивала конверт и подписывала черным маркером адрес. Маленькие ровные печатные буквы. Небольшой наклон. Так уже не пишут. Не говори. Я знаю, а вот она не знает. И пишет именно так.

Кому и зачем она отправляет этот конверт? Кто его ждёт и ждёт ли? Я не знаю. Я знаю, что когда ножницы в ее тонкой, с лёгким прозрачным рисунком вен, руке срезают сердце, она вздрагивает. Иногда мне кажется, что ей очень больно. Но она молчит. Всегда. И только прикусывает нижнюю губу. Ты увидишь этот след на следующее утро, если конечно встанешь в шесть и встретишь ее, выходящую из подъезда. В кофейню. Куда же ещё она может ехать на своем стареньком Shwinn?

А что насчёт сердца, вчера в конверте? Знаешь, ты проверь в своем почтовом ящике. Может быть, узнаешь все и без меня. Сегодня. Сейчас.

Маленькое и горячее. Совсем не похожее на смешные красные сердечки в детских книжках. В буром крафт конверте.

2. Надолго

Коробка с вещами оказалась на тротуаре. На самом краю. Так принято в Большом городе. То, что тебе не нужно, может кому-то пригодиться.

Коробка с любимой кружкой ее бойфренда, с двумя смешными шляпами из Техаса, которые сейчас ей уже не казались смешными. С белыми новыми Найками, на которые она случайно пролила кофе и не собралась очистить. И еще несколькими, не имеющими значения вещами. Среди этих вещей лежал маленький плюшевый зверек. Синего цвета, в меру пушистый. С милыми стеклянными глазками. Откуда этот чудак взялся в ее вещах она не помнила, и, кажется, она даже не собиралась класть его в коробку. Так вышло. Как многое в жизни. Как то, что они разъехались.

Ей нужно больше времени уделять работе. Она это твердо сказала. Их отношения за последние полгода потеряли яркость, резкость. Потускнели. Все больше недосказанного. Все больше равнодушной тишины. И когда их маленькая квартирка на седьмой стрит переполнилась тишиной, она решила, что карьера – это то, что ей нужно на самом деле. Обычно, когда появляется что-то очень новое и нужное, образуется и что-то старое ненужное. Равновесие. Это так называется, ты знаешь.

Плюшевый зверек выбрался из коробки через полчаса. Стемнело. Никто не заинтересовался их картонной коробкой. Завтра утром большая мусорная машина заберет их коробку. Сдавит гидравлическим прессом в своем стальном черном кузове. Это будет конец. Конец белых почти новеньких Найков, конец любимой кружки. Конец пары непрочитанных книжек. И конец маленького плюшевого зверька, которому даже забыли придумать имя. Зверек присел на краю коробки.

Моросил мелкий почти невидимый дождь. Большой город в сумерках терял краски. А дождь стирал все оставшееся. Серый большой город. Где-то рядом звучала испанская музыка. На перекрестке авеню Б и седьмой стрит громко ругался в пустоту мокрого парка одинокий бездомный. Со своей тележкой из супермаркета, на которой была свалена груда вещей, он походил на персонажа фильмов про конец света. Грязный. С грязными словами. Сейчас он пройдет мимо. Пороется своими грязными грубыми руками в коробке в поисках того, что можно в воскресенье продать на блошином рынке на 14-й стрит. Возможно он возьмет Найки и техасские шляпы и весы без батареек, пожалуй.

Бездомный наркоман прошел мимо. Его грязные руки только слегка поворошили содержимое коробки. Оставив жирные отпечатки пальцев на белой кружке, он ушел. Его не интересовали вещи в размокшей коробке. Ему было нужно кое-что другое. Кое-что жгучее и расслабляющее. То, что никто не оставляет на перекрестках "for free". То что по утрам он почти не скрываясь колет себе в предплечье. Крошечным шприцом. Крошечное жгучее счастье.

Когда стало совсем темно, страшно и холодно. Когда края коробки, совсем промокшие под моросящим дождем, стали расползаться по бетону тротуара, маленький выброшенный и уже совсем не пушистый зверек обратился к свечке. Свечка была совсем новая, в высоком стеклянном стакане. Годная, в общем-то в любом хозяйстве, она случайно оказалась в размокшей коробке на улице. Случайно.

– Свечка, ты можешь немного погореть? Немного согреть нас всех? – ненужный игрушечный зверек знал, что жизнь свечки коротка. Несколько часов. Знал, что глупо их тратить на такую бестолковую компанию. Зверек был не таким юным и наивным, как казался.

И свечка была не вчера куплена в Волмарте. Я не знаю, почему она согласилась. Может мерзкие прикосновения бродяги? Дело в них? Не важно.

– У нас нет огня – просто сказала свеча – Я не смогу сама. И она замолчала. Задумалась об огне, наверное. Прикосновение которого обжигает. Но что стоит жизнь свечи без прикосновения огня? – “Без любви?” – спросишь ты меня. Но я ничего не понимаю в любви. Не об этом сейчас.

Зверек помолчал и сказал: – "Я много часов провел под подушкой. Там было очень тепло и нежно. Мне кажется, во мне есть немного огня. Искорка, должно быть"

Свечка кивнула и зверек подошел к ней, сел рядом и потянулся к ней всем своим теплом, которое он собрал, которое, как ему казалось, было внутри его ненужной груди. Огонек затрепетал. Свечка вздрогнула. Огонь. Огонь – это то, что нужно с сырой бесцветной темноте Большого города.

Любимая в прошлом чашка, весы без батареек и белые почти новые Найки потянулись к огню и свету.

Ненадолго. Но кто из них знает, что такое надолго? И ты не знаешь.

3. Тигр Мориса Хиршфелда

“Нравлюсь? Ну и присядь, не стой”. – Ты не оглядываешься. Ты ведь одна пришла сегодня. Да и не то чтобы только сегодня. Ты вообще одна. И сегодня – это не исключение. Правило. Правильно? Значит, кто-то за спиной. Непривычно, но хорошо. Знакомиться будем?

Это все МоМА (Museum of Modern Art). Запомни или запиши: такой музей художников, рисующих километры водяных лилий, перевернутых женщин с ведрами, нескладные голубые тени у бассейна и красные студий без перспектив.

Говорю все это не для тебя, конечно, ты и так знаешь. 53-th street, пара кварталов до F-train и так далее.

Далее четвертый этаж. Поднимайся, не задерживайся. Этаж, который начинается с экспрессионистов, с двух бешеных псов Тамайо, что тебя всегда немного пугают.

Все, теперь молчи. Не отвечай, не оглядывайся и не пугай этих мальчиков, они так трогательно держатся за руки. Мне они тоже нравятся. Черненький чуть больше.

Я здесь. Не смотри в глаза, пожалуйста. Да, тигр, полосы на шкуре скручиваются вместе с травой, деревьями и небом в бесконечную спираль. Очень, очень много деталей, и очень мало смысла. Один только тигр. Но не отойти.

Ты знаешь, возле тигра постоянно целуются. Не знаешь только отчего. И я не скажу тебе об этом.

Ты все-таки присела на кожаную твердую кушетку. Я чувствую, ты здесь и сейчас. И совершенно не понимаешь, о чем я. А я о своей присказке. О здесь и о сейчас тоже. Я как ты. Думаешь, ты настоящая? Думаешь, я настоящий? И, пожалуйста, забудь про Борхеса. Мы не будем меняться местами. Ты не станешь нарисованным тигром, а я не стану медленно стареющей украинской эмигранткой. Тебе не нравится слово "медленно"? Эмигрантка? И мне не нравится. Вот мальчики ничего. Тот, черненький, как считаешь?

Конечно, ты знаешь, что я шучу. Но все же, чувствуешь разницу между старой и стареющей? Годы имеют значение. Ты по-прежнему думаешь, что я у тебя в голове? Не знаю, кого из нас это касается, но тебя я касаться не буду. Не сегодня. Не здесь и не сейчас. Просто поговори со мной. Трудно быть восьмидесятилетним тигром. Такому игривому сюжету больше подходит тигренок. Хочешь встать? Хорошо. Иди. И возвращайся завтра. Завтра у нас снова будут здесь и сейчас. Они в соседнем зале. В компании музыкантов Пикассо. И может быть завтра я коснусь мягкой тяжелой лапой твоей шеи. Там, где заканчиваются твои короткие темные волосы. Там очень нежно.

Ты вздрогнешь. Я улыбнусь. Ты боишься улыбающихся тигров? И не напрасно. Я знаю. Старые тигры разбираются в таких вещах. Поверь мне. А теперь уходи. Завтра. Возвращайся завтра. Это очень скоро.

4. Хамфри

Ты знаешь, с возрастом мы все становимся наблюдательнее. Почему? Может быть, потому что стихает ветер вокруг. Ветер перемен наполняет уже не наши, чьи-то чужие паруса. Не жаль и не странно. И мы смотрим по сторонам. Живем чужими историями.

Бруклин, кажется, был моим даже до того, как я узнал и полюбил его. Он не спеши как Манхэттен. Хотя, приближаясь к Йорк стрит, или на Флэтбуш авеню, у стальных опор Ист Ривер мостов, чувствуешь шелест и гул сдавленного в туннелях F-трейн нетерпения.

Бруклин. С плоскими крышами и высокими ступенями подъездов, промышленными окраинами, граффити и подземкой, которая вопреки всему гремит над головой. Бруклин. С Бродвеем без театров. С черными опасными районами и бурной ночной жизнью Вильямсбурга.

Помнишь кинотеатр у Проспект парк? Тот, где залы на втором этаже, над барами. Помнишь? С откидными столиками у каждого кресла, меню крупными буквами, чтобы лучше читать в темноте? Официанты пригнувшись проходят между рядами, оставляя за собой на столиках салаты, пасту и вино. Огромный экран. Старые фильмы.

Почти пустой зал и черно-белый Хамфри Богарт. Noir. Так это называют. Искренне. Умно. Просто. Тогда камеры не умели летать верхом на дронах и скромно отводили стеклянные глаза, когда поцелуи затягивались.

Она сидела на два ряда ближе к экрану. Светлые волосы, короткие и лёгкие. И он рядом с ней. Ему слегка за сорок. Немного старше её. Не важно.

Я видел, как она шепчет ему что-то, объясняет. Как будто он не понимает того, что на экране. Как будто можно не понимать что-то, видя кривую усмешку Хамфри, когда он выдыхает дым своих крепких сигарет. Когда он своим скрипучим голосом, сквозь зубы цедит слова… вязкие и медленные как виски в его стакане.

Она наклоняется к нему и её светлые волосы падают ей на лицо. Она смахивает их лёгким привычным движением. Ухоженной рукой тянется к бокалу шампанского на столике…

…Хрипло смеётся Хамфри на огромном экране. А она снова шепчет ему. Почему он молчит?

Закрываю глаза. Наверное, я был бы счастлив чувствовать ее шепот, ее дыхание. Наверное. Я не знаю. У меня ром. Холодная стальная фляжка, обтянутая коричневой кожей. У рома вкус одиночества. Как всегда.

Хамфри на большом экране прищурившись смотрит в сторону. Хамфри в каждой своей роли – про одиночество. Про пустой бар на краю света. Про пустой стул рядом.

Она на пару рядов ближе к экрану. Он рядом с ней, каменеющий каждый раз, когда она наклоняется к нему. Ее рука на столике так близко к его руке. Он ждет ее движения. Боится спугнуть? Спугнуть и потерять. Жаль.

Скоро конец. Уже официант, наклоняясь, чтобы не закрывать экран, оставляет на столиках счета. Ещё немного и зажгут свет. И он потеряет, упустит и не вернёт. И не вернётся.

Она так и не коснулась его руки. Он так и не положил свою руку на ее тонкое запястье. Дюйм. Знаешь, какой он этот дюйм? Пропасть. Неслучившаяся вечность…

…Хамфри так и не допил виски в своем черно-белом баре рядом с молчащим роялем. Ничего не произошло.

И кресло со мной рядом осталось пустым. Хотя я ждал. Не надеялся, не было причин надеяться. Но ром говорил мне, что если ждать очень сильно и по-настоящему… Наверное, я пока не научился по-настоящему.

Спросишь, откуда я все это знаю? Про ее смех, которого никогда не слышал, про хрупкость ее запястий, которые ждут его прикосновения. Про ее чистую маленькую квартиру. В неплохом районе Бруклина, кстати. Про ее воскресенья, когда она готовит себе кофе, вытирает пыль с молчаливого проигрывателя винила. (Странный подарок забытого бывшего) Прачечная, маникюр. Такие воскресенья она называет своим днём и не делит ни с кем. И может быть, жалеет об этом. Воскресным вечером. В тишине своей маленькой квартиры в неплохом, в общем-то, районе Бруклина…

Ром рассказывает мне все это. Ром и мой телефон. Молчащий уже несколько дней. И тишина ночного Проспект парк. Ожидание. Ничего и никогда я не расскажу тебе об этом. Хамфри не даст. Он посмотрит в мою сторону из своего пустого черно-белого бара. Приподнимет стакан с виски на дне и покачает головой. Молчим. Мы не говорим о таких вещах. Ни он ни я.

Думаешь, напридумывал себе (и тебе) красивых сказок? Ты знаешь, говорят, что я фотограф. Замечаю настроение. Наблюдаю и останавливаю время, умею замереть вместе с ним. Умею рассказывать. Умею ждать. И с возрастом становлюсь внимательнее к чужим историям. И спокойнее к пустому креслу рядом.

5. Её личные демоны

Не думаю, что ты хочешь об этом слушать. Не думай, что мне нравится об этом рассказывать.

Но ты же видишь, как они следуют за ней. Ты видишь. Но как будто не замечаешь. А её глаза? Осмеливаешься ли ты взглянуть ей в глаза? Там мрак. Он неглубоко. Он сразу за её серо-голубым рассеянным взглядом. Ты смотришь и не видишь. Я не понимаю почему. Я говорю тебе: беги. Это зло, это не может кончится хорошо. Нет, даже не так. Это уже кончилось плохо. Просто ты опять не видишь, не слышишь. Не хочешь знать.

Я скажу тебе, что ты видишь. Крыс. Злобные маленькие глаза из темноты. Не отпускают. Тараканы. Мерзкие маленькие насекомых, которые расползаются вокруг нее. Это странно поначалу. Ты не связываешь тараканов или крыс с ней, с её появлением. Ты не связываешь грязь и пыль, которая неожиданно покрывает твою посуду на кухне, твою гостиную, подоконники. Ты просто начинаешь клининг. Борешься с мелкими несчастьями, которые неожиданно населили твой дом, работу, твою жизнь. Безнадежное дело. Поверь. Все на этом спотыкаются.

А ведь она очень забавная, трогательная, местами даже нежная. Она одевается немного более откровенно, чем принято, и это тебе нравится. Кажется, она не носит белья. Это возбуждает тебя. Она смеётся твоим шуткам, хвалит твой утренний кофе, она прикасается к тебе гораздо чаще, чем ты ждёшь. И эти ласки, и ее смех и то, как она смотрит тебе в глаза… да, я понимаю. Но все это ненастоящее. Все это даже не маска. Это личина. И ты не захочешь знать что под этой маской. А сейчас, попроси меня замолчать…

Я встретился с ней на Третьей авеню. Где-то между восьмой и девятой стоит. Ночью. Случайно? Наверное. В баре. В барах все случайно. После третьего или четвертого шота, она коснулась моего плеча и завязался разговор. Она терпела, когда я подбирал слова, смеялась над моими попытками шутить. Я завяз, понимаешь? Она все время мне кого-то напоминала. Кого-то с такой же улыбкой. Мягкой. Ласковой.

Мужчину очень легко взять лаской. Все женщины знают об этом, но не все пользуются. Она знала и пользовалась. Мы говорили всю ночью. Юнион сквер с его счетчиком армагеддона стал нашим местом. Встреч и прощаний. Она легко входила ко мне. В мою студию, мою жизнь. Как гниль разъедает мягкую плоть. Как лезвие входит в предплечье. Как игла в вену. Она входила не одна. Вместе со своими демонами.

Огромные тараканы Нью-Йорка раньше облетали мой дом стороной. И вообще я их редко встречаю в Ист Вилладж. Не знаю почему. Бруклин для них. Манхэттен для крыс. Так наверное? Теперь же моя лестница, постоянно шуршала от этих огромных насекомых. И обычные рыжие тараканы стали частыми гостями моей кухни. Ты знаешь, я помешан на чистоте. Но не теперь. Не теперь, не с ней. А ее не беспокоит грязная посуда, пыль в прихожей, белье в корзине, которое никак не дойдет до китайской прачечной в соседнем блоке. Ее не беспокоит. Так же как меня перестали беспокоить недовольные письма клиентов, не сданные проекты, незаконченные работы… Крысы в спальне. Это даже противно. Уже не брезгливость. Страх пришел и остался со мной. Надолго.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.