Светлана Нина
Затерянный исток

1

Лахама величественно скинула с выточенных плеч расшитую геометрическими узорами накидку из загадочного восточного края. Крупицы недосягаемых земель приплывали к ним с рассказами бывалых путников и с невероятными поделками чужестранных мастеров.

Главная жрица Уммы арогантно возвышалась над собравшимся скопом хаотично прибранных женских голов. Босые ноги роднили ее с другими женщинами в святилище, выстроившими в ряд ступни первородной формы.

У песочного цвета стены, не утаивая ненасытного взгляда, виднелся юноша с оголенным торсом. За спиной его сцепились разрисованные басмой руки. Время от времени добровольный пленник поднимал подведенные свинцом глаза и с благоговением изучал обнаженную Лахаму. Избранным для ритуального акта любви не полагалось так явно выказывать свою заинтересованность в женщине, соединяющей богов с землянами. Проводница богов на земле выстукивала причудливый танец полуживотного начала, силясь приблизиться к далеким прародителям, к затерянному истоку разума.

Амина не первый месяц, оказавшись в положении любимой ученицы Лахамы, изживала в себе инстинкты, чтобы не попасть в зависимость от этих мальчиков с натертой маслом кожей. Самой Лахаме обуздывание себя было уже не нужно – она сама изменяла ритуалы, маскируя их под идущие из веков. И без сожаления избавлялась от наскучивших спутников в потусторонний мир. В этом она воплощала необъяснимую тягу своих соплеменников к приукрашенным действам, для которых человечество не выдумало еще отдельной ниши.

Экстаз происходящего под ритмичный бой барабанов постепенно наполнял пространство дурманом. Даже высокие потолки храма не спасали от душной окольцованности чужими телами. В тишине, оставленной умолкшим ритмом, Лахама и юноша слились на глазах учениц, демонстративно обучая каждую, как пленительно могущество распоряжаться собственной жизнью. И толстые стены из известняковых плит скрыли их общий секрет.

Ученицы двигались в такт паре, задающей темп, и жадно глотали испарения от благовоний, поджигаемых на золотых подносах. Для нужд храма в дар принималось растение радости, а также рабы и военнопленные из поверженных поселений, выращивающие его. Выпивших отвар из растения радости обуревало возвращение к животной сути, шлифуемой отстраивающейся цивилизацией вместе с появившимися ограничениями.

Но именно на пике транса у Амины возникла разбухающая алчность исследовать сперва реальный мир, а потом уже лезть в мешанину мифов, культов и мировоззрений. Не в пример пришедших в исступление подруг Амине истово захотелось удержать сознание любой ценой, иначе все пропало. Понимать жизнь… едва вырвавшись из таящей опасность пустоты тех поселений, каменные остатки которых украшали теперь преддверие Уммы. Понять не только близкое разложения всех тел, но и великую силу неизведанного. И Амина цеплялась за реальность в этой свистопляске незапамятного, чтобы жизнь испить до конца, а о загробном думать потом.

После того, как юноша удалился, Лахама эффектно возвела руки ввысь, попутно пригладив растрепавшиеся волосы. И звучно поверила собравшимся миф о сотворении.

– Был свет и была тьма. В первичном океане обитало растворенное в воде божество. Безымянная сущность и основа всего. И стало божеству одиноко смотреть на свет и тьму. И создало оно первых жителей земли. Все они вышли уродливыми. Но одна, Аратта, особенно кривой и зеленой. Только один из нескольких был хорош и бел. И обратилась горбунья к каждому из своих собратьев с просьбой пожаловать ей немного своей жизненной энергии, чтобы легче ей было ходить по земле. Но никто из них не согласился, опасаясь, что помощь ей укоротит их дни. А было для них все вновь – свет и тьма, небо и вода. Тогда пошла Аратта к Марту, который единственный из всех вышел у Безымянного красивым и здоровым. И согласился он поделиться с ней частью своей силы и красоты. И взяла Аратта землистыми руками его сердце. И стала ее грудь наливаться, а губы порозовели, и волосы волнами опутали распрямляющееся тело. Но увидели это остальные их братья, и зависть опутала их. И украли они тело Марту до того, как смогла Аратта вернуть своему спасителю его сердце. И стала она странствовать по свету, ища тело брата, чтобы вернуть ему сердце и отблагодарить за ту любовь, которую он разжег в ней своим бескорыстием. Но узнало о ее скитаниях Безымянное, и разгневалось на детей своих, и сослало их в царство мертвых с благодатной золотой земли, где пьяняще пахнет побережье. А Марту стал главой царства мертвых. И встречаются возлюбленные теперь единственный раз в году в первый день весны, чтобы Аратта отдала Марту его сердце, и почувствовал он на своих щеках морской воздух и дуновение ветра с песчинками песка. И сливаются они тогда, чтобы дать энергию всему живому на целый год вперед.

Девицы, не раз слышащие разные интерпретации истории сотворения, не могли сдержать мечтательных улыбок.

– Верховное божество, разлитое в океане, – продолжала Лахама, наслаждаясь благозвучием собственного голоса, – поняло, что не удается ему создать правильные живые существа, чтобы населили они землю. И наделило оно Аратту высшими силами, и от ее воли теперь зависело рождение нового. И создала она зеленую траву, что опутала землю. И деревья со сладкими плодами. И докучливых насекомых, что роились повсюду. А Безымянное создало других, уже более красивых богов. И те обратились с просьбой к своей могущественной сестре. Наскучило им самим искать себе пропитание и стелить постель. Желали они лишь пировать и лениться. И создала тогда Аратта людей по подобию своих братьев и сестер.

2

Шел первый день весны – великое празднество возрождения, подкрепленное верой в мировой порядок, основанный на совершенстве календарного года.

Утром Син, царь города Уммы, в красной тунике и золотых браслетах показался подданным под одобрительные возгласы толпы. Продемонстрировав единство с Лахамой и ее свитой, исконно олицетворяющей духовную сферу города, он одарил главную реку города своим семенем.

Затем горожане выгнали больных и нечистых через главные ворота Уммы, чтобы после завершения празднеств позволить им воротиться и по-прежнему сидеть на площади, выпрашивая подаяние и пугая местных ребятишек.

На праздниках весны, засыпанных лепестками, горожане вкупе с необузданным весельем вспоминали, что на заре племен жил на этих землях мудрый старейшина, которому удалось не мечом, а уговором, лестью и обещанием выгоды объединить несколько крупных селений в одну процветающую область.

Когда стал он стар и немощен, пришла пора решать, кому передаст он свой титул и деревянный жезл как атрибут нарождающейся власти. Были у него сын, занятый лишь застольями и погоней за доступными женщинами, и дочь от рабыни, цепкая и сообразительная, которую он признал, став ее хранителем. Повелел тогда старейшина, чтобы Умма боролась за престол в турнире наравне с братом. И выиграла она битву хитростью. Жена старейшины пришла в неистовство и потребовала, чтобы самозванка отдала престол законному наследнику, ее сыну. Но воспротивилась Умма, а отец ее лишь посмеивался, гордясь своей нежданной дочерью и сетуя втайне, что рождена она не от жены по договору. Под влиянием жены разделил он земли на две части, меньшую отдав дочери. На большей части мать и сын создали свое государство Сиппар, а на меньшей выросла умеренная Умма, блистая уважением к зодчим и писцам и каждого своего жителя силясь одарить по заслугам. Проблему с рабами должно было стереть царство теней, где перед Марту уравнивались все, а подношения богу не имели веса.

Умма в своих владениях разделила духовное и военное ремесло. Отныне жрицами могли стать только женщины как чувствительные к ритму вселенной и отдающие свою кровь в дар богам. А вот власть Умма отдала мужчинам. Правительница боялась, что, отдай она власть женщинам, мужчины отвоюют обратно лакомые места, и женщины города потеряют даже то возвышение, которое она способна была даровать им.

Установила Умма и новый порядок наследования, чтобы никому не досталась ноша не по способностям. Всю жизнь опасавшаяся, что Сиппар отберет свои земли обратно, Умма прожила мало и не смогла позволить себе роскошь отказаться от армии, как изначально желала. Но люди с теплотой вспоминали свою рассудительную и скромную правительницу.

3

После церемонии Амина уже без прежней робости приблизилась к Лахаме, ореол которой становился понятнее с каждым священнодействием. Как остальным девам, Амине не приходилось ютиться в узких комнатках при храме и конкурировать за лучшие куски в похлебке. И силы она тратила на осмысление манерных выбросов назидательницы, не задаваясь вопросом, не повредит ли ей эта оторванность, если придется бороться за положение при храме.

Пышно распласталась ночь, пряная испарениями листьев. Спокойная желтизна втерлась в отделку храмовых стен. Плечи Лахамы поблескивали, будто смазанные оливковым маслом лучшего отбора.

– Откуда этот танец? – с почтением, лишенным заискивания, спросила Амина.

Лахама повела ладонью по лепесткам расшитого халата, спадающего к фигурным пальцам ее длинных ступней. Разморено и непререкаемо она ответила:

– Я всю жизнь принадлежу этому храму. Было время совершенствоваться. Главное же… захватить воображение наблюдающих.

Лахама чарующе улыбнулась почти без спеси, которую Амина – одна из немногих – прощала ей. В полумраке блеснули ее зубы, вычищенные кристаллической содой – жрицам не допускалось общаться с богами грязным ртом.

– Неужели речь здесь более о зрелищности, чем об истине?..

– Удивленный человек быстрее поверит в плетеные другими истории. А нам остается шлифовать мифы подобно тому, как мастера обтачивают камень крутящимся кругом.

– А мифы о реке ты тоже шлифовала?

– Есть ли та река? Была ли в начале времен?.. Быть может, это лишь протоисточник сознания человечества. Незримое объединение, от которого мы видим только блики и принимаем это за собственные воззрения.

Амина в восхищении от этой фривольной мысли даже стала тише дышать.

– Мифы говорят, что река есть.

– Как ее понимаешь ты?

– Как место, где хранится все нам ведомое… Закатанное во все причудливые знаки, которые только мы выдумали. У берега ее можно постичь все науки, не читая табличек. Всю нашу предтечу. И так же записать в это поле свои мысли, чтобы кто-то далекий прочитал образы, а не глухие слова.

Лахама зачарованно улыбнулась, склонив голову набок.

– Много я слышала о реке от разных людей, и каждый добавлял что-то свое… Наше существование – и есть та самая назидательная сказка, из которой затем творятся мифы. Вот и выходит, что сам поток времени – и есть та река. И мы учимся общаться друг с другом вне времени, придумывая письменность и искусство. А что если есть где-то на земле еще общество, подобное нам, где все совсем иначе? И в их реку мы тоже когда-нибудь войдем.

– Кроме нас нет на земле столь же преуспевших обществ, – неуверенно ответила Амина, вспоминая о бирюзе и легчайших нитях из загадочных краев, откуда приплывали храбрые мореходы с восхищением и азартом в глазах. Поговаривали, что нити эти добывают из жирных червей, которых чужеземцы берегут и никому не показывают.

Лахама приподняла уголок рта, который расплылся эластичными волнами ее кожи.

– А за пределами земли?

В детстве Амине казалось, что за пределами этих выжженных земель, изредка обтекаемых раскатами рек, встречаются лишь единичные путники из соседствующих селений. Влекомые сюда на свет башен и онемевшие от восторга, потому что у них не бывало монументальных построек и роскошных садов, высаженных в центре города и регулярно орошаемых искусственной системой. Доселе путники эти и помыслить не могли о чем-то подобном… Но ведь путники эти где-то рождались, кормились и набирались сил для долгих странствий. Путники были родственны им, и при том совсем иными, иначе размазывающими на керамике путь многих поколений. Давно Амина читала, что их предки воспринимали землю как плоский диск. И были поражены, когда увидели других людей, пришедших невесть откуда и говорящих на тарабарщине. Чужие земли в Умме до сих пор назывались так же, как нижний ярус миров их пантеона. Ее земляки с трудом называли пришлых людьми.

– За пределами земли… Бесконечный океан.

– А небесная твердь разделена на семь сфер, – насмешливо отбила Лахама. – Для чего ты пошла в жрицы, если верила в эти россказни? Неужто чтобы только не рожать детей или богов любить, как недосягаемых мужчин?

Амина замолчала, потупив глаза.

– Не думаешь же ты, что по ту сторону мы и впрямь видим то, что рассказываем люду? Они хотят слышать то, что понятно, раздроблено в муку. А богов создает народ. Он принимает то, во что уже готов поверить.

– Все… так просто? Только выдумка?

– Боги дома ведь были трупами предков, которых когда-то хоронили под порогом в глиняном панцире. Предки лепили на них маски и делали из их тел идолы, украшенные лучшей домотканой одеждой. Они перешили в богов деревень, а затем городов. Обрастая фантазией каждого человека, языка которого касались, они достигли форм наших современных божеств. Каждому поколению отчего-то свойственно искреннее убеждение, что у предыдущего вовсе никогда не было огня в глазах… Раньше не было пропасти между богом и человеком, и по сей день наши боги внутри того же непреложного закона, что и мы. Они не всесильны, не находишь? Над ними будто стоит что-то более значимое, как и над нами. Потому что рисовали мы их с себя.

Амина не поверила в эту крамолу. Но вспомнила похороны своего отца. По его предсмертному велению тело вынесли за город и оставили на растерзание хищным птицам, как практиковалось в их роду когда-то очень давно. Отец хотел переродиться в птицах, а затем в траве, чтобы когда-нибудь вновь воплотиться в ткань живого. Когда птицы снимали мясо с его костей, Лахама говорила, что дух его высвобождается и несется к предкам. Череп отца оторвали от скелета и велели забрать Амине, как реликвию. Она спрятала его в самый отдаленный угол своих покоев и с содроганием вспоминала об этой бесценной и тяготящей ноше. А с некоторых пор ненадлежащее захоронение тел в начало расцениваться как поиск защиты у души, которая из-за этого не может уйти в мир теней. И этот древний обычай перестал поощряться.

– Возникнет когда-нибудь край с совершенно иной жизнью, – только и смогла ответить Амина.

– Может быть другой строй – но тогда цивилизация не добьется успеха. Чтобы кто-то воздвиг монументальные храмы, надо, чтобы кто-то прокаженным умер у берега вспененной реки.

– А без храмов не обойтись? Чтобы никто не умирал.

Лахама, на многолюдных собраниях действующая на эффект, не боясь быть странной, сегодня отличалась ненавязчивой жестикуляцией.

– А как мы запечатлеем себя в вечности? Если мы продолжим канализацию в самые отдаленные уголки города, останутся ли в казне деньги на обсерваторию, о которой так давно грезят учителя?

– Но существование нищих тяжело…

Лахама пожала плечами.

– Даже если существование тяжело, оно все равно прекрасно.

– И все же обсерватория важна… так же, как канализация.

Лахама явно не была настроена обсуждать проекты развития города. Она вытянула спину и, заострив плечи в приподнятом положении, поджала губы в играючи-капризном отсвете.

– Быть может, даже процесс мышления о количестве голов скота и удачном замужестве для дочерей несет для мира неоценимую услугу. Подпитывает его энергией, благодаря которой все сущее продолжает существовать и рождаться дальше… Мы чересчур внимательны к геройству и выдающимся деяниям. Но величайшие изобретения человечества сделаны мирными горожанами, понемногу блюдущими свои жирные куски. Рынок и одержимость вечным стоят бок о бок. Сытому о вечном думать куда как легче. Даже письменность и счет возникли не для записей великих эпосов и астрономических наблюдений, а для того, чтобы торговцы по обе стороны моря не обокрали друг друга.

– Порой мне так не хочется что-то делать, разучивать погребальные тексты… – нехотя отозвалась Амина, стыдясь, что вновь заговаривает о земном, не соответствуя мечтательной невесомости взгляда Лахамы. – А тянет побежать на пляски с простыми девицами. Но девицы эти затем вернутся в приземистый дом отца, который возьмет с их жениха несколько мешков зерна. А сами они будут корчиться в родах, пока однажды не умрут от кровопотери или всю оставшуюся жизнь будут ходить забинтованные во избежание выпадения нутра. Ведь не всегда действуют золотые колпачки, да и многим они не по карману. А отказ от супружеской постели – повод для расторжения брачного договора. А моя жизнь в храме – накопление чудес.

Лахама мечтательно сузила глаза. Амина не могла оторвать взора от колдовства ее напоенности.

– Накопление чудес… Как верно ты подметила. Быть может, душа – лишь следующая ступень развития материи, которой мы все окружены. Нам кажется, будто она разделена с телом, будто именно она спустится в загробный мир. А в реальности они – единое целое, но мы этого не понимаем. В любом случае то, что мы считаем потусторонним, быть может, выдуманным, вполне может оказаться более реальным, чем наши собственные конечности. Мы только предполагаем, но доселе ничего не знаем наверняка.

– Мертвые и правда нуждаются в живых?

– Как и мы в них… Вот почему мы пишем нашу летопись для них. Не только для будущих поколений, но и в подношение прошлому. Незримая сеть объединяет всех людей. С ее помощью вселенная осознается через каждого. Она бессознательна в нашем понимании, мы видим ее как какой-то сосуд для нас. Но все может быть куда более интригующе. Что если, создав человека, она увидела сама себя с ракурса землян, чего не могла сделать прежде? Мы в глубочайшем симбиозе со всем сущим, и это не выглядит случайностью. Я глубоко убеждена, что вселенная создает разум, потому что осознание ее другими существами является для нее пищей, радостью, любовью. Она сильнее и ярче от сознания единения с детьми и процветает как истинная мать, глядя на созданную ей гармонию.

– В таком случае что же она делает, наблюдая за тем, как страдают дети?

– Ты слишком много на нее перекладываешь. Души модулируют вселенную. Каждая мышь моделирует свою душу просто тем, что видит и воспринимает. А душа уже создает мир, в котором живет. Вселенная рождает нас, а мы – ее. Не только в своих ограниченных органах чувств, но и в сцепленной с каждым реальности. Поэтому события и смерти – случайность.

4

Амина грациозно проскакала по ступеням. Лестница умелой каменной кладки вела в часть дворца, принадлежащую Ое. Дворец этот перестраивался несколько раз, пока конусообразная крыша не перестала обваливаться внутрь себя. Зодчие – новаторы получили тогда в награду мешки с нутом и горохом.

С самого детства Амине казалось, что никто не в силах переступить пороги этих широких комнат без трепета и тайного уважения к пришлой женщине, сосредоточившей в своих узких ладонях едва ли не все влияние на эту плодородную землю. Где с незапамятных времен их таинственные предки выращивали зерно и несли оседлость дальше, в зеленые северные земли, где обрывался их след. Давно они обосновались здесь, отринув беготню за дикими животными и собирательство кореньев. Никто уже не помнил, что ворота в город из обожженного синего кирпича были лишь идеей в разуме одаренного зодчего – первопроходца, почерпнутой – кто знает – в природных каменных перекрытьях ручьев или в затмевающих небо каньонах.

Дождавшись церемониального поклона от Амины, вошедшей в зал последней, статная женщина на деревянном троне, украшенном изображением пира и войны, приподняла узкий подбородок, без слов приказывая собравшимся, чтобы они перестали перешептываться.

– В следующее возрождение, – изрекла Оя, подтвердив звонко взлетевший голос изящным жестом, – будет турнир за честь стать мужем Иранны.

Иранна, цветущая девица с безупречной кожей, очищаемой молотым ячменем, несколько наигранно возвела глаза к потолку. Мать ее, хоть и сбежала из Уммы много лет назад, но осталась принцессой крови, умудрившись к тому же навязать правящей чете свою дочь.

Оя, сокрушавшаяся, что не родила дочерей и вынуждена теперь мириться с вековыми традициями, оглядела Иранну без одобрения, но с толикой сочувствия, сознавая шаткое положение их обеих.

Амина, безуспешно стараясь скрыть изумление, обвела присутствующих пытливым взглядом. Похоже, лишь она в стенах своего храма, испещренных изображениями птиц и животных, не была посвящена в интриги власть имущих.

Арвиум встретился с ней зазывным взглядом и упрочивающе улыбнулся. Из синевы его глаз исходили ресницы и будто позволяли цвету выплеснуться наружу, а не остаться заточенным в узком овале. Его улыбка, подчеркиваемая небритостью, часто манила слишком многих. Амина знала ее подспорье, сосредоточившее в себе все солнце этой благодатной земли и всю юность их обоих, повязанных этим взглядом.

– Что так не любо тебе, дитя мое? – недовольно осведомилась Оя, прямо смотря на Амину.

– Мне казалось, ритуал изжил себя…

Оя приподняла бровь. Поодаль от нее поморщился Галла. Холодный вытянутый блондин с печатью себялюбия на безвольном лице смотрелся чужаком среди придворных с закопченной кожей.

– Ну же, нам всем нужен праздник! – громогласно возвестил Арвиум.

И все вслед за ним принялись скандировать и смеяться. То ли потому, что считали его побочным сыном царя города Сина, то ли потому, что Арвиум вот-вот должен был стать полководцем Уммы. Впрочем, тяжело было не любить этого распахнутого красавца, полного сил и благословения одаривающей других энергии. В руках у него все спорилось, а солдаты были довольны своим неунывающим командиром.

Брак, переплетенный символами и обрядами, в Умме был привилегией знати для упрочения положения выбранного из народа правителя. Элита была лишена роскоши простоты, которой придерживалось остальное население, заключая финансовые союзы на несколько лет, по необходимости продлевая их или с облегчением покидая неугодного супруга. Поводом для досрочного расторжения договора могло стать бесплодие и неспособность прокормить детей.

Но и бесплодная пара могла сохранить брак, если женщина с согласия мужа беременела от другого мужчины. Если жена вовсе не желала заводить детей, пара могла прибегнуть к помощи сословия рожениц, не занимающегося ничем помимо рождения и вскармливания детей. Статус их в каждой семье определялся индивидуально.

И те и другие, если их супруги не возражали, могли взять себе наложников, чей материальный статус был ниже их собственного. Главным моментом во всем этом разноголосии было договориться между собой и достойно обеспечить детей просом, рыбой и, при особенной благосклонности богов, определить их в Дом Табличек, где детей обучали языкам, письму, мифам и счету.

5

– Разве не решено уже, что Иранна станет женой Галлы? – с сомнением в собственной осведомленности и в том, что это вообще стоит произносить, спросила Амина у Арвиума, выбираясь из чертога Ои.

– Им нужно обратить это в подобие законности. Популярность их в народе не безгранична.

– Почему же они так уверены, что победит их сын?

– Потому что на турнир не допустят сколько-нибудь сильных соперников.

Амина вскинула на Арвиума темные глаза. Всеми любимый военачальник, без труда завладевающий чьим угодно вниманием. Кто, как не он, должен победить, невзирая на свое невразумительное происхождение? Статный воин с лицом в темном обрамлении локонов, демонстрирующий крепость жил и подкашивающий изгиб губ. Через балдахин прошедшего таинства и собственной непознанности плотского наслаждения нахождение рядом с ним вызвало у Амины невнятное чувство беспомощности и упивание им.

Часть придворных была убеждена, что Арвиум – сын Сина до его взлета. Другие были свято уверены, что он – родственник Ои, которого она тянула вверх в обход своего единственного здорового сына. Старшего ребенка правящей четы мало кто лицезрел воочию. Слухи о его недуге перерождались в мнение, что Син ради безопасности других детей, растущих во дворце, отослал его подальше. Будто бы он, опьяненный пивом, давным-давно нечаянно изуродовал мальчика и сам ужаснулся своему деянию… И лишь Оя многие годы, когда заканчивались ежегодные ритуалы благословления земли к новому сезону, под покровом ночи покидала дворец на несколько дней, чтобы навестить своего мальчика.

Поскольку ни Оя, ни ее муж не могли похвастать чистотой царской крови, недоговоренное Арвиумом витало на поверхности. Ритуал избрания нового правителя практиковался в Умме с основания города и знаменовал приход к власти самых отважных юношей, в бою доказавших свою пригодность. Победитель получал доступ в спальню старшей дочери царя. А в свою очередь следующая старшая дочь приманивала во дворец нового правителя. Но если действующий правитель переставал приносить процветание народу или становился грубым с женой и детьми, жрицы вполне могли помочь бедолаге отойти к праотцам.

Предшественник Сина, первый муж Мельяны и отец ее единственной дочери Иранны порядком надоел населению развеселыми пирами и чрезмерной любовью к напитку из перебродившего винограда. Он сварился в купальне, куда невзначай подали кипяток. Поговаривали, что случилось это после того, как царь пообещал ощутимую награду хирургу, который сделает ему женский орган. Впрочем, многие придворные были недовольны случившимся и опасались уже за свои владения и жизни.

– То есть власть имущие пытаются отнять у каждого жителя города шанс вознестись благодаря собственным способностям? – спросила Амина в негодовании.

Она серьезно уставилась на Арвиума, поскольку он в ее глазах являлся средоточием земных начинаний и забот, в которых так мало была сведуща она. Все действия его направлены были на сиюминутное, материальное, к чему Амина относилась с налетом пренебрежения, хоть и сама не прочь была угоститься свежей лепешкой.

– Каждый пытается себе ухватить кусок получше, – обыденно изрек Арвиум.

– Но из этого ничего достойного не выйдет.

– Мне лень размышлять об этом. Впереди пир в честь присоединения той провинции… Запамятовал, как ее нарекли местные. Приходи и ты.

Амина изящно повела ладонью, как бы не без сожаления отказывая. С детства она грустила от чужого веселья, в которое не была вовлечена. Но и вовлечься пыталась вяло, переставая пытаться после первой же смутной неудачи.

– Будете ликовать от награбленного?

– А ты снова будешь наблюдать за звездами, вместо того чтобы жить?

– Истинность этого только мне определять.

Арвиум опустил на Амину горчинку сдвинутых бровей. Слишком премудрая и закольцованная в своем деле, Амина пыталась затянуть его в недосягаемые выси астрономии и мифологии, а ему хотелось сиюминутных удовольствий. Мелькающая в ней ласковость плавных линий перерубалась, как только она считала нужным раскрыть рот. В остальное же время она будто смотрела сквозь него, девочка, с которой они вместе выросли в прохладе мозаичных бассейнов великолепного дворца, ставшего им обоим домом. Оба были в какой-то мере пришлыми здесь. Амина, младшая сестра Мельяны, принцессы крови и первой жены Сина. И Арвиум, корзину с которым Оя выловила в священной реке двадцать четыре года назад и решила оставить мальчика себе.

6

Народ Уммы искренне верил, что государством должны править простолюдины-выскочки, стремящиеся изменить свое незавидное положение ремесленников. Благодаря обычаю четкой сменяемости правителя не должно было возникать конфликтов правящих семей. Да и дети, появившиеся от союза принцессы и простолюдина, чаще всего были сильны и выносливы.

Приближенные к трону мудрецы высокомерно изрекали, что простолюдины не обучены наукам. На это находилось достаточно возражений, что способ Сиппара передавать власть вырождающимся сыновьям еще глупее, ведь каждое поколение все разительнее отдаляется от основателей династии. В Умме же всегда находились тайные и явные советники, возлагающие на себя бремя по обучению нового царя или правления за него. Принцессы же, рождаясь самыми желанными младенцами в государстве, становились заложницами изысканных узоров на коже.

Выиграв когда-то состязание за право быть властелином Уммы, Син столкнулся с радушным приемом в чертоге своей нареченной. По указанию принцессы в его наряд для пира в честь воцарения завернули ядовитую змею, привезенную Мельяне из ослепительного западного края, славящегося своими грандиозными построениями. Не помогли Мельяне ни ласки, которыми Син умасливал ее в опочивальне, ни его планы по освоению близлежащих селений. Должно быть, новичку во дворце стоило набраться приемов у мальчиков верховной жрицы, которых обучали тонкостям ритуалов прикосновений.

Родив Иранну, Мельяна рассчитывала погрузиться в мир неги, фонтанов, висячих садов и караванов. Она намеревалась посмотреть иные земли, послушать чужеземные легенды. Она никак не ожидала, что жрицы вновь заставят ее выйти замуж. Но Иранна была совсем девочкой, а в городе наметился кризис передачи власти.

Мужу она с порога сообщила, что воспринимает его наемным батраком, занимающимся государственными делами за нее, ибо ей не пристало мараться о приземленность. А Сину не по нраву оказалась роль слуги. Не в силах терпеть облик, нелепые амбиции и непоседливость Сина, а, главное – новый срок дворцового заточения, Мельяна осмелилась поставить ультиматум всему городу. Что, мол, править хочет единолично, и пусть собрание люда под стенами дворца решает, изгонит ли Сина. И нежданно Мельяна проиграла – народ, оповещенный с балкона принцессы, выбрал весельчака Сина, а не надменную правительницу, не показывающуюся из дворца иначе как на носилках. Мельяна, испытавшая – кто знает? – облегчение, отказалась от притязаний на престол и уплыла в неизвестную сторону. Но Син все не мог почувствовать себя полноправным правителем, потому что Мельяна оставила в Умме свою дочь, Иранну.

Советники прошлого царя уже распределили сферы влияния за спиной новоявленного. Но Син, этот неблагодарный выскочка, не прислушался к старожилам, посоветовав им греть кости у каменной печи, вырытой в каждом доме Уммы. Отодвинуть от трона изнеженных, зацикленных на косметике и почестях подхалимов Сину, заручившемуся поддержкой Ои, не составило труда. Вельможи толком не понимали, как вести дворцовые козни и сдались нахальству пришлых.

7

Ое, простолюдинке, не просто пришлось в государстве, где каждая женщина правящей династии была наместницей богов на земле. Конечно, уязвленная Оя выдумала легенду о том, что ее родители были разорившимися знатными вельможами. Но вот беда – в это никто не желал верить. Зато она с малолетства знала, как построен труд ремесленников и земледельцев, предпочитая не давить их податями.

По прошествии многих лет Син смутно помнил, чем был без нее. В день их встречи он, недавно получивший власть и озабоченный вялотекущим заговором против него, решился хотя бы на время оставить сытый, душный обиход дворца. Рвался он и к полноводным рекам, дарующим пищу растущему городу, и к свободе уединенных земледельческих равнин. Чтобы вдохнуть ту, прошлую жизнь с пересеченными полями и зоркими девицами в отбеленных солнцем платьях из шершавой сваленной шерсти.

Новоявленный царь, одурманенный мазью от зубной боли, повелел своей свите остаться на берегу, а сам побрел вдоль русла реки, смакуя животворящий аромат тины. Сел в лодку с перевозчиком, лицо которого скрывал плащ, кинул ему на колени маленький токен из глиняного сосуда, равный банке меда. Перевозчик покосился на подношение недовольно суженным глазом, но от берега отплыл.

Капюшон спал с дуновением ветра, рожденного на воде. И Син увидел печаль бед на юном лице с прозорливыми глазами. Не спрашивая, что тревожит девушку, он придвинулся ближе. Она без слов бросилась на другой конец лодки и прошипела, что ей предпочтительнее сгинуть в воде, чем уступить незнакомцу, пусть он и богат. На другом берегу маячили необжитые земли, за которые не нужно было даже убивать соседние племена. И следом – прерывающаяся граница с Сиппаром, запретным городом с закрытой душой. А Син вместо честолюбивых соображений с удивлением взирал на гордую чужеземку, удивляясь ее разборчивости. Молодые девушки в его окружении не были столь щепетильны. В отказе он узрел не чистоту помыслов и даже не взбалмошность, а большое чудачество. Молча они причалили к суше.

Но Син вернулся. Что заставило настороженную девушку пойти за ним, он понимал только интуитивно. Его и самого скребанула невыносимость затворенного уклада этих окраин и взгляды людей исподлобья. Уже тогда его подтачивала мысль, что его невеста с ужасом не оглядывается за плечо.

Оя вступила в город построений, заслоняющих солнце, с распухающей и опасающейся надеждой. Чужеземец из Уммы, которую побаивались и о которой злословили ее соплеменники, подкупил ее своим отличием от угрюмых земляков, занятых выживанием и остервенело ненавидящих любого, кто алкал лучшей жизни за пределами этого огороженного лабиринта. Отросшая борода Сина, которую он вовсе не спешил брить, и искорка насмешки при взгляде на несовершенства мироздания контрастировали с нарочитой серьезностью ее клана – запреты сделали их характеры недоверчивыми и порицающими любую неугодную им пропорцию.

После верблюдов и шатров на иссушенной земле глаза Ои расцветали каждое утро, наблюдая скольжение солнца по плоским крышам с отверстиями дверей. Заклятого, мгновенного обрывающегося в угасание, но неизменно возрождающегося солнца. Некоторые крыши блистали изумрудами листвы и диковинных цветов, нарочно рассаженных в этих одноцветных краях скучающими по зелени переселенцами. Поняв назначение высоких статуй, облепляющих храмы и площади, Оя с благодарностью пила блага чужой деятельности. Хоть и воспоминания о прошлом нередко изнутри резали упокоенность ее кожи.

8

Мельяне было неинтересно заниматься своей дочерью Иранной. Слишком давящим оказалось бремя материнства, такое же разочаровывающее, как и выскальзывание из ее рук власти. Переписка с матерью не спасла Иранну от тоски по дому и озлобленности на родительницу и остальной мир. Своей словоохотливостью она остервенело старалась загромоздить все пространство от стен до потолка, вторгнуться в чужое внимание и непременно закрепиться там, замещая отсутствие себя в матери.

Покинутая матерью, раздраженная подозрительными обстоятельствами смерти отца, Иранна постепенно стала несдержанной в выражении собственного неудовольствия. Хотя она каждый день ждала, что вот-вот вновь объявится в здешних краях Мельяна, взяв под защиту и ее, и всю Умму. Иранна даже согласна была исправиться ради матери, чтобы та, наконец, увидела, как она хороша. И что Мельяна покинула ее несправедливо.

Даже Амина, единственная девочка, приближенная к трону и освобожденная уже от игр с Арвиумом и Галлой, обособившимися в мужском мире тренировок, не спешила сближаться с ней. Да и Иранну не прельщала отстраненность Амины, вечно витающую в скучных фантазиях. Однако, Иранна не видела и не понимала, как жаждет Амина быть ближе к ней, но и как боится этого сближения, сулящего отвержение. На островах юности у них прибавилось общих тем для обсуждения. Амина перестала бояться порой бездумной оголтелости дочери своей единоутробной сестры. А Иранна перестала расценивать неспешность тетки как забитость. Иранне было неинтересно разбираться в причинах нравов и явлений – она не прислушивалась к другим, а лишь читала им тирады, глубоко ранясь неодобрением в свою сторону. Столкновение с криво слепленными умозаключениями других стало самым невыносимым, но и самым интересным, что пришлось пережить обеим.

Они часто оставались вместе, брошенные всеми. И со смехом Амина узнала, что Иранне внушили, будто Амина была холодна с ней, потому что претендовала на ее место. Дружелюбное безразличие Амины к Иранне уступило место бережной жалости, когда она поняла, что на самом деле означают богато расшитые наряды и предания о принцессах минувшего. И что высокое положение вовсе не сотрет ни боли от смерти отца, ни предательство матери, ни склизкое ожидание предопределенной кем-то другим участи.

Воспитываясь во дворце с обилием прихвостней всех мастей, Амина, вместо того чтобы польститься на обманчивое внимание к ее статусу, чувствовала себя покинутой и научилась мириться с этим. Тем удивительнее и слаще было откровение, что Иранна отвечает, если спросить ее. И улыбается в ответ на проказу.

Иранна состояла во внешнем, земном, держа в уме все дворцовые интриги и всех торговцев сердоликом. Принцесса будто просыпалась, чтобы послушать новости дня – кто и почему умер, кто нарушил общественную договоренность, а кто соблазнил чужую жену, из-за чего потом был изнасилован ее мужем с одобрения совета города. Иранна зазывала Амину в быт знати, в полупрозрачный период наслаждения экзотическими тканями и сплетнями. И это даже захватило ту в польщенность сопричастностью с другими людьми. Но небеса с их неизведанностью манили куда сильнее.

9

Амина вошла в едва освещенный зал. Начиненность нотами и запахами опьянила ее молниеносно. С нарастающим зноем приходила изможденность, оттенение, желание скрыться в подземном мире вслед за доблестным царем – защитником.

По периметру святилища на коленях стояли незнакомые женщины, некоторые явно в ожидании материнства. Амина удивилась, потому что Лахама запрещала плотские утехи своим жрицам и с прохладцей относилась к замужним женщинам, а в немногочисленном сословии рожениц вовсе видела обслугу.

Лахама блистала в красной накидке из перьев и короне, обрамляющей ее волосы золотыми листьями.

– Боги даровали мне свою благодать… В день священного ритуала возрождения.

Собравшиеся женщины издали одобрительный гул. Лахама, недобро улыбаясь, пресекла их. Наркотический транс с вывернутыми внутрь тел глазами постепенно опутывал сборище.

– Мне было видение о крушении Уммы в огне. Это же предрекал наш возлюбленный провидец Хаверан.

Женщины безотрадно зашептались. Хаверан, эксцентричный старик в невообразимых свертках пестрой ткани, пользовался особенным почетом в Умме, хотя на памяти целого поколения ни одно из его громогласных пророчеств не оправдалось. Тем не менее при жизни провидца посетителей в его доме не убавлялось. Они несли ему подношения в надежде вылечиться, а он говорил им, хвори приключились с ними из-за одержимости злыми духами.

– В знак особого уважения к милости богов, одаривших меня, зачатый в день возрождения будет принесен в жертву ради процветания Уммы.

Женщины озарились расслабленными улыбками. Амина ненароком подумала, что подобное святотатство производится в этих стенах не в первый раз. Она догадывалась, что проводимые здесь культы не просто так сокрыты от всего прочего мира, и дело здесь далеко не в вине, сушеных фруктах и болтовне. Мужчин категорически не допускали на эти мистерии ни под каким предлогом. Если бы это все же произошло, всем беременным было предписано под страхом кары богов вызвать выкидыш, потому что дети по убеждениям собравшихся в тот же момент оказывались прокляты Араттой еще до рождения. Опасения эти брали свое начало в глубокой древности, когда проникший так на служение богини плодородия раб принес с собой неведомый ранее в этих краях недуг. Женщины, носящие в тот момент детей, занемогли красными пятнами по всему телу, а в положенный срок разродились уродцами.

В зал внесли котел, наполненный испаряющейся водой. Следом шла повитуха с пучком неведомых трав на подносе. Быть может, привезенных с Острова благоденствия, с которым только зарождались торговые пути. Или собранных высоко в горах, где раскидисты кипарисы над обрывами, а в скошенных скалах над пустотой низин запрятаны редкие домики отшельников.

Раскачиваясь на коленях и затянув старинную песню о женской доле, повитуха начала заваривать траву. Лахама, читая молитву Аратте и заклиная ее даровать благословение за эту жертву, залезла в сосуд с горячей водой. Испив настоя, поданного повитухой со сморщенными ладонями, она велела всем собравшимся по кругу читать песнопения. Повитуха вытащила из складок серой туники слепленную то ли из переработанной травы, то ли из экскрементов крокодилов горошину и велела Лахаме ввести ее в себя. Амина с беспокойством наблюдала за главной жрицей, а та, бледнея наперекор огневой воде, встретила ее взгляд и одобряюще рассмеялась, потряхивая черными локонами.

Амина припомнила древнее поверье, что будущая мать должна съесть плод любого дерева, чтобы скрытая в нем душа возродилась в ребенке. Должно ли это означать, что одним правом рождения дитя не имеет души?

Мучительные часы ожидания и слипшегося с душным воздухом беспокойства завершились стонами Лахамы и ее кровью, крестоцветами распластанной в непроглядной воде.

Амина пытливо всматривалась в результат причудливого сговора женщин, надеясь рассмотреть в сгустках, марающих плиты пола, человечка. Никто не учил ее, как выглядит ребенок в утробе. Но то была лишь обильная кровь, ничем не отличающаяся от крови фаз луны.

– Отведи меня в мои покои, – пролепетала Лахама, скрючившись от завершающей судороги.

Беззащитная, молчаливая Лахама… Не задернутая условностями и осведомленностью по любому поводу. Затихла ее непререкаемая энергия, заставляющая даже самых неспешных прислужниц работать на пользу храма, и Амина испытывала противное чувство беспомощной растерянности. Проходящая мимо молоденькая жрица бросила на Лахаму взгляд упрека и сжала губы.

– Что ты чувствуешь? – спросила Амина, опасаясь переступить дозволенное.

– Все-то тебе интересно…

– Нам дано испытать не все. Вот и питаешь себя драгоценностями чужого опыта.

– Чтобы не совершить того же?

– Чтобы узнать. Чтобы жизнь испить. Чтобы понять, – лицо Амины вырезалось из полутьмы блеском глаз.

– Ты думаешь, я чувствую сожаление о своей женской судьбе? О плодородной чаще, которой должна быть, но не буду из-за ноши власти?

Амина отвела глаза. Они вышли под звезды. Выбившиеся из пучка на ее голове волосы сочились свечением на стыке лунного серебра извне и каштана ее родного цвета.

Лахама помрачнела.

– Не суди предписанным. Я чувствую лишь освобождение. И измученность. Не понимаю, как находятся женщины, делающие своим призванием ежегодные боли в сотни раз сильнее.

– Мне всегда казалось, что им особенно не приходится выбирать.

– Прежде это наделяло статусом… А в писцы шли кривые и хромые, не надеющиеся заполучить мужа. Сейчас же прежнего почета роженицы больше не видят. Угасают древние культы проматери. Да и зубы себе нужнее.

10

Арвиум ворвался в низкий дом Хатаниш, оттолкнув ее престарелую мать. Заметался по комнате, где остались ее подушки, плед и глиняные сосуды для питья. На металлическом столике не было лишь ожерельев из ракушек.

– Они увели ее с собой, – посетовала мать, а в складках ее морщин затаилась влага.

Арвиум скорбно ссутулил внушительные плечи. Граница с Сиппаром испокон веков приносила местным горе.

– Ты же главный в войске. Ты следить за этим должен.

– Я племена усмирял.

Арвиум припомнил одурманивающие встречи на исходе сумерек. Припомнил и то, как спас ее под упавшей колонной, когда в восточную область Уммы вторглись кочевники. Эти земли никогда не были спокойными. Арвиум недоумевал, почему селяне не оставят их опустевшими. Пусть займут эти земли беглые, которым больше нигде не рады. Воспитаннику дворца, не помнящему родины, невдомек было, что в людях поколениями тлеет нежность к лелеемой почве, жирной после разлива рек и сухой в летний зной.

Чем ближе к восточной границе, тем скованнее были девицы, тем больше довлел над ними вердикт семьи и соседей. Хатаниш будто ненавидела его за легкость ступания по жизни, а он был слишком ослеплен зноем и вкусом, чтобы оглядываться на нее.

Хотел ли он заключать с ней союз на глине, хотя бы на пять лет? Должно быть, да, потому что она носила ребенка, а обеспечивать его наследством без этой формальности было бы сложнее. А Хатаниш озлоблялась на него все больше по мере того, как он выжидал время, ни на что не решаясь.

Мать Хатаниш из сословия рожениц прежде пользовалась покровительством богатых. Но вот она перестала рожать, растеряв все зубы и согнувшись в спине. И поселилась в убогой лачуге. И никто не вспоминал о ней кроме младшей дочери, воспитанной в доме богачей, но помнящей мать. Хоть ее покровители и не одобряли ее отлучки на границу с враждующем городом – братом.

11

Арвиум опасливо вступил на неведомую землю Сиппара. К его удивлению, город мало отличался от Уммы. Лишь дворцы главных чиновников представали великолепнее, а женщины, покрытые вуалями различной плотности и расцветок, смотрели только себе под ноги. Так же он подивился размаху Сиппара, который жители Уммы считали отсталым и менее утонченным. Сиппарцы с их строгим регламентом, должно быть, запутались бы в узлах брачных вариаций Уммы.

Благодаря словоохотливости купцов Арвиум отыскал Хатаниш в доме влиятельного вельможи. Он вторгся туда якобы для негласного обсуждения возможного перемирия между городами.

Хатаниш полулежала на кушетке из связанного тростника, накрытой изящным покрывалом. Ее ноги и руки поражали своей гладкостью – к покоям владыки ее подготовили тщательно. Умиротворенность ее позы заворожила Арвиума. Воспользовавшись тем, что советник главы города отвлекся, он подошел к ней вплотную. Хатаниш, не разворачиваясь, повернула голову и остолбенела. Он надеялся прочесть в ее взгляде ликование, а наткнулся на суженую враждебность.

В его голове нежеланно пронеслось, что произошло с Хатаниш между их встречами. Жалость и омерзение всплыли следом – она словно потускнела в окраске этого допущения.

– Эта жемчужина ниспослана нам богами, – сладострастно произнес человек, считающий Хатаниш своей собственностью.

Хатаниш вальяжно поднялась и, подозвав прислужницу, удалилась, переливаясь бликами серебряных нитей своей облегающей туники.

Вечером Арвиум исхитрился поймать ее в укромном уголке дворца, подкупив ушлых прислужников.

– Я не желаю возвращаться, – стиснув зубы, заявила Хатаниш.

Арвиуму стало не по себе. Пока она умоляла его узаконить их союз, он ощущал куда большую уверенность. Ее раскрепощенность благодаря прикосновениям другого мужчины будто вселила в нее и большую власть. Неужто неверны россказни о грубости сиппарцев? А быть хозяином Хатаниш и единственным хранителем ее детей вдруг показалось Арвиуму насущным. Пусть отвлекается на детей, а не вступает в борьбу с ним!

– Что за блажь? Я отвезу тебя домой. Все будет как прежде.

– А я не хочу, чтобы было как прежде. Здесь меня осыпают почестями. А от тебя я получила только стыд и страх будущего.

– Какая же ты… А ребенок?!

Хатаниш молчала, бесцветно глядя на песочные стены.

Арвиум не понимал, вернулся бы он за ней, если бы не это.

– Не смей винить меня в случившемся, – добавила она с хриплой жестокостью.

Нежданно припомнила она запах лепешек по рецепту пращуров, разлетающийся по внезапной темени закатов ее родного края. С сестрами, давно умершими от лихорадки, самозабвенно играли они в тряпичных кукол. Детство провалилось в такую бездну, что казалось уже смытым и по странности не забывающимся сном. Теперь же эта насущность приволья сменилась мечтами о небольших покоях, из которых не обязателен выход.

– Не виню, – сказал он не очень уверенно.

– А что я видела от тебя?!

– Разве ничего?

Хатаниш рассмеялась. Арвиум обдумывал что-то, покусывая губу.

– Ратные подвиги? Золото?

– Не смей во мне сомневаться!

И он схватил Хатаниш под колени, взвалил себе на плечо и размашисто направился восвояси, будто вовсе не опасаясь погони.

12

Отливу волос Лахамы сиротливо не доставало чешуи золотых обрамлений. Амина стояла поодаль и с выдержанным чувством избранности внимала ее витиеватой речи.

– Ты – моя лучшая ученица. Остальные испытывают тягу к мужчинам. Я не могу растолковать им, что плодородие уже – не обязательный культ. Сословие рожениц справляется с этим куда лучше неподготовленных девчонок. А они могут стать хоть писцами, хоть пивоварами.

Опустив глаза, Амина подумала, что достигла определенного мастерства в выставлении себя умнее и безгрешнее, чем была на самом деле. Потому что и она заглядывалась на юношей на базарах и состязаниях. Только она и сама свято верила в то, что говорила Лахаме, в собственных глазах расщепляясь на мир идеальный и тот, который преследовал ее своей исконной неотвратимостью.

– Безбрачие – не травмирующий обет, а освобождение, – невозмутимо продолжала Лахама, словно Амина не знала ее пристрастий к юношам. – А они мучаются из-за него, подумать только!

Лахама разморено провела ладонями по своим бедрам.

– Если бы мы только могли ввести единобожие, чтобы прекратить распри…

– Я не понимаю саму эту идею, – с сомнением подхватила Амина. – Это так же безумно, как и приписывать все достижения разнородного человечества кому-то одному…

– А я слышала, что некоторые мыслители и вовсе отвергают идею существования бога в пользу некой пропорции всего сущего. Это разве не кажется тебе безумным? – с усмешкой изрекла жрица.

Амина ничего не слышала об этом и с досадой решила смолчать, чтобы не показывать свое невежество.

– Только представь! Мы вышли из ниоткуда, из глубин воды или лесов… Всего боялись, во всем видели суровую стихию. Все было одним сплошным непониманием и борьбой… Людей одолевало желание запечатлеть себя в бесформенных фигурках богинь – матерей. Мы находили такие при строительстве храма. Кто знает, какой смысл вкладывали в эти фигурки первые скульпторы? Мы можем только мечтать о догадках об этом. А потом… потом мы поняли, что можем обуздать стихию при обучении от старших к младшим. Наше сознание уже не было столь затуманенным, в нем появились связи, ответы как результат наблюдения и работы… И мы создали великие мифы. Возвели неописуемые храмы. И теперь мы в точке триумфа человечества. Все, что имеем, мы создали сами в силу своей особости. Есть от чего потерять голову, верно? А глупцы лишь жалуются на тяжкую судьбу.

– Глупцы заняты выращиванием пшеницы, чтобы нам было завтра, что отведать, – робко произнесла Амина.

– Все это суета…

Лахама приподняла бровь, но не стала продолжать, начав иную ветвь темы:

– Думается мне, что древние, не разделяя богов и природу, были более правы, чем мы, возведшие свою тягу к сказаниям в непозволительное измерение религии.

Амина похолодела.

– Ты… отступничаешь?

Лахама устало улыбнулась, будто прощая Амину за ее непросвещенность. Темные кудри выбивались из-под краснеющей меди тиары, которую она медленно водрузила себе на голову.

– Для нас естественно обожествлять небо. Но что если есть на земле народ, подобный нашему, но нам неведомый, обожествляющий время? А, быть может, у него и вовсе нет богов, а они припеваючи живут и без них. Ты не думала о подобном раскладе?

Амина выдохнула, сделав отрицательный жест.

– Почему ты так убеждена, что религию создали люди?..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.