Саша Ханин
Огни чужой деревни

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны.

И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Шекспир

Мэр

– Большие перемены произошли в жизни села в конце 1950-х годов, – рассказывает Раулю мэр.

Он сидит за рулем старенького «уазика» на горячем дерматиновым сиденье. Рядом – Рауль с блокнотом в руках. В оскаленных зубах Рауля торчит мундштук с дымящейся сигареткой. Позади в салоне кемарит на лавке Егор Панфилов. На безволосой впалой груди рок-барда лежит гитара. Следом за «уазиком» по поселковой улочке едет пегий от лепешек грязи бронетранспортер. За бронетранспортером в куцей тени, поникших от жары, липок шагают полицейские, похлопывая электродубинками по ладоням. На копах чёрно-зелёная униформа, кожаные сапоги и белые шлемы-респираторы со встроенным противогазом, прибором ночного видения и системой связи. Любой геймер с первого взгляда узнает в этих ребятах городскую полицию Альянса из компьютерной игры «Half-Life».

– По распоряжению Никиты Сергеевича Хрущева Министерство сельского хозяйства было перенесено из Москвы в специально построенный для этого поселок Новое Синьково. Чтобы, так сказать, быть поближе к сельскому хозяйству. Само собой, когда Хрущева сняли, Министерство переехало обратно в Москву, а поселок остался…

Мэр похож на состарившегося и обрюзгшего первого космонавта Юрия Гагарина. У него доброе круглое лицо. Жесткие, черные с проседью волосы коротко острижены на висках, затылок выбрит, челка зачесана назад. От постоянного недосыпа у мэра мутные воспаленные глаза и темные круги под глазами, словно у панды. Сегодня он без пиджака, в белой рубашке, с подвернутыми рукавами. Правой рукой мэр крутит «баранку», а левую с чадящей сигареткой вывалил за окно.

– У нас тут своя кожгалантерейная фабрика. Мячи для футболистов шьем. Что еще… Больница самая крупная в районе. Автобаза № 42. Ну, и конечно, наша гордость – Яхромский сельскохозяйственный техникум, состоящий фактический из двух частей производственной и учебной. А вот, и общага, – закругляется мэр, – рассадник зла и порока. Приехали.

Рауль, пригнувшись, глядит мимо мэра за окошко и видит жутковатую кирпичную пятиэтажку с закопченными стенами. Объехав здание, мэр останавливает «буханку» у крылечка черного хода. Егор Панфилов, как куль валится с лавки. Гулко стукается об пол гитара. Рядом с «уазиком» тормозит бронетранспортер. Полицейские деловито вышибают дверь в общагу. Где-то наверху звенит разбитое оконное стекло. Из окна второго этажа, размахивая руками и ногами, вываливается долговязый парниша в красных тренировочных штанах и белой рубахе в крупный горох. Копы лезут за студентом в кусты и принимаются лупцевать его дубинками.

– Э! Э! – кричит копам мэр. – А ну, хорош!

Полицейские, треща рациями и хрюкая скремблерами, волокут из кустов норовившего сбежать студента техникума. У парниши бритая под машинку шишковатая башка. Свернутый на бок нос. И дурные, косящие от постоянного вранья глаза.

– Здорово, Жэка. Уже сварил? – спрашивает мэр.

Жэка жует губами и с тоскою смотрит куда-то мимо мэра.

– В унитаз не вылил?

Жэка молча мотает головой.

– Пойдем, – оборачивается мэр к Раулю, – «молочком» угощу.

Через выбитую дверь черного хода они попадают в общагу. В общаге стоит густая летняя тишина. В темных коридорах со стен осыпается старая краска. Жужжат и бьются о стекла мухи. Мэр поднимается на второй этаж, проходит по коридору и привычно толкает фанерную дверь. Пропускает Рауля в комнату. Обстановка в каморке такая, будто недавно граната взорвалась. Следом за Раулем копы затаскивают в комнату Жэку. Последним заходит мэр. Садится с размаху на что-то немного напоминавшее низенькую, вынесенную с пожара софу. На полу стоит трехлитровая банка с бледной зеленоватой жижей, несколько банок поменьше и один граненый стакан. Мэр придирчиво осматривает стакан, наливает в него «молочка» и протягивает Раулю.

– Угощайся, друг! – говорит он.

Рауль берет у мэра стакан и, оглянувшись по сторонам, садится на нечто, похожее на скамеечку чистильщика обуви из советского фильма про революционную Одессу. Мэр выбирает две баночки почище и наливает «молочка» себе и Жэке.

– Со свиданьицем, – говорит мэр и, прикрыв глаза, принимается дуть «молочко».

Жэка ловко швыряет свою баночку в шлем-респиратор ближайшего копа и прыгает в окно. Другой коп успевает схватить его за кроссовку. Рации в шлемах полицейских беспокойно трещат. Мэр морщится, глядя поверх стакана на эту суету.

– Да черт с ним, пускай лезет, – машет он рукой.

В этот момент нога непутевого студента выворачивается из кроссовки, и Жэка с матюгами улетает вниз.

– Насильно мил не будешь, – замечает мэр.

Рауль ставит свой стакан на пол и что-то строчит в блокноте.

– Ганжа у нас не вызревает, вот и приходится из незрелой «молочко» варить, – объясняет мэр. – В смысле расширения сознания мне это пойло не очень. У меня потом голова сильно болит, а если сверху еще портвейна засадить, запросто может конфуз случится… Тебя как, цепляет?

Рауль кивает, строча в блокноте. Мэр какое-то время сидит неподвижно, глядя на разруху вокруг себя. Потом оживляется.

– А знаешь что? Давай, на крышу слазим, окинем взглядом родимый город и его окрестности!

Со второй попытки мэр поднимается с того, на чем сидел, берет на руки трехлитровую банку и выходит. Рауль выходит следом.

– Оставьте нас, – величественно говорит мэр толпящимся в коридоре полицейским и шагает вверх по лестнице.

Четыре пролета. Изувеченная дверь на чердак, еще ступеньки, еще дверь и вот, они с Раулем на крыше. Мэр подходит к самому краю.

– Ты посмотри, какой простор! – кричит он Раулю. – О-го-го!!!

С крыши общаги открывается симпатичный вид на поселок. Белые блочные пятиэтажки, блескучие стекла окон. Пожухлая от жары зелень стоящих во дворах деревьев. Мозаика, изображающая трудовой подвиг колхозников, на торцовой стене здания Яхромского сельскохозяйственного техникума. На окраине, за кинотеатром заросшее бурьяном футбольное поле. Песчаный пляж и белые горошины буйков на темно-синей воде Синьковской плотины. Утыканные гнутыми телевизионными антеннами крыши, а над крышами – густое вечернее небо и сиреневая пыльная даль.

– Видишь, вон там, водонапорная башня похожая на башню волшебника? – шепчет мэр на ухо Раулю. – А рядом какие-то серые коробки в пыли. Так вот, это сказочное место называется Рогачево. Гляди, как красиво! А ведь я ни разу в Рогачеве не был. Помню, сидим вечером на остановки с Егоркой и дуем пиво, и тут останавливается 63 маршрутка. Ну, думаю, сейчас прокачусь в Рогачево, погляжу, как люди живут… Только никуда я не поехал. Такие дела Рауль… – Мэр основательно прикладывается к банке. – А знаешь, ну его лешему, это Рогачево! Чего я там не видал? Стоят, наверное, избы в поле. Поехали лучше в Горицы! Там чумовая рыбалка на плотине! Сядем на велики и покатим! Рауль, я же со школы в Горицах не был! – Мэр снова отхлебывает из банки, всхлипывает и вытирает ладонью рот. – Мне сейчас отчего-то вспомнился случай из детства. Пошли мы как-то раз с отцом за грибами. Помню, не рассвело еще. Дошли до края леса, а из березняка лось выходит и смотрит на нас добрыми глазами…

Мэр вытирает украдкой набежавшую слезу. Хочет выпить еще, но останавливается. С сомнением смотрит в банку.

– А ну, его, это «молочко»! Мне еще работать сегодня… Хочешь, хлебнуть? – спрашивает он Рауля.

Журналист решительно мотает головой. Мэр встает на край, держит банку в вытянутой руке.

– Кыса-кыса-кыса! – зовет мэр.

Снизу из кустов возле общаги раздается противное «мяу».

– Нет наркотикам! – говорит мэр и разжимает пальцы.

Здание администрации Новое Синьково. Третий этаж. Балкон. На балконе два скрипучих гнутых шезлонга и кособокий столик. На столике вялые полевые цветы в стеклянном графине. В шезлонгах у столика сидят мэр и Рауль Дюк, журналист. Рауль в панамке, больших очках-хамелеонах, гавайской рубашке и шортах. С балкона открывается вид на поселковый кинотеатр и безлюдную треугольную площадь.

– Чудес у нас хватает, – рассказывает мэр. – На днях имел место такой случай. Заходят два мужика в ларек. Высыпают на блюдце мелочь – всё уже посчитано! Мелочи выходит сорок два рубля. И говорят – хозяюшка, нам бы водочки и семешек. А водки в ларьке по сорок рублей нет, потому что ее по сорок и не бывает, и по пятьдесят не бывает. А по шестьдесят четыре, положим, есть… И тут происходит чудо. Мелочь из блюдца исчезает и на прилавке появляется водка, с этикеткой Московского винокуренного завода за сорок рублей и семешки, соответственно, за два рубля. Мужики берут водку и закуску и идут в сторону заброшенного коровника, к себе на работу. Накрапывает теплый летний дождик… Чем не чудо? И вообще, вред горячительных напитков и наркотических веществ сильно преувеличен. Я и сам не против, и не возбраняю, хотя, бывает, и порицаю. Опять же, как пить. Ежели пить ради свинства, то порицаю! А ежели ради бегства из этого вконец оскотинившегося мира или, скажем, чтобы расширить границы сознания, то я всей душой с вами. Беда в том, Рауль, что никто не хочет уже эти границы расширять.

Мэр со стоном поднимается из шезлонга и уходит с балкона. Он бредет куда-то, распахивая двери, бредет через кабинет и приемную, через небольшую залу с выгоревшим длинным столом и придвинутыми к нему стульями. Ветерок шелестит бумагами. Безлюдно. Только полицейские с электродубинками в белых шлемах-респираторах застыли у дверей.

– Я взялся чистить авгиевы конюшни духа, – бормочет мэр. – Насаждать культуру… Куда я веду свою паству?… Бессонными ночами… Через горнило страданий… Отринуть тварную природу… У меня не осталось времени…

Мэр останавливается у распахнутого окна в курилке. На его покатом лбу блестит испарина. За окном, совсем низко над оранжевым пустырем футбольного поля висит апельсин солнца. Вдалеке темнеет еловый лес. Мэр опускается на скамеечку. Рядом присаживается Рауль с блокнотом в руках. В его оскаленных зубах торочит мундштук с зажженной сигаретой.

– Скажи, друг, а каково это, когда вот так, сам себе в голову из ружья – ба-бах!? – спрашивает мэр. – Я, конечно, понимаю, это деликатная тема. Но я не из праздного любопытства спрашиваю. У меня тоже, знаешь ли, бывают моменты…

Рауль молчит, только скрипит по бумаге грифель карандаша.

– Ладно, проехали, – говорит мэр и закрывает глаза.

Сперва как будто ничего не происходит… Красные лучи садящегося солнца понемногу бледнеют. Лес за окном становится прозрачным. Сквозь облупившиеся стены курилки проступает больничная палата.

– Не спать… – шепчет мэр. – Не спать…

Он беспокойно ворочается. В просторную палату сквозь забранные крупной решеткой окна льется скудный зимний свет. В палате в два ряда стоят койки. На койках без движения лежат люди. Синие одеяла, серое постельное белье, на полу – бурый исцарапанный линолеум…

– Не спать! – страшным голосом ревет мэр и рывком садится на топчане.

Ухает и лупит себя ладонями по лицу. Рауль тоже приходит в себя. В руке – исписанный блокнот. В зубах – мундштук с погасшей сигаретой. В распахнутом окне тусклый солнечный диск плющится о зубья елового леса. Густой закатный свет льется в комнату.

Мэр встает и, расталкивая набежавших из коридора полицейских, идет на балкон. Он хрипло дышит, его белая рубашка насквозь промокла от пота. На балконе мэр выбрасывает цветы из графина и льет себе на макушку воду. Отфыркивается, вытирает пятерней лицо, оглядывается на Рауля.

– Не дрейфь, – говорит мэр, – прорвемся!

Пустой зрительный зал кинотеатра «Красный Луч». Тусклый электрический свет. Душно. Полицейские одного за другим вводят в зал, задержанных на улице, прохожих. На сцене, на фоне экрана стоит мэр в свежей рубашке без галстука и темно-сером костюме. Сцепив руки за спиной, мэр качается на каблуках. Рауль с блокнотом сидит в первом ряду. Понемногу зал заполняется.

– Эй, там, кто-нибудь! – кричит мэр. – Принесите мне афишу!

Полицейский выходит. Пока его ждут, в кинозале стоит нехорошая тишина. Мэр молча качается с мыска на каблук и его ботинки оглушительно скрипят. Вскоре, коп возвращается, идет к сцене и передает мэру афишу, сорванную со стены возле кинотеатра.

– Вот! – говорит мэр, потрясая смятой афишей. – Между прочим, весь поселок оклеили. Читаю. Ретроспектива мировой классики. Первый сеанс в шесть вечера. «Ночь в Опере». Комедия. Братья Маркс. Восемь вечера. «Французский связной». Полицейский детектив. И десять вечера. «Легенда о Нараяме». Историческая эротика. Вход бесплатный. Ну? И фигле никто не пришел?

Мэр сворачивает афишу и через нее, как через подзорную трубу оглядывает зал.

– Между прочим, чумовые фильмы. Я не понимаю, чего жопу от дивана лень оторвать? Или читать, мля, все разучились? Ладно, будет вам Филине с Годаром! Я еще зажгу лампаду духовности в темных оскотинившихся душах… Вечер любителей кинематографа объявляю открытым! Сегодня для уважаемой публики состоится показ культового фильма итальянского режиссера Валерио Дзурлини «Пустыня Тартари»… Если во время сеанса кто полезет на выход без разговоров фигачьте дубинками! – приказывает мэр полицейским. – Будут проситься в туалет, не пускать, а то в окошко сбегут. Искусство требует жертв! И каждые четверть часа ходить по рядам с фонариками, следить, чтоб никто не спал. Я вас, мля, приобщу к прекрасному! – мэр грозит зрительному залу кулаком. – Вопросы? Вопросов нет, ну и славно. Начинайте сеанс! Пойдем, Рауль, душно здесь…

Мэр и журналист уходят за кулисы.

Поселковая площадь возле кинотеатра. Костер. Картонные коробки с книгами, реквизированными у населения. Полицейские с электродубинками стоят в оцеплении. Треск поленьев, высокие языки пламени. За оцеплением рыжие отсветы костра высвечивают угрюмые женские лица. Слышится недовольный ропот толпы. Мэр стоит у огня и перебирает сваленные в картонную коробку книжки. Это женские романы в ярких глянцевых обложках и детективы. Сквозь оцепление к костру прорывается женщина. Давясь рыданиями, она тянет к мэру руки. Двое полицейских в белых шлемах-респираторах едва удерживают ее.

– Утешься, мать, – говорит мэр.

Достает из кармана пиджака потрепанный томик Буковского и протягивает женщине. Женщина затихает, берет в руки книжку. Читает в мечущемся свете костра. После снова принимается рыдать, а книжку бросает под ноги мэру.

Толпа испуганно затихает. В тревожной тишине ревет пламя.

Мэр садится на корточки, поднимает с асфальта растрепанный томик и бережно сдувает с него пыль. Сидя на корточках, мэр листает страницы, тщательно откашливается и читает:

Я вышел из длительного запоя, в течение которого лишился малозначительной работы, комнаты и (возможно) рассудка. Переночевав в подворотне, я вышел на солнечный свет, проблевался, пять минут переждал, а потом прикончил остаток вина из бутылки, которую обнаружил в кармане пальто. Я пустился в путь через город, без всякой цели. Пока я шел, мне казалось, будто некая доля вещей обретает смысл. Конечно, это было не так. Но и там, в подворотне, мне вряд ли стало бы легче.

Мэр закрывает книжку и смотрит светящимися глазами на стоящих за оцеплением людей.

– Изумительная волшебная проза, – торжественно говорит мэр.

Тут мэр замечает подле себя зареванную женщину и лицо его суровеет. Он поднимается с корточек и прячет томик Буковского в карман.

– В Избу-читальню ее, – говорит мэр и его негромкий голос разносится по темной площади. – Посадить на цепь возле стеллажа с ирландцами. Джойс, Беккет, Флэнн О Брайен…

Из толпы раздаются испуганные возгласы. Полицейские уводят поникшую женщину. Мэр снова заглядывает в картонную коробку с детективами и женскими романами, и лицо его кривится, будто от зубной боли.

– Всё в огонь! Всё сжечь! – приказывает мэр. – И пепел развеять в овраге за футбольным полем.

 Полицейские в белых шлемах-респираторах волокут картонную коробку к костру. Опрокидывают. Книжки валятся в огонь. Сноп искр взлетает в темное небо.

Мэр и Рауль идут по можжевеловой аллее. Полицейские крадутся в темноте за кустами. Изредка слышится треск раций и хрюканье скремблеров.

– Сюда я прихожу отдохнуть душой, – делится с Раулем мэр. – Вот, погляди!

Можжевеловые кусты расступаются. На пяточке стоит скульптурная группа из белого мрамора. Мрамор молочно светится в сумерках. Рауль с блокнотом в руке оглядывается на мэра.

– Этот носастый старик с бумажным пакетом в руке, из которого торчит бутылочное горлышко, это – старина Бук, – рассказывает мэр. – Худой потасканный дядька в сильно поношенном костюме со шприцом в ноге, это – Ли. А тот, третий, который стоит позади с корзинкой и котом, это сам Селин.

Рауль подходит ближе. У статуи Селина нет лица. Строго говоря, это высоченная колонна, к которой приделана корзинка с кошачьей мордой. Что еще сказать про этот памятник? Колонна гладкая и немного поблескивает в холодных лучах фонарей. Наверху колонна сужается и скругляется, напоминая острый конец куриного яйца.

– Не правда ли, величественная зрелище, – говорит мэр. – Мне всегда казалось, что этот памятник Селину немного напоминает эрегированный член. Но это, наверное, мои тараканы.

И мэр увлекает Рауля дальше по дорожке.

– А тут у нас старина Хэм в боксерских перчатках, попирающий застреленного льва… А это Джойс в виде черного антрацитного куба швыряется в бродячих собак камнями… А здесь…

Мэр сворачивает в темный можжевеловый тупичок.

– Приветствую тебя, таинственный гений, – говорит мэр.

Слышится звук глухого удара. Мэр быстро пятится назад, на освещенную фонарями дорожку.

– Бланш-ш-ш… – шипит Мэр, держась за ушибленный глаз. – Морис. Нет, концептуально все верно, базара нет. Только я уже задолбался о него стукаться… Пойдем, освежимся.

Мэр ведет Рауля в конец аллеи. Там за круглым столиком расположилась еще одна скульптурная группа.

– Сартр, Виан и Кено, – знакомит Рауля мэр. – По замыслу скульптора литераторы коротают вечерок за лафетником абсента в парижской кафешке. Я полагаю, мы присоединимся.

Из летних сумерек бесшумно выступают фигуры полицейских. Придвигают к столику два пластиковых кресла. Мэр с Раулем садятся. Еще один полицейский с белым полотенцем через руку ставит на стол блюдечки с высокими гранеными рюмками. Наливает немного абсента. На дырявые ложки кладет по кусочку сахара. Проливает через сахар холодную воду из графина. Абсент мутнеет. Полицейский, хрюкнув рацией, отступает в сумерки и пропадает.

– Ну, чтобы не хворать, – Мэр чокается со статуями французских литераторов и с Раулем.

Скривившись, выпивает. Закусывает сахаром с дырявой ложки.

– Похоже, в этот раз не проблююсь, – доверительно сообщает мэр Раулю. – Не лезет в меня эта ихняя дрянь. Я бы лучше водочки тяпнул. Засиживаться, однако, не будем, мне еще на дискотеку надо забежать.

Мэр и журналист встают из-за столика и идут прочь по можжевеловой аллее. Мэр замедляет шаг. Останавливается.

– Погоди-ка, – говорит он Раулю и лезет в кусты.

Там его долго тошнит. Наконец, мэр возвращается к Раулю на тропинку. У мэра бледный вид. Он вытирает платочком пот со лба.

– Все-таки проблевался, – жалуется он Раулю. – Но ничего, я себя переборю.

– Ах, какая женщина, какая женщина! Мне б, такую! – надрываются охрипшие колонки.

Танцплощадка огорожена дощатым забором. На заборе мигает разноцветными лампочками елочная гирлянда. Возле танцплощадки останавливается бронетранспортер. Из БТРа выпрыгивает полицейский в кожаных сапогах и белом шлеме-респираторе. Полицейский открывает электрический щиток на заборе и дергает за рубильник.

Свет гаснет. Музыка обрывается. Слышны невнятные матюги, женский визг, демонический хохот и удалой разбойничий свист. Свет зажигается. Посреди танцплощадки, на сцене стоит мэр. Рядом с мэром – Рауль со сломанной сигаретой в мундштуке и блокнотом. Двое полицейских, похрюкивая скремблерами раций вносят на сцену Егора Панфилова. Рок-бард одет в джинсовую куртку с подвернутыми рукавами, спортивные штаны и шлепанцы. Его голова безвольно мотается из стороны в сторону, глаза закрыты. Еще один коп несет гитару.

– Приветик, – говорит мэр в микрофон. – Будем зажигать! Рок-энд-ролл форева!

Рауль глядит из-за его пиджачного плеча в зал и видит юные недовольные лица. Тем временем, полицейские усаживают Егора Панфилова в белое пластиковое кресло и кладут гитару ему на колени. Гитара соскальзывает и гулко ударяется об пол. Гитару поднимают.

– Односельчане! – ревет мэр. – В этот волшебный вечер хочу вам представить широко известного в узких кругах рок-барда Егора Панфилова! Сейчас Егор одарит нас чарующими звуками блюза!

В зале раздаются нестройные жидкие аплодисменты. Это хлопают полицейские, стоящие у калитки и по периметру забора. Мэр тоже хлопает в ладоши, кланяется и отходит на задний план. Рауль с тревогой глядит на Егора Панфилова. Рок-бард сидит в белом пластиковом кресле с гитарой на коленях и по-прежнему не подает признаков жизни. Кепка сдвинута на глаза, в углу рта торчит окурок «Примы». Егор немного смахивает советского актера Олега Даля и еще он похож на манекен… Неожиданно Рауль слышит негромкое веселое журчание. Так бывает, журчат талые ручьи за окошком весной. Рауль нервно оглядывает танцплощадку и вдруг замечает, что это журчит Егор Панфилов. Из-под пластмассового креслица на сцену течет ручеек.

– Маэстро сегодня немного не в форме, – объявляет мэр, снова подходя к микрофону. – Прошу извинить. Я слышал, что подобный пикантный конфуз с нашей звездой случается не впервые. Кстати, надо быть снисходительным к человеческим слабостям!

Полицейские уносят рок-барда за кулисы. Мэр снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Подворачивает рукава рубашки.

– Раз уж нам не довелось послушать сегодня живого блюза, давайте насладимся музыкальными консервами. Итак, дорогие односельчане, я с гордостью представляю вам Воющего Волка Дельты!

И тут в зале начинается какая-то суета. Рауль видит, как долговязый парень в красных спортивных штанах и белой рубахе в крупный горох пытается перелезть через забор танцплощадки. Двое полицейских сноровисто подбегают и хватают его за ноги.

– Куда?! – орет мэр. – А ну, держите голубчика!

Копы стаскивают парнишу с забора и лупят дубинками. Мэр и Рауль прыгают со сцены и протискиваются через сельскую молодежь к месту беспорядков.

– Э! Э! Хорош! – кричит мэр, дабы остановится полицейский произвол.

У парня бритая башка и белесые, косящие от вранья глаза. Рауль никак не может вспомнить, где он его видел.

– А! – орет мэр. – Жэка, здорово! В одной деревне живем… А ну, пусти его! Ты нас не бойся, мы – друзья!

Мэр обнимает Жэку за шею и несколько раз сочно шлепает ладонью по бритой макушке. Натешившись, он оборачивается к журналисту.

– Руалька, ты табачком не богат? – спрашивает мэр. – А то мои в пиджаке остались…

Жэка, оставшись без присмотра, прыгает на забор, ловко подтягивается, давит животом разноцветные лампочки и валится наружу. Копы нервно хрюкают скремблерами раций.

– Да, и шут с ним, – успокаивает мэр полицейских и лезет обратно на сцену.

– Итак, на чем мы остановились? – спрашивает мэр в микрофон. – Ах, да! Дорогие односельчане, сейчас будет не хилый оттяг! Сегодня с нами Воющий Волк Дельты! Неистовый Хаулин Вульф!

По знаку мэра один из копов включает магнитофон.

С первых тактов Рауль узнает магическую «Smokestack Lightning». От жуткого крякающего голоса у него мурашки бегут по коже. Умершей ни одно десятилетие назад чернокожий блюзмен вышагивает в вечность по ленте Мебиуса. Раулю хочется танцевать, но неистовство мэра не на шутку пугает журналиста. Мэр пляшет в несколько старомодном стиле, пригнувшись, будто под обстрелом, он крякает и беспорядочно размахивает руками и ногами. Доброе округлое лицо мэра багровеет от натуги, рубашка выбивается из брюк. Он мужественно держится до конца записи, после тяжело плюхается на стул. Закуривает.

Сельская молодежь, собравшаяся на танцплощадке, с тревогой смотрит на мэра.

– Чего стоим? – спрашивает мэр, переведя дух. – Чего, мля, ноги к полу прилипли? А я тут, значит, один, как пидарас корячусь! Я же по-хорошему хотел. Нормальная же музыка и подергаться можно… Вы у меня теперь «Антологию джаза» всю неделю слушать будете! Да вы у меня под «Porge & Bess» плясать начнете!

– Эй! – кричит мэр копам. – Никого не выпускать! Кто через забор полезет – лупите дубинками! Давай, заводи шарманку!

Из охрипших колонок звучат тревожные аккорды « Summertime».

– Хорошего вам вечера, друзья, – мэр прощается с залом. – Чего-то я устал, Рауль. Пошли отсюда…

Летняя ночь. Синьковская плотина. Возле тропинки среди березок стоит теплый, пахнущий дизелем бронетранспортер с погашенными фарами. На песчаном пляже горит костер, у костра сидят полицейские в черно-зеленой униформе и белых шлемах. Над костром на треноге висит большой закопченный казан. Коп в поварском фартуке поверх униформы шурует деревянной ложкой в казане. Из казана валит густой вкусный пар. Коп накладывает плова в жестяную миску и идет вниз по пляжу. Возле уреза воды на старой покрышке от «камаза» сидит мэр и глядит на другой берег, на ряд темных деревьев вдоль дороги. Полицейский, хрюкнув скремблером, протягивает мэру миску.

– Сердечно благодарен, – говорит мэр.

Покушав плова, мэр в наброшенном на плечи пиджаке подходит к костру. Он окидывает взглядом сидящих у огня, но видит только короткие рыла шлемов-респираторов. Рауль куда-то пропал… Мэр ставит миску на песок и бредет по пляжу вдаль. Пляж вскоре кончается, мэр выходит на поселковую дорогу. Проходит мимо Пантюхинского лесничества, поднимается в Арбузовскую горку, сворачивает в березовую посадку, которая тянется по краю поля.

– Спать нельзя, – бормочет мэр на ходу. – Ночи сейчас короткие, совсем нет ночей. Еще немного и рассветет. А там навалится день. Закрутят дела… Не спать…

Уже светает. В березовую посадку льется густой розовый свет. Мэр бредет сквозь этот свет, среди берез, путаясь в отступающих сумерках. Слипаются глаза… Вот, конец аллеи, угол поля. Здесь березы стоят тесно, и солнечные лучи пропадает в густой листве. И в этом темном сумрачном углу на серых стволах берез, как на фотобумаге в ванночке с проявителем проступают очертания больничной палаты. Сдвоенное, забранное решеткой окно. Треснувший облупившийся подоконник. Под окном – черные, голые деревья, пролежни в снегу, застывшие лужи промеж сугробов. Тоскливые зимние сумерки…

– Не спать! – кричит мэр и бьет себя ладонями по лицу. – Чур меня! Чур!

И пятится из этого страшного угла посадки, лезет между берез, валится в дренажную канаву, и наконец, цепляясь за траву, выбирается на дорогу. Счищает грязь с колен. Быстро идет по колхозному полю вниз к поселку. Оглядывается. Спускается в овраг, переходит по мостику через ручей. Тяжело дыша, поднимается в гору. Сквозь куст бузины сверкают солнечные лучики, колют глаза. Над оврагом стоит розовое утреннее небо. Видна крыша белой пятиэтажки на окраине. Тропинка приводит мэра к заросшему футбольному полю. У погнутых ворот, привалившись спиной к штанге, сидит Егор Панфилов и играет на гитаре. Мэр узнает вступление к « Stairway To Heaven» «Led Zeppelin». Мэр подходит ближе, находит в траве магнитофон и выключает. Бряканье гитары смолкает и сразу становится заметно, что Егор неважно выглядит. Голова в кепке безвольно лежит на груди, да и весь он как-то расплылся.

– Что-то ты, дружище, совсем сдулся, – говорит мэр. – Это не порядок. Давай-ка я тебя подкачаю.

Мэр достает из кармана пиджака маленький велосипедный насос. Вставляет шланг в специальную дырочку у Егора в боку и быстренько его накачивает. Рок-бард сразу распрямляется и нагло глядит из-под козырька кепки в заботливое лицо, склонившегося над ним, мэра.

– Ну, теперь совсем другое дело, – говорит мэр и прячет насос в карман.

Ухвативши Егора за ремень штанов, он кладет рок-барда к себе на плечо, другой рукой бережно берет гитару и идет через футбольное поле.

– Тяжкий труд, каждый день, по капле выдавливать из себя сверхчеловека, – бормочет мэр, шагая по тропинке к белым домам.

Черная страда

Еще было время до рассвета. Ночное небо только начинало выцветать. По обеим сторонам разбитого шоссе за штакетниками заборов, за кустами сирени, за старыми вишневыми деревьями прятались в серых сумерках деревенские избы. Дорога шла под горку, потом на мост, за мостом бригадир съехал с шоссе, остановил «газик» у неказистого здания сельмага, заглушил мотор и спрыгнул на рассыпанный по обочине гравий. Хрустя камешками, подошел к крыльцу магазина. Из кармана пиджака бригадир достал тюбик с клеем. Свернув крышку и выдавив из тюбика прозрачную соплю, нарисовал на двери косой крест. Из другого кармана бригадир достал сложенный вчетверо листок с приказом по району. Развернул приказ, налепил на дверь сельмага и разгладил ладонью. Уже вернувшись к «газику» и сев за руль, бригадир бросил взгляд сквозь пыльное ветровое стекло, и тогда ему показалось, что листок на двери висит немного криво.

Приказ №…

На период уборочной страды запрещается розничная продажа алкогольной и спиртосодержащей продукции и пива.

Приказ был отпечатан на машинке. Заверен круглой печатью, и подписан мэром…

А мимо сельмага по шоссе уже катила хлебоуборочная бригада «Василек». Выкрашенные красной краской комбайны «Нива» проплывали мимо, качая в сиреневом воздухе трубами для сброса зерна, заслоняя бункерами, стоящие на другой стороне избы. Ровно и низко урчали моторы. На головной машине ехал звеньевой – Валера Борисенко, по кличке Бара. Веселый недалекий увалень, правая рука бригадира. Вторым шел Игорь Сковорода, малопьющий, тихий человек. Про себя Игорь говорил, что он агностик – рецидивист, но что это такое, так никому толком и не объяснил. В нерабочее время Сковорода копался на огороде или сидел в горнице и читал мудреные книжки… За Игоряшей через мост прошли машины Юрки Шолохова и Мишки Нагибина. Нормальные мужики, правда, какие-то серенькие и неприметные. Бригадир никак не мог запомнить, кто из них кто и вечно их путал… На пятом, последнем комбайне ехал Серега Белов. Высоченный белобрысый детина с улыбкой до ушей. Заядлый охотник. Рыбак. Рубаха-парень и не трус. С ним бригадир, не раздумывая, пошел бы в разведку. Словом, всем был хорош Серега, одна беда – не дурак выпить… Следом за комбайнами мимо бригадира прошли три полуторки с наращенными бортами и громыхающая «буханка» с ремонтниками. Ремонтников в бригаде было двое. Вовка Отрощенко рационализатор-самоучка, со сволочным характером и покалеченный дед Селивантий с бельмом на левом глазу. Про Вовку бригадир знал, что тот никогда не снимает кирзовых сапог и слушает музыку «техно». А с дедом Селивантием приключилась вот какая беда. Лет c десяток назад, во время уборочной, когда Селивантий работал еще на зерновом току, его затянуло в молотилку и там немного покалечило.

Да-а-а, с большим прибабахом дед, раздумывал бригадир, откинувшись на дерматиновое сиденье «газика». Хотя, что стало бы со мной, побывай я в утробе молотилки, тоже еще вопрос. Как жить потом, если взглянул в лицо механической смерти? И каким вышел дед Селивантий обратно в наш полуденный мир? Физически покалеченный, да, но что стало с его сущностью, сознанием или, скажем, душой? К какому потаенному знанию приобщился он там, в лязгающей тьме?

Бригадир стоял на краю Поповского поля у скошенной полосы, привалившись спиной к теплому капоту «газика», и смотрел, как божия коровка переползает с голенища кирзового сапога на галифе.

– Божия коровка, полети на небо, принеси мне хлеба.

Черного и белого, только не горелого,

– негромко напевал бригадир, разминая в пальцах сигаретку без фильтра.

Тревожно загудел комбайн. Бригадир стряхнул с галифе жучка и посмотрел на поле. Плыли по волнам пшеницы красные корабли хлебоуборочных машин, оставляя на жнивье золотые стожки. Вращалось мотовило, ерзали шнеки, тряслись соломотрясы, летела по ветру труха. Страда шла своим чередом, но гудок все не смолкал. И тут бригадир заметил, что машина звеньевого остановилась на той стороне поля, возле деревенских огородов. А Валера, наверное, сидел в кабине и без перекура лупил по клаксону… Вот, комбайн Игоря Сковороды поравнялся со звеньевым и тоже встал. Прищуря глаза, бригадир разглядел, как сверкнуло розовым блеском стекло в распахнувшейся дверце кабины и, как Игорь стал быстро спускаться вниз по лесенке. Бригадир сунул так и не раскуренную сигарету в пачку, забрался в «газик» и погнал по полю. Когда он приехал, все звено, все пять комбайнов уже стояли рядком. И «буханка» ремонтников была тут как тут. Мужики толпились возле машины Валеры Борисенко, вдумчиво курили и слушали, как пророчествует дед Селивантий.

– Чего стряслось, мужики? – спросил бригадир подходя.

– Да вот, Афанасич, сам погляди, – сказал Борисенко, отодвигаясь в сторонку.

– И увидел я, как Агнец сломал печать, – вещал между тем дед, потрясая скрюченным желтоватым пальцем. – И огромная звезда упала на треть рек и источников. Имя звезды было полынь.

– Давай, дед, жги! – подначивали покалеченного деда комбайнеры.

Бригадир стоял и смотрел. На поле, перед самой жаткой комбайна звеньевого была странная плешь. Пшеница там не росла, и ромашки тоже не росли, и ничего не росло. Посреди это плеши на черной земле лежал скелет человека в полуистлевшей фашисткой форме. Рядом стоял сильно ржавый пулемет, а от пулемета к запястью мертвеца шла покрытая ржавчиной цепь наручников.

– Почернело солнце и стало, словно власяница, и вся луна стала кровавой. Звезды небесные попадали на землю, как крыжовник…

– Ты, дед, меня не зли, – посоветовал бригадир Селивантию.

Откуда-то появился Вовка Отрощенко, ухватил деда за ворот пиджака и увел от греха подальше. Дед почти исчез на горизонте, но вывернулся-таки из стальных рук ремонтника и погрозил комбайнерам своим искривленным пожелтевшим пальцем.

– Неразумные, попомните еще слова мои! – пообещал Селивантий. – Говорю вам, грядет час Черной Страды!

Отрощенко не стал долго терпеть это безобразие и дернул деда за ворот со всей силы. Селивантий охнул и куда-то пропал.

Бригадир стоял возле скелета фашистского пулеметчика, широко расставив ноги в пыльных кирзовых сапогах и скрестив на лобке руки. На лацкане его пиджака словно капля застывшей крови горела рубиновым светом звезда Великой Отечественной Войны. За его спиной по нескошенной пшенице легкий ветерок гнал волну. Из-за березовой посадки выглядывало веселое солнышко. Небосвод был безоблачен и хрупок.

– Вы чего тут столпились, мужики? – с укоризной спросил бригадир. – У нас же вроде страда? Прямо, как дети малые. Скелетов не видали что ли? А сколько их еще лежит в полях нашей Родины: своих и врагов. Всё, хлопцы, хорош баклуши бить. Давай, по машинам!

Механизаторы тихо разошлись, возле страшной находки остались только Валера Борисенко и бригадир.

– Афанасич, а как с фашистом быть? – спросил звеньевой.

– А что фашист? – бригадир задумался. – А ведь верно, не дело его так оставлять. Похоронить, наверное, надо.

– А пускай его школьники в краеведческий музей заберут, – предложил Борисенко. – А то у нас, скажем прямо, экспонатов не густо. Какая-то граната и кусок гусеницы от Т 34. А тут целый фашист, да еще с пулеметом.

– Дельно, – похвалил бригадир. – Надо, чтобы «полуторка», когда обратно, пустая идет, в Синьково заскочила. Или нет, я лучше сам съезжу.

Дорога в поселок шла через деревню Савельево. Белый утренний свет бил в кабину сквозь ветви яблонь и вишневых деревьев. В глазах рябило. Узнав дом Валеры Борисенко, бригадир заглушил мотор и покатил на холостом ходу. Ладный был домик у звеньевого. В три окошка. Крытая жестью крыша горела на солнце. Из трубы поднимался в высокое небо сизый прозрачный дымок. Вдоль забора росли кусты шиповника в розовых и белых цветах. На кольях ограды весело поблескивали отмытые стеклянные бутылки. Анастасия, супружница звеньевого, деловито копошилась в корыте, стоящем на скамье, возле крыльца.

Повезло Баре с женой, подумал бригадир. Как пчелка спозаранку по хозяйству хлопочет. Работящая, да и женщина из себя видная. Растрепанная, в старой линялой кофточке, а все равно желанная и вся к себе располагающая.

Бригадир не удержался и бибикнул жене звеньевого. Анастасия обернулась, заслонив от солнца глаза мокрою рукой. Пройдет несколько часов и бригадир вспомнит это мгновение, вспомнит каждую мелочь. Бездонный купол ясного неба над избой в три окна. Утренний ветерок в листве молодой яблони. Встревоженное лицо Анастасии, глядящей на него из-под ладони. И медленную каплю воды цвета ртути, упавшую с ее руки в темное корыто.

Бригадир выехал на «газике» на треугольную поселковую площадь и заметил мэра. Мэр только вышел из здания администрации поселка и шел куда-то через площадь. Мэр был не один. Его спутник, по виду приезжий, решил про себя бригадир, был одет в шорты, гавайскую рубашку и панамку. Из-под панамки поблескивали большие очки-хамелеоны, в оскаленных зубах торчал длинный мундштук со сломанной сигаретой, а к груди этот странный человечек прижимал старую печатную машинку. Странность спутника мэра была не в одежде и не в дерганной мультипликационной походке, а в том, что время от времени он куда-то пропадал, и бригадир его нигде не видел. Тогда бригадиру казалось, что мэр идет совсем один по пустой залитой солнечным светом площади и сам с собой разговаривает и размахивает руками.

 Бригадир остановил машину. Посидел немного за рулем, протирая кулаками глаза. Открыл дверцу и вылез из «газика». Было только начало десятого, а уже вовсю припекало. Он подошел к мэру. Мужчины сдержанно поздоровались. Оглянувшись по сторонам, бригадир решительно никого не увидел.

– Сводку по погоде смотрел? – спросил мэр.

Бригадир кивнул и сплюнул на асфальт.

– Успеешь до дождя?

– Поповское поле к обеду уберем. Нестеровское – до темна. А вот, на Болдырево придется ночью ехать.

– Ну-ну. Ты уж меня не подведи! А чего в поселок прикатил?

– Да вот, хотел в краеведческий музей новый экспонат завести…

И бригадир в двух словах рассказал о скелете фашиста, прикованного к пулемету посреди пшеничного поля.

– Это дело, – оживился мэр. – А то у нас там какая-то куцая композиция. Ржавый штык и тележное колесо от тачанки. А теперь будет целый фриц с пулеметом. Детвора сразу повалит.

– Ну, я поеду, – сказал бригадир.

– Ты, Афанасич, погоди. Как уберешь Поповское поле… Тебе все равно потом через Арбузиху ехать, загляни в чайную на полчаса. Кстати, я тебя не познакомил. Мой хороший приятель Рауль Дюк. Журналист.

И тут бригадир снова увидел этого нелепого человечка. Он стоял рядом с мэром со своим мундштуком и печатной машинкой. Бригадир испытал короткий приступ головокружения.

– Рауль про тебя очерк в газету напишет. О героических буднях наших хлеборобов. Ну, типа, интервью возьмет.

– Сейчас страда, каждая минута на счету, – сказал бригадир, расстегивая рубашку на груди.

– Знаю – знаю, – сказал мэр, опуская свою короткопалую пухлую руку на плечо бригадира. – Но очень тебя попрошу, Афанасич. Нам сейчас как никогда нужная поддержка прессы.

Тут с крыши стоящего неподалеку пятиэтажного дома стали падать телевизионные антенны. В прозрачном утреннем воздухе повис металлический звон. Бригадир взглянул на крышу и увидал, как двое полицейских корчуют очередную антенну. На полицейских была черно-зеленая униформа, кожаные сапоги и белые шлемы-респираторы, со встроенным противогазом, прибором ночного видения и системой связи.

– Я решил на корню извести телевидение в поселке, – объяснил мэр. – И это только начало. Я тут кругом насадю духовность…

Через чердачное окно на крышку выбралась какая-то тетка в лиловом халате и с воплями бросилась на полицейских. Копы оставили антенну в покое и, треща скремблерами раций, стали отступать. Один полицейский зацепился ногой за проволоку, кубарем скатился по скату и грохнулся с пятого этажа на асфальтовую дорожку под окнами. Рация в его шлеме издала протяжный писк – сигнал системы контроля жизнедеятельности.

– Вот и первые потери, – заметил на это мэр. – У нас тут как на войне. Ростки новой жизни с трудом прибивают себе дорогу.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – сказал бригадир, отступая к машине.

– Не забудь! – погрозил ему пальцем мэр.

– Я заеду, – пообещал бригадир. – Как уберем Поповское поле, так и заеду.

На току бригадир пробыл недолго. Машины с Поповского поля шли одна за другой, страда была в самом разгаре. Бригадир поглядел, как взвешивают на автомобильных весах еще одну груженую зерном «полуторку». Выкурил сигаретку, стоя в тени элеватора, послушал ровный гул зерноочистительного агрегата и поехал восвояси… Он ехал в пыли, следом за порожней машиной идущей за зерном. Возле Синьковского кладбища, где дорога была пошире, он обогнал грузовик, с разгону залетел в Арбузовскую горку и, уже подъезжая к полю, приметил, стоящего возле нескошенной полосы деревенского мальчишку. Своим зорким глазом бригадир увидал в руке мальчишки, сорванные на поле пшеничные колосья. Бригадир подъехал к пацаненку и, не глуша мотор, вылез из «газика».

– Ты чего творишь, малец? – спросил он грозно.

– А у нас волнистый попугайчик дома живет, – сказал мальчишка. – Я ему тут три колоска сорвал.

У бригадира перехватило дыхание.

– Это ж хлеб! – просипел бригадир. – Ты ж у государства воруешь! А ну, отдай!

И бригадир выхватил из детского кулачка пшеничные колоски и бережно убрал в карман.

– Пшел отсюда! Пока я руки тебе не повыдергивал!

Багровая пелена гнева заволокла синие колхозные дали. День сделался страшен, как видение Апокалипсиса. Пацан перелез дренажную канаву и, оглянувшись, крикнул стоящему возле «газика» бригадиру.

– А я вечером приду, когда вы уедете. Все равно все не скосите. Я тогда целую сумку наберу. Вот!

Бригадир глядел, как из-под ног припустившего к деревне пацана летела пыль, и боролся с сильным желанием перепрыгнуть дренажную канаву, догнать шалопая и научить любить Родину. Взяв себя в руки, бригадир обернулся к полю. День был погожим, небо высоким и синим, и не верилось, что уже завтра зарядят дожди.

Бригадир крякнул и подошел к машине. Он сел на горячее дерматиновое сиденье и хотел уже захлопнуть дверцу, когда приметил в стерне стеклянный блеск. Бригадир снова вылез из «газика», подошел и присел на корточки. В стерне лежала пустая стеклянная бутылка без этикетки. Бригадир поднял ее и понюхал горлышко. Из бутылки сильно пахло самогоном.

Сергей Белов еще разок накатил самогона. Надо было торопиться, пока солнце не раскалило кабину. Он спрятал бутылку среди ветоши на полу. Каждый раз, доезжая до края поля, Сергей делал хороший глоток из горлышка. Самогон был заборист и душист. Он сильно пах сивухой, от него делалось горячо во рту, и рвотный спазм скручивал глотку.

– Хорошо, – шептал Белов, утирая со лба крупные капли пота.

Его лицо сделалось красным. Ему было весело. Тяжелая машина легко слушалась руля. Сергей знал, что бригадир ни за что его не выкупит. Он мог выпить литр, а после сесть за руль. Другое дело запах. Надо будет пожевать полыни, а уж после идти на обед, решил Белов.

Бутылка была чистенька, с отмытой этикеткой. Прикладываясь к горлышку, Сергей видел белый солнечный блеск в бутылочном донце и радужные разводы на поверхности самогона… Неожиданно бутылка опустела. Как же так? недоумевал Сергей. Он развернул комбайн уверенной рукой, начал новую полосу, а пустую тару беззаботно пульнул за окно. Белов сидел, пригорюнившись, на тряском горячем сиденье, и мучительно думал, брать или не брать вторую. Решил брать, но только после обеда. Страда шла своим чередом, и ничего не предвещало беды, когда из пшеницы, прямо из-под жатки комбайна выбежал вдруг матерый бурый медведь. Белов с перепуга тормознул, да так, что машину повело. Он сидел и глядел на бегущего по пшенице медведя, а после стал искать в ветоши на полу бутылку с самогоном, пока не вспомнил, что весь самогон он уже выпил, а бутылку выкинул.

– Да, что же я за раздолбай такой! – крикнул сам себе Белов и, подняв жатку, пустил комбайн полным ходом, вдогонку за медведем-шатуном.

Сергей Белов был заядлым охотником. В кабине его комбайна, к задней стенке были прикручены небольшие оленьи рожки, а на рожках, на ремне висела охотничья двустволка. Поднять посредине лета, в пшеничным поле медведя-шатуна случай небывалый, исключительный и упустить такой шанс Сергей не мог… Нагнав понемногу медведя, Белов с винтовкой в руке высунулся в окно. Другой рукой Белов держался за «баранку», а ногой выжимал педаль газа. Медведь, словно, почуяв неладное, припустил к березовым посадкам, туда, где дренажная канава сама собой уширялась, заболачивалась и становилась подозрительно похожей на овраг. Медлить было нельзя. Сергей кое-как поймал на мушку, скачущую медвежью задницу, и нажал на курок. Грянул выстрел. В ту же секунду медведь пропал в канаве. Ружейной отдачей Белова отбросило назад, и он обо что-то крепко приложился затылком. Из глаз посыпались искры. Комбайн с разгону въехал в канаву. Для начала, ткнувшись носом в землю, машина поломала жатку, да так, что мотовило отлетело в кусты! После комбайн развернуло и покорежило. Все стекла в кабине к люлям повываливались из окон! И, наконец, со страшным скрежетом покосилась и оторвалась большая красная труба для сброса зерна. Фаллический символ комбайна и гордость любого хлебороба.

Когда Сергей Белов очнулся, в голове у него сильно звенело. На лбу лежала какая-то мокрая тряпка, а сам он валялся на травке возле дренажной канавы. Заслоняя собой, небо и солнце над Беловым нависал бригадир, размахивая у комбайнера перед носом пустой стеклянной бутылкой. У бригадира было страшное лицо свекольного цвета. Он что-то все время кричал, широко раззявя рот и плюясь. Юрка Шолохов и Мишка Нагибин удерживали бригадира, чтобы он не навалился сверху на Сергея, и его не покалечил. Когда Шолохов и Нагибин оттащили бригадира в сторону, Сергей попробовал сесть. Голова сильно кружилась. Еще Сергей заметил, что глядит на мир одним глазом. Он провел рукой по лицу и обнаружил, что левый глаз у него совсем заплыл и сильно болит.

– Чудно, – поделился своими наблюдениями Белов с Игорем Сковородой, оставшимся подле него. – Я вроде затылком долбанулся. А отчего у меня глаз заплыл?

– Это уже после, – сказал Игорь Сковорода, разглядывая божью коровку, ползущую по травинке. – Это, когда…

– Да, понял я, понял, – сказал Сергей, глядя вслед матерящемуся бригадиру, которого уводили вдаль комбайнеры. – Хорошо он меня приложил, от души!

– Петруша, когда увидел, что ты комбайном сделал, он тебя вообще застрелить хотел, – сказал Сковорода. – Уже и наган достал. Мы его еле оттащили… А какого лешего, тебя в овраг понесло, Серый? Нажрался?

– Чего значит, нажрался? – начал заводится Белов. – Ну, нажрался! Да не в этом, мля, дело! Я медведя-шатуна в поле поднял!

– Не может быть!

– Да, чтоб я сдох. Он у меня из-под колес выпрыгнул и, как почешет к кустам. Ну, я, понятно, за ним. Двустволку взял, думал, подстрелю!

– И сломал Агнец вторую печать и вышел из хлебов зверь резвый, как паводок и беспощадный, как суховей! – сказал покалеченный дед, выходя из-за комбайна.

Селивантий воспользовался моментом и снова достал из кармана свой скрюченный желтоватый палец и принялся трясти им у Игоря Сковороды перед носом.

– Неразумные, попомните еще слова мои! – пообещал дед. – Говорю вам, грядет час Черной Страды!

– Слышишь, Селивантий, я тебе как-нибудь этот палец отломаю, – пообещал Игорь беззлобно.

Незаметно появился Вовка Отрощенко и обнял покалеченного деда за плечи.

– Дед, у нас делов туева куча, а ты тут пророчествуешь, – сказал Вовка. – Иди вон, мотовило в кустах ищи.

И говоря так, Отрощенко увел покалеченного деда за кулисы.

К трем часам, когда убрали Поповское поле, из поселка прикатила полевая кухня. Комбайнеры уселись харчеваться на травке в подвижной тени берез. Сергей Белов тоже пришел, взял тарелку борща, но есть не стал, прилег возле тарелки и уснул. Вокруг Белова вились и жужжали мухи, и сильно пахло сивухой. Комбайнеры обедали не спеша, а отобедав и испив компота, дружно закурили. Это было простое и надежное счастье, отпахать полдня на комбайне, после плотно покушать и сидеть в тенечке, привалившись спиной к березе, курить сигаретку и смотреть сквозь завитки табачного дыма на скошенное поле.

Бригадир отозвал Валеру в сторонку.

– Похоже, у нас в бригаде завелся бутлегер, – поделился своей тревогой бригадир.

– Ну? – не понял сперва звеньевой. – А, барыга, что ли?

Бригадир сунул ему под нос бутылку из-под самогонки. Борисенко потянул носом и зажмурился.

– Ух! – выдохнул звеньевой. – Ядреный был первачок.

– Все сельмаги закрыты, в чайной водку тоже не продают, а эта скотина умудрилась нажраться, – сказал бригадир, глядя на сопящего в теньке Сергея Белова.

В борще у Белова было уже черно от нападавших туда мух.

– Свинья грязи найдет, – заметил на это Барисенко.

– Я бы щас его этим борщом накормил, – сказал бригадир.

– А кто барыжит, как думаешь, Афанасич? – спросил звеньевой с тревогой.

– А леший его знает!

Помолчали.

– Может, это Юрик или Мишка? Какие-то они не нашенские. Темные лошадки.

– Может, и они, – вяло согласился бригадир.

– Но это точно не Игорек, – сказал Борисенко. – Он положительный.

 Бригадир сплюнул на землю.

– А может, это кто из ремонтников? Может, Вован? Я знаю, он раньше самогон гнал из старого варенья. А первач чистил фильтрами от противогазов. Ничего, кстати, самогон…

– Ты Вовку не тронь, – скрипнул зубами бригадир. – Он больше самогонку не гонит. Пол лета в больнице провалялся. Панкреатит у него.

Помолчали.

– А может, на току кто барыжит? – подкинул новую версию звеньевой.

– Ну, тогда нам вообще карачун, – сказал бригадир. – В жисть не найдем.

– А если так, – предложил Борисенко. – Заезжаю я на весы и говорю мужикам: мужики, трубы горят, невмоготу, где бы самогонкой затариться? В долгу не останусь.

Бригадир задумался.

– Нет, Бара, лучше не надо. Во-первых тебе могут хороших люлей прописать, как провокатору. А во-вторых, это уже детектив какой-то получается, а нам еще хлеб убрать нужно. Ты лучше людей тихонько поспрашай, а если чего узнаешь, сразу мне шепни.

– Понял, Афанасич.

Бригадир протер травой миску и ложку и подошел к сидящим кружком комбайнерам.

– Ну чего, пожрали, мужики? – спросил бригадир. – Тогда хорош медитировать, давай по машинам! Нам до темна еще Нестерово поле убрать надо.

В чайной было шумно. Раскрасневшиеся мужики хлестали чай из стаканов. На столах поблескивали медные самовары. Золотой солнечный свет валил в окна.

– Я суровый человек, – рассказывал о себе бригадир. – Жизнь меня таким делала. Жизнь меня гнула, но не сломала. Я рос беспризорником, а когда подрос немного, стал промышлять разбоем и грабежом. Ну, понятно, чем дело кончилось… А тут война. Из тюряги я, значит, прямиком на фронт. Ну, дальше, тоже понятно, воевал, был ранен, попал в окружение, и потом опять-таки на зону. И вот, откинулся. И тут, братуха, потянуло меня в родные края, компас в груди как у перелетной птицы развернулся и указывает стрелкой прямиком на Клинско-Дмитровскую гряду. И я на товарняках, на попутках, на телегах, пешком, через овраги и балки, через картофельные поля и березовые перелески полетел в отчий дом, яки выпавший птенец обратно в родимое гнездо… Да, жизнь меня покорежила! Но, знаешь, братуха, когда я выхожу за околицу и гляжу на фиолетовые вечерние дали, мое сердце оттаивает понемногу. Люблю я эти овражки, бочажки, перелески, старые коряжистые дубы, одиноко стоящие среди закатных полей и увешанные шишками, разлапистые ели, хранящие тишину там, в густой лесистой чащобе. Еще я люблю шевеление трав на косогорах ленивым синим полднем… – тут взгляд бригадира упал на Олесю Кукуеву подавальщицу в чайной.

В простом коротком платьице с кружевным передником и с кокошником на голове Олеся несла куда-то вязанку баранок с маком.

– И это… – сбился бригадир, – округлости Лешенинских холмов… Словом, я люблю всю Средне-Русскую возвышенность и Клинско-Дмитровскую гряду в частности.

Бригадир и журналист сидели за маленьким столом возле самых дверей. А ремонтники и проштрафившийся комбайнер Сергей Белов, расположились поодаль под задернутыми белыми ситцевыми занавесками окошками. Белов лечился понемногу чаем и слушал краем уха, как брешет бригадир. Отрощенко с тоской и злобой глядел за окно, где качались на ветру верхушки берез, стоявших в карауле вдоль кромки поля. Покалеченный дед шепелявым беззубым ртом пытался разгрызть баранку.

В переднем углу чайной на табурете, в косом пыльном луче сидел еще один персонаж. В кепке, в джинсовке с подвернутыми рукавами, в синих спортивных штанах и кедах. Персонаж этот бренчал на гитаре и напевал не то блюз, не то частушку,

– Утро наступило, солнышко взошло.

Пьяной рожей влезло мне в окно оно.

Встал я потянулся, щец себе налил.

В ванной ты плескалась точно крокодил.

Публика в чайной в тот вечер собралась на редкость мирная. Барда пока не трогали.

– Вот тебе бабушка и юрьев день! – удивился Белов. – Это же Егор Панфилов!

– Кто? – с кислой гримасой на лице спросил Отрощенко.

– Панфилов, рок-бард из Москвы. Ну, как-то прошлой зимой я поехал в столицу за колбасой. Колбасу я, правда, не купил, зато познакомился в рюмочной у вокзала с нормальными пацанами. Пацаны позвали меня на квартирник Егора Панфилова. В Москве Егора все знают!

Вовка тяжело вздохнул и снова отвернулся к окну.

– Я не пойму только, чего он у нас в чайной забыл? – спросил Белов покалеченного деда с обслюнявленной баранкой во рту.

– Помню, мальцом, с другими пацанятами я бегал за околицу встречать хлебоуборочные комбайны, – делился с журналистом воспоминаниями детства бригадир. – Помню, как преображалось в одночасье, скошенное пшеничное поле…

Рауль Дюк сидел за столиком против него и лихо выстукивал на печатной машинке. В зубах журналиста торчал длинный мундштук с дымящейся сигаретой.

– Помню ряд золотых стожков, уходящих на самый край поля, в тень лесополосы, куда я не добегал никогда и уже не добегу. А ведь будто вчера это было! – бригадир отхлебнул еще чаю и улыбнулся доброй улыбкой.

Олеся Кукуева, сверкая коленками, подошла к столику. Она была невысокого росточка, зато вся ее маленькая ладная фигурка состояла из волнующих округлостей и выпуклостей.

– Еще чаю, мальчики? Морковного сока?

– Мне – капустного, – сразу взялся хамить Отрощенко.

Дед отложил в сторону обкусанную баранку.

– Дочурка, – попросил он. – Уважь старика, нацеди рюмку горькой.

– Не могу, дедушка. Пока страда спиртное не продают. Даже в Синьковском сельпо не купить.

Дед крякнул и снова взялся за баранку.

– Где тебя нашел я? В поле иль в лесу?

Сердце ты мне сушишь, больше не могу!

– зажигал в своем углу Егор Панфилов. Это был припев, что требовало от барда дополнительных вокальных усилий.

– Олеся, – сказал негромко Серега, в который раз уже падая в васильковую бездну ее глаз. Рука хлебороба теребила скатерть. – Какая ты сегодня…

– Какая? – тоже в полголоса, наклоняясь к Сереге, спросила Олеся.

Над ними точно раскрылся невидимый купол. Звуки чайной – звон ложек о стекло стаканов, гудение голосов, скрип половиц, бряканье гитары – все это отодвинулось куда-то далеко и сделалось совсем тихо.

– Ну, такая, – пробормотал Серега, теребя скатерть.

– Три минутки подожди, – сказала Олеся. – Я только Гальке скажу, чтобы меня подменила.

– В своих отроческих мечтах я поднимался по лесенке в кабину хлебоуборочного комбайна «Нива» и вел его по просторам бескрайних пшеничных полей. Еще меня сильно волновала большая красная труба для сброса зерна, – рассказывал между тем бригадир. – И вот, детская мечта сменилась буднями взрослой жизни. Труд хлебороба тяжел и почетен. И пусть я ношу в кармане галифе наган со спиленным серийным номером, но я не разочаровался в своем выборе… Не, мля, это ты лучше вычеркни! А то не так поймут…

Пока Рауль забивал последнюю строчку иксами, бригадир задумчиво грыз баранку и смотрел в потолок.

– Готово? – спросил он. – Тогда так. Труд хлебороба тяжел и почетен. И пусть я уже не тот малец, что выбегал когда-то за околицу встречать корабли полей, но и сегодня у меня захватывает дух, когда я гляжу из прокаленной солнцем кабины своего комбайна на плещущееся внизу бескрайнее пшеничное поле. Успеваешь?

Закругляя интервью, Рауль спросил у бригадира, как тот относится к новому мэру.

– Круто берет, – ответил бригадир.

– Солнышко ложится, вечер наступил.

Спать пора ложиться, я сходил отлил…

– наяривал рок-бард, сидя на табуретке в косом солнечном луче.

Через заднюю дверь Сергей вышел из чайной. Он стоял на крылечке, жевал травинку и глядел на березовую посадку вдоль поля. Тут из-за угла чайной выдвинулась хорошо известная Белову личность. Это был Ванька Кукуев, брательник Олеси. В руках у Ваньки был изрядного размера дрын.

– Ты чего тут трешься? – спросил Иван, чтобы завязать разговор.

У Белова сразу зачесались кулаки, и он стал придумывать, как бы обиднее Ивану ответить. Тем временем, из-за угла вышло еще двое обормотов и тоже с колами. Одного, щербатого Белов раньше не видел. А другого, мелкого, как пацан, с длинной фамилией Метрущенков, знал очень даже хорошо и помнил, что тот по-подлому дерется.

Задняя дверь чайной открылась и на пороге показалась Олеся Кукуева во всей своей красе.

– Ну, ладно, Олеська, я потом как-нибудь загляну, – сказал Белов бодро и завернул за угол.

За углом возле «буханки» стоял Вовка Отрощенко и оглядывался по сторонам.

– Серый, ты куда пропал? – спросил он Белова.

Сергей забрался в «буханку» к ремонтникам. Прежде чем хлопнуть дверью, оглянулся назад и увидал стоящую возле чайной троицу с дрынами.

Комбайн Игоря Сковороды неожиданно свернул с полосы и, заложив по полю широкую дугу, на крейсерской скорости устремился к Арбузовским кустам. Бригадир испугался, что машина со всего хода вломится в чащу, открыл рот и запихнул в него свой соленый от пота кулак, ободрав костяшки о зубы. Но Игорь резко тормознул возле молодого дубка. Машина качнулась и встала.

Что за чертовщина сегодня творится? думал бригадир, прыгая на «газике» по жнивью. А может, не врал покалеченный дед? Его сердце пропустило удар и в желудке похолодело, словно он проглотил ведерко пломбира. Что там Селивантий бормотал? Вышел из хлебов зверь, и звезды небесные попадали на землю, точно крыжовник… Да, нет, это чухня какая-то…

Возле комбайна Сковороды бригадир остановил машину. Здесь была тень, золотое вечернее солнышко скрылось за деревьями. Через пыльное стекло кабины бригадиру было видно, как Игорь Сковорода сидит, упершись подбородком в «баранку» и смотрит исподлобья на лесополосу. Арбузовские кусты только назывались кустами. Раньше между деревнями стоял глухой лес. Этот лес свели, чтобы было, где сеять хлеб, и теперь от леса осталась узкая полоска деревьев вдоль оврага.

– Эй, Сковорода! – почему-то шепотом позвал его бригадир.

Игорь не шелохнулся.

Может, помер? подумал тогда бригадир и полез в кабину по лесенке. Залез, распахнул дверцу.

– Игоряша, ты, живой?

Сковорода медленно обернулся к бригадиру и, улыбаясь расползшейся на все лицо улыбкой, сказал,

– А это ты, Афанасич? Заходи!

И гостеприимно махнул мягкой рукой. В ту же секунду бригадир почувствовал густой запах первача. На полу поблескивала пустая бутылка. Бригадир не стал забираться в кабину, а оперся рукой о крышу и с отчаянием посмотрел на нескошенное поле.

– Где-то здесь тропинка была, – заговорил Игорь Сковорода спокойным пьяным голосом. – Через кусты и дальше на Савелевскую горку. Я тогда еще мальцом был. Помню, там две старые ели стояли. Помню потеки засохшей смолы на толстых серых стволах. Эти старые ели были, как ворота в сказочный мир… Только не видать чего-то ту тропинку. Заросла, наверное.

– Сходи, поищи, – посоветовал бригадир.

Он говорил сквозь зубы, барабаня пальцами по крыше кабины. Багровые волны гнева захлестывали его сознание.

– И то верно, – обрадовался Игорек.

Он выбрался из кабины и спрыгнул в золотые волны пшеницы. Побрел вброд к кустам. Уже заходя, словно под кровлю, под ветвь векового дуба, наполовину пропав в густой зеленой тени, Игорь обернулся и виновато поглядел на бригадира добрыми пьяными глазами.

– Ты меня извини, Петруша, я тут забухал малек.

Бригадир стиснул рукоять нагана в кармане галифе. Сосчитал до десяти. Багровая муть перед глазами немного рассеялась. Спросил сипло,

– Кто тебе самогонку продал, не скажешь?

– Петруша, я бы сказал, – Игорь Сковорода развел руками. – Да только он просил не говорить. Сказал, ты шибко обидишься.

– А ну, давай, дуй в кусты своего детства! – заорал на него бригадир. – Иди там, с елками обнимайся!

– Не ругайся, Петруша, не надо, – сказал ему ласково Игорь Сковорода и пропал в Арбузовских кустах.

Сергей Белов кемарил в ромашках, на склоне дренажной канавы. Бригадир подошел и не сильно пнул его пыльным кирзовым сапогом в бок. Белов сел, хлопая спросонья глазами.

– Проспался, скотина? – спросил его бригадир.

– Афанасич, да я не в жисть! Черт попутал! Ты же меня знаешь…

– Знаю, – веско сказал бригадир и Белов затих.

Бригадир стоял на краю дренажной канавы, широко расставив ноги и скрестив на лобке руки. За его спиной было фиалковое вечернее небо с расплывшимся реверсионным следом самолета и рыжими кольцами рефракции от садящегося солнца. К его поношенным галифе налипла пшеничная труха, на лацкане его пиджака горела рубиновым светом звезда Великой Отечественной Войны. Его худое обветренное лицо было суровым и недобрым.

Сергей хрюкнул и вылез из канавы. Бригадир повернулся к Сергею спиной и пошел к своему «газику». Белов бежал следом.

– Второй шанс, тебе, сукиному сыну, даю, – говорил бригадир на ходу. – Молчи! За пьянку во время уборочной тебя под суд отдать мало. Но тут такая подлянка вышла. Сковорода забухал малек. Короче, сядешь на его машину. Проявишь себя на страде, и мы забудем о твоем позорном поступке.

– Афанасич, родной, – Белов обогнал бригадира и побежал спереди, по-собачьи заглядывая ему в глаза.

– Молчи! – сказал бригадир. – Я это не по доброте душевной. Ты меня знаешь, нет у меня душевной доброты.

– Знаю, Афанасич!

– Я человек суровый. Жизнь меня покорежила. Если бы Сковорода не забухал… Короче, свезло тебе, Серый!

Бригадир сел за руль «газика», Сергей Белов – позади. На пустом сиденье лежали две пустые бутылки из-под самогона. Одну бригадир подобрал в поле, на скошенной полосе. Другую нашел на полу кабины в комбайне Игоря Сковороды. Бригадир взял одну бутылку в руки, потом другую. И задумчиво их повертел. На обоих не было ни следов клея, ни кусочков бумаги от этикетки. Бутылки, наверное, сперва положили в таз с водой, чтобы отмокли, прикинул бригадир, а потом аккуратно отлепили этикетки. Спрашивается, на кой ляд?

– Слышь, Серый? – спросил он комбайнера. – Тебе кто первача продал?

– Мля, я ему пообещал, что не скажу. Типа, слово дал.

Бригадир вцепился руками в «баранку» и сидел так минуту-другую, осторожно дыша и пережидая, пока багровая пелена гнева перестанет застилать глаза.

– Не ешь сердце, Афанасич, – сказал ему Белов. – Ты гляди, к Баре супружница на велике прикатила. Любопытный факт.

Сквозь пыльное ветровое стекло бригадир увидел, как комбайн звеньевого остановился в начале новой полосы. К комбайну на велосипеде подъехала жена Валеры Борисенко, Анастасия. Валерка бодро спустился по лесенке. Удерживая велосипед за руль, Анастасия пообнималась немного с мужем. К багажнику велосипеда была прикручена корзинка. Из корзинки Анастасия достала газетный сверток и еще один и еще. Барисенко бережно принял у жены свертки и по лесенке забрался в кабину.

– Ну, и фигле? – спросил бригадир, – пожрать привезла…

И тут бригадир вспомнил, что уже видел Анастасию сегодня утром. Воспоминание обрушилось на него, как ушат ледяной воды. И он припомнил теперь каждую мелочь. Бездонный купол ясного неба над избой в три окна. Дрожание листьев яблоньки на утреннем ветерке. Встревоженное лицо Анастасии, глядящей на него из-под руки. И веселый блеск стеклянных бутылок, сохнувших на кольях забора…

 Бригадир покосился в зеркальце заднего вида и увидал, как Белов подмигивает ему целым, еще не подбитым глазом.

– Я сейчас на кого-то шибко обиделся, – сказал бригадир.

В поздних сумерках хлебоуборочная бригада «Василек» снялась со скошенного поля. Машины шли с зажженными фарами, в слепящих электрических лучах клубилась пыль. Бригадир стоял возле старого «газика» на обочине и смотрел на проходящие мимо машины. Приметив нужную, бригадир на ходу ухватился за лесенку и залез в кабину. Распахнул дверцу.

– Подвинься-ка, – сказал он звеньевому.

Борисенко подвинулся, и бригадир присел на край обитого дерматином сиденья. Какое-то время ехали молча. Дорога шла по задам деревни, и в окошко были видны силуэты крыш и яблоневых деревьев.

– Не узнал, кто самогонкой в бригаде барижит? – спросил бригадир.

– Глухо, как в танке, – ответил Валера.

– Редкостная сволочь, наверное, – сказал сквозь зубы бригадир.

– Не то слово, – оживился звеньевой. – Если бы я его поймал, то сразу, без разговоров сунул бы в ухо.

– На! – сказал бригадир и залепил Борисенко в ухо.

Голова звеньевого со звоном ударилась о стекло кабины. Осколки стекла посыпались на пол, полетели в темноту, на дорогу.

– Афанасич?! – закричал Борисенко, выпучив глаза, – ты чего дерешься?

– А того, – ответил бригадир. – Чего же тебе не хватало, Валера? Справный дом, жена – красавица, всё у тебя было. И зарабатывал ты, грех жаловаться… Нет, не пойму, как же ты барыгой заделался? Да в военное время я бы тебя, как вредителя к стенке поставил!

– Афанасич, ты чего на меня напраслину гонишь? Ты же меня не первый год знаешь? – спросил звеньевой, опасливо косясь на бригадира.

Одной рукой он держался за «баранку», а другой за ушибленное ухо. Бригадир долго ему не отвечал, а только молча глядел за окно. Деревня кончилась, вдоль дороги в сиреневых сумерках стояли одинокие березки.

– Это вы ловко придумали, – сказал он, наконец. – Жена дома самогонку гонит, а муж на работе барыжит. А супруга у тебя славная: домовитая, хозяюшка. Прежде чем первач разливать, все бутылочки помоет, этикетки отпарит, на забор повесит. Что же вы за люди такие? А может, вы и не люди вовсе? Может, вы со своей Анастасией только снаружи люди, а внутри у вас какие-то твари живут. Вроде как пришельцы из других миров. Я такое кино в видеосалоне смотрел. Этих тварей потом еще из огнемета всех сожгли.

Теперь долго молчал звеньевой. За пыльным окном кабины высвеченная лучами фар моталась разбитая проселочная дорога.

– Я завтра уволюсь. Из района уеду, – сказал, подумав, Борисенко.

– Ты у меня из страны уедешь, – пообещал бригадир. – А ну, стой! Что там еще такое?

Шедшая впереди машина резко остановилась. Звеньевой тоже тормознул.

– Сиди пока здесь, – сказал бригадир. – А я пойду, погляжу.

На дороге, возле головной машины толпились комбайнеры, ремонтники и водители грузовиков. Трещали моторы, пахло соляркой и бензином. В контрастном свете фар покалеченный дед Селивантий с бельмом на глазу был особенно страшен. Бригадир, наверное, содрогнулся бы от ужаса, если бы не был так взбешен.

– Чего стоим, мужики? – спросил, чуя недоброе, бригадир.

– А ты погляди сам, Петруша, – сказал появившийся, шут его знает, откуда, Игорь Сковорода.

– Куда глядеть-то?

– Они здесь, – сказал тихо Игорь и ткнул указательным пальцем вверх.

Осторожно, одним глазом бригадир покосился на темное, ночное уже небо. Небо, как небо. Звезд до черта, а луны не видно.

– Над дорогой, – подсказал Игорь. – Прямо в зените.

Переборов смутную тревогу бригадир задрал голову вверх, так, что хрустнула шея, и со всей силой уперся взглядом в ночной небосвод. И он увидел. В полночном зените, над проселочной дорогой, над комбайнами и грузовиками, над горсткой людей, высоко в черной пустоте, среди млечного блеска звезд.

– Ёхарный бабай! – прошептал бригадир.

– Это пришельцы, Петруша, – так же шепотом сказал Игорь Сковорода. – Это НЛО.

– Сам вижу, – сказал бригадир.

Он уже пришел в себя. Закурил сигаретку, затянулся.

– И я увидел звезду, упавшую с неба на землю, – молвил дед Селивантий, тыкая в небо своим скрюченным пальцем. – И был ей дан ключ к проходу, ведущему к бездне.

Стоящие поодаль, комбайнеры молча внимали.

– Нельзя нам на Болдырево, – сказал тихо Игорь. – А то, как бы беде не быть. Эти вон, тоже на Болдырево летят.

Бригадир проводил взглядом косяк НЛО. И верно, тарелки шли на Болдырево.

– Да шут бы с ними, пускай летят, – отмахнулся бригадир. – Там щас много всякого летает. Там и наши летают. Орбитальная станция «МИР» называется. Не слыхал?

– И тогда я увидал могучего Ангела, спускавшегося с небес. Он был облачен в облако, вокруг головы у него была радуга, – сказал дед Селивантий и задумался.

– Ты лучше послушай Вещего Деда, – зашептал Сковорода. – Было два знака. Это когда Бара в пшенице фашиста нашел и еще, когда Серый медведя-шатуна в поле поднял. Две печати сломаны… Вещий Дед говорил нам тогда, да только мы, маловеры, не слушали. А теперь, нате вам! Сломана третья печать!

Игорь Сковорода говорил все тише и тише. Бригадир отчего-то решил заглянуть ему в глаза. Глаза у Игоря были нехорошие. Круглые, как пуговицы, черные и блестящие. Потом бригадир заметил, что колхозники, стоявшие на дороге поодаль, вдруг придвинулись и обступили его со всех сторон. Все они были люди проверенные, можно сказать, родные. Не первый год бригадир работал с ними рука об руку. Но что-то неуловимо переменилось в этих людях. Будто он оказался вдруг на дне какого-то нехорошего сна. И колхозники, стоявшие вокруг бригадира, теперь казались ему чужаками.

Может, это фары так светят, думал бригадир с тоской, вглядываясь в молчаливые неприветливые лица. А может, это я замотался сегодня до чертиков.

– Попомните еще слова мои, – пошел дед Селивантий по второму кругу. – Никто не выйдет живым нынче ночью с Болдырева поля! Спасайтесь, неразумные! Близок уже час Черной Страды! Бегите отседова в ваши города и станицы!

– Тикай, мужики! – заорал кто-то дурным голосом, то ли Юрка Шолохов, то ли Мишка Нагибин, бригадир не разобрал. – Разворачивай машины! Гоним в Синьково пока живые еще! Там на улицах горят фонари! Там нет страха!

– Да вы что тут, с ума, что ли все посходили! – заорал бригадир, силясь своим криком разорвать эту обморочную пелену сна.

Выхватив из кармана галифе наган, бригадир пальнул в воздух. В ушах зазвенело.

– А ну, окаменели все!

И с дымящимся наганом в руке бригадир пошел через пахнущую пороховым дымом ночь. Подойдя поближе к Селивантию, он сильно ударил покалеченного деда рукоятью пистолета в висок. Селивантий, как куль повалился в дорожную пыль.

– Провокатор, – коротко объяснил бригадир и, помолчав немного, спросил комбайнеров, – Что же вы, мужики, контуженного слушаете? Да его из бригады гнать надо было к чертовой бабушке! А теперь и вовсе старый хрен под суд пойдет.

Из кармана пиджака бригадир выхватил порванный конверт с печатями и помахал им в воздухе.

– Это вот сводка по погоде. Из Дмитрова телеграфом передали. Завтра к вечеру начнутся обложные дожди. А это значит, что жать будет нельзя. Это и идиоту, мля, понятно. У нас времени на все – сегодняшняя ночь и завтра полдня. Вот и считайте сами – Болдырево не скошено и Лешенинские поля стоят. Если завтра к обеду не успеем – погубим хлеб.

Бригадир развел руки в стороны.

– Такие дела, мужики.

Комбайнеры стояли, потупясь, на дороге в лучах фар головной машины. Потом Юрка Шолохов, а может это был Мишка Нагибин, сказал,

– Чего ждем, хлопцы, ехать надо!

И все ушли, разбрелись по машинам. Головной комбайн бибикнул, бригадир отошел в сторону, пропуская машину.

– Ты прости, Афанасич, что я сдрейфил, – сказал Сергей Белов. – Уж больно жутко было Селивантия слушать, да еще «тарелки» эти.

– Ты лучше меня бойся, – посоветовал ему бригадир. – От этих летунов чего угодно ждать можно, глядишь, и обойдется еще. А я, если чего не так, точно шлепну. Уразумел?

– Уразумел, – кивнул Серега.

На той стороне Болдырева поля, над покойными волнами пшеницы стояли на тонких паучьих ногах три НЛО. От внеземных объектов шел мертвенный зеленоватый свет. Он заливал хлеба точно светящийся туман. Еще был слышен низкий тревожный гул. Пришельцев пока никто не видел.

– Так, – сказал бригадир.

Он еще раз жадно затянулся и бросил окурок на землю. Тщательно затушил сапогом.

– Вован, дуй в Синьково, к мэру. Пусть телеграфирует в Дмитров.

– Ага, – сказал Вовка Отрощенко и, сунув руки в карманы, вразвалочку пошел к машинам. Остановился.

– Афанасич? – спросил ремонтник. – А чего телеграфировать-то?

– Вот это, мля! – сказал бригадир и показал рукой на поле. – Пришельцы зпт жители инопланетных миров совершили посадку на Болдыревом поле тчк Принял решение вступить в контакт с внеземным разумом тчк Бригадир хлебоуборочного звена «Василек» Петр Афанасьевич Покрышкин.

– Ага, – кивнул Отрощенко и, сунув руки в карманы, вразвалочку пошел к машинам.

Бригадир проводил его сутулую спину недобрым взглядом, а после, прищурясь, стал смотреть на призрачные силуэты НЛО. Колосья пшеницы на фоне зеленоватого зарева казались черными и если вычесть тревожный непонятный гул, то на Болдыревом поле стояла мертвая тишина.

– Жуть какая, – сказал один колхозник. – Как у Феллини.

– Чего?

– Я, говорю, кино такое видел. Там все было прямо как здесь. Тоже все будто ненастоящее.

– А про что кино?

– Да шут его знает. Я заснул потом…

– Надо идти, хоть и боязно, – сказал бригадир, обводя взглядом притихших людей.

Он невесело усмехнулся.

– Ну что мужики, мне кто-нибудь составит компанию?

Повисла неловкая пауза.

– У меня сынок младшенький скарлитинкой болеет, – сказал почему-то Юрка Шолохов.

– А может, Афанасич, не стоит нам особо геройствовать? – спросил осторожно Мишка Нагибин, – вот, пущай, приедут из района спезназовцы в противогазах. Они-то специально обученные, пускай разбираются.

– Пойдем, Афанасич, прошвырнемся, – предложил Сергей Белов.

– Молодца, Серый, – обрадовался бригадир. – Так держать… Эй, барыга? Ты где там? Не свинтил еще?

Из темноты, на свет фар вышел Валера Борисенко. Одно ухо у него было заметно больше другого и казалось, что оно само собой светится тусклым лиловым светом. В глаза комбайнерам бывший звеньевой старался не смотреть.

– Ну-ка, неси живо банку с отравой, вредитель, – распорядился бригадир.

– Какую банку, товарищ бригадир? – деланно удивился Борисенко. – Была у меня где-то баночка с солидолом, щас пойду, поищу.

– Ну, поищи, – с угрозой сказал бригадир. – А я тебе этим солидолом потом всю рожу вымажу. Самогон тащи, скотина! Мне твоя отрава для дела нужна. В контакт иду вступать с инопланетной жизнью. Тут без пол-литры никак нельзя.

– А мне на суде зачтется? – спросил Валера.

– Еще как зачтется, – пообещал бригадир.

Борисенко ушел назад во тьму, но скоро вернулся и принес бутылку с первачом. Бригадир отобрал у него бутылку и сунул в карман пиджака.

– Еще одна просьба, мужики. Стаканы одолжите, у кого есть.

– У меня нету, – честно признался Белов. – А ее так потребляю, из горла.

Один стакан нашелся у Шолохова, второй одолжил Нагибин.

– Спасибо, мужики, – сказал бригадир и спрятал стаканы в другой карман пиджака.

– Ну, Серый, пошли, что ли?

Белов молча кивнул и они вошли в пшеницу. Пройдя с десяток шагов, бригадир остановился и обернулся к оставшимся у дороги машинам и людям. Стоя, там, среди черных колосьев он долго вглядывался эти родные лица, силясь запомнить каждую черточку, словно прощался, словно уходил навсегда.

Игорь Сковорода, глядя на силуэт бригадира, подсвеченный мертвенным зеленоватым светом, не сдержался и заплакал.

– Не плачь, Игоряша, – сказал тогда бригадир и всем, кто остался возле машин, показалось, что его голос доносится до них издалека, будто бригадир ушел уже за пару верст.

– Не плач, Игоряша, – сказал бригадир. – Я скоро. Мы еще успеем все поле убрать до дождя.

Он резко отвернулся и зашагал по пшенице к стоящим вдалеке силуэтам НЛО.

Бригадир и Сергей Белов шли по пшеничному полю к кораблям пришельцев. Они вошли в светящийся туман, и свет поглотил их. Кругом не было видно не зги, как если бы они шли в кромешной тьме. Со всех сторон их окружало зеленоватое мертвенное сияние. Качались потревоженные шагами людей пшеничные колосья. И что-то тревожно и низко гудело вдалеке.

– Постой, – сказал хриплым голосом бригадир.

– Стою, – отозвался Белов.

– Давай жахнем! – предложил бригадир. – А то у меня чего-то поджилки трясутся.

– Можно, – согласился Белов.

Бригадир достал из кармана стаканы и сунул их в руки комбайнера.

– На, вон, держи, а я самогонки налью.

Бригадир вытащил из горлышка газетную затычку и налил в стаканы, где-то, ну примерно, на треть.

– Хорош, – сказал он, пряча бутылку в карман. – Ну, чтобы не болеть!

– И вам того же.

Выпили.

– Ядреная, – пожаловался Белов, – закусить бы.

Бригадир похлопал себя по карманам.

– А вот, – сказал он, показывая Сергею три пшеничных колоска.

Ловко потер колосья в ладонях, сдул труху.

– Держи!

Сергей протянул руку и бригадир насыпал ему пшеничных зернышек, а, что осталось, кинул себе в рот и стал старательно пережевывать.

– Как в детстве, – поделился мыслями бригадир.

Белов согласно кивнул.

– Слышь, Афанаcич, – спросил он немного погодя, – а может, еще махнем?

Было видно, что бригадир колеблется. Он снова достал из кармана бутылку и критически оценил объем алкоголя.

– Нет, Серый, – сказал он с сожалением. – Нам еще контакт устанавливать. Может не хватить. Давай-ка, лучше шевели помидорами, а то до утра провозимся.

– Ну, тогда ладно, – согласился Сергей Белов.

И они пошли дальше по пшеничному полю, к мерцающим силуэтам НЛО.

Год спустя. Пашка Осокин

Погожим осенним вечером, в первых числах сентября Пашка Осокин катит на стареньком желтом фольксвагене по федеральной трассе А 108. Сверившись с дорожным атласом, он проезжает насквозь поселок Новое Синьково – белые блочные дома, сельмаг, почта, дом культуры, техникум. На торцевой стене техникума выложена мозаика, символически изображающая трудовой подвиг колхозника, под стеной на постаменте стоит весело раскрашенный плуг. За зданием сельскохозяйственного техникума из-под земли, словно грибы, вырастают бревенчатые избы – резные растрескавшиеся наличники, двускатные крыши, крытые, где рубероидом, где шифером, а кое-где дранкой. Палисадники забиты зеленью – сиренью, вишнями и майским деревом, а за палисадниками, за огородами, за кронами яблоневых деревьев сквозит рыжая от закатного солнца Яхромская пойма… А это, надо понимать, Старое Синьково, решает Пашка, снова сверившись с картой. Дорога идет под горку, его старенький «жук» громыхает по мосту через речку Варварку. За мостом, за обветшалой церковью с березкой на крыше Пашка Осокин сворачивает с трассы на проселочную дорогу и катит, поднимая пыль, по деревенским задам, мимо длинного прудика затянутого зеленой ряской, мимо кладбища в тоскливой ольховой роще, мимо Синьковской плотины. Песчаный пляжик на другом берегу горит в лучах садящегося солнца, как рыжий яичный желток из-под деревенской курицы-несушки… Пашка Осокин узнает эти места, где никогда прежде не был, он складывает из отдельных фотографий географию местности. И когда его верный «жук», тарахтя, заползает в горку, у Пашки уже не остается сил разматывать дальше дорогу. Он глушит мотор. Выходит из машины, и стоит, облокотившись о дверцу. Он смотрит по сторонам, не в силах еще поверить, что не спит, что нашел это место. Нагнувшись, Пашка зачерпывает с дороги пригоршню пыли, пыль прохладная и мягкая, как сметана. Пашка Осокин садится на обочину, смотрит из-под руки на пляжик, тихо смеется, кусает губы, утирает слезы со щек. Он забывается и сидит так, пока не начинает смеркаться. Озябнув, Пашка забирается в фольксваген и катит дальше, пока не доезжает до деревеньки. Паркуется на обочине. Смотрит в раздумье сквозь ветровое стекло. Быстро темнеет. На полях лежат сиреневые тени. За рядком тонких березовых стволов стоит большая изба, и в ее, убранных резными наличниками, окнах весело горят желтые огни. «Чайная» – читает Пашка облупившуюся вывеску. Распахивает дверцу, выбирается из своего маленького автомобильчика, потягивается, разминает ноги и идет, к этой самой чайной, чтобы выпить чаю с дороги.

Заходит. Ну, чайная, значит. Интерьер, скажем прямо, без излишеств, но колоритный. Длинные столы из оструганных досок застелены белыми скатертями с петухами. На столах ведерные медные самовары, тусклые, с помятыми боками. Чашки, блюдца, сушки с маком. Скамейки, протертые задницами колхозников и сельской интеллигенции до лакового блеска. Закопченные бревенчатые стены. Промеж бревен мохнатится пакля. Посетителей не густо – пара механизаторов из хлебоуборочной бригады «Василек», поселковый доктор, с бритым черепом, похожий на беглого нацистского преступника и медсестра Наташа, бледная незамужняя девица. Механизаторы пьют чай и ведут неспешную беседу.

– Как же мне всё осточертело, – жалуется Вовка Отрощенко. – Запью.

– Сдохнешь, – вразумляет его Игорь Сковорода. – У тебя ж панкреатит.

– А я тихохонько, по маленечко, – говорит Вовка, хватая себя пятерней за редкие волосы. – У-у-у-у! Сколько же славных летний деньков прошло в пустую! Сколько закатов наблюдал я со своего балкона со стаканом кефира в руке! К люлям такую жизнь!

Пауза. Игорь задумчиво пьет чай с прикуску. Отрощенко со злостью смотрит в сторону.

– А знаешь что, Вовчик, – говорит Сковорода, посветлев внезапно лицом, – давай на Савельевскую горку сходим! В березняке у костра посидим. Будем картошку в углях печь, как в детстве. Только пускай сперва осень в силу войдет, и лист на березе пожелтеет.

– Вот-вот, – оживляется Вовка, – и я про тоже! Пару банок возьмем и сала шматок. А как вмажем, пойдем в сельпо окна бить!

– А это еще зачем? – удивляется Игорь.

Пашка Осокин берет с посудного столика возле дверей чистую чашку и блюдце и садится за стол к механизаторам, прячась от Вовки за самоваром. К нему подходит чайная барышня Олеся Кукуева с заварным чайничком и ниткой баранок с маком. Когда Пашка смотрит на Олесю, он видит ее круглые коленки, смело выглядывающие из-под сарафана, но кроме коленок ничего разглядеть не может. Олеся хоть и невелика росточком, но вся состоит из округлостей и выпуклостей, она как неваляшка, как елочная игрушка в своем коротком сарафане и кокошнике с косой, и Пашкин взгляд никак не может на ней удержаться и то и дело соскальзывает куда-то в сторону. Едва не окосев, Пашка бросает попытки разглядеть Олесю и обращается непосредственно к сидящей на заварочном чайнике румяной кукле,

– Спасибо, милая барышня.

Олеся ставит чайник на стол перед Пашкой.

– С чабрецом, – говорит она и спрашивает, – а вы к нам издалека? Это ведь ваш там, на околице, автомобильчик желтеет в сумерках?

– Из Москвы, – говорит Пашка, – по делам, проездом. Да, мой.

Он снимает с чайника румяную куклу, щедро наливает в чашку заварки, тянется к самовару за кипятком, кладет щипцами колотый сахар из вазочки. Пьет чай, обживается, ставит чашку на стол. Вытянув ноги под столом, Пашка слушает в пол уха негромкий трёп механизаторов и смотрит сквозь окно на деревенскую околицу, где, плюща рожу об оконное стекло, стоит осенняя ночь. Дождавшись, пока чай немного остынет, Пашка пьет его скупыми глотками, удивляясь какой же он вкусный и сладкий этот чай. Выпив первую чашку и утерев со лба выступивший пот, он тут же наливает себе вторую.

– Барышня!

Олеся подходит к столику.

– Тут, вот какое дело, – говорит Пашка Осокин, – мне бы с хозяином словечком перемолвиться.

– Это можно, – отвечает чайная барышня, – пойдемте.

Пашка поднимается со скамьи и идет следом за Олесей, в темный коридорчик за занавески. Коридорчик изгибается и приводит их в тупик, к запертой двери. Олеся негромко стучится.

– Ефим Поликарпыч, к вам приезжий, из Москвы. Словечком перемолвиться.

– Тревёзый? – спрашивает осторожно хозяин из-за двери.

– Тревёзый, – отвечает Олеся. – Они на машине приехали.

– Ишь ты! Ну, пущай тогда.

Олеся толкает дверь, та, скрипнув, распахивается, и Пашка оглядывает с порога маленькую комнатку, скорее даже не комнатку, а чулан. Чулан этот слабо освещен керосиновой лампой, стоящей на столе-конторке в углу, подле забранного решеткой окна. 3а конторкой вполоборота к двери сидит на табурете сам хозяин заведения Ефим Суббота, колоритнейший персонаж, я вам доложу. Этот сухой, крепкий еще старик с седой бороденкой, в белой, перепоясанной шнуром, косоворотке и старенькой овчинной безрукавке смотрит на Пашку Осокина внимательным цепким взглядом сквозь блескучее стеклышко монокля. При видя Ефима Субботы Пашке хочется стянуть с головы кепку-восьмиклинку, прокашляться в кулак и уж только потом, набравшись храбрости, шагнуть за порог. Пашка уже тянет к голове пятерню, но вспоминает, что никакой кепки у него нет, поэтому деликатно кашляет, проходит к конторке и останавливается в золотистом облачке света, мерцающем подле лампы.

– Павел Осокин, – представляется он хозяину и слышит в ответ,

– Ефим Суббота. Сесть не предлагаю, потому, как стульев для посетителей в кибинете не держу. Чем обязан, сударь?

– Чай у вас изумительный, – говорит Пашка, ни сколько не кривя душой. – Я, признаться, вкуснее чая в жизни не пивал. На родниковой водице?

– На ней, – соглашается терпеливо Ефим.

Пашка вздыхает, топчется у конторки, смотрит с тоской по сторонам, снова вздыхает и, наконец, решается:

– Я, Ефим Поликарпыч разыскиваю одного моего хорошего приятеля. Вы, конечно, слышали песни Егора Панфилова? Их крутили, да и сейчас еще крутят на «Милицейской волне» и «Дорожном радио». А песня про крокодила несколько месяцев возглавляла хит-парад «Чертова Дюжина».

– Нет, не слыхал.

– Ну, как же так! – огорчается Пашка Осокин. – Егор талантливый музыкант и поэт. Восходящая звезда русского рока. Что-то вроде Башлачева и Джима Моррисона… Н-да, и вот, представьте, какая штука, год назад Егор пропал, говорят, уехал из Москвы и с тех пор о нём ни слуху, ни духа. А мы как раз отобрали материал для первого студийного альбома. Арендовали студию. Музыкантов сессионных пригласили. Были запланированы концерты по дальнему и ближнему Подмосковью. Опять же, контракт… Я уже отчаялся найти Егора, когда совершенно случайно узнал… От одного престарелого хипаря, пилигрима… Тоже поэт, хронический алкоголик. Я навещал его в больнице, зимой, в конце февраля, была такая тоскливая серенькая оттепель… Впрочем, это не важно… Ефим Поликарпыч, я знаю, что Егор Панфилов объявился у вас в колхозе. Его видели в Новом Синькове в компании с вашим мэром…

Тут Пашка осекается на полуслове, потому что замечает, как по лицу Субботы пробегает судорога. Хозяин чайной стоит, цепко уцепившись за крышку конторки и зажмурив глаза, будто пережидает острую боль.

– Милостивый государь, – говорит Суббота, выдохнув, и его тихий голос похож на шелест. – Вы, верно что-то попутали. Какой еще мэр? У нас тут колхоз, поселок городского типа, деревеньки, вон, в три избы. Никакого мэра у нас нет, и отродясь не было, а есть сельская администрация! Зарубите себе это на носу! Рад был помочь, однако, час уже поздний…

– Да, постойте, Ефим Поликарпыч, я же не про то хотел… Вы, может статься, встречали моего приятеля? Не заходил ли он выпить чайку? Не пел ли песен в вашей замечательной чайной? Не исхудал ли?

– У нас, сударь, это не принято, чтобы в чайной, значит, концерты всякие устраивать, – отвечает Суббота, – бывает, Сергей Белов побренчит немного на гитарке, но это если не шибко пьяный. Однако не обессудьте, час уже поздний…

– Ну, Ефим Поликарпыч, родненький, – взывает Пашка к жестокосердечному хозяину, – вы, может статься, запамятовали? У меня при себе кассета, вы послушайте, я вас очень прошу, может, что припомните. У вас, я вижу, на подоконнике и магнитафончик стоит.

Ефим Суббота хмурится, вздыхает, но жестом разрешает воспользоваться магнитофоном. Пашка достает из кармана куртки кассету с песенками рок-барда Егора Панфилова.

– Запись, правда, совсем плохенькая с одного квартирника. Сейчас, перемотаю.

Отматывает на начало. Включает:

Электрический гул. Приглушенные голоса. Кашель. Смех. Шарканье ног. Дребезжание плохо настроенный гитары, звук такой, словно играют из-под воды. И все же, в этой плохенькой записи есть энергетика, есть атмосфера. Стоит закрыть глаза, и сразу попадаешь в просторное подвальное помещение. Тусклые лампочки на обросших пылью проводах, волны табачного дыма под закопченными сводами, и люди, словно черные птицы сидят на корточках там и сям и стоят вдоль стен. Возле микрофонной стойки, в дымном конусе света – тень человека с гитарой на ремне. Это Егор Панфилов. На рок-барде синие тренировочные штаны и джинсовка с кокетливо подвернутыми рукавам, а под джинсовкой линялая футболка с растянутым воротом. Немного вьющиеся темно-русые волосы лезут Егору в глаза, он похож на лохматого, сбежавшего из дома пуделя. Егор Панфилов бренчит на старой акустической гитаре и напевает узнаваемым хриплым тенорком,

– Утро наступило, солнышко взошло,

Пьяной рожей влезло мне в окно оно.

Встал я потянулся, щец себе налил.

В ванной ты плескалась, словно крокодил.

Где тебя нашел я?

Ефим Суббота терпеливо слушает, по-птичьи наклонив голову на бок. Стараясь не шуметь, достает из конторки кисет и сворачивает самокрутку. Брякает последний аккорд. Пашка выключает магнитофон и прячет кассету в карман.

– Да-а-а-а, душевно поет, чертяка, – качает головой хозяин, – Нет, прежде не слышал, не доводилось.

Дверь со скрипом отворяется и в комнатку заглядывает Олеся Кукуева.

– Ефим Поликарпыч…

– Иду, девонька, иду.

Ефим Суббота прикручивает фитиль у лампы, и Пашка, как сомнамбула отступает из чуланчика в коридор. В зале ни души, верхний свет потушен, только заглядывает в окна сквозь качающуюся березовую листву уличный фонарь. Осенняя ночь тревожна, выйдя из чайной, Пашка стоит подле крыльца и смотрит, как хозяин запирает дверь на внушительный амбарный замок. Заперев чайную, Ефим Суббота раскуривает приготовленную загодя самокрутку и уходит прочь по деревенской улице. Потоптавшись немного возле крыльца, Пашка возвращается к своему стоящему на обочине верному «жуку».

Просыпается Пашка Осокин от сильного дискомфорта в области мочевого пузыря. Терпеть нет никакой возможности. Он распахивает дверцу и, охая, выбирается из «жука». Стоит, пошатываясь со сна, на обочине дороги и справляет малую нужду. Только-только начинает светать. Влажная серая пустота окружает его со всех сторон. Пропала березовая посадка, пропала чайная, нет деревни, нет Пантюхинского лесничества и Синьковской плотины внизу под обрывом тоже нет. Остался только пятак грунтовой дороги, присыпанной щебенкой, и посреди этого пятака стоит желтенький фольксваген, а рядом топчется Пашка Осокин и таращится спросонья в туман.

– Да, хороший чаёк…

Он зябко ежится, зевает и тут из тумана, верхом на велосипеде беззвучно выезжает мужик в телогрейке и коричневой шляпе. К раме велосипеда привязана пара длинных ореховых удилищ, снабженных лесками, пенопластовыми поплавками, грузилами и крючками. Пашка пугается, что велосипедист его зашибет и прижимается спиной к капоту «жука». Он успевает разглядеть худое бритое лицо интеллигентского разлива, очки и папироску в зубах. Пашку обдает ядреным табачищем и ранний рыбак пропадает в тумане, словно его и не было.

На Синьковскую плотину поехал, думает себе Пашка и лезет в фольксваген, досыпать.

В другой раз Пашка просыпается, когда уже совсем рассвело. Стекла «жука», затянуты серебряной пленкой росы. Мочевой пузырь вот-вот лопнет. Терпеть нет никаких сил.

– Хороший чаек, – охает Пашка.

Распахнув дверцу, он вываливается в сверкающий солнечный мир. Справив малую нужду, Пашка стоит подле дренажной канавы, глядя на густую росистую тень, протянувшуюся от березовой посадки по дороге. Сна у него ни в одном глазу. Недолго думая, Пашка Осокин садится за руль, бесцеремонно будит «жука» и катит мимо чайной, за поворот, по деревенским задам. По другую сторону проселочной дороги тянется убранное поле, за полем – заросший кустами овраг, за оврагом рассыпались по косогору избы какой-то деревеньки… Какое тут все маленькое, думается Пашке, сперва одна деревенька и тут же другая! Поля, огороды, вон, прудик и липки с черными стволами, прямо Хоббитания какая-то… Меж тем, огороды сменяет лесополоса, деревенька за полем, отодвигается, съезжает по косогору куда-то на бок, а над деревней, над стерней убранного поля поднимается краешек синий дали.

Проселочная дорога в другой раз виляет, и за ветровым стеклом лежит теперь окученное картофельное поле. Его ровные борозды тянутся к горизонту и упираются в черный еловый лес. Над полем стоит не знающее жалости утреннее солнце, картофельная ботва сверкает тусклым блеском, воздух неподвижен. Пашка заворожено глядит на открывшийся перед ним колхозный пейзаж, и тут мотор его верного «жука» чихает раз и другой, немного подумав, чихает снова и окончательно глохнет. Скрипя и лязгая, фольксваген катится по инерции, пока не останавливается посреди пустынной дороги, в самом сердце сельскохозяйственных угодий. В наступившей тишине Пашке слышно, как чирикают в посадке какие-то птички. Он откидывает голову на подушку сиденья и медитирует, прикрыв глаза, наверное, с четверть часа. Пашка Осокин ни о чем не думает, у него в голове звенит солнечная пустота. Он пытается стать одним целым с этой грунтовой дорогой, с этим колхозным полем, с этой лосополосой. Почувствовав себя картофельным клубнем, он прерывает медитацию и пробует снова завести «жука». Потом вылезает из фольксвагена, осторожно хлопает дверцей и рассеянно оглаживает теплый капот. Достает из багажника, обязанный бечевкой, картонный чемоданчик и уходит вдаль по проселочной дороге.

На въезде в деревню Нестерово, словно пыльное зеркало, поблескивает маленький пруд, а на берегу пруда стоит одинокий тополь. Присмотревшись, Пашка замечает в его ветвях что-то вроде домика, который из досок и рубероида сколотили местные мальчишки. Пашка шагает вниз по тихой деревенской улочке мимо палисадников, мимо колодца, мимо белой козы лежащей у ограды в тени майского дерева. Деревенька невелика, Пашка проходит ее насквозь, никого не встретив, и только у крайней избы со сгоревшей кровлей видит живого человека. Это – Сергей Белов. Он сидит на скамейке возле калитки и бренчит на гитаре. Тут же на скамейке стоит глубокая тарелка с черноплодной рябиной, ведро колодезной воды и маленький кассетный магнитофон «Весна».

– День добрый, – вежливо здоровается Пашка Осокин.

– Наше вам, с кисточкой, – откликается Белов, глядя на Пашку с прищуром.

В его щербатой улыбке застряло несколько темных от никотина зубов. Длинное лицо усыпано оспинками и веснушками. Глаза голубые, а давно не стриженые волосы цвета выгоревшей соломы.

– Из района? – интересуется Белов.

– Из столицы.

– Ишь ты! На-ка вон, рябинки поклюй.

– Благодарствую.

Пашка угощается черноплодкой, а после выпивает полную кружку вкусной колодезной воды. Вода такая холодная, что зубы ломит. Покуда Пашка утоляет легкий голод и жажду, Белов включает свой магнитофон. Звучит бодрая песенка «Ядрена вошь» с одноименного альбома панк-рок-группы «Сектор Газа».

– Жгут пацаны, – комментирует колхозный панк Сергей Белов.

– Отжигают, – соглашается Пашка Осокин.

– Серый, – представляется Белов, – механизатор.

– Пашка, – говорит Осокин, – безработный.

Пожав друг дружке руки, они выпиваются за знакомство колодезной воды и угощаются черноплодной рябиной. Пашка достает кассету из кармана.

– А вот, – говорит Пашка. – Рок-бард из наших, типа Ника Кейва. Я с ним вместе в школе учился.

Белов меняет кассеты в магнитофоне. Перематывает, включает. Электрический гул, приглушенный смех, кашель. Звук гитары, будто из-под воды… Гитара плывет…

– Серый, останавливай свою шарманку! – кричит Пашка.

– Ах, ты, черт! – Белов впопыхах жмет своими большими пальцами на все кнопки подряд, сперва он включает «перемотку», потом снова «воспроизведение» и только потом «стоп».

Когда Белов осторожно выщелкивает из магнитофона кассету, за кассетой тянется зажеванная, спутанная пленка. На нее больно смотреть. Белов молча отдает кассету Пашке.

– Ну, все, капец! – говорит Пашка севшим голосом, – Зажевал!

– Зажевал, – соглашается Белов. – Он у меня с характером… Ты, извини, такая чухня получилась…

Чтобы немного успокоиться, Пашка выпивает две кружки колодезной воды, а после рассказывает Белову про своего приятеля рок-барда Егора Панфилова пропавшего без вести.

– И вот, остывший след привел меня в ваш замечательный колхоз, – заканчивает Пашка Осокин свою историю.

Сергей молчит, о чем-то крепко задумавшись. Пашка его не торопит, он подъедает черноплодку с тарелки, усаживается на скамейке поудобнее и, привалившись спиной к хлипкому штакетнику, смотрит на заросший деревенский овраг, на вековую липу, склонившуюся над этим оврагом и на осеннее медовое солнце, застывшее в зените. Сергей Белов достает из кармана рубашки мятую пачку «Примы», угощает Пашку, но тот жестом отказывается.

– Может, я и встречал твоего приятеля где-то в нашем краю, – говорит Белов, раскурив сигаретку без фильтра. – Скажем, в Синьково на дискотеке или в чайной, или еще где. Да запросто! Только помочь, Паша, я тебе не смогу. Видишь, какое дело, я той осенью, аккурат после страды забухал. И запил я крепко, до чертей допился. Избу едва не спалил и в лес жить ушел, и не было в лесной чащобе зверя страшнее меня. Жил в овраге, на ночь в мох зарывался, кормился берестой и желудями, разорял птичьи гнезда, да приглядывался к одной молодухе-медведице, в гости захаживал… Очнулся в заведении доктора Зонденборга, в палате интенсивной терапии, под капельницей. С тех пор не бухаю… Паша, я как из того запоя вышел ни черта толком не помню, все в голове перепуталось! Мерещится какая-то чертовщина. Вот к примеру, будто гоню я на своем комбайне «Нива» по пшеничному полю и целюсь из охотничьей двустволки в медведя-шатуна… Или того хуже, будто мы ночью вместе с нашим бригадиром самогонку с инопланетянами пьем. А рядом в пшенице стоят их летающие блюдца на тонких ножках. Бригадир матерится, нам, мол, хлеб убирать надо, а тут вы со своим контактом, так вас, раз так! И они хитрые, пусть и балакают не по-нашему, но все, черти понимают, я по глазам вижу… Паша, ты меня пойми, это же горящая путевка в сумасшедший дом! Я потому и сижу здесь ниже воды, тише травы. Чаевничаю тоскливой вечерней порой, да гитару мучаю. Кроссвордов уже тыщу штук, наверное, отгадал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.