Дмитрий Гаврилов, Сергей Пивоваров
Олег Вещий – Орвар-Одд. Путь восхождения

© Гаврилов Д.А., Пивоваров С.А., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

ООО «Издательство «Вече»

http://www.veche.ru

От авторов

Эта книга посвящена 1111-й годовщине летописного упоминания похода Руси на Царьград, но в первую очередь одной из ключевых и самых загадочных фигур европейской истории конца IX – начала X века, русскому князю Олегу Вещему.

Много ли известно о нём нашему современнику?

Опекал сына мифического Рюрика?

Убил Аскольда с Диром? Захватил Киев и объявил его своей столицей?

«Отмстил неразумным хазарам»?

Ходил на судах посуху под парусами?

Прибил щит к вратам столицы Византийской империи и распознал отравленную врагами пищу и питьё?

Погиб от укуса змеи, возложив ногу на конский череп?

Вроде мы ничего не пропустили?

Надо признать: все, кто рано или поздно обращается к жизнеописанию Олега Вещего, будь то историки или литераторы, не могут в большинстве случаев устоять перед сложившимся набором штампов, своего рода архетипом, который подобно высохшему руслу реки жадно впитывает новые воды или – в нашем случае – новые разыскания.

«…При разборе преданий об Олеге мы видим, что в народной памяти представлялся он не столько храбрым воителем, сколько вещим князем, мудрым или хитрым, что, по тогдашним понятиям, значило одно и то же: хитростию Олег овладевает Киевом, ловкими переговорами подчиняет себе без насилий племена, жившие на восточной стороне Днепра; под Царьградом хитростию пугает греков, не дается в обман самому хитрому народу и прозывается от своего народа вещим. В предании он является также и князем-нарядником земли: он располагает дани, строит города; при нем впервые почти все племена, жившие по восточному водному пути, собираются под одно знамя, получают понятие о своем единстве, впервые соединенными силами совершают дальний поход. Таково предание об Олеге, историк не имеет никакого права заподозрить это предание, отвергнуть значение Олега как собирателя племен…» – писал ещё Сергей Михайлович Соловьев в знаменитой «Истории России с древнейших времен» (т. 1, гл. 5).

Авторы постарались изначально уйти от сложившегося и полюбившегося поколениям читателей образа «мудрого старика». Мы обратились к совершенно новым русско-скандинавским параллелям, проявившимся при сопоставлении нескольких разных редакций «Саги об Одде Стреле», «Саги о Хрольве Пешеходе» и некоторых иных саг, с одной стороны, материалов по истории Древней Руси: древнерусских летописцев, а также восточных, византийских и ряда европейских хроник – с другой стороны.

Даже такой яркий антинорманист, как академик Борис Александрович Рыбаков, так или иначе, признавал ценность «Саги об Одде Стреле» в вопросе реконструкции жизни и деятельности Олега и считал оправданным соотнесение Олега Вещего и Орвара-Одда.

В предлагаемой вам книге рассматриваются сведения как о непосредственных предшественниках князя Олега – правителях Киева и Новгорода (Ладоги), так и о ближайших потомках Вещего – его сыновьях Асму(н)де (Олеге Младшем), Игоре Старом и дочери Рагнхильд, а также и о внуках, потому временные рамки охваченного нашим описанием периода раздвигаются с 850-х по 960-е годы. Авторы приходят к доказательному, по их мнению, выводу, что именно Олег Вещий и является основателем мнимой династии «Рюриковичей» и снимают с него вину за гибель Аскольда.

Вместе с тем мы постарались показать, как в летописном образе великого князя Олега переплелись черты двух легендарных исторических деятелей: норвежского бонда Орвара-Одда, избранного за великие деяния конунгом, и приильменского князя Олега Второго. Однако «мурманское» происхождение Одда-Олега едва ли становится, по мнению авторов, весомым аргументом норманистов, чья позиция столь же крайняя, как и у славянофилов. А истина где-то рядом, а скорее всего, посередине.

Анализируя первоисточники, авторы высказывают предположения о событиях, опущенных древнерусскими летописцами как в годы правления «первого» и «второго» Олегов, так и в годы правления Игоря «Рюриковича» и его наследников.

Приоткрывается завеса тайны над походом Вещего Олега на Царьград, о котором молчат византийские источники. Авторы с фактами на руках объясняют это мнимое молчание на основании анализа русско-болгарских контактов указанного периода, уделяя особое внимание царю Симеону Великому, его дочери Олёне, известной нам как княгиня Ольга, и её детям, князьям Святославу и Улебу.

Несмотря на то что соавторы знакомы без малого два десятка лет, на страницах книги они не всегда приходят к единому мнению в деталях (во всех случаях это особо оговаривается и аргументируется), предоставляя читателям самостоятельно сделать вывод, кто прав или не прав в этой своеобразной полемике…

Книга даёт неожиданные варианты ответов на тёмные моменты отечественной истории, но авторы вполне отдают себе отчёт, что она порождает и множество дополнительных вопросов. Это нормально для любого научного разыскания, даже в популярном изложении. В меру сил возможные пробелы и неучтённые в данный момент доводы и материалы будут восполнены авторами в последующих переизданиях.

Мы также искренне признательны первой читательнице этой книги Надежде Топчий за полезные обсуждения, уточнения и дополнения по тексту.

1. Об источниках и взглядах предшественников

Ранее при сопоставлении ряда исторических и фольклорных источников в связи с проблемой скудости и дискретности сведений древнерусских летописцев о жизни князя Олега Вещего мы обратились к произведению скандинавской древности «Cаге об Одде Стреле» (Гаврилов, 2012, 2013, 2014а).

Параллели между сагой и летописным преданием рассматривали прежде самые разные исследователи старины (Тиандер, 1906; Лященко, 1924; Рыдзевская, 1978, Петрухин, 1995; Мельникова, 2001).

Едва ли было бы правильным приводить тут «вторую производную» от их обзоров об Олеге Вещем и/или Орваре-Одде, тогда как заинтересованный читатель при должном внимании к списку использованных нами источников способен ознакомиться с перечисляемыми работами самостоятельно.

По ходу нашей работы мы не могли также обойти вниманием и ещё одно, по сути, современное осмысление образа этого выдающегося деятеля русской истории – в трудах видных отечественных учёных.

Конечно, первым из числа наших современников, чьё мнение представляется для нас важным, следует назвать академика Б.А. Рыбакова (1908–2001).

О ранних оценках академиком Б.А. Рыбаковым летописного образа князя Олега Вещего

Обратившись к вышедшему через два года после смерти учёного тому «Рождение Руси», мы, к своему удивлению (по прошествии лет), обнаружили там столь эмоциональные по форме и крайние по содержанию оценки, что можно было даже усомниться в принадлежности их почившему академику (Рыбаков, 2003).

Вынужденное наше заблуждение было развеяно аннотацией издателя, что в основу книги 2003 года «Рождение Руси» положена изданная в 1982 году к 1500-летию Киева работа Б.А. Рыбакова «Киевская Русь и русские княжества IX–XIII веков».

Таким образом, мы не принимаем эти взгляды Рыбакова конца 1970-х и начала 1980-х годов (воспроизводившиеся с точностью до оборотов речи от одного издания к другому) за окончательные, а считаем, что они, скорее, носят печать идеологической борьбы. Например:

«Фашистские фальсификаторы истории в гитлеровской Германии, в США и в других империалистических странах сделали норманскую теорию своим знаменем, превратили легенду о призвании князей в символ всей русской истории» (Рыбаков, 1982, с. 55).

Конечно же, по случаю юбилея столицы союзной республики Украина Киева советский академик никак не мог допустить первенства «захудалой»[1] Ладоги (и, стало быть, приильменской – Северной – Руси над Южной – днепровскими полянами), а главное, принять какого-то «норманнского конунга» в качестве вождя и героя:

«…Олег, объявленный создателем и строителем государства Руси (его воины стали называться “русью” лишь после того, как попали в русский Киев), достоверно известен нам только по походу на Византию в 907 году и дополнительному договору 911 года. В успешном походе кроме варягов участвовали войска девяти славянских племен и двух финно-угорских (марийцы и эстонцы). Поведение Олега после взятия контрибуции с греков крайне странно и никак не вяжется с обликом строителя державы – он просто исчез с русского горизонта: сразу же после похода “иде Олег к Новугороду и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море и уклюну змиа в ногу и с того умре”. Спустя двести лет могилу Олега показывали то под Киевом, то в Ладоге. Никакого потомства на Руси этот мнимый основатель государства не оставил (выделено нами. – Авт.)»[2] (Рыбаков, 1984, с. 11–18).

Выражение «русский Киев» применительно к 880-м годам тоже видится сейчас скорее идеологической нормой, чем исторической. Упомянутые «марийцы» и «эстонцы» также далеко не тождественны племенам меря и чудь образца 907 года. Более того, марийцы, именовавшиеся в летописях «черемиса», вообще не имеют никакого отношения к мерянам.

Полагаем, что и «поведение» князя Олега логически и психологически вполне «вяжется» с обликом Олега-человека. По-человечески как раз можно было бы понять уже весьма старого по летописям князя, достигшего пика своих побед, укротившего сам Царьград, и можно простить ему, уставшему от дел и складывающему с плеч груз ответственности, эту сентиментальность, объяснённую в «Саге об Одде Стреле», желание побывать на родной земле. Если верить его летописному желанию проведать останки боевого коня, то почему вызывает вопрос куда более естественный порыв? Тем более что происходит это всё по летописям отнюдь не «сразу же» после похода, а через 5 лет – в 912 году (а в исторической реальности и того позже, поскольку дата первого Олегова договора весьма условна). Кроме того, описание строительства державы в летописи предшествует описанию похода на Царьград. Результат этой многолетней, согласно летописцам, деятельности Олеговой проявился в сборе союзного войска, в том числе.

В книге «Язычество древних славян» у Б.А. Рыбакова находим хлёсткое:

«В сумбурной и нелогичной статье В.Л. Комаpовича, помимо признания Рода домовым, проводится мысль о существовании культа княжеского рода. Автор считает допустимым писать о том, что этот “культ возродился снова в историческое уже время над могилой Олега – основателя Киевского государства и родоначальника княжеской династии” (с. 97). Потомство Олега неизвестно, так что он никак не мог быть “родоначальником династии”. Напомню, что даже летописец XII в. не знал точно, где похоронен Олег – в Киеве, в Ладоге или “за морем”» (Рыбаков, 1981, с. 26).

В.Л. Комарович погиб в феврале 1942 года в блокадном Ленинграде, а его труд был высоко оценен редакторами ТОДРЛ и частично опубликован после смерти автора только 18 лет спустя (Комарович, 1960). А, скажем, академик Д.С. Лихачёв счёл аргументацию этого исследователя вполне убедительной и написал буквально следующее:

«Культ родоначальника сказался, в частности, в элементах религиозного отношения к Олегу Вещему, воспринимавшемуся одно время как родоначальник русских князей» (Лихачёв, 1985, с. 26). Так, может, и обоснованно воспринимался?

Например, как пишет А.П. Толочко в недавно опубликованном исследовании, «то, что Святослав Игоревич, отделенный лишь одним поколением от Олега, дал его имя своему сыну, должно указывать, как кажется, что, по крайней мере, в его время Олега считали не просто близким родственником, но, может быть, и прямым предком. К началу XII века этого уже не помнили, и Сильвестр довольно расплывчато определил его как “суща от рода” Рюрикова. Впрочем, к этому времени забыли и о других представителях княжеского дома, например племянниках (а значит, также братьях и сестрах) Игоря и Ольги, упомянутых договором 944 года и Константином Багрянородным. Имена некоторых из них – Игорь, Володислав, Предслава, Улеб, Якун – сохранены договорами. Но из всего довольно многочисленного в середине X века рода (Константин, например, упоминает восемь родственников и шестнадцать родственниц Ольги) могли уверенно указать только на всё тех же избранных персонажей византийских хроник, что и Иларион: Игоря, Ольгу, Святослава» (Толочко, 2015, с. 44–45).

Олег или Ольг – это имя встречается нам часто на страницах ранней отечественной истории, равно как и Игорь (да и Святослав). Из ближайших к нам Игорь Ярославич (ум. 1060), сын Ярослава Мудрого. Между тем, как в случае с Рюриками, это, увы, не густо, хватит пальцев одной руки для пересчёта и ещё даже лишние пальцы останутся! Это имя в родословной князей Руси появится снова лишь спустя два столетия после смерти того самого варяга Рюрика, словно бы неожиданно вспомнили. (Почему так, мы объясним в разделе 2, когда речь пойдёт о родословной Орвара-Одда, мы ещё вернёмся к этому интересному моменту.)

Если продолжить за А.П. Толочко, у Олега Святославича (ок. 1053–1117) – внука Ярослава Мудрого и сына черниговского и затем киевского князя Святослава Ярославича – будет внук, и тоже Олег Святославич (ум. 1204), а также и сын Игорь Ольгович (ум. 1147). В честь уже этого Игоря из рода Ольговичей будет назван сын Святослава Ольговича, памятный всем по «Слову о полку Игореве» – Игорь Святославич (1151–1201).

Будут Олеги да Игори и в роду рязанских князей.

Просто малоубедительная гипотеза Комаровича о Роде как о домовом по понятным причинам не понравилась Борису Александровичу Рыбакову, у которого на этот счёт было своё, не менее спорное, как сегодня понятно, мнение. И он жёстко среагировал на то, что задевало его собственные построения. Но вместе с этим, увы, вначале отринул и здравые идеи, чтобы, как мы увидим, всё-таки вернуться к ним годами позже.

Наконец, к вопросу о ранних воззрениях Б.А. Рыбакова приведём слова из уже упомянутой его книги «Киевская Русь и русские княжества IX–XIII веков»:

«…В русской летописи Олег присутствует не столько в качестве исторического деятеля, сколько в виде литературного героя, образ которого искусственно слеплен из припоминаний и варяжских саг о нем. Варяжская сага проглядывает и в рассказе об удачном обмане киевлян, и в описании редкостной для норманнов-мореходов ситуации, когда корабли ставят на катки и тащат по земле, а при попутном ветре даже поднимают паруса. Из саги взят и рассказ о предреченной смерти Олега – “но примешь ты смерть от коня своего”[3] (выделено нами. – Авт.).

<…> Поразительна неосведомленность русских людей о судьбе Олега. Сразу после обогатившего его похода, когда соединенное войско славянских племен и варягов взяло контрибуцию с греков, “великий князь Русский”, как было написано в договоре 911 года, исчезает не только из столицы Руси, но и вообще с русского горизонта. И умирает он неведомо где: то ли в Ладоге, где указывают его могилу новгородцы, то ли в Киеве…

Эпос о Вещем Олеге тщательно собран редактором “Повести временных лет” для того, чтобы представить князя не только находником-узурпатором, но и мудрым правителем, освобождающим славянские племена от дани Хазарскому каганату. Летописец Ладожанин (из окружения князя Мстислава[4]) идёт даже на подтасовку, зная версию о могиле Олега в Ладоге (находясь в Ладоге в 1114 году и беседуя на исторические темы с посадником Павлом, он не мог не знать её), он, тем не менее, умалчивает о Ладоге или о Швеции, так как это плохо вязалось бы с задуманным им образом создателя русского государства, строителя русских городов. Редактор вводит в летопись целое сказание, завершающееся плачем киевлян и торжественным погребением Олега в Киеве на Щековице. Впрочем, в Киеве знали еще одну могилу какого-то Олега в ином месте. Кроме того, из княжеского архива он вносит в летопись подлинный текст договора с греками (911 года).

В результате редакторско-литературных усилий Ладожанина создается новая, особая концепция начальной истории, построенная на двух героях, двух варягах – Рюрике и Олеге. Первый возглавил целый ряд северных славяно-финских племен (по их просьбе) и установил для них порядок, а второй овладел Южной Русью, отменил дань хазарам и возглавил удачный поход 907 или 911 года на греков, обогативший всех его участников» (Рыбаков, 1982, с. 310–312).

Не вполне понятно, почему «умалчивает о Швеции», хотя это далеко не единственная земля «за морем» (!). А свеи (шведы) не то же самое, что урмане (норвежцы). Вспомним хотя бы летописное:

«Афетово же колѣно и то: варязи, свеи, урмане, готѣ, русь, аглянѣ, галичанѣ, волохове, римлянѣ, нѣмци, корлязи, венедици, фряговѣ и прочии, присѣдять от запада къ полуденью и съсѣдятся съ племенем Хамовомъ…

В лѣто 6370. И изгнаша варягы за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти. И не бѣ в нихъ правды, и въста родъ на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: “Поищемъ сами в собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и рядилъ по ряду, по праву”. Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си» (ПВЛ, подг. текста, пер. и комм. О.В. Творогова).

Так называемая «Иоакимовская летопись» в изложении В. Татищева, определяя Вещего Олега как «урманина» (Рюрик «предаде княжение и сына своего шурину своему Олгу, Варягу сущу князю урманскому»), согласуется в этом с «Сагой об Одде Стреле», по версии которой Одд был родом из Западной Норвегии. Только если сага делает Одда зятем Херрауда Старшего, то «летопись» называет Олега шурином Рюрика, то есть братом его жены. Каждый из вариантов может быть правильным (если, конечно, полулегендарный Рюрик исторически имеет хоть какое-то отношение к вполне историческому Олегу Вещему, и всё это – не плод переосмысления и редакции летописей десятки и сотни лет спустя после событий!).

Грешно употреблять рядом имена великого учёного Рыбакова и популярного сатирика Задорнова, но, к сожалению, последний с 2007 по 2017 год получал избыточно, на наш взгляд, продолжительные эфиры на телевидении, где много лет тиражировал на многомиллионную аудиторию антинаучные фрические теории, далёкие и от реальной истории, и от действительных знаний о родной речи. В этой связи придётся упомянуть-таки его псевдолингвистический выверт из документально-фэнтезийного фильма на тему Олега Вещего и «обретённой были», премьера которого состоялась 4 ноября 2015 года на RenTV.

Со ссылкой на «старинные этимологические словари», к которым Задорнов почему-то отнёс словарь «Владимира Ивановича» Даля (да-да, того самого «норманна», датчанина Валдамара Дала), рассказчик объявил, что слово «урманин», применимое к Олегу «в ряде летописцев», означало «житель очищенного от леса места». Что ж, поглядим словарь Даля: «УРМАН м. в тоб. произнс. урман, татр, лес, особенно хвойный; дремучие, обширные леса по болоту; в зпд-сиб. урман, что в вост. тайга, дикие, необитаемые леса, на огромном просторе: ель, сосна, пихта, кедр и пр. Урманный, к лесу относящс. | Тоб. медведь. Урма ж. костр. зверок белка, векша».

Со всем сарказмом, на который способны, заметим, что тобольские и западносибирские диалекты XIX века, конечно, были в ходу ещё на Древней Руси времён Лаврентьевской летописи, где в знаменитом перечне варяжских народов фигурируют собственно урмане, среди руси, свеев, англов, готов и т. д.!

Древнерусский этноним «урмане», они же мурманы, – бесспорно означает норвежцев, как это показано у специалиста по древнерусским источникам и автора знаменитого словаря Измаила Срезневского, а равно у того же Макса Фасмера.

«Му́рман – название части побережья Сев. Ледовитого океана, а также его жителей, др. – русск. урмане “норвежцы” (Лаврентьевск. летоп.), Мурманские нѣмци “сев. народы, которые в союзе со свеянами воевали против русских” (Жит. Александра Невского 35), нурмане “норвежцы” (I Соф. летоп.), отсюда мурманка “вид меховой шапки”, с.-в.-р. (Рыбников), уже у Аввакума (114). Получено путем дистантной ассимиляции из др. – сканд. Norðmaðr “норвежец, норманн”, ср. – лат. Nordmanni (Эгингард, Vitа Саr. 15, Лиудпранд); см. Томсен, Urspr. 49. Отсюда Мурма́нский бе́рег, Му́рма́нск – название города. Едва ли сюда же относится и имя былинного богатыря Ильи Муромца (см.), вопреки Халанскому (Этногр. обозр. 60, 178 и сл.)» (Фасмер).

Возвращаясь к изначальному пониманию Б.А. Рыбаковым роли Олега, нельзя не поразиться тому обстоятельству, как этот «литературный» персонаж, отнюдь не исторический деятель, был способен заключить подлинный договор, первый из сохранившихся текстов юридических документов Древней Руси.

Возникает и ещё вопрос: если всё так хитро и дальновидно подтасовано для введения в заблуждение «массового» раннесредневекового читателя, то не выдумал ли пройдоха-летописец и комету (Галлея)? К чему такие детали? Для придания достоверности собственному вымыслу? Нарочно ли он обрамил реальное астрономическое явление («Явися звезда велика на западе копеинымъ образомъ»), взятое из современных событию византийских источников, домыслами великодержавного характера?

«В это время появилась комета с запада… Назвали ее мечевой и говорили, что предрекает она пролитие крови в городе…» (Продолжатель Феофана. Жизнеописания царей VI, 3). Проход кометой Галлея перигелия приходится на июль 912 года (Святский, 1915, с. 201), однако ошибочно – уже в XII веке – появление кометы отнесено переписчиком летописи к лету 6419 (911 году). Поскольку появление кометы (по замыслу летописца) как бы предвещает Олегу смерть, то и договор с греками надо датировать не сентябрём 911-го, а сентябрём 912 года. В летописях история его подписания и сам текст договора приведены после упоминания о прохождении кометы.

Кроме того, как уточняют специалисты, «договоры с Византией датированы по т. н. “сентябрьскому” стилю, начинавшему год с 1 сентября. В летописании использован преимущественно “мартовский” стиль, начинавший год 1 марта шесть месяцев спустя. Перевод же дат от сотворения мира на даты от рождества Христова ориентируется на современный январский год, начинающийся четыре месяца спустя после византийского сентябрьского» (Там же).

Исчезновение Олегово с исторической сцены происходит и того позже – быть может, даже в 913 году. В ряде списков древнерусского Хронографа, составленных на основе сразу нескольких, в том числе не дошедших до нас летописей (Попов, 1866, c. 173–174), уточняется, что Игорь, сын Рюриков, начал править русами при императоре Константине VII Багрянородном (905–959) «по смерти Олеговой». О том же свидетельствуют и «Хронограф редакции 1512 года» (Русский хронограф, 2005, c. 357, л. 172 об) и «Хронограф западно-русской редакции» (Там же, c. 159, л. 227 об). Официально самостоятельное правление малолетнего «базилевса» началось только со смертью его дяди – императора Александра, 6 июня 913 года. До сего момента они считались соправителями (как долго – это другой вопрос).

Как доказывает А.Ю. Чернов в статье «Злое лето 6421. Уточнение датировки второго договора Вещего Олега, начала княжения Игоря Рюриковича и cмерти византийского императора Льва VI», «принятая датировка последней вехи жизни Льва VI (май 912) – хронологическая мета, исчисленная задним числом. Она принадлежит позднейшему редактору первой половины X века, тому, кто отказался от счета по лунному календарю в пользу официального солнечного, и “рационализировал” хронологию Продолжателя Феофана (или его предшественника). Реальными же оказываются датировки 11 мая 913 года (смерть Льва VI) и 6 июня 913 года (смерть Александра)» (http: //chernov-trezin.narod.ru/Index.htm).

Второй договор Олега содержит обращение ещё ко всем трём императорам – Льву, Александру и Константину (а первый – к двум: «Цари же Леон и Александр заключили мир с Олегом…», поскольку Александр являлся соправителем Льва, хотя и с номинальными правами, но всё-таки был коронован самим Василием Македонянином ещё в 879 году и на момент смерти последнего, после недолгой опалы, оставался императором с царским титулом).

Об изменении воззрений Б.А. Рыбакова на образ князя Олега

Тем не менее, возвращаясь к основной теме, хотелось бы отметить, что, как водится у крупных учёных, взгляды Б.А. Рыбакова претерпевали эволюцию. Сказались ли и тут ветры перестроечных перемен, или в свете балто-славянской концепции А.Г. Кузьмина Борис Александрович вдруг тоже разглядел какие-либо новые повороты в вопросе происхождения варягов-руси, ибо скандинавское происхождение Олега не свидетельствует о том же относительно легендарного Рюрика и прочих «варягов»? Впрочем, А.Г. Кузьмин (1928–2004) в последних своих книгах сам высказывал касательно Олега часто взаимно противоположные и путаные мнения буквально на соседних страницах: «В конечном счете, не приходится сомневаться в том, что Олег пришел с Севера. И среди послов и купцов Игоря много имен, распространенных в Прибалтике, в том числе значительная группа имен “чудских” – эстонских…», а далее вдруг: «Само имя “Олег” явно восходит к тюркскому “Улуг” – имени и титулу, со значением “великий”. Имя это в форме “Халег” с тем же значением известно и у ираноязычных племен».

В 1987 году выходит ещё один фундаментальный, уже практически деидеологизированный труд академика «Язычество Древней Руси», где в седьмой главе образ легендарного Вещего Олега рассматривается куда более благосклонно (Рыбаков, 1987, с. 358–361).

Даже при беглом прочтении видно разительное отличие с приведёнными ранее цитатами из работ предшествующих лет того же автора:

«Начальную пору русского летописания не следует связывать только с христианством. В летописном творчестве, опирающемся на устные предания и эпические сказания, есть вполне определенная языческая струя, ярким примером которой можно считать известный рассказ о смерти князя Олега. Этому рассказу предшествуют восторженные строки, воспевающие Олега – победителя Византии, удачливого князя, обогатившегося различными трофеями. Резким диссонансом звучит рассказ о смерти этого норманнского конунга.

<…> Если хвалебные строки могут быть отзвуком придворных “слав”, сложенных, может быть, в варяжском окружении Олега, то продуманное повествование об исполнении пророчества волхвов идет из глубин русского жреческого творчества. Пророчество было сделано до похода на Византию; небывалый успех должен бы, казалось, его опровергнуть, но предсказание сбылось.

<…> Олег окружил себя жрецами из разных земель. Смерть ему предрек не волхв, а “един кудесьник”, т. е. чудской (эстонский), ижорский или карельский шаман, в чем, разумеется, сказалась недоброжелательность населения, окружавшего варяжскую базу в Приладожье – Ладогу.

Рассказ о смерти Олега, если подойти к нему с точки зрения фольклорной символики, очень враждебен князю-чужеземцу: местное жречество, “кудесники” предрекают ему смерть от его собственного коня.

<…> Кроме общеизвестного варианта “Повести временных лет”, рассказ о смерти Олега дошел до нас в составе Устюжского летописного свода, который М.Н. Тихомиров[5] считает источником, содержащим много первоначальных форм X в. Здесь, кроме поздних осмыслений, есть много подробностей, которые нельзя отнести к вымыслам (здесь и далее выделено нами. – Авт.):

“Сей же Ольг, княжив лет 33 и умре, от змия уяден, егда иде от Царяграда: перешед море, поиде на конех. Прежде же сих лет призва Олг волхвы своя и рече им: “Скажите ми – что смерть моя?” Они же реша: “Смерть твоя от любимого твоего коня!”… И повеле (Олег) отроком своим, да изведше его (коня) далече в поле и отсекут главу его, а самого повергут зверям земным и птицам небесным. Егда же идее от Царяграда полем и наеха главу коня своего суху и рече бояром своим: “Воистинну солгаша ми волхвы наша. Да пришед в Киев побию волхвы, яко изъгубиша моего коня”. И слез с коня своего, хотя взятии главу коня своего – сухую кость – и лобзати ю, понеже съжалися по коне своем. И абие изыде из главы ис коневы, из сухие кости змий и уязви Олга в ногу по словеси волхвов его… и оттоле же разболевся и умер. И есть могила его в Ладозе”[6].

Вполне возможно, что несходство текста Нестора и Устюжского свода вызвано не различием литературных источников, а существованием нескольких вариантов устного сказания, разных былин о Вещем Олеге. Одни былины из дружинного окружения Олега повествовали о взятии Царьграда, о кораблях, идущих под парусами посуху, о конунге, повесившем щит на вратах Царьграда и обогатившем свою дружину “златом и паволокы и овощами и винами и всяким узорочьем”. Другие былины, сложенные в иной среде, заинтересовались жреческим предсказанием и неотвратимостью предреченной судьбы, сразившей такого удачливого предводителя.

Былинный характер происхождения Несторова текста был предположен мною в 1963 г. Кое-где в летописи уцелел былинный ритм[7]. <…> Былинный, эпический характер сведений о смерти Олега явствует из слов самих летописцев: изложив кратко несколько вариантов, автор того текста, который попал в Новгородскую I летопись, добавляет: “друзии же сказають…” Этот глагол применялся не к простой устной речи (тогда было бы “глаголють”), а к эпическим сказаниям сказителей. В пользу эпического происхождения говорит и наличие вариантов, сохраняющих смысловую основу, но видоизменяющих географию и красочные детали. Древнейшим вариантом следует признать устюжский, где указывается (не отмеченный нигде более) обратный маршрут Олега из Константинополя в 907 г.: “перешед море, поиде на конех” (в объезд опасных порогов). Интересно и негодование князя по поводу киевских волхвов. По этому варианту Олег погребен в Ладоге.

Курган-кенотаф Олега Вещего под Старой Ладогой.

Фото 2016 года

А.И. Лященко[8] ввел в оборот целый ряд скандинавско-исландских аналогий летописной легенде о смерти Олега. Эти сведения северных саг не противоречат тому летописному варианту (то есть Новгородской I летописи. – Авт.), в котором утверждается: “друзии же сказають, яко идущу ему за море и уклюну и змиа в ногу и с того умре. Есть могыла его в Ладозе”» (Рыбаков, 1987, с. 358–361).

В примечании Рыбаков конспективно пересказывает некоторые моменты работы упоминаемого им исследователя:

«А.И. Лященко отождествляет Олега русской летописи с норвежцем Орвар-Оддом, жившим во второй половине IX в. в Галогаланде (Сев. Норвегия) и много путешествовавшим то в Биармию, то в Гардарик (Русь), то в Грикъярик (Византию). Одд княжил в Гуналанде (Киевщине), был женат на Силкисиф (“шелковой деве”) и оставил двоих сыновей: Асмунда (не он ли Асмуд летописи?) и Геррауда. Имя “Олег” Лященко считает прозвищем Helgi – “Вещий”, заслонившим подлинное имя. На старости лет Одд отправился на родину, где ему еще в его юности была предсказана смерть от коня. Конунг нашел череп коня. Змея его ужалила, он умер и был сожжен (с. 26—267). “Могылу”-курган в Ладоге Лященко считает кенотафом[9] (с. 272). Что же касается “Олеговой могилы” в Киеве (урочище на Щековице), то она могла быть одним из последних языческих курганов Киева, насыпанным над боярином Олегом, воеводой Владимира I: “И посла Олга, воеводу своего с Ждьберном в Царьград к царем просити за себе сестры их…”»

Далее Б.А. Рыбаков признаёт: «Вполне вероятно, что северные саги дают достоверную и более полную картину жизни Одда-Олега. Какие-то отзвуки саг были известны и в Киеве (особенно в том случае, если воевода Асмуд был сыном Олега) (выделено нами. – Авт.), но нас интересует не столько фактическая сторона дела, происходившего где-то за морем, сколько русская интерпретация, создание сказаний в Киеве и характер этих сказаний» (Рыбаков, 1987, c. 361).

Мы точно также склонны считать, что летописный материал в части Вещего Олега должен рассматриваться совместно с «Сагой об Одде Стреле» (хотя это далеко не единственная сага, в которой упоминается Орвар-Одд) и прочими источниками. Между прочим, как сообщает сага, после смерти отца, возмужав, «сыновья Одда (Асмунд и Херрауд) стали управлять страной (Гардарики). Сейчас существует большой род, который произошёл от детей Одда и Силкисив» (Örvar-Odds saga, X.4.14).

Б.А. Рыбаков не ставит перед читателем проблемы: «Куда же исчез со страниц истории другой сын Одда и Силькисив – Херрауд/Геррауд Младший, если Асму(н)д появляется в летописных известиях под 945 и 946 годами?» Но мы высказали на этот счёт свои предположения в статьях (Гаврилов, 2012, 2013) и более полное обоснование им приведём в последующих разделах настоящего издания. Суть идеи состоит в тождестве Игоря «Рюриковича» и Херрауда Оддсона.

Вещий Олег, или же Орвар-Одд, – отнюдь не мнимый основатель государства, не оставивший потомков! Он – самый настоящий правитель, положивший начало могуществу Руси (а может, и всей правящей династии так называемых «Рюриковичей»), воспетый и речистыми былинниками, и древними скальдами.

Боян. С картины В.М. Васнецова

«Эстафету» приняли поэты первой величины сравнительно недавнего прошлого – А.С. Пушкин, К.Ф. Рылеев, Н.М. Языков, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев (Гаврилов Н., 2014). Это – культурный герой, уже при жизни ставший легендой, что не противоречит основам традиционной культуры и мифологическому типу мышления предков. Мы с вами, вольно или невольно, тоже в немалой степени приверженцы такого мировосприятия и его наследники.

…Ах, было время, время боев
На милой нашей стороне.
Где ж те года? прошли оне
С мгновенной славою героев.
Но тени сильных я видал
И громкий голос их слыхал:
В часы суровой непогоды,
Когда бушуя плещут воды,
И вихрь, клубя седую пыль,
Волнует по полям ковыль,
Они на темно-сизых тучах
Разнообразною толпой
Летят. Щиты в руках могучих,
Их тешит бурь знакомый вой.
Сплетаясь цепию воздушной,
Они вступают в грозный бой.
Я зрел их смутною душой,
Я им внимал неравнодушно.
На мне была тоски печать,
Бездействием терзалась совесть,
И я решился начертать
Времен былых простую повесть.

Лермонтов М.Ю. Олег, 1828)

Об эпических и фольклорных дополнениях к образу Олега Вещего

Основным источником сведений о Вещем Олеге являются русские летописи и, как уже говорилось выше, скандинавские саги. Однако стоит рассмотреть и другие, малоизвестные и фрагментарные источники.

Нам хотелось бы обратить внимание читателей на множество «сопутствующих обстоятельств», также отчасти проливающих свет на жизнь нашего легендарного князя.

Мнение о том, что в былинном образе Волха отразились некоторые черты биографий древнерусских князей, поддерживал ряд отечественных учёных. Даже Д.С. Лихачев писал:

«Образ Вольги, князя-кудесника, весьма древний… К таким князьям-кудесникам в сравнительно уже позднюю эпоху причислялись двое князей – Олег Вещий в X веке и Всеслав Полоцкий во второй половине XI века. Их обоих, а может быть и еще кого-нибудь третьего, и соединил в своем образе былинный Вольга» (Лихачёв, 1953, с. 200).

Известны и возражения на этот счёт В.Я. Проппа:

«Большинство ученых с полной уверенностью утверждало, что Волх этой былины не кто иной, как Олег. Такая точка зрения должна быть признана совершенно фантастической. Поход Волха на Индию отождествлялся с походом Олега на Царьград, хотя в походе Волха, описанном в былине, нет, как мы увидим, буквально ничего похожего на поход Олега, каким он описывается в летописи. Легендарная смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением былинного Волха от змеи, хотя и здесь ровно никакого сходства нет, кроме того, что в том и в другом случае фигурирует змея. Были и другие теории, но данная теория преобладала. Несмотря на её полную и очевидную несостоятельность, она была повторена и некоторыми советскими учеными» (Пропп, 1958, с. 70).

Пропп здесь, конечно, несколько лукавит. Дело вовсе не в змее, точнее, не в ней одной. Один от Змея рождён, а другой якобы змеёй «уклюнут».

Во-первых, дело в особом, чудесном, языческом даре Волха-Вольги, предугадывающем опасности подобно Вещему Олегу и добивающемся своего примерно теми же способами, как и Олег. Указание на волхование недвусмысленное.

Во-вторых, в сходстве имён. Например, «женский вариант» имени Олега (именительный падеж Ольг) – «Ольга» – в той же Лаврентьевской летописи заменён на «Вольга» в сообщениях 945, 946, 947 годов, точнее, используется параллельно с первым как равнозначный.

В-третьих, по некоторым сохранившимся вариантам былины Волх-Вольга как варяг призывается пахарем Микулою для правления, они вместе объезжают города, устраняя несправедливости. Чем вам не знаменитое «земля наша велика и обильна, да нарядника в ней нет»?!

Наконец, в-четвёртых, уже в поговорку вошла забота былинного богатыря о своей храброй дружине, которую он мудро бережёт для ратного дела, спасая от житейских забот.

Например:

Дружина спит, так Волх не спит:
Он обернется серым волком,
Бегал, скакал по темным по лесам и по ра́менью,
А бьет он звери сохатыя,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы – любимый кус,
Он зайцами, лисицами не брезговал;
Волх поил-кормил дружину хоробрую.
Обувал-одевал добрых молодцев, —
Носили они шубы соболиные,
Переменныя шубы-то барсовые.
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обернется ясным соколом,
Полетел он далече на сине море,
А бьет он гусей, белых ле́бедей,
А и серым, малым уткам спуску нет;
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А все у него были яства переменные,
Переменные яства сахарные.
А стал он, Волх, ворожбу чинить:
«А и гой еси вы, удалы добры молодцы!
Не много не мало вас – семь тысячей.
А и есть ли, братцы, у вас таков человек,
Кто бы обернулся гнедым туром,
А сбегал бы ко царству Индейскому,
Проведал бы про царство Индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыевичу?»
Как бы лист со травою пристилается,
А вся его дружина приклоняется,
Отвечают ему удалы добры молодцы:
«Нету у нас такого молодца,
Опричь тебя, Волха Всеславьевича».

Оказавшись на вражьей земле и подслушав в зверином обличье разговор правителей той земли, Волх и тут прозревает предстоящие трудности, упреждает опасности, кои предстоит испытать его воинам.

Он обернулся горно́сталем,
Бегал по подвалам, по по́гребам,
По тем высоким те́ремам,
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал.
У того ружья ведь у огненного
Кременья и шомполы повыдергал,
А все он в землю закапывал.
Обернется Волх ясным соколом,
Взвился он высоко по подне́бесью,
Полетел он далече во чисто́ поле,
Полетел ко своей ко дружине хоро́брыя.
Дружина спит, так Волх не спит,
Разбудил он удалых добрых мо́лодцев:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Не время спать, пора вставать,
Пойдем мы ко царству Индейскому».
И пришли они ко стене белокаменной;
Крепка стена белокаменна,
Ворота у города железные,
Крюки, засовы все медные,
Стоят караулы денны́-ночны,
Стоит подворотня дорог рыбий зуб,
Мудрены вырезы выре́заны,
А и только в вырезы мурашу пройти.
И все молодцы закручинилися,
Закручинилися и запечалилися,
Говорят таково слово:
«Потерять будет головки напрасные!
Ай как нам будет стена пройти?»

Былины, 1988, с. 28–33)

Вещий Олег тоже весьма тщательно готовит и проводит операцию против Византии, и его Удача столь же добра, как и у былинного героя. Поход на «Индейское» царство, на наш взгляд, всё-таки может быть эпическим отголоском знаменитого нападения Олега Вещего на Царьград (особенно с учётом того, что ни на венедов, ни тем паче на индусов ни один русский князь не ходил).

«Догадливость» и осведомлённость Волха о делах противника сродни изворотливости ума, явленной Олегом.

След Олега в трудах греческих и арабских авторов

Культуролог А.Ю. Чернов обращает внимание своих читателей на такое обстоятельство:

«Со ссылкой на императора Льва VI Премудрого (886–913) греческий автор XV века сообщает, что на крышке гробницы императора Константина Великого было начертано пророчество: «Семихолмный град падет, когда вражеские корабли перейдут посуху перешеек, но падет не навсегда. Явятся люди от рода русокудрые и возьмут город под свою защиту» (подробнее о надписи: Бибиков М.В. Латинское завоевание Константинополя в свете пророческих текстов // Тез. докл. XVII Всерос. науч. сессии византинистов. М., 26–27 мая 2004. С. 24).

В начале Х века пророчество сбылось. Подступив к Константинополю, Олег разыграл перед изумленными греками грандиозный спектакль – поставил свои ладьи на колеса и двинул суда через перешеек на город. Так позднее сделали и знавшие о пророчестве с гробницы Константина турки, когда в 1453 г. по специально построенным желобам перетащили корабли во внутреннюю гавань Константинополя. О чем и повествуют турецкие авторы. Любопытно, что Вещий Олег приходил к Царьграду именно при Льве VI. А значит, Лев VI Премудрый сам и мог быть автором этого «прорицания». (Оставалось только начертать его на гробнице Константина и сообщить о пророчестве в русский лагерь. И потом ждать, когда Олег поведет ладьи на штурм каменных стен, чтобы предложить ему мирный договор, дань. И отравленное вино с отравленной кашей.)

Впрочем, в этой истории, первую часть которой мы знаем по греческим источникам, а вторую по Повести временных лет, всё – загадка. То ли Олег узнал от пророчестве от кого-то из своих лазутчиков, то ли византийцы сами решили поторопить исполнение пророчества, через перебежчика сообщив о нем Олегу. Когда князь поведет ладьи посуху, греки запросят мира. И одновременно попытаются отравить вождя северных варваров, вынеся ему отравленное вино и брашно. (Разгадав это, Олег и получит прозвище Вещий.) (http: //chernov-trezin.narod.ru/GerbRurika.htm).

Византийский император Лев VI Премудрый

Статья А.Ю. Чернова, на которого мы ссылаемся, чтобы показать достойное Одиссея и Волха хитроумие Олега Вещего, называется «В Старой Ладоге найден герб Рюрика?». Её можно найти на упомянутом выше сайте этого исследователя. Статья написана в 2008 году, но не раз потом перерабатывалась и дополнялась. Конечно же, у Олега Вещего в Цареграде должны были оказаться «надёжные люди», возможно, это были и сторонники Симеона Великого, а свои предвидения наш князь черпал из источника более достоверного, чем наитие и чутьё.

Не об этом ли случае с отравительством говорится в Хронике Псевдо-Симеона 970-х годов? Автор хроники под 941 годом повествует, что у росов некогда был могущественный правитель:

«Росы, или еще дромиты, получили свое имя от некоего могущественного Роса после того, как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться (бегать)» (пер. М.В. Бибикова).

Это воспоминание о нём, об Олеге Вещем, при котором и днепровские поляне тоже назвались русью? Мнения учёных расходятся, как расходятся текстуально и сохранившиеся списки Псевдо-Симеона (см., например, Николаев, 1981; Карпозилос, 1988).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Где-то в VI–VII веках и на Старокиевской горе возникнет небольшое укрепление, площадью до двух гектаров, а веке в восьмом оно будет стёрто с лица земли. Археологически нельзя с точностью установить принадлежность ни строителей, ни разорителей этого «Киева». Позже на том же самом месте возникнет, согласно М.К. Каргеру, целый конгломерат из дворов – стихийный, не подчинённый какому-то плану и без серьёзных оборонительных ограждений. Настоящий город с планировкой и фортификацией появляется на месте современного Киева только во второй половине X века, да и то град Владимира не превысит по площади 12 гектаров (Рыбаков, 1982а; Комар, 2012; см. также Егоров, 2010). В любом случае ни Киев, ни тем более Новгород начала X века не имел ничего общего с тем представлением о величественности первых городов Руси, что рождается у массового читателя после просмотра фильмов-сказок режиссера А.Л. Птушко.

Ладога, основанная в 750-х годах, тоже переживёт рассвет и сумерки, но окажется самым крупным и укреплённым городом Нево и Приильменья на конец IX века, а позже, похоже, и первым из городов, при возведении домов и укреплений которого в ход пошёл камень…. (Носов, 1999, Носов, 2012). Века спустя летописи и саги преувеличат значимость и Киева, и Ладоги (с Новгородом), и образ этих городов будет спроецирован составителями из современного им времени в героическое прошлое.

Вернуться

2

Весьма категоричное для столь крупного учёного замечание, которое он озвучивал и ранее.

Вернуться

3

Надо ли это понимать так, что в 1982 году Б.А. Рыбаков считал сагу об Орвар-Одде одним из первоисточников летописи, а не наоборот?

Вернуться

4

Речь о сыне Владимира Мономаха Мстиславе, мать которого, Гида Гарольдовна, происходила из англов, а жена была дочерью свейского короля Христина. Таким родством Б.А. Рыбаков объясняет тяготение услужливого летописца к Северу (Рыбаков, 1984, c. 301–302). С тем же успехом можно предположить, что в это время, напротив, в летопись был введён «основатель династии» Рюрик.

Вернуться

5

Примечание Б.А. Рыбакова: «Тихомиров М.Н. Начало русской историографии (написано в 1960 г.). Цит. по кн.: Русское летописание. М., 1979».

Вернуться

6

Устюжский летописный свод (Архангелогородский летописец). М.—Л., 1950. C. 22–23.

Вернуться

7

Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Cказания, былины, летописи. М., 1963. C. 177.

Вернуться

8

Александр Иоакимович Лященко (1871–1931) – историк литературы, педагог, библиограф, член-корреспондент АН СССР.

Вернуться

9

Наиболее впечатляющие Ладожские могильные холмы VIII–X веков сохранились в урочище Сопки на левом берегу Волхова, за церковью Рождества Иоанна Предтечи и протекавшим здесь прежде ручьем Стрековец. В центре этого урочища – большой холм высотой около 10 метров. Его и считают местом погребения Олега Вещего, хотя мы, как и большинство авторов, полагаем, что это кенотаф, то есть символическое захоронение, не содержащее останков именно усопщего, которого с ним ассоциируют. Поскольку курган самый большой, народная молва и связала его с образом великого князя древности.

Любопытный момент! В 1783–1784 годах среди 235 проектов медалей авторства императрицы Екатерины II, иллюстрировавших различные события раннего периода истории России, был проект № 39, содержавший такое описание: «Олег скончался в 912 году. Надпись: Слава не исчезает. Внизу: Олег скончался в 912 году, погребен на горе Щековице». Когда же медаль отчеканили (по штемпелю медальера Монетного двора Тимофея Иванова), на ней было изображено четыре погребальные насыпи вместо одной, которые напоминали группу сопок, распространённых в Северном Поволховье. Возможно, это связано с тем, что летом 1785 года Екатерина совершила путешествие по рекам и каналам Ильменьского бассейна (см.: Сочинения императрицы Екатерины II. Т. IX. С. 279.; Грот А.Я. Екатерина II в переписке с Гриммом. Статья II. СПб., 1881. С. 136–139).

Вернуться