Анна Старобинец
Икарова железа. Книга метаморфоз

© А. Старобинец, 2020

© Д. Филатов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Икарова железа

Началось с мелочей. Задерживался, иногда допоздна, – и как не наберешь его, абонент недоступен, хотя вроде бы не ездил в метро. А дома, по вечерам – не каждый день, но все же бывало, – уходил с телефоном в дальнюю комнату или в ванную и плотно закрывал дверь, «чтоб Заяц не мешал говорить по работе». А Заяц давно уже вырос и не мешал говорить. Он вообще не мешал. Сидел в своей комнате, за компьютером, в мохнатых наушниках; ему было тринадцать… Когда-то Заяц все время перебивал, и не давал звонить по телефону и смотреть телевизор, и вламывался в семь утра в спальню – он был веселым и приставучим и постоянно хотел, чтобы они пришли в его комнату и посмотрели на что-нибудь абсолютно обычное, но почему-то его вдруг восхитившее. «Смотрите, как я поставил своего космонавта», «смотрите, как мои тигры прячутся за углом», «смотрите, как я рисую желтое солнце», «смотрите», «смотрите»… Когда они были заняты и не хотели смотреть или просто в педагогических целях его игнорировали, Заяц нервничал и начинал прыгать на одном месте. За это его и прозвали Зайцем. Теперь ему было не важно, смотрят они на него или нет, он больше не прыгал и не звал в свою комнату, но прозвище так и осталось как напоминание обо всем, чего они не увидели и уже не увидят…

– Не впутывай Зайца, – сказала как-то она, когда он вышел из ванной с телефоном в руке. – При чем тут Заяц. Понятно, что ты закрылся там от меня.

Она ждала в ответ отрицания, раздражения, кислой мины, чего-нибудь насчет паранойи; она и сказала-то не всерьез, а так, для разминки, скорее в том духе, что он невнимателен к сыну, и к ней невнимателен, и вообще толстокожий – но он вдруг начал краснеть, как ребенок, – сначала уши, потом щеки и лоб. И только потом уже – отрицание, раздражение, мина. Она испугалась.

Когда он уснул, она вошла в социо и набрала в поисковой строке: «Мне кажется, что муж изменяет».

У других было так же. Те же «симптомы», те же страхи и подозрения. А у некоторых и куда хуже: «нашла в мобильнике мужа SMS от любовницы», «нашла в его почте фотографию голой девушки», «нашла в кармане презервативы». Стало легче. Как-то спокойнее. Она не одна, и вместе они справятся с общей бедой.

К тому же ее беда пока еще не доказана.

…Прочитала совет психолога. «Если вам кажется, что муж изменяет, не бойтесь обсудить с ним эту проблему. Говорить нужно спокойно, без истерики, криков и ультиматумов, даже если подтвердятся ваши самые плохие догадки. Истерикой вы только отпугнете вашего Мужчину и толкнете его в объятия любовницы. Будьте мудрой. Не злитесь на него, посочувствуйте. Неверность – своего рода болезнь, но, к счастью, она излечима».

Совет ей не понравился, он был не по существу. Вопрос ведь не в том, как вести себя, когда «подтвердятся догадки». Вопрос в том, как вытянуть из него правду. Она вбила другой запрос: «Как узнать, изменяет ли муж?»

Сразу же вылез социотест: «Изменяет ли муж». Всего десять вопросов. Розовым, нарядным шрифтом. На все, кроме пятого, седьмого и десятого, она ответила быстро:

1. Сколько тебе лет?

а) меньше 30 б) от 30 до 40 в) больше 40

2. Сколько ему лет?

а) меньше 35 б) от 35 до 45 в) больше 45

3. Он прооперирован?

а) да б) нет

4. Вы занимаетесь сексом

б) чаще 1 р./нед. б) от 1 р./нед. до 1 р./2 нед. в) реже 1 р./2 нед.

5. Он оказывает тебе знаки внимания?

а) да б) нет

6. У вас есть общие дети?

а) да б) нет

7. Он занимается детьми? (пропустите вопрос, если детей нет)

а) да б) нет

8. Он часто задерживается на работе?

а) да б) нет

9. Он проводит выходные с семьей?

а) всегда б) не всегда

10. Ты привлекательная женщина?

а) да б) нет

Пятый, седьмой и десятый вызывали сомнения. Оказывает ли он знаки внимания – это как понимать? В смысле: дарит ли цветы? – ну, разве на день рождения; подает ли пальто – да, конечно, он ведь интеллигентный; какие-то приятные сюрпризы, духи, украшения, билеты в кино? – чего нет, того нет… Зато по выходным он всегда приносит кофе в постель. С бутербродиком – он готовит вкусные горячие бутербродики… Это приятно. Так что «знаки внимания» – да. Но вот дальше…

Занимается ли он с детьми? Некорректный вопрос: Зайцем поди займись. Он самостоятельный, самодостаточный такой Заяц. У него есть компьютер, социоигры, длиннющая френд-лента, он сам себя занимает. Если бы вопрос звучал «любит ли», «заботится ли» – тогда да. Однозначно да. Он очень любит ребенка. Состоял даже в школьном родительском комитете, но потом его исключили… Потому что когда всех мальчиков из класса организованно отправляли на плановую операцию и нужно было подписать разрешение – простая формальность, – он отказался поставить подпись, и Заяц в клинику не пошел. Одна мамаша, самая активная в комитете, сказала тогда, что они безответственные эгоисты. Подвергают ребенка риску из-за каких-то своих заскоков – или, может быть, им просто денег жалко на такое важное дело. Но ведь деньги тут ни при чем! Она-то знала: он не отпустил Зайца в клинику, потому что боялся. Минимальная вероятность – сколько-то десятых процента, – что что-то пойдет не так. Все эти истории о подростках, которые потом всегда спят. Он не хотел. Он сказал: «Мне не нужен плюшевый Заяц». Она не спорила. В конце концов, у Зайца спокойный характер, он в основном сидит дома, все друзья у него круглосуточно в социо. Не так уж они и рискуют… Словом, да, пожалуй: он занимается сыном…

Последний вопрос не понравился ей совсем. Привлекательная ли она женщина – это с чьей же, блин, точки зрения? Разозлившись, ткнула мышкой розовенькое «да». Но при этом думала про морщину – ту, которая вертикальная, на переносице. Очень заметная. Но если ботоксом ее накачать, может стать еще хуже, как будто лицо дубовое.

И еще седые волосы на висках. Каждый месяц красит отросшие корни японской краской, но он-то знает. Рассказала сдуру сама. Не сказала бы – не заметил.

Результат теста расстроил: «Не исключено, что муж действительно вам изменяет. Возможно, у него кризис среднего возраста. Тем не менее у вас хорошие шансы одержать верх над соперницей и сохранить брак. Добровольная операция, скорее всего, решит все проблемы».

Она в третий раз перечитывала свой результат, когда услышала звук. Тихий всхлип его мобильного телефона. Пришла эсэмэска. В два ночи.

Что-то больно колыхнулось внутри – будто кто-то резко дернул за ниточку, и привязанный к ниточке ледяной шар подскочил из живота в горло – и снова обратно.

Мобильный она вытащила у него из-под подушки еще час назад. На всякий случай. Посмотрела «входящие» и «отправленные». Не нашла ничего подозрительного. Но теперь там что-то пришло.

Это «Билайн», сказала она себе. Просто «Билайн». О том, что нету кредита…

Не «Билайн». Одно новое сообщение от абонента «Морковь».

Морковь?.. Что за бред… Заяц любит морковь… Это, что ли, учитель Зайца?..

Она ткнула одеревеневшими пальцами в горячие кнопки. Открыть сообщение.

«Спишь?» И все. Всего одно слово. С вопросительным знаком.

Она ответила: «Нет».

Доставлено.

«А она?»

Ледяной шар бешено запрыгал внутри и застрял в горле. Все было ясно. Все ясно. Но зачем-то она снова ответила. «Спит». Чтобы доказать, – вертелось у нее в голове. Чтобы наверняка доказать, чтобы точно, чтобы доказать точно…

«Позвони, – сообщила Морковь, – а то я скучаю».

«Сука», – написала она.

Без истерики?

Без обвинений?

…Не получилось. Зашла в спальню, включила свет, швырнула прямо в лицо телефон. Проснулся всклокоченный, припухший, нелепый, как во французской комедии. Заслонялся от света и от нее. Зачем-то прикрывал одеялом живот.

– Почему Морковь?! – визжала она. – Почему, почему Морковь?!

Отчего-то казалось, что это самый важный вопрос. Так и было.

– Потому что… как бы… любовь. Ну, любовь-морковь, понимаешь…

– Понимаю. Ты ее трахаешь. Ты трахаешь овощ.

Ледяной шар, распиравший горло, соскользнул вниз, и она, наконец, заплакала. Он тем временем натянул трусы и штаны. Отвернувшись. Как будто стеснялся. Как будто она у него там что-то не видела.

Она сказала: катись! Он послушно стал одеваться.

Догнала уже в коридоре, вцепилась в куртку, остался.

Без истерики, повторяла она себе, без истерики, криков и ультиматумов. Сели на кухне, даже налила ему чай, как будто все было в порядке, разговаривали, она держала себя в руках, спокойно спрашивала: как давно? как часто? насколько серьезно? и что, правда любишь?.. а меня? меня-то? меня?

Он ответил:

– Тебя тоже люблю. По-своему.

«По-своему». Она слишком хорошо его знала. Мягкий характер. Он просто не умел говорить людям «нет».

– По-своему? – хрипло переспросила она.

И вдруг швырнула – хорошая реакция, увернулся, – синюю Зайцеву чашку. Прямо с чаем, или что там в ней было. Осколки разлетелись по кухне, бурая жижа заляпала стену многозначительными пятнами Роршаха.

…Чужие, убогие, из телевизора, пошлые, готовые фразы поползли к языку, как муравьи из потревоженного сгнившего пня. Всю жизнь поломал… Столько лет отдала… Верни мою молодость…

– Тише… ребенок, – затравленно сказал он.

На пороге кухни стоял заспанный Заяц. Босиком. В одной майке.

Еще одна порция муравьев высыпана наружу. Она не хотела, но они лезли сами:

– О ребенке раньше бы подумал, кобель!.. Когда нашел себе эту!..

– Пап, ты что… – басовито произнес Заяц, а потом закончил по-детски пискляво: – Нас бросаешь?

«Голос ломается», – подумала она отстраненно, а вслух сказала:

– Ну что же ты. Ответь сыну, папа.

– Не смей, – белыми губами прошептал он, – …его впутывать.

Вскочил, пошел в коридор, снова стал натягивать куртку; молча, трясущимися руками, долго, гораздо дольше, чем нужно, застегивал молнию.

Она кричала:

– Если уйдешь, обратно не возвращайся!

И еще что-то кричала.

А Заяц сказал:

– Зачем он нам нужен, если он с нами не хочет.

Потом она ушла плакать в спальню, а он о чем-то беседовал с Зайцем, стоя в дверях. Потом он ушел. К своей. К этой. Куда еще он мог пойти в пять утра? Но вещи никакие не взял, только телефон и бумажник.

Она отправила ему SMS: «Придется выбрать – она или мы». Ответа не было. Тогда она написала еще: «С ребенком видеться не будешь вообще». Пришел ответ: «Гуля, это шантаж». Глотая сопли, она набрала: «А как с тобой еще, сволочь?»

С утра позвонила мать, безошибочным инстинктом стервятника учуяв свежее горе:

– Что случилось? У тебя голос плохой.

Все в порядке, сказала Гуля. Мать не сдавалась. Она все кружила вокруг да около, настаивая, предполагая, поклевывая, сужая круги, – пока не добралась до больного места.

– Игорь, да? – Она по-хозяйски погрузила клюв в Гулину рану. – Бабу, что ли, нашел?

Накатила усталость, сопротивляться не было сил, она все рассказала.

– Доигрались, – удовлетворенно сказала мать. – Вот если бы ты меня уважала…

– При чем тут ты? – застонала Гуля. – Господи, при чем же здесь ты?!

– Потому что нужно слушать, что мать говорит. А ведь мать говорила, что опасно без операции. И что теперь? Доигрались в свободу личности? И где теперь шляется эта свободная личность?.. Вот посмотри на Аркадия Германовича…

…Аркадий Германович, Гулин отчим, достался матери немолодым и потрепанным, с язвой желудка, зато славно прооперированным. Вместе с матерью он прилежно вил трехкомнатное гнездо в спальном районе, мужик он был, в сущности, неплохой, но Гуле не нравился, потому что глупо шутил, а изо рта у него тухло пахло.

– …и жили бы душа в душу… а теперь вот кусай себе локти, что вовремя мать не послушала… должна выполнить долг… заняться ребенком… пока не поздно… а вдруг случится… сына погубишь… помяни мое слово… срочно решать… не запускать… есть прекрасный врач… золотые руки…

Гуля повесила трубку.

Была суббота. От него ни слуху ни духу. Пыталась звонить – недоступен, эсэмэски не доходили. Весь день провела как будто в мутном аквариуме, Зайца не покормила, он сам там чем-то гремел на кухне. Сидела в социо. Читала про неверных мужей, про развод и про железу. Зарегистрировалась на форуме www.jelezy.net, обрисовала ситуацию, попросила совета. Народ на форуме оказался отзывчивый – накидали кучу полезных ссылок, в один голос советовали «вырезать срочно».

gulya-gulya: так ведь он ушел!

4moki: вирнецца куда он деницца

mamakoli: надо верить в лучшее тем более у вас есть ребенок

feya33: +100 если есть деть, они всегда возвращаются!

schastlivaya_koza: телефон клиники скинула вам в личку. даже если не вирнеться все равно сама сходити посмотреть для общево развитие

Вечером он пришел. Заяц не поздоровался и захлопнул дверь в свою комнату.

От Игоря пахло табаком и спиртным, и чужой нежной самкой. Она хотела его обнять, обнимать долго и крепко, прижиматься намокшей под мышками кофтой, и волосами, и ртом, чтобы заглушить этот неправильный запах и пометить своим, домашним.

Она конечно же к нему не притронулась. Устало спросила:

– Зачем пришел?

Он сказал:

– Потому что выбрал.

– Кого? – спросила она, уже предчувствуя, уже торжествуя.

– Тебя и Зайца, – сказал он с ученической интонацией, как будто отвечал на уроке литературы.

Весь вечер его тошнило: слишком много выпил и намешал; подходил Заяц, петушиным голосом спрашивал – ты там как, пап; она тоже спрашивала и скреблась в дверь помочь. Заодно, на автомате, прислушивалась, не говорит ли по телефону.

Когда ему полегчало и Заяц выключил у себя свет, сели на кухне поговорить. Просил прощения. Говорил, что семья для него это все. Обещал, что изменится.

Она слушала со специальным «скучным» лицом. Потом сказала:

– Не верю.

– Почему?

– Ты вчера говорил, что любишь другую.

– Перетерплю, – ответил.

Она взбесилась. Это был неверный ответ.

– Это так, не серьезно, – послушно поправился он. – Я тебя люблю. Тебя и Зайца.

Она села к нему на колени.

Сидели долго, как раньше, как когда-то давно. Она сказала:

– Только у меня есть условие.

– …Операция? Что за бред! Не нужна операция. Я не мальчик. Сам решу. А по-моему, мне решать. Да перестань ты, никуда меня не потянет! И через год не потянет. Я себя контролирую. Не передергивай. Да не борюсь я с собой! Не звонил. А я знаю, что нет. Вот, пожалуйста, можешь посмотреть телефон. Не стирал. Я ничего не стираю! Хочешь, влезь в мою почту. Нормальное слово. Не стирал. Не общаюсь. Нет. Не скрываю. Да зачем тебе это надо?! Гуля, милая, ну зачем операция? Я же здесь, дома. Я же, Гуля, ну я же и так с тобой! Не понимаю. Нет, правда, не понимаю. «Перестраховаться»?! Да ты хоть знаешь, как это опасно? В моем возрасте… Ты готова подвергать меня риску?! Безопасно? Это где написано? В социо?! А ты больше читай свое социо! А если там напишут, что мне из окна надо прыгнуть? Да не хочу я смотреть!..

Заставила его прочесть статью на jelezy.net. Очень умная, правильная статья, написана, между прочим, специалистом. Читали вместе, он возмущенно посапывал носом, ей было почти хорошо.

Она убедит. Заставит. Шантажом, слезами, – не важно, это ведь все во благо, ради Зайца, ради семьи, ради него самого.

Все наладится.

Он снимет с себя грехи.

Она поймет и простит.

Главное – чтобы хорошая клиника.

www.jelezy.net

Удаление икаровой железы:

заблуждения и факты

читать

Икарова железа – железа внутренней секреции, присутствует в организме человека и некоторых животных. У человека икарова железа небольшого размера (не более 2 см в диаметре), расположена в области солнечного сплетения и является атавистическим органом. У женщин железа практически атрофирована, оставшиеся фрагменты сращены с верхним брыжеечным узлом и отходящими от него нервами. У мужчин железа до сих пор сохраняется как самостоятельный орган. Выделение данной железой гормонов начинается у мальчиков в возрасте 11–12 лет и продолжается до 60–65 лет. Гормоны икаровой железы не являются значимыми для обмена веществ в организме и не способствуют работе жизненно важных органов. Однако секреция икаровой железы зачастую отрицательно влияет на человеческую психику и темперамент. Медики рекомендуют всем лицам мужского пола удалять железу. Провести плановую операцию по удалению икаровой железы можно как в государственной, так и в частной клинике.

В нашей клинике операция стоит недорого и проводится квалифицированными докторами.

К сожалению, недостаточная осведомленность населения о сути операции и досужие домыслы нередко заставляют людей откладывать визит в клинику и доводить ситуацию до критической. В этой статье мы хотели бы перечислить основные факты:

Факт № 1

У животных икарова железа выполняет важные функции. Так, выброс выделяемого железой гормона в кровь хищника (волк, лисица, тигр и т. д.) запускает у него так называемый инстинкт преследования, то есть помогает выслеживать и загонять жертву, а также вызывает специфическую жажду крови непосредственно перед атакой.

Замечено, что у перелетных птиц максимальная концентрация соответствующего гормона в крови наблюдается во время сезонных миграций – судя по всему, железа помогает пернатым ориентироваться в воздухе при перелете через большие водные пространства или в темное время суток.

Своеобразный аналог икаровой железы наблюдается также у большинства насекомых с полным циклом превращения (например, сетчатокрылые) – она помогает им осуществлять метаморфоз.

Факт № 2

Для человека икарова железа совершенно БЕСПОЛЕЗНА. Судите сами: человеку не нужно гнать дичь, а затем раздирать ее зубами и когтями, человек не летает ночью над морем и не окукливается O

Факт № 3

Для человека функционирующая икарова железа ОПАСНА. У подростков вырабатываемый ею гормон вызывает вспышки агрессии, выбросы адреналина, немотивированную тягу к риску, аффективные и суицидальные настроения и различные психические расстройства. У взрослых мужчин: тягу к оружию, тягу к риску, тягу к бродяжничеству, наркотические зависимости, супружеские измены. У непрооперированных мужчин 35–40 лет нередко наблюдается специфический «кризис среднего возраста».

Факт № 4

Во многих странах – например, в странах ЕС – удаление икаровой железы является обязательной операцией для всех лиц мужского пола.

Факт № 5

В нашей стране операция является добровольной и проводится на основании заявления (несовершеннолетним требуется письменное согласие обоих родителей). Однако следует заметить, что для непрооперированных лиц мужского пола существуют существенные профессиональные ограничения. Человек с функционирующей икаровой железой никогда не сможет стать политиком, врачом, педагогом, сотрудником правоохранительных органов и т. д.

Факт № 6

Икарова железа удаляется у лиц мужского пола в возрасте от 10 до 60 лет.

Факт № 7

Операция никак не отражается на здоровье мужчины, его половой и детородной функции.

Факт № 8

Плановое удаление икаровой железы способствует сохранению брака, мирному урегулированию геополитических конфликтов и ядерному разоружению O

…и распространенные заблуждения (составлены по результатам мониторинга социофорумов).

Заблуждение № 1

«Без икаровой железы я стану ленивым, толстым, тупым и нелюбопытным, буду только есть и спать».

Таким можно стать и с железой – и тому есть масса примеров. Статистически доказано, что прооперированные мужчины не просто не теряют интерес к жизни, но являются более целеустремленными, последовательными, ориентированными на успех и карьерный рост, чем их зависимые от гормональных всплесков сограждане.

Заблуждение № 2

«Без икаровой железы я потеряю интерес к сексу».

См. факт № 2: половая функция никак не страдает. Здоровый мужчина испытывает и реализует потребность в регулярном супружеском сексе.

Заблуждение № 3

«Если удалить мужу икарову железу, он утратит способность любить и сразу меня разлюбит».

Ничего подобного. Супружеская любовь – своего рода рефлекс, она заложена в мозгу и операция никак на нее не влияет. Зато операция наверняка оградит вас от мужских измен и долгих командировок.

Заблуждение № 4

«После операции у мужа испортится характер. Он будет мне мстить за то, что я уговорила его удалить железу, станет агрессивным».

Мужчина не будет мстить вам за то, что вы сделали его жизнь спокойнее и проще. Характер прооперированных мужчин, как правило, не меняется, а если и меняется, то в лучшую сторону. Мужчина становится более домашним, ласковым, проявляет заботу о доме и детях, интересуется кулинарией, телевидением, интерактивными социопутешествиями и социоиграми.

Заблуждение № 5

«Удаление икаровой железы – это грех. Я слышал(а), что икарова железа – это все равно что душа. Если ее удалить, то после смерти человека его душа не сможет отправиться в рай».

Это антинаучные суеверия, распространяемые сектой икароборов. В действительности икарова железа не имеет никакого отношения к религиозным верованиям и загробной жизни. Не имеет она отношения и к «душе». Судите сами: неудаленная железа умирает вместе с телом и в нем остается, а не возносится к небесам (спросите патологоанатома).

Кроме того, наличие икаровой железы у многих кровожадных (шакал, волк, гиена), безжалостных (росомаха, стрекоза) и попросту неприятных (гусеница) существ однозначно опровергает нелепую икароборскую теорию «железы как искры Божией».

Заметим, что в развитых цивилизованных странах, таких как Британия и Франция, икароборы являются запрещенной сектой.

Заблуждение № 6

«После этой операции часто бывают осложнения».

Нет. Операция по удалению икаровой железы относится к категории простых и в 99,9 % случаев проходит без каких-либо осложнений.

Заблуждение № 7

«Я боюсь удалять железу, потому что мне будет больно».

Операция совершенно безболезненна. Более того, она не полостная и не инвазивная. В течение нескольких минут доктор облучает икарову железу специальным лучом (все, что вам нужно сделать, – это раздеться до пояса, чтобы обнажить область солнечного сплетения). Затем в течение трех (3) дней икарова железа отмирает сама. Процесс необратим. Прооперированный пациент в эти дни нуждается в специальном уходе (см. раздел «Постоперационный уход»).

Заблуждение № 8

«Моему соседу/брату/свату вырезали железу, а он все равно изменяет жене. Значит, железа вырастает повторно?!»

Не значит. Икарова железа НИКОГДА не восстанавливается. Крайне редко после операции в солнечном сплетении могут остаться «живые» фрагменты железы, которые приходится удалять повторно. Такое бывает только в случае низкой квалификации проводившего операцию врача. В нашей клинике подобное не случалось никогда.

Решилось просто. Грустно и просто. Через два дня он сорвался. Позвонил своей этой, не выдержал. Гуле сказал, что пойдет покурит на лестнице. Она не курила, но вышла через минуту за ним. Почувствовала.

Не стала мешать, убедилась, что он понял, что она поняла, и тихонько ретировалась обратно. Вернулся с побитым видом.

И сам сказал:

– Хорошо.

Зайцу решили сообщить уже после, по факту.

Клиника была чистенькая, опрятная, персонал весь улыбчивый. Ждали в коридоре, листали журналы, перед ними была одна молодая пара и подросток в сопровождении матери. Молодые все время перехихикивались и целовались с утробным чавканьем. Жених с невестой, наверное; перед свадьбой многие оперируются.

Подросток сидел ссутулившись и ковырялся в своем социоподе. Выражение у него на лице было из серии «мне все по фигу», но ноги, если приглядеться, дрожали. Мать листала журнал «Всё в дом».

Игорь был белый и молчал, руками вцепился в подлокотники кресла, как будто он в самолете, а самолет падал.

Наконец вызвали. Оказалось, сначала нужно к психологу. Зашли вдвоем. Психолог резиново улыбался и в глаза не глядел.

– Какие вопросы? – спросил он Гулину переносицу.

Вопросов у нее, в сущности, не было. Из вежливости и для порядка спросила, не отразится ли на здоровье, на трудоспособности.

– Ни в коем случае не отразится, – с воодушевлением ответил психолог, в зрачках его мерцали бусинки скуки. – Наоборот. Вот лично я после операции простужаться стал реже. И устаю меньше. Одним словом, на здоровье не жалуюсь!

Она взглянула в его кукольное лицо, довольное и здоровое, потом невежливо оглядела фигуру – крепенький, но не толстый. Не растолстел.

– Обмен веществ никак не страдает, – психолог перехватил ее взгляд. – А вы, Игорь, что же отмалчиваетесь?

– У меня нет вопросов. Я подпишу, что там надо, – сказал Игорь бесцветно.

– Э-э-э, да что ж это вы, – психолог весело погрозил пальцем. – Как будто завещание писать собрались! Давайте-ка… Гуля, да? Давайте-ка, Гуленька, вы пока выйдите, в коридорчике подождете, а мы тут с вашим супругом поговорим по-мужски.

Она испуганно поднялась – не дай бог все отменится, – но психолог был парень грамотный, незаметно так подмигнул – мол, не волнуйтесь, хуже не сделаю. Она ушла.

Психолог выдержал паузу, потом доверительно, уважительно даже спросил:

– Что, измена была?

Игорь кивнул.

– Жена настояла? На операции-то?

Снова кивнул. И добавил:

– У нас, понимаете, Заяц…

Психолог недоуменно напрягся.

– …ну, мы так называем ребенка.

– Понятно, – психолог неодобрительно покачал головой. – Не прооперируешься – не увидишь ребенка, так?

– Так.

– Стандартная манипуляция. Нехорошо.

Трепыхнулась надежда: неужели отсоветует удалять?..

– Ну, а та что, другая?

– Другая, – Игорь устало прикрыл глаза, – сказала: уйдешь ко мне, я тебе десять рожу… И под нож никогда не отправлю.

– «Под нож» – это что значит? – Психолог недоуменно наморщился и стал похож на ученую обезьянку.

– Она имела в виду операцию.

– Ах, вот оно… – Лицо его мгновенно разгладилось. – Ну, мы ножи не используем! Что за страшилки такие? У нас неинвазивная техника…

Он помолчал, с интересом глядя Игорю в лоб. Словно пытаясь найти следы от лоботомии.

– Манипуляция, – сказал он наконец. – И с одной, и с другой стороны – манипуляция. Вы не свободны. Вы, Игорь, человек несвободный. Зависите от женских истерик, от своей железы, от гормонов. Гормоны и женщины решают за вас. Не пора ли освободиться?

– Но разве… – Игорь встряхнул головой, чтобы согнать со лба назойливый взгляд. – Разве после этого я смогу выбирать?

– Вот только после этого вы и сможете выбирать. Решать, чего вы сами хотите, – он протянул клиенту бланк заявления. – Заполните в коридоре.

– Спасибо, до свидания. – Клиент суетливо, как курица, засеменил к двери.

«Марионетки, – подумал ему в спину психолог. – Ограниченные, несвободные люди. У них виски уже седые, а они только идут удалять».

До дома смог дойти сам и даже водички попил – обедом запретили кормить, – но потом сказал:

– Что-то… пойду прилягу.

Лег на спину и остался лежать.

Она знала, что будет так и бояться не стоит. Доктор дал ей подробные инструкции, все расписал на бумажке, и для верности она еще полазила в социо.

Три дня, пока отмирает железка, будет лежать на спине неподвижно. Это нормальная реакция организма на изменение гормонального фона. Глаза будут открыты. Моргать не сможет.

увлажнять слизистую глаз каплями «искусственная слеза» каждые 1,5–2 часа свет в комнате должен быть приглушен

Будет мерзнуть.

хорошо укрыть, к ногам приложить теплую грелку

Будет нуждаться в жидкости.

во избежание обезвоживания выпаивать кипяченой водой из шприца каждые 2–3 часа

Будет ходить под себя.

для опорожнения мочевого пузыря и кишечника использовать памперсы для взрослых; менять не реже 1–2 раз в день

Она все делала по инструкции, очень ответственно.

– Он что, умер?! – Заяц вернулся с занятий. – Папа умер? Мой папа умер?

Он включил свет, смотрел в распахнутые стеклянно-голубые глаза, и подбородок его мелко дрожал.

– Ну что ты, что ты… – она улыбнулась и щелкнула выключателем.

свет в комнате должен быть приглушен

– …У него просто была операция…

– Операция… та? – Заяц машинально заслонил руками живот. – Та, которую он не хотел?

– Мы решили, – строго сказала она, упирая на мы, – что так будет лучше. Операция безопасная…

Заяц пошел к себе, не дослушав.

Она все делала по инструкции, все три дня, а Заяц не помогал. Сидел в социо, жрал какие-то чипсы, выходил только в туалет и на нее не смотрел.

На третий день утром столкнулись в кухне. Она сказала:

– Заяц, ты бы хоть поздоровался…

Процедил «здрасти», сплюнул прямо в раковину с немытой посудой и ушел к себе в комнату.

На третий день днем он очнулся.

Застонал, попробовал встать, стошнило, упал обратно, закрыл глаза и заснул, она все убрала.

Через час встал с постели и куда-то побрел, глаза все в красных прожилках, не узнавал, молчал и шатался как пьяный. Вышел Заяц, наблюдал, прикусив губу, не дыша, потом шарахнулся в угол и тоненько заскулил. Хотела утешить – махнул рукой и пропищал «отойди».

Услышали звук – будто в ванной что-то упало, – побежали туда вместе с Зайцем, нашли его, спящего, на полу. Оттащили обратно в спальню. Уложили, укрыли. Заяц сказал спокойно:

– Что ты с ним сделала?

А в принципе все было вполне в рамках нормы, не хуже, чем у других. Вот и в социо…

mamakoli: отходняк бывает тяжелый у них. мой шатался, рвало, засыпал на ходу. ночью что творил – сказать не могу! зато с утра потом – как огурчик

schastlivaya_koza: сразу как просыпаются тяжко им. нужна забота, тепло. Любите своих мужчин! дарите нежность и уважение, вособенности на третию ночь. и все будет ок!

4moki: 3 ночь это жесть. не подпускать к окнам!!! и слидите как дышет.

Про третью ночь доктор тоже предупреждал. Типичный психоз – они хотят вниз. Как можно ниже. Инстинкт самосохранения не работает. То есть вот окна, балконы – все закрывать, загораживать, чтобы не выпрыгнул… А если частный дом – может пойти спать на земле, это тоже опасно: сейчас не май месяц, обморожение, почки, простата, ну, вы понимаете… Она понимала, но у них дом был не частный. И девятый этаж. Она загородила балкон табуретками, одна на другой, чтобы загремели, если попробует подойти. Все окна зашторила, а на шпингалеты подвесила колокольчики, даже в Зайцевой комнате.

Решила не спать. Но он вроде бы посапывал так хорошо, ритмично, уютно, и этот уют ее убаюкал…

…Проснулась от грохота, босая побежала в гостиную – так и есть, табуретки!

Он был на балконе. Не прыгал вроде бы, нет, но вниз смотрел, свесив голову.

– Ты что тут делаешь? – закричала она. – Игорек, Игорь, господи, ну ты что же тут делаешь?!

Как будто проснулся. Посмотрел на нее удивленно. Зашаркал послушно в спальню, улегся, мгновенно уснул.

Явился Заяц, шепотом то ли спросил, то ли объяснил:

– Он хотел покончить с собой.

Она разозлилась, зашипела, стараясь тихо, чтобы не разбудить:

– Что за бред ты несешь?! Я же говорила тебе, они хотят вниз. Такая реакция на операцию…

– Врешь.

– Ты… что это?.. Да ты как с матерью?…

Заяц ушел. Она с отвращением заметила, что говорила о себе в третьем лице. И в этой чудовищной старославянской манере, как ее собственная мать. Мать сыра земля. Матерь. Праматерь…

Снова – тяжко, будто сверху засыпа́ли землей, – начала погружаться в сон. С усилием выбралась, как из свежей могилы, и потом уже не спала. Вдруг снова к балкону пойдет. Или к окну. И потом, в эту третью ночь у них еще бывает апноэ. Остановка дыхания.

просто забывают дышать – ну, знаете, как младенцы

Она прислушивалась. Но дышал он мерно и ровно. И больше не вскакивал.

Утром начал узнавать, говорить. То есть молчал, но если спросишь его: «Игорек, ты меня узнаешь?», отвечал: «Конечно, ты Гуля».

– А это кто?

– Это Заяц.

Сразу стало спокойнее. Но Заяц почему-то заплакал.

Потом – много дней – было плохо.

Если не спал, то сидел часами уставившись в стену. Когда скажешь ему: вставай, пересядь, – вставал, пересаживался. Скажешь: ешь, – все съедал. Обними! – обнимал. Не скажешь – не шевельнется.

Телевизор включали – вроде смотрел. Но если выключить – продолжал смотреть в темный экран, как будто без разницы.

Заяц садился с ним рядом, брал за руку, потом перестал. Сказал однажды, грубо и зло:

– А че с ним сидеть? Ты его все равно что убила.

Она и сама понимала: что-то неправильно. Что-то пошло не так.

Полезла в социо: «муж изменился после удаления железы» – и вдруг пооткрывалось такое… Она не видела этого раньше. Не читала, не знала. Она ведь делала раньше другие запросы в искалке…

tatusik: прооперировались, теперь всей семьей жалеем. стал какой-то бессмысленный. спит все время и жрет.

vampiressa: помогите! сын не восстанавливается после плановой операции. Общая слабость, апатея и в полной депрессии. говорит ничего не хочу.

неизвестный пользователь: девочки, послушайте умный совет, не делайте никогда этого!! без железы муж стал злым, агрессивным. весь день орет на меня и детей. Ссыт мимо унитаза спецально.

Агрессивным он не стал, нет. Ни малейшей агрессии. Но апатия, безразличие – это да.

спит и жрет

ничего не хочу

Неужели так все и будет?!

Купила фильм – пронзительный, грустный, – любимого режиссера. Смотрел внимательно.

– Понравилось?

– Да.

– А что понравилось?

– Игра актеров. Сценарий.

Она опустилась перед ним на колени. Взяла в ладони лицо.

– Ты прости меня…

Будто не понял:

– За что?

– За то, что я с тобой сотворила.

– Да ничего. У меня уже не болит.

– А что, болела? – она потрогала его живот там, где была железа.

– Конечно, болела.

– У нас же есть кетанол, анальгин… Ты почему не сказал, что болит?

– Я говорил.

У нее вдруг сжалось выше пупка. Там, где солнечное сплетение. Где ее атрофированные, сросшиеся с нервными стволами остатки…

Она заплакала. Он чуть заметно поежился, как будто на сквозняке.

Так было стыдно, жалко, непоправимо, что готова была на все. Даже отдать. Вернуть той, гадине, если только это поможет. Ведь так бывает. Ведь пишут, пишут, что «после операции все равно изменял»… Еще читала, что все-таки иногда вырастает заново. А может быть – и очень даже вполне, – что там остались еще фрагменты. Живые фрагменты – и если дать ему шанс, он, может быть, еще оттает, еще отойдет…

Звонила врачу – сказал, не волнуйтесь, подождите, наладится.

Ждать не могла. Смотреть на него не могла – как он сидит, с журналом в руке, и час, и два, и не листает.

Взяла его телефон – разряженный, выключенный, как он сам, – зарядила, включила. Нашла ее номер. Морковь. Потому что любовь. Чтоб ты заживо сгнила, овощная культура…

Позвонила.

– Да?! – та ответила сразу; голос свежий и звонкий.

Не чувствуя губ, не чувствуя языка, представилась, сказала, Игорю плохо. Сказала – можешь прийти, увести, отпущу, если он только захочет.

– Когда зайти? – спросила Морковка, нахально, будто договаривалась с его секретаршей.

– Да хоть сегодня.

В тот же вечер пришла.

Такая юная – господи, да ей девятнадцать! – и так некстати нарядная. Как будто в театр. Глубокий вырез, черное что-то там, обтягивающее, блестящее, тонкое. Смешная мордочка, как у глазастого пушного зверька. И эта шея. Такая длинная шея.

Что было делать с ней – не понятно.

– Да вы входите…

Усадила за стол.

Сидели молча, как на поминках, все четверо. Была нарезка – ветчина, колбаса и сыр. Никто не ел, кроме Игоря. Ни на одну из них не смотрел.

Зато Морковка смотрела на него, – и было заметно, под этим обтягивающим, как колотится сердце.

– Хотите кофе? – пробасил Заяц.

Гуля вздрогнула. Она про него и забыла.

А Заяц, Заяц ее сидел, оказывается, весь красный, и поедал эту Морковку глазами. Цепочку с крестиком, ускользавшую в вырез. И шею. И твердые, обтянутые черным, сосочки.

– Спасибо, кофе было бы хорошо, – улыбнулась тварь.

Заяц вскочил и ломанулся на кухню. Гуля смотрела вслед.

Какая-то новая, незнакомая ревность толкнулась внутри, как ожидающий рождения младенец.

– Ну что, пойдешь с ней? – спросила мужа, пока Заяц возился на кухне.

– Куда?

Она съязвила:

– Что, адрес забыл?

– Пойдем со мной, да, Игорь, пойдем?.. – как песня сирены.

Как загово́р на любовь. Как колыбельная на ночь. Этот голос, тихий и вкрадчивый, он обещал ему жизнь. Он обещал ему пот, и громкие удары в груди, и кислый привкус на языке, и пахучую слизь, и горячую женскую хватку. Она понимала, его жена понимала, что предлагалось ему. Подумала с ужасом: сейчас согласится.

Вернулся Заяц с кофейными чашками.

– Я не пойду, – сказал Игорь. – Прости. Мое место с семьей.

Она смотрела в деревянное родное лицо и пыталась по-прежнему чувствовать стыд, а не эту злорадную щекотку победы.

А та ушла, такая нарядная, тонкая овощ, а Заяц дал ей с собой упаковку бумажных платков.

Потом вернулся за стол и сказал:

– Обоих вас ненавижу.

А потом вдруг – наладилось. Где-то дня через два, прямо начиная с субботы.

Проснулась утром – а он принес кофе. И маленький теплый бутербродик с помидором и сыром.

Дождался, когда допьет и доест, и подлез к ней под одеяло.

– Ты хочешь снизу или сверху? – спросил.

Она сказала:

– Сначала так, потом эдак.

…И не сидел больше, уставившись в точку, всю посуду помыл. А после обеда смотрели вдвоем сериал про вампиров, пугались, смеялись.

А Заяц – только лишь из упрямства, лишь бы не признать правоту, – все повторял, что ничего не наладилось. Что он все равно «ненастоящий» и «неживой».

Игорь не обижался. Шутливо таращил глаза, вывешивал мягкий язык, страшным голосом шепелявил:

– Я зомби, я зомби…

Зайцу не нравилось. Взбесился, ушел.

Среди ночи вернулся в крови и пьяный.

– Доигрались! – ахнула Гуля.

Разговор завела исподволь, издалека. В том духе, что с ребенком творится неладное. Переходный возраст. Опасно. И, может быть, все же… нам стоит подумать… о плановой… ну…

Боялась закончить. Боялась реакции.

А реакция была замечательная.

– Оперировать обязательно, – сам сказал! – А то мало ли. С железой неспокойно. Тем более в его возрасте.

Записали на через два дня. Сообщили похмельному Зайцу.

И тут началось.

Визжал, бился: не хочу операцию! Пытался, прямо голым, сбежать. Куда-то звонил, кого-то просил, за ножи и вилки хватался. О боже, господи, да они ведь совсем его, совсем запустили… И как давно он в таком состоянии?.. Повезло еще, что жив до сих пор. Нет, время не ждет. Удалять, срочно, срочно!.. Перезаписали прямо на завтра.

На ночь Зайца пришлось запереть в его комнате. Жестоко – во благо. Потому что он был не в себе и мог преспокойно сбежать, неизвестно куда, в ночь.

Она страшно устала. Мешки под глазами.

– Ты иди, поспи, – сказал Игорь.

Она пошла. С ног валилась.

Он сидел в гостиной, включил ноутбук, поехал в социопутешествие в Африку. Заяц бился в дверь – его комната была смежная – и орал, что нужно в сортир.

– Там горшок у тебя, – сказал Игорь.

Он порылся в останках древних людей гоминид, побродил-погулял, ткнул в Вельвичию, эндемик пустыни Намиб.

отращивает два гигантских листа всю свою жизнь (более 1000 лет) – объяснило социо.

корни уходят на глубину до 3 м; растение способно выжить в сухих условиях, используя росу и туман как источник влаги

– Открой дверь! – орал Заяц. – Открой, открой, открой дверь!

Вельвичия понравилась Игорю. Она была похожа на морковку с двумя длинными зелеными ушами.

– …Не откроешь – я в окно выпрыгну!

…Игорь смотрел, как берберские женщины ткут цветные ковры… Манипуляция.

– …Клянусь, выпрыгну!

Примитивная манипуляция…

В Зайцевой комнате с треском распахнулось окно; коротко икнул колокольчик. Потом все затихло.

Дверь нельзя открывать, решил Игорь. Откроешь – он еще убежит. Ведь вряд ли выпрыгнул. Скорее всего, притаился. Ждет, что открою. Сейчас опять завопит.

Но Заяц больше не завопил.

«Проверить надо бы, – думал Игорь. – Но в гостиной балкон не на ту сторону, не увижу. На улицу придется идти. На улице холодно. Одеваться, застегиваться, спускаться, обходить здание… Лень и холодно».

Решил не идти.

Ведь Заяц, скорее всего, просто спал…

Сити

Все Хотят Попасть в Сити…

…Неоновые слова на фасаде напротив горят так ярко, что больно смотреть. Можно заслониться от них жалюзи, но это не помогает. Потому что, когда я закрываю глаза, я вижу эти слова, отпечатавшиеся на моей сетчатке, выжженные красным по черному на обратной стороне моих век: «Все хотят попасть в Сити. Не всем удается. Тебе удалось».

По ночам я почти не сплю. Слишком душно, слишком шумно, слишком светло. И зудит вся кожа. Через порванную москитную сетку пролезают полупрозрачные мошки. Насосавшись крови, они становятся темно-багровыми. Если их убиваешь, они лопаются, как волчьи ягоды. На стене остаются бесформенные бурые пятна.

Жалюзи неисправны, невозможно задернуть их плотно. Через грязные стекла, через длинные щели на месте отломанных пластин жалюзи этот город сочится в комнату ядовитым жирным сиянием. Он выкладывает блестящие сальные полоски на стенах и простыне, на подушке, на моем лице. Он грохочет музыкой, ревет моторами и сиренами пожарных машин. Очень много пожарных машин, днем и ночью – интересно, зачем? Я ни разу не видел в Сити пожара. Но они постоянно курсируют по улицам города, завывая и вращая горящими циклопьими зенками, создавая ощущение близкой беды. Жалюзи отвечают сиренам жестяным перезвоном.

По ночам я рассматриваю сияющие полоски на стенах и страшно чешусь. Укусы мошек похожи на следы от засосов.

Это город присосался ко мне и целует своим жадным, испачканным в крови хоботком.

Пока рядом со мной была Саша, я переносил это легче. Она целовала меня поверх поцелуев Сити. Целовала укусы, чтобы они меньше зудели. Но теперь ее нет.

Все хотят попасть в Сити. Трудоустроиться, эмигрировать, приехать в тур на уик-энд, принять участие в культурной программе, выиграть Сити-купон, лететь транзитом, уснуть в аэропорту и пропустить самолет, остаться навсегда нелегалом, делать деньги, копаться в мусоре, жрать бифштексы, жрать падаль, жить в небоскребе с видом на Великие башни, ночевать под мостом. Как угодно – лишь бы попасть. Хотя бы на время стать ситизэ́ном, стать частью народа Сити, состоящего исключительно из приезжих, в том или ином поколении (да, я знаю, есть еще пять процентов коренного населения, их суровые ястребиные лица можно видеть в Великом кино, но на улицах города их не встретишь). Все хотят. Я тоже хотел. И Саша хотела.

По ночам я лежу и думаю – там, дома, на другой стороне планеты, художники по-прежнему продают картины с изображением Сити на разбитой мощеной площади нашего убогого города. «Сити днем» – подвесные мосты в золотистом коконе солнца; «Сити ночью» – огни машин и неоновые скелеты высоток во тьме. Наивные. Они ни разу не видели Сити. Я-то знаю, какие здесь дни: все мосты, все улицы и площади облеплены ситизэ́нами, ленивыми и прожорливыми, как личинки стрекоз, а гигантские башни всегда заслоняют солнце. И я знаю, какие здесь ночи: они светлее, чем дни. Той спокойной и непроницаемой тьмы, что малюют наши художники на картинах, в Великом городе не бывает… Сияющие слоганы, неоновые заклятия повсюду. «Ты не обязан жить в Сити. Но если ты живешь в Сити, ты обязан быть счастлив». «Великий город: толерантен к твоим богам, взыскателен к твоей обуви». Этот город не рекламирует себя, он собой упивается.

…А там поэты по-прежнему пишут про Сити томительные верлибры. Там писатели отправляют героев, лирических и не очень, на улицы Великого города. Там студенты изучают «образ Сити» в творчестве классиков. Там философы рассуждают о роли Сити в истории. Там политики и экономисты рассуждают о роли Сити в финансовом кризисе. И ни у кого из них в паспорте нет действующей визы Сити, а тем более вида на жительство.

У меня пока есть.

Молодые режиссеры снимают про Сити кино на киностудиях в Праге или Мумбаи. Там, дома, мы не смотрели молодых режиссеров, мы смотрели сериалы, произведенные в Сити. В основном они были сделаны в павильонах – говорящие головы, бесконечные диалоги, снятые обычной «восьмеркой». Но мы ждали, что промелькнет в каком-нибудь кадре Великий город. И мы слушали диалоги без перевода – учили язык, ловили сленговые Сити-словечки, чтобы потом использовать их в социальных сетях…

У меня в фейсбуке каждый третий пост был про Сити. Кто-то просто выкладывал фотки с видами Сити, сворованные у тех, кто действительно видел Сити. Креативные стареющие пацанчики – из тех, что носят потасканные футболки с принтами (Сити днем, Сити ночью) под дорогим пиджаком, – остроумно и тонко описывали свою причастность к неким простым житейским коллизиям, которые вряд ли могли быть возможны где-то еще кроме Сити. И вворачивали сленговые Сити-словечки из сериалов.

И я тоже носил футболки. И вворачивал Сити-словечки. Теперь я знаю: на самом деле здесь так не говорят.

Там, на родине, в теленовостях на фоне статичной картинки с изображением города (Сити днем, Сити ночью), пергидрольные дикторши каждый день раздраженно докладывают, как плохо жить в Сити. Забастовки, перестрелки, голодовки, катастрофы, болезни, ожирение, смерчи, коррумпированные полицейские, продажные женщины, развращенные дети. Голоса пергидрольных дикторш дрожат от злости. Им отказано в визе в Сити, они невъездные. Они врут, эти стервы. Великий город – это город, погрязший в счастье. И если кому-то в нем плохо – то плохо вовсе не из-за смерчей.

Они врут – и врут их картинки. Сити днем. Сити ночью.

По ночам я лежу и слушаю хохот, и музыку, и крики боли и наслаждения, и визг шин по асфальту, и вой, и скрежет. Это город поет мне свою страшную колыбельную. Настоящие колыбельные всегда страшные. Спи, усни, а не то придут из чащи дикие звери. Спи, не плачь, а не то твоя мать отдаст тебя ведьме… У всех народов песни на ночь – самые грозные песни, не заснешь – погибнешь. Что уж говорить о народе Сити; здесь все умеют доводить до предела, выкручивать громкость на максимум.

Но я чужой, я не прошел ни одной Проверки, и страшная песня Сити не усыпляет меня. И нет больше Саши, которая своим шепотом умеет заглушать эту песню.

Я лежу и считаю дни – сколько их остается до конца моей жизни в Сити. До конца моей «творческой программы». До конца аренды этой сраной квартиры. До дня обратного вылета.

Я уже купил сувениры. Подумал: лучше сделать это заранее, пока на Сити-кредитке остались хоть какие-то деньги. Матери подарю альбом «Искусство народа Сити». Брату – вискарь. А Шлуинскому подарю кеды. Настоящие Сити-кеды, неприметные, цвета сигаретного пепла, но стильные, – не ту шнягу, которую он там таскает, уверенный, что это крутая обувь из Сити.

Вспоминаю, как он сидел тогда на террасе кафе, закинув ногу на пустой стул. В тот день, когда мы забрали из консульства паспорта. Шлуинский всегда старался задирать ноги повыше, при каждом удобном случае, у него просто рефлекс: логотип Сити располагается на подошвах. Там, где обувь нужно снимать – например, у нас дома, – он небрежно скидывал кеды с ног в коридоре. Так небрежно, что они переворачивались подошвами вверх… Ярко-зеленые, цвета незрелого помидора, синтетические такие. Здесь похожие, в принципе, есть – но они считаются дурным тоном… Он сидел, закинув ногу на пустой стул, и носок ее мелко подергивался. Он сказал:

– Ты ведь знаешь, там обязательно будет Проверка.

Неприятно сказал, недобро, незаконченно как-то. Словно в последний момент проглотил конец фразы: «…и ты облажаешься».

Он завидовал. Считал, что на моем месте должен быть он. Год за годом мы заполняли анкеты на визы, и стояли в километровых змеящихся очередях у посольства, отвечали на унизительные вопросы («Вы планируете заниматься проституцией в Сити? Вы планируете просить подаяние в Сити?»), и надеялись выиграть Сити-купон, и пытались придумать Проект, получить Сити-грант, поучаствовать в какой-нибудь культурной программе. Год за годом мы заказывали столик заранее, в дорогущем кафе напротив посольства, чтобы напиться после очередного провала. Очередного отказа.

И вот мне дали визу, да еще с пометочкой «плюс один», а ему нет. Я пил умеренно и без того себя чувствовал пьяным. Я не хотел, чтобы избыточный алкоголь разрушил мою гармонию – всю эту химию, эндорфины, летучие вещества, сложившуюся внутри меня формулу счастья. Он нажирался тяжело и остервенело и не смотрел мне в лицо.

– Ну что, Сашку с собой берешь?

– Конечно.

– Ну и дурак.

До меня вдруг дошло: он, возможно, надеялся, что «плюс один» – это будет он. Но я, конечно, собирался взять с собой Сашу. С другом приятно отправиться в увеселительный тур на пару недель. Но на полгода с собой берут не друга, а бабу. Готовить еду, мыть посуду, пылесосить, трахаться и т. д.

– Ты знаешь, в Сити, – он наконец посмотрел мне в глаза. – Говорят, в Сити все расстаются. Там распадаются пары.

– Мы не расстанемся, – сказал я. – И не распадемся.

Я Саше тоже купил подарок – на случай, если я ее отыщу. Или мы встретимся в аэропорту. Или она уже дома, вернулась раньше меня. Я подарю ей амулет от злых духов – тот, из витрины, опаловый, на который она подолгу смотрела. Иногда ночью я вынимаю его из бархатной синей коробочки и зажимаю в руке. Не знаю зачем. От ненасытного духа города он меня не спасает.

…Лишь под утро Сити выплевывает меня в сон, насосавшись.

Этот сон натужный и монотонный, как работа фабричной швеи. Я как будто стою у станка и строчу, строчу расползающуюся, как некачественная китайская синтетика, ткань моих снов. Это город заставляет меня работать на него даже во сне. Приторочивать друг к другу темные лоскуты, соединять их грубыми швами. Сон про птицу, которую я должен ощипать заживо, к сну про мать, которая зовет меня чужим голосом, и оба их – к сну про Сашу, у которой из языка торчит что-то острое…

Просыпаюсь уставшим, как рабочий, вернувшийся с ночной смены.

Потом, днем, когда я выхожу искать Сашу, в витринах больших магазинов я вижу уродливые черные и красные шмотки. Они похожи на мои сны.

Я не знаю, куда ушла Саша. Она ничего не сказала. А дней до отъезда, дней на поиски остается все меньше.

Шлуинский был прав. Я облажался, по полной программе. Я потерял мою пару. И не прошел ни одной Проверки.

Первая Проверка была, кажется, сразу же по прилете. Я не о паспорт-контроле, я о той самой Проверке. Я не ожидал, что она случится так быстро, поэтому даже не понял. Уже потом, когда Саша предположила, что это была она, меня как током ударило: ну конечно. У выхода из аэропорта, рядом со стоянкой такси, по раскаленному асфальту ползала кошка. Мы подумали, ее сбила машина – какое-нибудь из этих такси и сбило: задние лапы у нее не работали, она ползла и волокла их за собой, и хвост тоже, ползла по кругу, рывками, толчками, как будто пыталась выбраться из своего наполовину умершего тела. А крови не было. Потом я понял, как это странно, что крови не было… Саша сказала, что мы должны отвезти ее в ветеринарную клинику. Это был бред – мы с самолета, усталые, потные, после бессонной ночи, и вот она предлагает, вместо того чтобы ехать в отель, заняться спасением больной грязной кошки. И неизвестно еще, какие у этой кошки бациллы. И так противно к ней прикасаться. Я сказал: нет. Никаких клиник, едем в гостиницу, эта кошка все равно сдохнет.

Подъехал таксист. Я закинул чемоданы в багажник и сел в машину. Саша не села. Она сняла с себя джемпер и заворачивала в него кошку, неумело, как будто впервые пеленала младенца.

– Оставь мне адрес, – сказала Саша. – Адрес гостиницы на бумажке.

– Брось ее и садись в машину.

Кошка орала, надсадно и жалобно, действительно как младенец.

– Запиши адрес. Я приеду потом.

Я разозлился. Не стал ничего ей записывать, сказал, уезжая:

– Название отеля ты знаешь.

Она приехала поздно вечером. На ее джинсах были следы чего-то присохшего, желто-бурого. Пошла в ванную отстирывать эти пятна.

– В этом городе три гостиницы с похожим названием. Я еле нашла.

– Как твоя кошка? – спросил я.

– Они ее усыпили. Сказали, я правильно сделала, что ее привезла. Иначе она бы еще долго мучилась, – она кинула мокрые джинсы на пол и разделась совсем.

Я сидел на кровати и смотрел, как она моется в душе. Стена между спальней и ванной была стеклянная. Другая стена – между спальней и городом – тоже. Я встал и задернул шторы.

– Зачем зашторил? – прокричала она через шум воды. – Мне нравится вид из окна.

Гостиница была дорогая, и вид действительно впечатляющий. Целый лес вросших в асфальт Сити-башен.

– Не хочу, чтобы люди видели тебя голой.

– Оттуда не видно. А даже если видно, плевать.

Вот это меня бесило. Эта ее манера ходить голой по дому и «плевать» на то, что кто-то посторонний увидит.

– …Ты слышал? Они сказали, я правильно сделала! Я думаю, это была Проверка…

Я лег на кровать и закрыл глаза. Представил себе увечную кошку. Парализованную. На автостоянке. Без крови.

Проверка. Ну да, конечно. И я ее провалил.

– …если они сказали, что правильно, это значит, что я прошла, да? – Она выключила воду и, не вытираясь, зашла в спальню.

– Ты правда думаешь, что у тебя здесь будет Проверка? – Я выдавил из себя свистящий, стариковский какой-то смешок.

Она закивала. С мокрых волос на меня полетели брызги. Она засмеялась и закивала еще быстрее.

Я вытер лицо, ощущая, как наливается горячим бешенством кожа под пальцами.

– Проверки здесь у меня, Сашенька. Ты просто «плюс один». Так что особенно ни на что не рассчитывай.

Она по-прежнему улыбалась, но ее соски стали вдруг маленькими и острыми, как будто собирались меня уколоть.

Потом я как-то смягчил сказанное, потом мы занимались любовью и пили виски, но я вспоминаю, как она стояла передо мной, в мурашках и каплях, с твердыми сосками, с улыбкой, и понимаю, только теперь с опозданием понимаю, что в первый же день Сити устроил Проверку именно ей, и она впустила в себя этот город, отдалась ему просто и кротко, и впитала первую каплю его отравы. И в первый же день между ней и Сити возникла связь. В первый же день она изменила мне с этим городом. Он взял ее подло, как ребенка подманив больной кошечкой. Взял ее у меня.

Она легко все переносила. Шум. Свет. Толпу. Жирную пищу. Жару. Укусы. Ну и что, подумаешь, что невкусно. Подумаешь, чешется, что в этом такого страшного. Она спала по ночам. Ей не мешал ядовитый свет. Ей не мешала музыка ночью и днем. Она ходила по магазинам, искала какие-то волшебные гели, увидев, какие гладкие ноги у здешних женщин. У нее была белая, тонкая кожа, и на ногах после бритья оставались воспаленные бугорки. Она скупала разноцветные тюбики и бутылочки и по нескольку раз в день втирала их в кожу, и от этого номер наполнялся запахом мяты, лаванды, кокоса и чего-то медово-сладкого, а красные бугорки на ногах действительно становились все меньше, но ей казалось, они исчезают недостаточно медленно. Я говорил ей, что мне все равно, что ее ноги нравятся мне и такими, но она отвечала: здесь так не принято, здесь так не ходят. Ей больше не интересно было нравиться только мне. Ей хотелось нравиться Сити.

Ей было весело. Она говорила, ее возбуждает энергия города. Даже когда из пятизвездочного отеля мы переехали в однокомнатную халупу-«студио», ее по-прежнему все устраивало.

Никто не предупредил нас, что гостиница – не на весь срок пребывания. Просто однажды портье оставил на тумбочке у кровати конверт – гнойно-зеленый конверт цвета денег и с запахом денег, прошедших через множество влажных и сальных рук. «Дорогой гость! Вот и подошла к концу официальная часть Вашей творческой программы в Сити. Мы надеемся, что она была интересной и познавательной и что за это время Вы успели написать не менее половины Произведения, посвященного нашему городу. На вашу Сити-карту мы перечислили сумму, необходимую для проживания в Сити в течение оставшегося срока Вашего пребывания. Мы рекомендуем Вам и Вашему +1 расходовать средства экономно и снять одну из маленьких уютных студио из списка ниже. Мы надеемся, что это позволит Вам на некоторое время почувствовать себя ситизэном и успешно завершить Произведение, посвященное Сити. Желаем Вам творческих успехов и благодарим за участие в мероприятиях в рамках творческой программы».

Последнее «мероприятие» состоялось как раз в тот день, когда пришло письмо. Оно называлось «Открытая встреча писателей Восточной Европы с читателями Сити». Мы пришли за пятнадцать минут до начала. В конференц-зале центральной библиотеки, рассчитанном на тысячу человек, нас было шестеро. Четыре писателя (я, детективщик Сохин, фантаст Артемов и какой-то прыщавый польский прозаик), одна переводчица (парадно одетая дама с пышной прической и беспокойным взглядом нелегальной иммигрантки, ожидающей депортации в любой момент) и один ведущий (гладкий холеный дядечка с рыбьими глазами). Мы поднялись на сцену и заняли места перед микрофонами. Ведущий, даже не глядя в нашу сторону, спросил через переводчицу, собираемся ли мы что-то читать из своих книг, и тут же, не дожидаясь ответа, добавил, что это имеет смысл, только если мы представим отрывки из своих будущих произведений про Сити, над которыми работаем в рамках творческой программы, потому что все остальное местную аудиторию не заинтересует. Писатель Артемов энергично закивал и тут же принялся копаться в своем ноутбуке в поисках «самого убийственного», как он выразился, куска. Нашел. Ведущий брезгливо скользнул взглядом по монитору и равнодушно кивнул. Писатель Сохин читать скромно отказался, а мне доверительно сообщил на ухо, что к Произведению еще даже не подступался и что хорошо бы сейчас пожрать.

Я решил, что прочту кусок про Высокий Путь – автостраду, которую ситизэны превратили в городской парк, символизирующий симбиоз людей, природы и мегаполиса; она проходила прямо под окнами нашего номера. Тогда мне все еще нравилась эта штука: дорожная разметка, всякие там указатели, ночная подсветка, ограждения сохранены, и кое-где, прямо на дороге, стоят ржавеющие остовы машин, но на разделительных полосах высажены цветы, а по краям платаны – бог знает, как они там растут, как поджимают, куда просовывают свои мощные корни, – и пальмы, и кустики… Гуляешь там, или на лавочке сидишь, кофе пьешь, а под тобой Сити, и над тобой Сити, и ты словно бы в самой главной артерии, ведущей в сердце Великого Города, и чувствуешь, как оно бьется. Тогда мне все еще так казалось или, может быть, уже не казалось, но я очень старался, чтобы образ Сити был позитивным. Теперь мне плевать на образ, к тому же терять уже нечего, и я позволяю себе писать правду. Высокий Путь – это кольцами нависший над городом змей, покрытый асфальтовой мертвой коростой. Внутри него – сплетенные в плотную гниющую массу корни растений. Нет и не может быть никакого симбиоза людей, природы и города. Людей и природу этот город сожрал и безостановочно перемалывает. Высокий Путь – не артерия, ведущая к сердцу, а пищевод, ведущий к желудку. Или, возможно, кишечник…

…В тот день в центральной библиотеке я так и не прочел свой позитивный кусок про Высокий Путь (позднее я стер его, как и многие другие фрагменты). Мы ждали десять минут, пятнадцать и еще десять – никто не шел. Когда прошло полчаса, появилась одна читательница – сухая, болезненная, убого одетая тетушка. Единственный человек в Сити, которого заинтересовали писатели Восточной Европы. У нее был не билет, а бесплатный купон с правом на посещение мероприятий библиотеки. Она зачем-то показала его нам, словно контролерам в автобусе, потом долго изучала его сама, после чего, постоянно сверяясь с купоном, отыскала свой ряд в абсолютно пустом зале и стала пробираться на свое место, плотно прижимая к телу острые локотки, словно опасаясь кого-то задеть. Наконец уселась, сложила руки на груди и упрямо поджала губы.

С минуту мы молча смотрели на нее, а она на нас. Потом она медленно и старательно, точно дрессированная мартышка, стала хлопать в ладоши. Хлопки были трескучие и звонкие, как будто ломались сухие ветки.

– По правилам нашей библиотеки, мы не начинаем мероприятие, пока в зале не наберется больше трех человек, – скучно сказал ведущий, рассматривая заусенец на пальце.

– Я подожду, – отозвалась тетушка.

– Если в течение следующих десяти минут никто не придет, мы расходимся, – сообщил ведущий.

– У меня купон на мероприятие!

– Сожалею. Таковы правила.

Тетушка покорно кивнула.

– Оно и к лучшему, – сказал громко писатель Сохин. – Сейчас пойдем поедим.

– К китайцам, – поддержал Артемов. – Тут, кажется, китайский квартал, должно быть аутентично.

– Или к корейцам… Господа, вы с нами? – спросил Сохин ведущего и переводчицу.

Переводчица отвернулась.

– Я предпочитаю китайский ресторан, – жеманно сообщил польский прозаик. – Тут на углу есть такой, где платишь только за вход, а дальше ешь сколько сможешь.

Ссутулившись в кресле, тетушка напряженно слушала – с таким видом, словно это была литературная дискуссия, суть которой она никак не могла уловить.

– Спасибо всем, кто пришел на нашу открытую встречу, – ведущий поднялся. – Ждем вас на других мероприятиях нашей библиотеки, – коротко кивнув, он покинул зал. Переводчица молча просеменила за ним.

– Ну что, к китайцам? Есть сколько сможем?

– Не хочу есть, – сказал я. – Я бы просто кофе попил.

– Ну смотри, – Сохин заторопился к выходу. – А мы пойдем пожрем.

Я оглянулся на тетушку. Она сидела в прежней позе. На голове у нее был седой ежик с редкими вкраплениями черных волос. Она вызывала брезгливость и жалость. Я решил, что жалость должна перевесить:

– Хотите кофе?

Она нерешительно поднялась:

– Это будет встреча писателя и читателя?

Я сдержал смех. Это убогое, плохо одетое пятидесятилетнее существо, стриженное под машинку, кажется, всерьез опасалось – или надеялось, – что я могу испытывать к ней интерес как к женщине.

– Да, это будет встреча писателя и читателя, – сказал я.

Она кивнула и опасливо затрусила ко мне, как бродячая собачка, которую подманили свистом и которая не знает, побьют ее или дадут кусок колбасы.

Зачем я ее позвал? Просто из вежливости и жалости? Или заподозрил, что это Проверка? Скорее второе. Вот маленький сирый человечек, на которого все плюют. А ты не плюй, а ты уважь, обогрей, продемонстрируй, какой ты простой, открытый, без лишних понтов, без спеси – глядишь, и тебя оценят.

Писатели Восточной Европы отправились в ресторан, а она повела меня в какое-то «хорошее место» по вонючим тесным задворкам. На ней была зеленая синтетическая водолазка, заправленная в брюки. На ногах – уродливые китайские туфли. Она шла быстро, но как-то криво, скособочившись, деревянной походкой Пиноккио.

– Китайцы, китайцы… – бормотала она. – Всю улицу захватили китайцы. Когда я переехала, тридцать три года назад, их здесь еще не было. Но они же как тараканы, вы понимаете, стоит одному приползти на запах еды – и вот уже их целая стая, и все на ходу размножаются…

Я шел и молчал. Возможно, это Проверка. Все эти неполиткорректные выпады. Не следует соглашаться.

Она привела меня в крошечную китайскую забегаловку, настолько дешевую, что там не принимали Сити-карты – так что я не смог расплатиться за кофе. Я попросил ее за меня заплатить. Сказал, сниму деньги с карточки в банкомате, как только мы выйдем, и верну ей. И за свой кофе, и за ее. Она кинула на меня колючий, обиженный взгляд, а потом долго рылась в свой клеенчатой сумке, выковыривая монеты.

– Писатели часто бедствуют, – сказала она, расплачиваясь. – Я вас угощаю. Наверное, вы голодны? Ваши друзья вас не пригласили. Я знаю такой тип людей…

– У меня есть деньги на карточке, – повторил я. – И я совершенно не хочу есть.

– Ну конечно. На карточке, – она шумно отхлебнула из чашки, отставив в сторону костлявый бледный мизинец.

Кофе был отвратительный, растворимый. Чашки нечистые, с коричневыми разводами и следами губной помады.

– Ну, рассказывайте, – сказала она деловито.

– Что рассказывать?

– Рассказывайте про жизнь за пределами Сити. Я эмигрировала тридцать три года назад. За это время у вас там, должно быть, стало совсем плохо.

– Ну, я бы не сказал. Наоборот, во многих отношениях стало лучше, многое изменилось в…

– Я вас не спрашивала про «лучше», – сказала тетушка жестко. – Мне про это неинтересно. Я хочу услышать про несчастных людей. У вас там.

– Вы считаете, я должен говорить только то, что вы хотите услышать? – осторожно спросил я.

– Я за вас заплатила. Так что да.

«Может, все-таки не Проверка, – подумал я. – Просто вздорная, ущербная баба. Несчастная. Бедная. Плохо одетая. Возможно, больная».

– Везде, в сущности, есть несчастные люди, – я включил режим умудренного опытом писателя. – И у нас там, и вас тут…

– Тут, в Сити? – она захихикала, оскалив желтые крысиные зубы. – В Сити нет несчастных людей. Здесь все обязаны быть счастливы и все счастливы. Поэтому все хотят попасть в Сити. Не всем это удается. Но мне удалось, тридцать три года назад. Работы у меня нет, но мне платят пособие по безработице. И я счастлива. Я люблю этот город. А вы здесь разве не счастливы? Расскажите, как вам все нравится в Сити и как не хочется уезжать обратно домой.

– В Сити интересно, – промямлил я и тут же на себя разозлился. И на нее тоже. Ничего себе методы. Какое-то вымогательство – хлебни вонючего кофе и тут же, по команде, залейся соловьем и воспой Сити! Это не входит в мои обязанности. В мои обязанности входит Произведение, посвященное Сити.

– Мне не все нравится в Сити, – сказал я.

Она прищурилась:

– Что именно не нравится?

– Вы собираетесь на меня настучать?

Ее землисто-серые щеки покрылись багровыми пятнами. Я мысленно поздравил себя с провалом.

– Глагола «настукивать» в нашем языке не существует, – сказала она на языке Сити с чудовищным славянским акцентом. – Отвечайте на мой вопрос. Что именно вам не нравится.

– Например, мне не нравятся ваши методы.

– Какие методы?

– Все эти Проверки. Вопросы. Постоянное напряжение, в котором вы держите человека. Подлавливаете на каждом углу. Нечестные методы.

– Не понимаю, о чем вы, – изо рта ее вылетела коричневая от кофе слюна и повисла на подбородке. – В Сити все честно. В Сити уважают людей.

– Это из уважения мне задавали в анкете такие вопросы?! – взбесился я.

– Какие такие?

– «Собираетесь ли вы заниматься проституцией и просить подаяние в Сити?» Я известный писатель, а меня спрашивают, занимаюсь ли я проституцией! По-моему, это неуважение.

– А по-моему, это вы не уважаете других людей. Почему вы ставите себя выше других? По-вашему, простую кассиршу можно об этом спросить, а вас почему-то нельзя?

– Кассирше тоже… – я несколько растерялся. – Кассиршу тоже не следует унижать такими вопросами.

– Почему унижать? Вы, значит, не уважаете нищего человека, который вынужден просить милостыню? Или падшую женщину, которая торгует собой? Им, по-вашему, не следует давать Сити-визу?

Я вдруг почувствовал, что от этого разговора меня укачивает. От ее приставучести, ее тупого напора, ее сбоев в логике. Как будто мы прямо в этом душном шалмане едем по колдобинам и ухабам, то разгоняясь, то тормозя, то резко сворачивая.

– Моему другу не дали Сити-визу, – сказал я, совершенно невпопад. – Он тоже писатель.

– Значит, не заслужил. И вам зря дали. Вы приезжаете сюда, на всем готовеньком хаете наш Великий Город, который оплачивает вашу поездку, и не уважаете людей. Вы мне не нравитесь. Вы не заслуживаете Сити.

– Это ваш будущий отзыв обо мне?

Она молча встала и пошла к выходу своей походкой сломанной куклы.

– Подождите, я должен отдать вам деньги!

Она обернулась. Высунула длинный, с серым налетом, язык, облизнулась.

– Я вас угостила.

Я вскочил и бросился в туалет. Меня стошнило кофе и желчью.

Когда я вернулся, тетушки уже не было. Китаянка раздраженно указала рукой на дверь – то ли объясняла, куда она делась, то ли хотела, чтобы я пошел вон.

…А вечером того же дня – письмо о выселении из гостиницы. «Вот и подошла к концу официальная часть Вашей творческой программы…» Ну да, конечно. Вот так взяла и подошла. Любому идиоту понятно, что эта «читательница» на меня донесла куда следует.

– По-моему, у тебя паранойя, – сказала Саша. – На Проверку это совсем не похоже. Обыкновенная городская сумасшедшая, здесь таких много.

– Тебя там не было.

– Но ты же мне рассказал.

– А это? – Я потряс у нее перед носом письмом. – Это, по-твоему, никак с ней не связано?

Она посмотрела на меня с фальшивым недоумением:

– Никак не связано. Это просто уведомление о переезде. Нам нужно собрать вещи, чтобы утром быть наготове.

Мы паковали чемоданы, потом меня снова тошнило, и идти ужинать я отказался. Саша предложила остаться со мной, но я сказал, что не надо. Не так уж мне плохо, чтобы я не мог посидеть один. Она долго вертелась перед зеркалом, примеряла наряды, красила ресницы, мазала маслянистыми зельями свои недостаточно гладкие ноги. Она сказала, что пойдет в кафе на углу, но я понял, что она собиралась в бар на девятнадцатом этаже, по вечерам туда набивалась модная молодежь.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – спросила она в дверях.

– Да. Иди.

И она ушла.

Я был в бешенстве. Спрашивать, все ли со мной в порядке. Так беспечно, так лицемерно. А потом просто взять и уйти, оставить меня среди раззявленных чемоданов. Когда ясно, что со мной все совсем не в порядке, что мне плохо, меня выворачивает наизнанку.

Не стоило пить тот отвратительный кофе. Не стоило каждый день питаться всухомятку – вся эта уличная Сити-еда, такая восхитительно ароматная, такая вкусная, такая нежная, пока теплая. Но чем больше она остывает, тем более несъедобной становится. Как будто жуешь какую-то неорганику, муляж из мягкого пластилина… Я вдруг понял, что в последний раз ел день назад. Нужно поесть. Настоящая, хорошая, горячая пища, вот что мне нужно, горячий кусок мяса. Выходить из гостиницы не было сил, и я заказал ужин в номер. Отбивную и рис. Портье вкатил дымящуюся тарелку под крышкой на серебристой тележке, и я заплатил Сити-картой какую-то невероятную сумму. Сожрал – давясь и глотая большие неразжеванные куски, пока горячее, главное, съесть все, пока горячее. Потом я лег под одеяло, прямо в одежде, и свернулся калачиком. Представил, как горячее мясо остывает внутри меня, превращается в холодную, тугую резину. Меня снова скрутило. Сухие, бесплодные спазмы. Что-то твердое вцепилось в меня изнутри и не хотело выбираться наружу.

Саша вернулась ночью, пьяная и с размазанной вокруг рта помадой. Я сделал вид, что сплю. Она поцеловала меня в лоб, как ребенка. От нее пахло виски и почему-то клубникой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.