# Кружевное убийство

Людмила Мартова

Снежана Машковская вела тихую уютную жизнь с мамой и работала в ателье, где занималась любимым делом – плетением кружева. Пока к ней не обратились из полиции с просьбой об экспертизе: в лесу был найден чемодан с останками пожилой женщины, там же лежал сколок – старинный эскиз кружева. Рисунок оказался подписан, и Снежана поняла, что он имеет непосредственное отношение к истории ее семьи и создан знаменитой кружевницей Татой Макаровой, ее далекой прародительницей. Но как он связан с убийством и его жертвой? Незаметно для себя Снежана втянулась в расследование, вместе с которым в ее жизнь вошли волнующие перемены… Увлекательность, легкий стиль, узнаваемые женские образы, лирические отступления, в которых автор делится своими мыслями о жизни и любви, делая некие обобщения и давая читателю советы – отличительные черты романов Людмилы Мартовой. На фоне захватывающей детективной интриги автор в легкой доступной форме непринужденно разбирает непростые житейские ситуации, в которых может оказаться любая читательница, и ненавязчиво подсказывает пути выхода из них.

> © Мартова Л., 2021

> © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

> Марине Липиной,

> Елене Петряевой

> и Александре Чуриной,

> которые неожиданным и мистическим образом выложили в социальных сетях свои семейные истории о вологодском кружеве в тот момент, когда я работала над этой книгой

> Во Фетиньине беседа хороша.
> Во беседе сидит девушка
> Со точеными пялечками,
> Со камышевым коклюшечкам,
> С коленкоровой подушечкой,
> С позолоченным булавочкам.
> Она шелковы кружева плетет.

> Образец вологодского музыкального фольклора (по Н. Иваницкому) Все события вымышлены, любые совпадения случайны


## Пролог

Поздняя осень в этом году выдалась настолько красивой, что в это даже не верилось. Не может быть такого октября: теплого, с прогревающимся днем до восемнадцати градусов воздухом, сухого, с ласково шелестящей под ногами листвой, с сияющим на солнце золотом крон, с сочной зеленью травы под ногами. И в обычный-то год не может, а уж в этот проклятый високосный, тем более.

Но то ли в награду за весь год и связанную с ним нервотрепку, то ли в насмешку на дачах в октябре цвели розы, набухли почки на сирени, продолжала плодоносить малина, а в лесу на смену отошедшей клюкве и бруснике новой волной пошли грибы.

Именно за грибами и отправилась в последние теплые октябрьские выходные семейная пара, живущая в деревне Фетинино. До леса было километра полтора, но место это, грибное и щедрое, знали только местные, да и то не все. От дороги оно располагалось далековато, так что городские грибники на машинах сюда не добирались. Вот и хорошо, вот и славно.

Белых было немного, но вот рыжиков и опят хоть косой коси, да и красноголовиков несколько штук нашлось, на жареху хватит. В надежде найти еще парочку, женщина свернула с протоптанной тропинки, углубилась в траву между берез и вдруг замерла в недоумении. Под деревом стоял чемодан.

Обычный, довольно большой пластиковый чемодан на четырех колесиках с широкой и удобной ручкой. Признаться, женщина всегда немного завидовала, когда видела такие у людей в аэропорту. Они с мужем любили отдыхать в Турции, жаль, в этом году не довелось. Вот только в лесу такому чемодану делать было совершенно нечего.

– Ко-ость, а Ко-ость, – позвала она с характерной говору северной глубинки напевностью, – погля-адь, что я нашла-а.

Муж, мужик основательный, подошел не спеша, остановился, чуть пыхтя, – грузность не давала ему двигаться и наклоняться легко, как в молодые годы, – посмотрел с легкой насмешкой, но без издевки.

– Ну, показывай свою находку.

– Вот, – женщина мотнула головой в сторону чемодана, и муж уставился на него, словно не веря собственным глазам. Нет, правда, неоткуда тут было взяться чемодану.

– Етить-колотить. – Мужчина снял изрядно засаленную, видно, что бывалую, кепку и потер плешивый затылок. – Это ж какой турыст его тут оставил?

– Ко-ость, может, ну его, пойдем, – жарким шепотом заговорила женщина и вцепилась мужу в рукав, – не к добру он тут стоит. Давай трогать не будем.

– Да подожди ты, – мужчина стряхнул ее руку, сделал несколько шагов к чемодану, присел на корточки, потрогал пальцем ручку и поднял ее, – ну, не бомба же в ём. Давай посмотрим.

– А вдруг там ценное, – женщина все еще нервничала, – пропадет, и потом в жисть не докажем, что ничего не брали.

– Так кому доказывать-то, Нюрка, нет же тут никого, – мужчина усмехнулся и решительно потянул за молнию. – А если ценное, так, почитай, нам с тобой впервые в жизни повезет.

Молния разошлась, и в нос ударил жуткий гнилостный запах. Внутри лежал человек, точнее, то, что осталось от умершей пожилой женщины. Мужчина сделал шаг назад, зажал широкой ладонью рот и нос. За его спиной раздался истошный визг жены. Уронив корзинку и не замечая, что собранные грибы рассыпались по все еще зеленой траве, она то ли кричала, то ли выла на одной протяжной ноте.

– Замолчи, – тяжело обронил мужчина, и жена послушно заткнулась, тараща бесцветные глаза на чемодан со страшной находкой, – в полицию надо звонить, а не орать.

* * *

«По факту обнаружения тела женщины в чемодане в лесу недалеко от деревни Фетинино возбуждено уголовное дело. Следственный комитет квалифицировал происшествие как убийство. На теле жертвы найдены следы удушения. Следователи и криминалисты осмотрели место происшествия, опросили очевидцев, – сообщила прессе помощник руководителя областного Следственного комитета Лилия Лаврова. – Назначены судебно-медицинская и молекулярно-генетическая экспертизы, личность женщины устанавливается. При ней не найдено никаких документов».

Впрочем, кое-что Лиля от общественности все-таки утаила. Даже своей давней приятельнице, много раз помогавшей ей журналистке областной газеты «Курьер» Инессе Перцевой не призналась, что один вещдок при потерпевшей все-таки нашли. Выглядел он странно: хрусткий пожелтевший лист плотной бумаги с нанесенным на него кружевным узором. С недавнего времени Лиля любила кружева, а потому позвонила мастерице, у которой заказывала кружевные элементы для своих нарядов. Отправив фотографию находки, она узнала, что обнаруженный листок называется сколок и используется как основа для плетения кружева.

На сколке был прорисован кружевной кленовый лист, выглядел лист измятым и ломким, видно, был очень старым. В верхнем правом углу можно было различить то ли вензель, то ли просто инициалы Т.М., но имело ли это отношение к жертве и ее гибели, было совершенно непонятно. На всякий случай Лиля решила о сколке умолчать, а там видно будет.

## Глава первая

Октябрь 1857 года выдался студеным. На замерзших и от того хрустких листьях плела свое красочное кружево изморозь. Татка даже остановилась, чтобы разглядеть узор получше, вдруг пригодится. Ей ужасно хотелось, чтобы Соня, София Петровна Брянцева, ее учительница и мастерица от бога, похвалила, выделила среди остальных. О том, что сплетенное Таткой кружево когда-нибудь покажут Анфии Федоровне, матери Софии, девушка даже не мечтала.

– Тата, ты идешь или нет, холодно.

Закадычные подружки Пелагея и Авдотья ждали замешкавшуюся Тату в отдалении. Дуся с присущей ее характеру кротостью, Палашка – нетерпеливо пристукивая ножкой, обутой, невиданное дело, в кожаный сапожок. Тата перевела взгляд на валенки, которые поутру заставила надеть мать, увидевшая первый снег. Дуся шла на урок в лаптях, любовно украшенных вплетенной в лыко тесьмой и вышитых бисером. Золотые у Дуси руки, ой золотые, но все равно не такие, как у Татки.

Она подняла кленовый лист с особенно красивой морозной вязью – он казался прозрачным, словно исхудавшим, – и бережно спрятала в лежащую в кармане варежку. Вдруг получится донести до дома Брянцевых, чтобы тщательно срисовать узор на кусок плотной оберточной бумаги. Чем не сколок?

– Иду, – чуть виновато откликнулась она на Палашкин призыв и ускорила шаг. Нехорошо заставлять себя ждать, да и на урок опаздывать не след.

Вот уже месяц три подружки два раза в неделю, по вторникам и четвергам, посещали уроки кружевоплетения, которые давала известная кружевница София Брянцева. Ее мать Анфия Федоровна исполняла любые виды кружева: и иностранный «валансьен», и «брюссель». Но больше всего ценился изобретенный ею «вологодский манер», а уж София и вовсе слыла лучшей кружевницей в округе. Девчонки шептались, что за один заказ от столичных модниц она могла получить неслыханные деньги – аж двести рублей.

Добрая Дуся нет-нет да вздыхала, невольно завидуя семейному укладу дома, в котором им приходилось регулярно бывать. Тата же не завидовала ничуть – знала, что кружева плетут да уроки дают мать и дочь не от хлебосольной жизни. В средствах к существованию Брянцевы нуждались постоянно, а кружевоплетение давало стабильный заработок. Еще более прибыльным делом оказалось создание рисунков и изготовление сколков. На нем Анфия Федоровна и София Петровна зарабатывали даже больше, чем собственно на плетении, да и делать это было гораздо легче.

В досужие разговоры Тата вообще не верила. Как же двести, когда самая дорогая шаль, сплетенная Таткиной матерью, не приносила в семью больше пяти рублей, да и то не часто? Обычно они и двум рублям были рады.

Честности ради, Тата не могла не признать, что кружево у матери выходило толстое, грубое, напрочь лишенное того воздушного изящества, которое струилось из-под пальцев Софии Брянцевой. Собственно говоря, именно из-за этого Татку и отдали в обучение к известной мастерице, и теперь она истово училась, мечтая о том, чтобы, уподобившись Анфии и Софии, выплетать платья и косынки, тальмы, покрывала, вуали, наколки и чепцы.

Соня Брянцева за пяльца уселась, когда ей было пять лет, а учить других начала, едва ей исполнилось десять. Этот факт отдавался у пятнадцатилетней Таты болью в душе, заставляя горевать о собственном несовершенстве. Неужели ей никогда-никогда не стать такой, как София?

Школа располагалась в выделенном на эти цели большом помещении в доме Брянцевых. Ходили сюда ученицы из города и окрестных деревень в возрасте от двенадцати до сорока, так что, строго говоря, Татка и ее подруги были здесь еще не самыми «позднеспелыми». С Палашки с ее кожаными сапожками Брянцевы брали по пять копеек за урок – ее зажиточный отец мог потянуть плату за неожиданное увлечение дочери, а вот Дуся и Тата расплачивались то корзинкой клюквы, то шматком сала, то свежеиспеченным пирогом. Для них кружевоплетение было не блажью, а потенциальным источником дохода.

Урок начинался в десять, и сделать перерыв мастерицы могли не раньше часа пополудни. После сигнала Софии они доставали свои узелки с припасенным обедом, как правило, состоящим из куска ржаного хлеба, соленого огурца и холодной картофелины, и, наскоро перекусив, бежали на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. На перерыв отводилось минут сорок, после чего ученицы возвращались к занятиям и сидели, склонив голову над подушечкой и коля пальцы булавками, до пяти часов вечера.

Тата перерыв любила особо еще и за то, что в это время из уездного суда приходил на обед глава семьи Брянцевых, Петр Степанович, в которого Тата была тайно влюблена. Иногда девушке удавалось пусть одним глазком да увидеть объект своей девичьей наивной страсти. Интересно, повезет ей сегодня или нет?

Ускорив шаг, чтобы поспеть за широко шагающими подругами, Тата придирчиво вспоминала, как именно сегодня оделась. Впрочем, к Брянцевым она всегда старалась надевать лучшее. Цельная рубаха, длинная, по самую щиколотку, сегодня была новой, оттого сверкающей белизной. Лямки на ярко-красном сарафане Тата заменила на кружевные, сплетенные собственными руками. Такая же кружевная лента шла под пуговицами, имитирующими застежку. Мать, конечно, требовала надеть другой сарафан, с утепленным шерстяной подкладкой подолом, но Тата наотрез отказалась. Да, студеное нынче утро, но все же не зима.

Палашка уже красовалась в новой шубке, короткой, но из беличьего меха. На Дусе была надета суконная коротайка, как водится, расшитая тесьмой и разноцветными шнурами, а Тата куталась в кафтан из шерстяной ткани, купленной отцом по какой-то оказии и тоже украшенной кружевом. От овчинного тулупа, предложенного матерью, удалось пока отвертеться. Нет, в таком виде не стыдно показаться на глаза Петру Степановичу, совсем не стыдно.

– Тата, ну хватит витать в небесах, – Палашка опять топнула ножкой, проявляя характер, – поторапливайся, из-за тебя мы опоздаем.

Оказывается, замечтавшись, она опять отстала от подруг. Тяжело вздохнув над собственным несовершенством, из-за которого Тата то и дело влетала в неприятности, она бросилась их нагонять.

* * *

Снежана разогнула затекшую спину и сладко потянулась. Сегодняшняя норма выполнена, теперь, пожалуй, можно и пообедать. Из кухни тянуло привычными домашними ароматами сдобы, жареного мяса и, кажется, борща.

– Ма-а-а-ам, что у нас сегодня на обед? – прокричала Снежана, придирчиво осмотрела выполненную за сегодня работу – распускающуюся поверх сколка невиданной красоты жар-птицу, которую постоянная заказчица хотела видеть на спине черного выходного платья, – и поправила коклюшки, издавшие легкий мелодичный звон. Звон был особый – хоть раз в жизни услышишь, ни с чем не перепутаешь.

– Иди руки мой, садись за стол и узнаешь. – Голос матери тоже был звонким, мелодичным, совершенно не соответствующим ее семидесяти двум годам.

Маму, сохранившую хрупкость невысокой фигурки, носившую неизменные каблуки и короткую, ультрасовременную стрижку, со спины часто принимали за девушку. Снежана ею гордилась.

– Скоро закончишь? – спросила мама, когда она с удобством расположилась на своем законном месте, у холодильника, и с удовольствием зачерпнула первую ложку огненного, ярко-красного борща, к которому прилагалось тонко порезанное розовое сало с корочкой черного перца, два зубчика чеснока и домашняя, недавно испеченная, еще горячая пампушка. Рядом стояла плошка с маслом. – Когда Вера Михайловна платье ждет?

Пунктуальность мама считала одним из главных профессиональных качеств хорошей швеи, и плетеи тоже. «Плетеями» в народе называли кружевниц, маме это старорусское название нравилось больше, и Снежана не спорила. Заказчицы обычно называли ее портнихой, и с ними Снежана не спорила тоже. По большому счету ей было совершенно все равно, как называется ее труд. Главное – за него платили, и ее ловкие пальцы, которым было все равно, кроить, шить или плести кружево, обеспечивали им с мамой вполне безбедную жизнь. Не миллионеры, конечно, но и жаловаться не на что, пока глаза видят и руки не дрожат.

Раньше главным добытчиком в семье был папа. Мама же, творческая натура, сколько Снежана себя помнила, разрабатывала рисунки для сколков и плела кружева. Особого дохода это, если честно, не приносило, зато удовольствия – сколько угодно. Много лет мама проработала на кружевной фабрике «Снежинка», в честь которой, собственно говоря, и назвала единственную дочь.

В их семье женщины выходили замуж и рожали поздно. К примеру, Снежана родилась у мамы, когда той исполнилось тридцать восемь лет. И мама смеялась, что дочка – ее главный кружевной узор. После распада Союза от огромной когда-то фабрики, на которой работали сотни людей, мало что осталось, но мама, как злословили подружки, вовремя сориентировалась: выгодно выскочила замуж за человека, ставшего одним из первых в их области предпринимателей, а потому могла себе позволить работать не ради денег, а по велению души. И еще – учить дочку мастерству плетеи.

Снежана – поздний, балованный ребенок – росла девочкой замкнутой, больше всего на свете любившей читать книжки в укромном уголке и стучать коклюшками. Подруг у нее особо не было, шумные компании она не любила, Снежана тихо и незаметно окончила филологический факультет местного университета и устроилась работать в библиотеку.

Вот только со смертью папы все переменилось. Мама как-то растерялась, словно стала еще меньше ростом, разговаривала шепотом и подолгу сидела, уставившись в одну точку. Незадолго до скоропостижной смерти отец купил семье четырехкомнатную квартиру в самом центре, в ремонт которой вложил все свободные деньги. Остальные крутились в бизнесе, но его ушлый компаньон и давний друг семьи довольно быстро отжал их, пользуясь тем, что оглушенные горем жена и дочь ничего не понимают в делах.

Лежащая в тумбочке кучка денег, из которой мама брала на хозяйство, а Снежана на свои крайне скромные нужды, начала таять и месяца через три растаяла совсем. На зарплату библиотекаря и пенсию прожить было совершенно невозможно, а потому, немного подумав, Снежана приняла решение брать заказы на шитье нарядов со вставками из вологодского кружева.

Кстати, идея объединить кружево с тканью когда-то принадлежала именно маме. Блузы, юбки, брюки изо льна и батиста cо вставками из разноцветного кружева, сшитые во входящем тогда в моду стиле бохо, разлетались на ура. Снежана до сих пор помнила привычную картинку из детства: просыпаясь, она крадется по коридору, стараясь не наступать на скрипучие половицы, к комнате, в которой оборудована мастерская, и видит маму, склонившуюся над листами бумаги. Даже названия коллекций помнила: «Родники», «Жизель» и «Пастель», «Светский раут» и «Мадемуазель». И коллекцию ночных сорочек «Черный лебедь», выполненную из черного батиста с машинным кружевом и атласными лентами[1].

Так что, открыв собственную мастерскую, Снежана просто пошла по маминым стопам. Первое время заказчиц было не так много, и она справлялась одна, но потом слава о ее эксклюзивных моделях пошла сначала по городу, потом по области, а затем докатилась и до Москвы с Питером. Поступили первые заказы из-за границы, и сейчас у Снежаны Машковской было свое небольшое ателье, в котором, помимо нее, работали еще одна закройщица и четыре швеи.

Под ателье было снято помещение на первом этаже дома, где жили Снежана с мамой. Плести кружево она предпочитала наверху – эта работа требовала покоя и уединения. Дома она оставалась и когда требовалось вдохновение, чтобы придумать что-то особенное для очередной клиентки. А кроила и шила Снежана в мастерской, под шумный гомон девчонок и довольные улыбки пришедших на примерку заказчиц.

Все-таки, помимо материнского таланта, ей передалась и отцовская сметливость: ателье процветало и приносило хороший доход. В этом году, конечно, все было непросто из-за проклятой пандемии – зачем шить нарядную одежду, если ходить в ней все равно некуда – но жаловаться было грех, заказы все равно поступали. Снежана и не жаловалась.

– Думаю, закончу завтра, мне немного осталось, – ответила она. – А платье должно быть готово к субботе. Сегодня понедельник, так что все успеем.

– Что у тебя еще на сегодня? Или до вечера плести будешь?

Мама предпочитала быть в курсе дочкиных дел, и, надо признать, ее советы не раз выручали Снежану. Сама стучать коклюшками мама больше не могла, из-за подступающей болезни Паркинсона у нее ощутимо дрожали руки, – но вкусом обладала по-прежнему отменным.

– Нет, спина устала, да и новая клиентка должна прийти. Говорит, у нее особый заказ, который надо подробно обсудить.

– Особый заказ? – Мама заметно оживилась. – Это может быть интересно. Знаешь что, а приводи ее домой, я тоже с удовольствием послушаю. Заодно чаем вас напою, я плюшки испекла, как ты любишь, с корицей.

Снежана вздохнула. Как объяснить маме, что плюшки с корицей ей категорически противопоказаны, при ее-то сидячем образе жизни и сорок восьмом размере? Еще весной размер был условно сорок шестым, но если злоупотреблять маминой сдобой, то и до пятидесятого недалеко. И кто ж ее такую замуж возьмет?

В свои тридцать четыре года Снежана все еще была одинока. Мама в этом ни малейшей проблемы не видела, по своему примеру полагая, что сначала нужно состояться как профессионал, посмотреть мир и пожить для себя, а уже потом надевать ярмо семейной жизни. Как профессионал Снежана состоялась, основные мировые столицы повидала, а новые в одночасье стали недоступны из-за закрывшихся границ, а вот своим одиночеством и незадавшейся женской судьбой тяготилась все больше. И мамин пример не утешал: у той в конце концов появился такой замечательный человек, как папа, а в жизни Снежаны он даже не предвидится, потому что таких, как папа, больше нет.

* * *

Пообедав, Снежана быстро переоделась и сбежала с третьего этажа на первый, в ателье. Заказчикам, особенно новым, она всегда показывала товар лицом, надевая собственноручно сконструированные и сшитые наряды, которые «работали» лучше любой рекламы. Вот и сейчас она надела оливковые брюки из тонкой, но теплой шерсти, уместной нынешней осенью и оттеняющей золото погоды за окном, и чуть более светлую, но того же цвета хлопковую блузу, на груди которой уютно поместились кружевные падающие с дерева листья. Смотрелось необычно, и Снежана это осознавала.

В ателье вовсю кипела работа, и это как раз было обычно, потому что заказов за последний месяц они набрали много.

– Привет, девчонки, – звонко поздоровалась Снежана, которая любила и ценила каждую из своих мастериц. – Как у нас дела?

– Все в порядке, Снежок, – отозвалась Лидия, вторая закройщица, по негласной договоренности выступавшая в маленьком коллективе за старшую. – Куртку для Морозовой сегодня закончим, брючный костюм для Савельевой – тоже. Платье для Веры Михайловны готово, осталось только твой элемент вшить и можно звать ее на вторую примерку. Ну и все остальное у нас по плану. Не переживай.

Снежок – это было ее школьное имя, так Снежану могли звать только близкие друзья, к которым, несомненно, относилась и Лида. Мама с папой всегда называли дочь Снежинкой, но это домашнее имя она считала нескромным и слишком интимным, не предназначенным для чужих ушей.

Звякнул старинный колокольчик над входной дверью, сообщая, что в ателье посетители. Их было двое – красивая, холеная женщина лет шестидесяти пяти и молодой человек чуть помладше самой Снежаны, высокий, тонкий, гибкий, как виноградная лоза, с мелкими чертами лица и острым, немного хищным взглядом.

У Снежаны, которая благодаря своему творческому складу ума воспринимала окружающий мир образами, он сразу вызвал ассоциацию именно с диким виноградом, вернее, плющом, оплетающим старинную беседку и закрывающим солнечные лучи. Вроде и красиво, а в результате тьма. Хотя почему сразу тьма, а не приятный в жару прохладный тенек? На этот вопрос у нее не было ответа.

– Здравствуйте, нам нужна Снежана Машковская, – низким грудным голосом сказала дама.

– Это я, проходите, пожалуйста, – ответила Снежана и указала на удобный кожаный диван, на котором обычно располагались гости.

Напротив стояло кресло, предназначенное для нее самой, но гость, не глядя, уселся именно в него. Нарушение устоявшихся правил всегда становилось для Снежаны проблемой, но не выгонять же чужого человека. Легонько вздохнув, она пододвинула стул и уселась, стараясь сохранить приветливое выражение лица.

– Вы, я так понимаю, Светлана Павловна?

– Да, а это мой сын Артемий. Вы не против, если он поприсутствует на нашей встрече? Я стараюсь не перемещаться по городу на общественном транспорте, так что Темочка меня привозит и увозит.

О-о, значит, «плющ» всего лишь водитель при маме. Ладно, так и запишем. Новая клиентка хотела заказать полный комплект домашнего текстиля для загородного дома, но ручной работы и всенепременно с классическим вологодским кружевом. Однако его узор должен быть оригинальным, ранее нигде не встречавшимся.

– О снежинках, огурцах, соборах, матрешках и прочем даже речи не идет, – решительно и с напором говорила гостья. – Мне нужно что-то необычное, лучше всего старинное, желательно девятнадцатого века. У вас есть такие образцы?

Про девятнадцатый век Снежана услышать не ожидала, но вопросу обрадовалась. Чем сложнее казалась поставленная перед ней задача, тем интереснее было ее решать.

– Вы хотите что-нибудь определенное? Может быть, видели в Музее кружева или в старинных книгах? – доброжелательно спросила она. – Я уверена, что смогу разработать сколок для любого узора, главное, подобрать то, что будет по вкусу именно вам.

– Нет, ничего определенного я в виду не имею. Мне бы хотелось, чтобы именно вы предложили наброски того, что может пригодиться для штор, скатертей, накидок на стулья и полотенец, – недовольно сообщила дама. – В конце концов, именно вас мне рекомендовали как профессионала экстра-класса, и хотелось бы получить доказательства того, что меня не обманули.

Снежана закусила губу – она не терпела завуалированных оскорблений. Почему она должна доказывать, что чего-то стоит? Она уже давно всем все доказала, и репутация у нее такая, что в ателье обращаются даже из-за границы. С другой стороны, клиент всегда прав, да и не время сейчас разбрасываться заказами, тем более, к клиентам с характером ей не привыкать.

– Раз вы не имеете в виду ничего конкретного, тогда имеет смысл взять паузу, – сказала Снежана, легонько вздохнув. – Я думаю, что сегодня мы можем подобрать основную ткань, из которой мы будем готовить нашу коллекцию, а также определиться с цветовой гаммой. Что же касается кружева, то я возьму пару дней, чтобы подготовить оптимальные варианты.

Она точно помнила, что мама хранила целую коробку старых сколков. Когда-то маленькая Снежана, только учившаяся держать в руках коклюшки, любила их разглядывать и даже сплела парочку древних узоров, тех, что попроще, разумеется, – сложные кружевные панно тогда были еще не по силам. Позже ей, как и маме когда-то, стало гораздо интереснее придумывать свои узоры, так что коробка со старыми сколками оказалась куда-то задвинута. Что ж, пожалуй, сейчас она вполне может пригодиться, понять бы только, куда именно они ее засунули. На антресоли? В стенной шкаф? В подвал? Или вообще увезли на дачу?

– Хорошо, – кивнула Светлана Павловна, – только не затягивайте, пожалуйста. Мне бы хотелось, чтобы к Новому году вся коллекция была уже отшита. Я жду гостей из Бельгии, к их приезду все должно быть готово.

Приезд иностранных гостей как-то не вязался с царившей вокруг вирусной нервотрепкой и закрытыми границами, но уточнять Снежана не стала. Мало ли, как заведено в этом доме? Не ее это дело. Задача Снежаны – разработать и отшить коллекцию, которая, судя по всему, должна обойтись заказчице в двух-, а то и трехмесячный оборот их ателье. За такие деньги можно и потерпеть эту лигу плюща. Кстати, понимает ли мадам, во что ввязывается, или потом выяснится, что она рассчитывала заплатить за авторскую коллекцию тысяч десять?

– Светлана Павловна, давайте уточним бюджет, в который вы планируете уложиться, – спросил проснувшийся в Снежане менеджер, пригрозив пальцем обрадованному интересной задачей художнику. – Просто мы можем предложить разные по стоимости ткани, да и сложность рисунка я буду подбирать, исходя из ваших возможностей.

– Цена не имеет значения, – надменно заверила гостья. – Думаю, что полный комплект, включая постельное белье, в итоге не должен выйти за миллион.

Миллион? Пожалуй, плющ нравился Снежане все больше и больше. Она заметила, что в ателье установилась тишина – был слышен даже шорох падающих за окном листьев. Замерли стрекотавшие швейные машинки, стих гомон негромко переговаривающихся за стенкой девчонок. Волшебную цифру услышали все и хорошо осознали, что именно она значит: во-первых, стабильность, и во-вторых, огромную ответственность и не менее огромный «геморрой».

– Хорошо, Светлана Павловна, тогда сейчас я принесу каталоги тканей.

Собеседница остановила ее царственным движением руки.

– В плане ткани я полностью доверяю вашему выбору, – услышала Снежана и чуть не упала. – Вы же профессионал. Меня волнует только соответствие старинному кружеву, которое вы должны воспроизвести, так что сосредоточьтесь в первую очередь именно на этом.

– Но цветовую гамму я за вас не определю, – осторожно сказала Снежана. – Хотя бы скажите, в каких цветах оформлен интерьер вашего дома, и тогда к нашей следующей встрече мы подготовим конкретные образцы сатина, хлопка и шелка. На выбор.

– Давайте делать все в бежево-коричневых тонах, – помолчав, ответила Светлана Павловна словно через силу. – Еще раз повторюсь, ваша главная задача – предложить мне интересное решение с кружевом. Надеюсь, вы не будете с этим тянуть.

– Да, конечно, – пробормотала Снежана, чувствуя себя идиоткой. – Мне нужна неделя, чтобы определиться с образцами.

– Это долго.

– Долго, но необходимо, – мягко, но непреклонно возразила Снежана. – До конца недели я должна закончить другой заказ, и только в выходные смогу съездить на дачу. Дело в том, что там у меня хранится коробка со старыми сколками. В субботу я привезу их в город, в воскресенье отберу образцы, и в понедельник мы с вами выберем то, что вас устроит.

– Хорошо, тогда до понедельника, – неожиданно для Снежаны, готовой к суровому отпору из-за того, что чьи-то чужие заказы она ставит вперед нового, согласилась собеседница. – Я понимаю, что вам нужно подумать, и готова ждать, потому что мне нужен лучший вариант, на сто процентов эксклюзивный, вы понимаете?

– Вполне.

– Тогда я приду в понедельник, в это же время. Пойдем, Артемий.

Плющ встал и, даже не кивнув в знак прощания, двинулся к выходу. За ним царственно выплыла из ателье его мать, и Снежана перевела дух, вдруг осознав, что последние несколько мгновений практически не дышала.

– Это что такое было? – нарушил ее мысли голос Лиды. – Мне не послышалось, она действительно готова потратить миллион рублей на кружевные простыни и скатерти?

– Одна кружевная простыня обошлась бы миллионов в пять, – засмеялась Снежана. – Слава богу, в данном случае речь идет об отделке, и я надеюсь, она это понимает. Ладно, девчонки, морская фигура отомри, у нас полно работы, а про странные пожелания нашей новой заказчицы я подумаю позже.

– Снежок, только перед тем, как заказывать ткани, все-таки утверди у нее образцы под подпись, – тихонько, чтобы не услышали остальные девчонки, шепнула ей Лида. – И предоплату возьми – закажем огромный метраж самого изысканного полотна, а эта королевишна потом возьмет и передумает. Я таких знаю, у них на неделе семь пятниц.

– Конечно. – Снежана легонько чмокнула Лиду в пухлую и мягкую щеку. – Не бойся, в неприятности из-за этого странного заказа я точно не влезу.

## Глава вторая

Нерешенная задача жгла мозг. Так было всегда. Получая новое задание, Снежана не могла остановиться, продумывая все возможные пути его выполнения, и не успокаивалась до тех пор, пока не выстраивала четкую схему действий по достижению поставленной цели. Вот и сегодня она знала, что ни за что не уснет, если не поищет коробку со старыми сколками.

Конечно, она сказала, что коробка на даче, но перед тем как ехать туда, нужно было убедиться в отсутствии искомого на антресолях и в подвале. Даже самой себе Снежана не признавалась, что на самом деле ею движет обычное любопытство, да еще творческий зуд, который охватывал ее в последнее время все реже. Обычные заказы были рутинными, не оставляющими простора для творчества. А тут… Кружево под старину она действительно никогда не плела.

– Ма-а-ам, – позвала Снежана, едва вернувшись в квартиру, – ты помнишь, где у нас хранятся старые сколки?

– Насколько старые? – поинтересовалась мать, стоя на пороге кухни. Ну да, она готовила ужин. Ее жажду творчества теперь удовлетворяла только кулинария, поэтому о борьбе с лишним весом пришлось забыть. – Тебя какая-то конкретная коллекция интересует?

Сколки по маминым коллекциям, тем самым, знаменитым, если не на весь мир, то точно на всю страну, были переплетены в специальные альбомы, которыми мама страшно гордилась и хранила их как зеницу ока в своей спальне.


– Нет, совсем старые. Помнишь, ты мне в детстве показывала коробку, которую тебе когда-то твоя бабушка передала?

– Помню, конечно, а зачем тебе?

– Заказ получила на кружева по старинным узорам, представляешь? Вот, хочу посмотреть, можно ли там чем-нибудь разжиться. Как ты думаешь, они дома или на даче?

– Дома-дома, в стенном шкафу в коридоре посмотри. Я пуховое одеяло весной убирала и точно эту коробку двигала. Еще подумала, что и не нужно, вроде как старье такое, а выбросить жалко. В этих сколках фактически вся история нашей семьи.

– Вот и хорошо, что не выбросила, глядишь, найду. Кстати, пока буду искать нужное для новой клиентки, заодно все переберу, возможно, и другие идеи появятся. Винтаж нынче в моде. А все новое, как известно, хорошо забытое старое.

Быстро переодевшись в домашний костюм и умывшись, Снежана нырнула в недра стенного шкафа. Искомая коробка нашлась довольно быстро. Задвинутая к стенке, она стояла на второй полке снизу, сразу за старинной керосиновой лампой. Сколько Снежана себя помнила, лампой они не пользовались ни разу, да и керосина в доме точно не было.

Вытащив коробку, оказавшуюся неожиданно тяжелой от хранившихся в ней сложенных листов, скрученных свитков и картонных прямоугольников, Снежана отнесла ее в комнату, служившую раньше мастерской для мамы, а теперь ставшую ее рабочим кабинетом, и водрузила на стол.

Узоры на лежавших сверху листах бумаги были просты и довольно неинтересны. Ну да, это те самые первые сколки, по которым она в детстве набивала руку, выплетая снежинки. Затем она вытащила еще несколько листов и засмеялась. Это были ее рисунки с первыми самостоятельно разработанными узорами: смешная вислоухая собака (когда она ее сплела, папа особенно восторгался), пузатая матрешка, лупоглазая стрекоза, принц и принцесса из «Бременских музыкантов».

Снежана помнила, как ей хотелось сплести кружево именно с этим узором, с каким тщанием она вырисовывала сколок и с каким энтузиазмом приступила к плетению, а потом бросила, потому что у нее ничего не получилось, – мастерства не хватило. Сколько ей тогда было, лет двенадцать? Сейчас эта работа заняла бы у нее максимум два дня, но какие бременские музыканты в тридцать четыре года!

Вздохнув, она отложила рисунок в сторону и достала другой, напевая себе под нос: «Куда ты, тропинка, меня завела-а-а-а…» А, да, это жар-птица, прообраз той, что сейчас жила на пяльцах. Нет, это все не то.

– Снежинка, иди ужинать.

– Иду-у-у, – прокричала она и, отодвинув белые листы бумаги, взяла один из пожелтевших, старых, тех самых, доставшихся от маминой бабушки.

На хрупком от времени листе бумаги вилась, складываясь в узор кружевной косынки-шали, характерная вологодская вилюшка, – ее Снежана сплела бы даже с закрытыми глазами. Она собралась отложить листок в сторону и вдруг замерла, увидев в верхнем правом углу кружевной вензель Т.М. Такой же точно был на сколке, который пару дней назад показывала ей Лиля, точнее, ее постоянная заказчица Лилия Лаврова, работавшая помощником начальника Следственного комитета.

Сколок, тоже пожелтевший и старый, был найден на месте преступления, кажется, убийства. Собственно говоря, Снежана и определила, что это именно сколок, вот только о двух переплетенных буквах на нем ничего сказать не смогла. И вот, пожалуйста, точно такой же вензель нашелся в ее домашней коллекции!

– Ма-ам. – С листком бумаги в руках она пришла на кухню, где мать уже раскладывала по тарелкам оглушающе пахнущую жареную картошку. Ну, как тут похудеть? – Ма-ам, а ты не знаешь, что это такое?

Она протянула матери старинный сколок. Та отставила в сторону сковородку, положила на стол прихватки, спустила со лба на нос очки и внимательно посмотрела. В семье Машковских как-то повелось, что вопросы никогда не считались лишними или ненужными. Раз человек спрашивает, значит, ему надо. А раз надо, значит, следует ответить.

– Сколок с шалью, выполненной в классическом вологодском манере, – ответила мать.

– Я вижу, а вот эти буквы, что могут значить, как ты думаешь?

Мама посмотрела внимательнее, оставаясь совершенно безмятежной. Нет, загадка сколка ее совершенно не взволновала.

– Ну, если речь идет о кружеве, то буквы Т.М. могут означать только имя мастерицы – Татьяна Макарова. Странно, я как-то раньше не замечала.

– Татьяна Макарова? Я никогда не встречала такого имени, хотя о кружеве, кажется, в детстве прочитала все.

– Глупышка, – мама вдруг засмеялась, – конечно, ты видела это имя, оно даже на экспозиции в музее вологодского кружева упоминается. Просто Макарова – это девичья фамилия, а после замужества все знали ее как Татьяну Елисееву, одну из лучших в нашей области кружевниц.

– Погоди, мам, – Снежана совсем запуталась, – ты же говорила, что Татьяна Елисеева – это моя прапрабабушка.

– Если быть совсем точной, то она бабушка моей бабушки, – с достоинством сказала мама. – Она бабулю вырастила и плести научила. Бабушка мне в детстве про нее очень часто рассказывала и кружева хранила, как образец, и сколки эти наверняка ее. Кружева я в музей отдала, а сколки, видишь, сохранила. Так вот в юности она была Макарова и училась, между прочим, у самой Софии Брянцевой.

Про Софию Брянцеву и ее мать Анфию Федоровну Снежана, разумеется, знала. Их собранная по крупицам биография была известна всем плетеям, претендующим не только на ремесло, но и на искусство.

Брянцевы принадлежали к большому священническому роду. Все предки Анфии Федоровны, родившейся в 1812 году, были рукоположены в сан и в течение нескольких поколений служили при церкви. Мальчики получали семинарское образование, наследуя профессию от отцов, девочек учили рукоделию и обязательно грамоте. Росли они в молитве и благочестии, поскольку родители воспитывали из дочерей будущих матушек. А рукоделие, в том числе и исконное умение плетеи, было своего рода продолжением молитвы.

Богатой семья не была, ведь постоянный оклад священникам не полагался, так что умелые женские руки слыли источником семейного процветания. Анфию Федоровну в возрасте 24 лет выдали замуж за Петра Степановича Брянцева, предки которого тоже были священниками. Сам же он, окончив духовную семинарию, служил канцеляристом в уездном суде. В 1837 году у пары родилась дочь София, которую уже с пяти лет мать научила искусству плетеи.

Все свободное время мать и дочь плели кружева, а также разрабатывали сколки. И если Анфия Федоровна была тем самым человеком, который положил начало особому вологодскому манеру, то из дочери Софии она сделала лучшую в округе кружевницу.

К примеру, на выставке 1882 года экспонировалось кружевное дамское платье из шелка, надетое на желтый атласный чехол, сплетенное Софией и ее ученицами по заказу некоей Веры Вавиловны Юдиной. София за эту работу получила 84 рубля, а купить наряд с выставки можно было аж за полторы тысячи. Другое платье, которое сплели ученицы по сколку Софии Брянцевой, принесло знаменитой плетее пять рублей, а ушло в продажу за целую тысячу. Как читала Снежана в архивах, поднятых из запасников ее библиотеки, Брянцева подобную несправедливость терпеть не стала и написала жалобу на грубую эксплуатацию вологодских мастериц[2].

Но более всего София Петровна была знаменита свой школой кружевниц, через которую во второй половине XIX века прошло почти восемьсот девушек. И среди них была Татьяна Макарова-Елисеева, Снежанина прапра… Бабушка прабабушки, вот кто. Значит, старинный сколок с листом принадлежал ей. И как он оказался на месте убийства?

– Ты есть будешь или нет? Картошка остынет, – спросила мама, не ведая о сделанном Снежаной важном открытии.

– Да. Нет. Позже. Мама, мне нужно позвонить, – пробормотала она и бросилась в мастерскую, к коробке со сколками и лежавшему рядом телефону.

Лилия Лаврова ответила сразу.

– Лилечка, это Снежана, – она почему-то очень волновалась, как будто от этого разговора сейчас зависела ее жизнь. – Я знаю, что означают буквы Т.М. на найденном листе.

– Да, и что же? Как ты узнала? Я же просила никому ничего не говорить, – строго сказала Лиля.

– Нет-нет, я ничего и не говорила, что ты! Просто я стала разбирать коробку со старыми сколками и нашла один с такими же буквами. Спросила у мамы, что они могут означать, и выяснилось, что это вензель нашей бабушки, то есть бабушки прабабушки. В общем, ее звали Татьяна Макарова, она была очень хорошей кружевницей и автором сколков. Так мама сказала.

– Снежана, а я могу поговорить с твоей мамой? Но только так, чтобы ее не напугать.

– Да, конечно, ты можешь приехать к нам, когда удобно. Мама будет рада, потому что, признаться, гости у нас бывают нечасто.

– Хорошо, тогда я скоро приеду. И еще, Снежана, вы не будете против, если я захвачу с собой своего коллегу? Дело в том, что он ведет это дело, и мне неловко перехватывать у него инициативу. У нас так не принято.

– Да что ты оправдываешься, Лиля, – засмеялась Снежана. – У нас довольно хлебосольный дом, поэтому мы всем рады. Приезжай, с кем хочешь. У нас и булочки напечены. С корицей.

В дверь позвонили минут через двадцать. Мама, обрадовавшаяся гостям, как раз успела накрыть на стол, а Снежана – сменить домашний костюм на джинсы и свитерок. Ходить перед посторонними распустехой она не любила.

На пороге стояли Лиля и довольно крупный мужчина, такой высокий, что Снежане пришлось задрать голову, хотя Дюймовочкой она не была.

– Следователь Зимин, – представился он. – Михаил Евгеньевич.

– Снежана Машковская. Проходите, пожалуйста.

Гость шагнул через порог и сразу заполнил собой немаленькую, в общем-то, прихожую, в одночасье ставшую тесной. И как это у него получается? В дверях появилась мама, пытающаяся скрыть любопытство. Все-таки следователь к ним в дом приходил впервые.

– А я вас знаю, – сказала она Лиле. – Вы пять лет назад заказывали у нас свадебное платье. Правда, Снежинка? Очень необычное, не белое, а пепельно-розовое. И у него еще была чудесная кружевная вставка на спине. Кажется, какой-то цветок.

– Лилия, – улыбнулась гостья. – В честь моего имени. Муж настоял. Он вбил себе в голову, что этот цветок – символ того, что он меня обожествляет. Мне это было немножко смешно, в силу профессии, разумеется, да и вообще с языком цветов у меня к тому моменту сложились напряженные отношения[3], но он убедил меня, что нужно смело смотреть в лицо своим страхам, и я согласилась. А кружево ваша дочь сплела совершенно чудесное. И тогда и потом.

– Негоже лилиям прясть, – пробормотал вдруг следователь Зимин. Снежана в недоумении уставилась на него. – Извините, вспомнил роман Дрюона, понимаю, что не к месту.

– Какие начитанные у вас следователи, – не удержалась от подкола Снежана. – Мама, познакомься, это Михаил Евгеньевич. А это моя мама, Ирина Григорьевна. Да вы проходите, пожалуйста, будем чай пить.

– Чай пить, разговоры разговаривать, – весело подхватила Лиля.

– Да-да, я сегодня испекла плюшки с корицей. – Мама тут же засуетилась, наливая заварку и кипяток, пододвигая плетенку со своими знаменитыми плюшками. – А может, вы есть хотите? Снежинка тоже не ужинала, а у меня картошка нажарена, хрустящая. Будете?

Зимин сглотнул слюну. Лицо у него стало несчастное, как у ребенка, которому показали давно вожделенную игрушку.

– Я бы поел, – признался он, – пообедать сегодня не получилось, и когда рабочий день закончится, я тоже пока не знаю. А жареная картошка – мое любимое с детства блюдо. Мама ее хрустящей жарила, а с тех пор больше никто.

– Что же вы жену не научили правильно жарить картошку? – спросила Снежана, которой гость отчего-то не нравился. В нем было что-то опасное, как в медведе-шатуне, вдруг встретившемся на пути в мирном и спокойном на вид лесу. То ли бежать, то ли падать, притворяясь мертвой, сразу и не разберешь.

– Снежинка, – укоризненно воскликнула мама, – где твои манеры? А вы, Михаил Евгеньевич, не слушайте ее, садитесь за стол, картошечки я вам сейчас положу. Она у меня, скажу без ложной скромности, вкусная, фирменная.

Пока рассаживались, возникла неизбежная в таких случаях суматоха. Стучали стулья, звенели ножи и вилки, звякали тарелки и чашки, слышались обрывочные фразы: «спасибо», «на здоровье», «пододвинь хлеб», «вот масло», «ох, горячо». Но наконец все стихло.

– Ирина Григорьевна, – Лиля наконец-то перешла к тому важному вопросу, ради которого они пришли, – пару дней назад я обратилась к вашей дочери за консультацией по одному очень деликатному делу. Мне была важна полная конфиденциальность, поэтому я попросила Снежану не говорить о нашей беседе никому, даже вам.

– Понимаю, – спокойно ответила мама, – и совершенно не обижаюсь. Мой покойный муж приучил нас обеих к тому, что существуют вопросы, в которые лучше никого не посвящать. И я отношусь к этому с пониманием.

– Но сейчас нам нужна именно ваша помощь, Ирина Григорьевна, поэтому я вам все расскажу, разумеется, тоже конфиденциально.

– Разумеется.

Снежана сейчас искренне любовалась мамой, маленькой, изящной, сохранившей удивительную красоту, которую не портили слегка дрожащие руки и седые пряди в волосах, держащейся с достоинством, но при этом максимально доброжелательно.

Лиля принялась рассказывать про обнаруженный в лесу труп и сколок с вензелем Т.М., найденный при нем. Мама слушала внимательно, не перебивая, лишь побледнела немного при упоминании чемодана со страшной находкой внутри.

– И что же, эта погибшая женщина до сих пор не опознана? – спросила она, когда Лиля замолчала.

– В том-то и дело. Ни от кого в округе не поступало заявления о пропаже кого-то из близких, исчезновении соседей или знакомых. С момента обнаружения трупа прошла уже неделя, и ни одной зацепки, кроме этого сколка. Снежана сказала, что инициалы Т.М. могут принадлежать вашей дальней родственнице, вот я и подумала: вдруг вы сможете подсказать, откуда в лесу мог взяться сколок ее работы.

– Да, Т.М. – это бабушка моей бабушки, Татьяна Макарова или, как звали ее в семье, Таточка. Она в юности мечтала разработать уникальное кружево, которым можно было гордиться даже перед ее учительницей Софией Петровной Брянцевой, и поэтому тщательно маркировала свои сколки. Сейчас бы сказали, что ее беспокоило соблюдение авторских прав, а тогда такого понятия, конечно, не было, а вот воровство чужих идей уже процветало. Но потом Таточка вышла замуж, стала Елисеевой, родила одного за другим семь детей и поменяла жизненные приоритеты. Нет, плести она, конечно, не перестала, потому что этим в конце девятнадцатого века многие женщины в нашей округе на жизнь зарабатывали, но это уже было, скорее, ремесло, а не творчество. Сколки она больше не разрабатывала, плела на заказ мерное кружево, на платья и шали не замахивалась.

– Что, по-вашему, изображено на этом сколке?

Лиля достала листок старой бумаги, уже виденный Снежаной, и бережно развернула. Кленовый лист, крупный, прозрачный, пронизанный прожилками и окутанный паутинкой изморози, красовался на нем.

– Лист клена, – пожала плечами мама. – Бабушка рассказывала, что Таточка была очень наблюдательная, и, когда обучалась кружевному искусству, старалась зарисовывать все необычное, что попадалось ей на глаза: снежинки, листья, цветы, божьих коровок. Из всего, что видела в природе, она пыталась сделать сколок, но особым успехом такие работы не пользовались. Все предпочитали классический узор, поэтому подобные упражнения она забросила.

– У кого мог оказаться ее сколок, тем более, вы говорите, что подобные мотивы были никому не интересны?

Мама пожала плечами.

– Да у кого угодно. У нас довольно много Таточкиных сколков, но это и понятно. Она всю жизнь их берегла, как память о юности и встречах с Софией Петровной, а потом, перед смертью, отдала своей внучке, моей бабуле. Та была ее любимицей. Бабуля их тоже бережно хранила, потому что к Таточке в семье относились очень трепетно. Моя мама, к сожалению, кружевоплетением не владела. Бабуля родила ее в 1913 году, потом в революцию мой дед погиб, и бабуля осталась одна, выживала, как могла, в те годы не до кружев было. Увлечение свое она начала передавать, когда мне десять лет исполнилось. Бабуле тогда было уже под семьдесят, она страдала артритом, так что с коклюшками управлялась с трудом, но заинтересовать меня искусством плетеи успела и перед смертью отдала коробку с Таточкиными и своими сколками. Но сколько всего их у нее было? Кому сама Таточка могла их отдать, к примеру, для работы? Это мне неведомо.

– Ирина Григорьевна, а вы уверены, что к жертве не могли попасть сколки именно из этой коробки?

– Совершенно уверена. Мы ее лет десять из шкафа не доставали, если не больше.

– Я в детстве по ним плела, – вступила в разговор Снежана. – Простые освоила, а сложные мне не поддались, мастерства не хватило. Потом я плетение на много лет забросила, а когда вернулась к этому занятию профессионально, мне уже было гораздо интереснее свои узоры разрабатывать. Так что мама права, мы много лет не доставали эту коробку и никому из нее ничего не передавали.

– А почему сейчас достали? По моей просьбе? – спросила проницательная Лиля, не упускавшая ни одной детали.

– Нет, когда ты спрашивала, я про эту коробку даже не вспомнила. Никогда не обращала внимания на инициалы на сколках или просто забыла. Я заказ сегодня получила на кружево, выполненное под девятнадцатый век, и в поисках вдохновения вспомнила об этих сколках.

– Если я все правильно понял, – сказал внимательно слушающий их беседу Зимин, – на трупе был найден сколок девятнадцатого века, который принадлежал вашей старшей родственнице. У вас есть коллекция таких же рисунков, но найденный вы никогда не видели, никому его не передавали, и из вашей коробки ничего не пропадало. Так?

– Так, – хором ответили Снежана с мамой.

– И у вас нет знакомых, которые могли бы интересоваться старыми работами, принадлежавшими членам вашей семьи?

– Нет, – на этот раз ответила мама, а Снежана лишь кивнула.

– Получается, единственная зацепка в расследовании преступления у нас по-прежнему – рисунок кружева, только теперь мы знаем, кем и когда он был нарисован. Осталось только понять, может ли нам это как-то помочь. Скажите, а другие родственники, у которых могли бы остаться работы Татьяны Макаровой, есть?

– Несомненно, – пожала плечами мама. – У Таточки было семеро детей, но кто-то умер в детстве, кого-то погубила революция, а потом война. Моя мама у бабушки была уже единственным ребенком, и, по ее словам, ни с кем из двоюродных она никогда не общалась. Ну и плетением кружев они вряд ли интересовались, потому что мама моей бабули была единственной девочкой. Все остальные дети Таточки – сыновья, так что свои умения она передала одной наследнице – своей внучке, моей бабуле.

– Подумайте, может, вы еще что-то вспомните. Какие-нибудь детали, которые могли бы пролить свет на личность потерпевшей.

– Бабуля рассказывала, что Таточка была довольно замкнутым человеком, точнее, крайне недоверчивым. Она с детства талдычила бабуле, что та не должна доверять чужим людям, какими бы близкими они ни казались. Кажется, у нее в юности были закадычные подружки, которые ее то ли предали, то ли обманули, и она до конца жизни так и не смогла снова довериться людям. Деталей я не помню, если честно. Столько лет прошло, да это никогда и не казалось мне важным. Я вообще рассказы про Таточку слушала исключительно из любви к бабуле. Мне самой давно умершая женщина, которую я никогда не видела, была совершенно неинтересна.

– Что ж, будем считать, этот путь в расследовании тупиковый, – задумчиво сказал Зимин. – И будем продолжать искать пропавших людей. Так мы явно быстрее установим личность жертвы.

– Михаил Евгеньевич, Лиля, а можно попросить, чтобы вы потом рассказали нам, кем она была? Если честно, очень интересно, откуда у нее сколок Татьяны Макаровой, – попросила Снежана. – Вдруг, идя от обратного, это тоже удастся выяснить.

– Договорились, – энергично сказала Лиля. – Спасибо вам и за угощение, и за беседу.

Гости встали из-за стола, и Снежане показалось, что следователь с сожалением посмотрел в сторону стоявшей на плите сковородки, в которой еще оставалось немного картошки. Его что, правда жена не кормит? Сама она не чувствовала голода, хоть поела совсем немного. Таинственная история, уходящая корнями в прошлое ее семьи, будоражила воображение.

Снова переодевшись в домашнее, Снежана вернулась в комнату-мастерскую, прикрыла дверь и начала решительно доставать из стоящей на столе коробки пожелтевшие листы бумаги, украшенные вензелем Т.М.

* * *

Татка разогнулась, закончив кружевной воротничок, начатый еще на прошлом занятии, и незаметно потерла затекшую спину. Ее учительница София могла работать часами, не проявляя ни капли усталости, и Татке было стыдно, что она такая невыносливая. Интересно, обед скоро?

Есть ей не хотелось, но надежда увидеть пришедшего из суда Петра Степановича приятно холодила кончики пальцев. Пусть отец Софии и старый, сорок шесть лет, зато какой красивый, аж сердце замирает.

– Девочки, перерыв, – скомандовала София и павой выплыла из комнаты, где занимались ученицы.

Татка достала узелок со скромным обедом. К ней подсела Дуся и вытянула из-за пазухи ломоть ржаного хлеба да луковицу. Татка вздохнула. Дусина семья жила бедно, гораздо беднее, чем Таткина, и она, как могла, подкармливала подругу, прихватывая из дома лишний огурец или картофелину, делясь куском домашнего пирога – в те дни, когда он был, конечно. Вот и сегодня она отломила половину вытащенной поутру из чугунка картошки и протянула подруге тонкий, прозрачный, розовый кусок домашнего сала. Неделю назад отец забил поросенка, и сало поспело как раз к сегодняшнему утру, посыпанное крупной солью и черным перцем, а еще натертое чесноком.

– На, держи.

– Сало? – недоверчиво спросила Дуся, не веря собственному счастью. – Не возьму, сама ешь.

– Да мне мамка на тебя дала, – засмеялась Татка, отдавая дань уважения щепетильности подруги. Дуся была бедная, но гордая, одалживаться не любила. – Ешь, вкусное.

Рядком подсела Палашка, достала из берестяного туеска ломоть пшеничного хлеба, кусок отварного мяса и горшочек с винегретом. Даже у Татки рот непроизвольно наполнился слюной от поплывшего по комнате запаха подсолнечного масла, а уж Дуся и вовсе чуть не заплакала. В ее семье винегрет ели только по праздникам, о мясе мечтать и вовсе не приходилось. Его готовили редко, а из супа раскладывали по тарелкам только работникам – мужчинам.

– Ты в сторонке не могла поесть? – в сердцах спросила Татка у второй подруги. – Понимаешь ведь все, зачем дразнишься.

– Я не дразнюсь, я ем, – ответила Палашка, вгрызаясь в мясо острыми белыми зубами, которые придавали ей сходство с хорьком. – И вы ешьте, я же вам не мешаю.

– Оставь, – тихонько прошептала Дуся, видя, что Татка готова взорваться и наговорить жадной подруге гадостей. – Ешь быстрее, еще прогуляться успеем.

Если она хочет застать Петра Степановича, стоит поторопиться. Татка быстро съела свою половину картофелины, соленый огурец и кусочек сала, лежащий на хлебе, ссыпала в рот крошки, отряхнулась и потянула за руку Дусю, не глядя на продолжавшую трапезничать Пелагею.

– Пойдем.

Натянув верхнюю одежду, девушки выскочили в коридор, поспешили в сторону входной двери и вдруг замерли – она открылась, впуская внутрь клубы холодного воздуха и скрытого в них хозяина дома, Петра Степановича Брянцева.

Охнув, Татка отступила в сторону, спряталась под лестницей, ведущей на второй этаж, и смотрела на своего кумира, не в силах отвести глаз от его выразительного и почему-то раздраженного лица. Ей в шею сопела Дуся.

Дверь снова отворилась, и теперь в клубах уличного тумана в дом ввалился гость – невысокий щуплый мужчина в суконном пальто и мятом картузе. Его, впрочем, он снял и держал в руке.

– Петр Степанович, миленький, вы зря отказываете, – бормотал он фальцетом. Присевшим под лестницей девчонкам было слышно каждое слово. – Я же ни о чем особом не прошу. Ну что вам стоит дело с полочки снять и в портфельчике домой унести. Вы же в канцелярии работаете, у вас все дела уездного суда под рукой. Судья с делом пока и не знакомился вовсе, а если вы папочку заберете, то и не ознакомится. Петр Степанович, вы хоть крест-то посмотрите! В нем сапфиры настоящие. Фамильный, от деда достался, большие тыщи стоит. Дед, когда помирал, строго-настрого запретил продавать, как бы туго ни было. И я бы ни в жизнь не расстался с реликвией семейной, но ради брата ничего не пожалею. Давайте, я вам крест, вы мне папочку, и разойдемся. Обещаю, что никогда-никогда вы меня больше не увидите.

– Любезный, пойдите вон, – нервно отвечал Петр Степанович, стаскивая с шеи шарф. – Если вы не отстанете, я в полицию обращусь. Вы же меня на преступление толкаете, как вам не совестно! Никогда я не соглашусь на то, что вы предлагаете. Никогда! И оставим этот разговор, милостивый государь.

Сняв пальто, он указал гостю на дверь, и тот, пятясь задом, исчез за ней, совершенно неслышно. Хозяин дома широкими шагами прошел из прихожей в жилые комнаты, на ходу зовя жену. Девчонки под лестницей перевели дух.

– Ну, пойдем на улицу, что ли? – робко спросила Дуся.

Тата молчала, заново переживая счастливые мгновения, когда ей удалось увидеть Петра Степановича. Дуся, не дождавшись ответа, потянула ее за руку, но вылезти из-под лестницы девушки не успели. Дверь снова открылась, пропуская щуплого гостя, который, пугливо озираясь по сторонам, прошмыгнул в прихожую и положил что-то на стоящий перед зеркалом комод.

– Все сначала ломаются, – бормотал он себе под нос, – экая беда взятку получить! Это только в первый раз трудно да неудобно, а потом как по маслу. Хотя уж сколько лет работает, должен был привыкнуть. Или цену набивает – так этому кресту цена немалая. Всяко, больше тыщи рублев стоит, а глядишь, и больше. Ну да ничего, найдет, разберется, что к чему, и в помощи, главное, не откажет.

Пристроив невидимый издали предмет на комод, мужчина юркнул за дверь, словно его и не было. Переведя дух, Тата вылезла из-под лестницы вперед Дуси.

– А что он туда положил? – прошептала любопытная подружка. – Давай посмотрим!

Хотя это и было неудобно, Тата тоже считала, что посмотреть надо. От мужичонки исходила опасность, точнее, какой-то неприятный дух, который люди, подобные Брянцеву, нутром чувствовала Тата, воспринимали с презрением и гадливостью. Оставленный в доме предмет грозил неприятностями, а значит, от него нужно было избавиться.

Практически не дыша, девушки подошли к комоду и замерли. На дубовой поверхности лежал золотой крест, щедро украшенный россыпью синих камней – гость, кажется, называл их сапфирами. Дуся протянула руку, взяла крест и покачала на ладони.

– Тяжелый, – прошептала она, – правда дорогой, наверное.

– Его нельзя здесь оставлять, – решительно сказала Тата. – Петр Степанович ясно сказал, что ничего подобного не возьмет, а значит, очень расстроится, когда его увидит.

– И что ты предлагаешь? Выбросить? Или спрятать? – недоумевающе спросила Дуся. – Он же ужас просто какой дорогой! Этот дядька сказал: больше тысячи стоит. Таких денег до конца жизни хватит! Тат, может, если Петру Степановичу он не нужен, мы его себе заберем? Придумаем, как продать.

– Дуся, ты с ума сошла! – всплеснула руками Тата. – Как можно взять себе чужое? Ты же слышала, что этот человек от Петра Степановича взамен какой-то непотребной услуги требовал. У Брянцевых неприятности могут выйти по служебной линии. Понятно, что крест нужно вернуть владельцу.

– А как?

– Да он же не успел далеко уйти, догоним его и отдадим, – решительно сказала Тата, схватила по-прежнему лежащий на ладошке Дуси крест и потянула ее за руку. – Побежали, как раз до конца перерыва успеем!

Девочки толкнули тяжелую дверь, впустив в прихожую новую порцию морозного воздуха. Ой, и студено сегодня!

– Эй, вы куда без меня? – окликнула их появившаяся в прихожей Пелагея, наконец расправившаяся со своим вкусным обедом. – Подождите, я тоже с вами.

– Давай быстрее, – бросила через плечо Тата, – а то упустим.

– Кого?

– Некогда, потом объясню.

Выскочив на улицу, Тата остановилась, пытаясь понять, в какую сторону мог пойти странный гость Брянцевых. Затея найти его и вернуть крест уже казалась ей глупой и пустой. Холодный металл жег пальцы, как будто Тата вещицу украла.

– Вон он! – заголосила вдруг Дуся, и Тата вздрогнула.

– Не кричи, – шикнула она на горластую подружку. – Сама вижу, побежали.

За это время незнакомец успел отойти от дома Брянцевых квартала на два. Как только глазастая Дуся его и разглядела! Девушки припустили по улице, стараясь не бежать сломя голову, чтобы не привлекать внимания.

– Куда вас несет-то? – вопрошала едва поспевающая за ними Палашка. – Сейчас перерыв уже кончится. Опоздаем, будет нам!

– Да успеем.

На их счастье, незнакомец остановился, вернее, был остановлен налетевшим на него мужчиной. Они заспорили, сначала спокойно, а потом распаляясь все больше и больше. Второй мужчина, более рослый и крепкий, схватил первого за грудки. До успевших подойти поближе девушек донеслось слова «крест», «брат» и «канцелярия».

– Вы за этими двумя, что ли, гонитесь? – прошептала Палашка. – А кто они такие?

– Да тише ты, мы тебе потом все расскажем, – взмолилась Тата.

Отчего-то ей было очень страшно. Зажатый в ладони крест все сильнее жег пальцы, и она сунула его в карман, под варежку, которую так и не подумала надеть.

Оказавшись невдалеке от спорящих мужчин, девушки нерешительно застыли, не зная, что делать дальше. Не подойдешь же к двум ссорящимся незнакомцам, да еще и по такому щекотливому делу! Тата уже и сама была не рада, что ввязалась в столь сомнительное мероприятие. Как отдать крест, который они фактически стащили с комода в доме Брянцевых? Что сказать? Как объясниться?

Впрочем, расстроиться окончательно Тата не успела. На их глазах высокий мужчина толкнул своего собеседника на проезжую часть. Тот, нелепо взмахнув руками, не удержался на ногах и начал падать навзничь, прямо под копыта лошади проезжавшего мимо извозчика. Испуганная лошадь заржала, метнулась в сторону, попробовала встать на дыбы, в воздухе мелькнули две не очень новые, изрядно сточенные подковы. Тата, как завороженная смотрела, как они опускаются прямо на голову упавшему, а затем раздался омерзительный хруст и чей-то дикий, истошный визг. Дуся резко ударила Тату по щеке, и только тут до нее дошло, что визжит она сама.

Застывшая было картинка пришла в движение. Ржала лошадь, матерился извозчик, кричали женщины, двое мужчин подбежали, чтобы помочь бедняге, но было уже поздно.

Второй спорщик, внезапно ставший убийцей, попятился, не отрывая взгляда от кровавого месива на мостовой, повернулся и бросился бежать прочь. Его кинулись догонять, раздался полицейский свисток.

Улица кружилась у нее перед глазами, мелькали лица, невесть откуда взявшийся свет слепил глаза. Тата закрыла их, чтобы спрятаться от этого причиняющего боль света, и провалилась в глубокий обморок. Последним, что она увидела, стало белое испуганное лицо Дуси.

## Глава третья

Если хочешь добиться успеха, будь готова потратить много времени. Этому правилу, много раз опробованному на собственной шкуре, Снежана следовала неукоснительно, и оно никогда ее не подводило. Вот и сейчас после полуторачасового разбора содержимого коробки она наконец нашла то, что искала, – образец винтажного кружева для коллекции домашнего текстиля, заказанной новой клиенткой. Да, вот это взыскательную Светлану Павловну точно обрадует.

Сколок, на котором была изображена сложная, искусно сочетаемая из разных узоров кружевная дорожка, состоящая из цветов и листьев, выплетенная классическим вологодским манером, но все-таки совершенно уникальная, тоже принадлежал Татьяне Макаровой. Наверху плотного листа бумаги стоял все тот же мастеровой знак Т.М., что означало – узор мастерица разработала еще до своей свадьбы.

Разложив его на свободной подушечке и оценив как следует, Снежана убедилась: это именно то, что нужно. На то, чтобы сплести необходимое количество метража для отделки, у нее, по прикидкам, должно было уйти около месяца. Что ж, за это время можно успеть выбрать и заказать ткани, дождаться, пока их доставят, настрочить нужное количество скатертей, штор и постельного белья, а потом умело украсить их готовым кружевом. В голове у Снежаны уже вспыхивали идеи, как именно это сделать, чтобы получилось красиво, необычно, но при этом удобно. Да, новый заказ действительно обещал быть интересным.

Рабочий стол был завален другими рисунками, каждый из которых Снежана внимательно рассмотрела перед тем, как отвергнуть. Все сколки тоже были классными, но подходили не для коллекции текстиля, а скорее, для платьев или жакетов. Один сколок заинтриговал ее больше других. Она понятия не имела, что именно на нем изображено – на узор для отделки рисунок не походил ни капельки. Скорее, для настенного панно, на котором угадывалось небо, земля, дорога и отчего-то кладбище с могилами и крестами. Да, точно, в детстве она даже попыталась сплести узор по этому рисунку, но быстро запуталась и бросила. На этом листе инициалов Т.М. не было, но по особому стилю рисунка Снежана даже не сомневалась, что сколок тоже выполнен ее далекой прапрабабкой. Просто, видимо, позже, когда она уже не была Макаровой и оставила привычку подписывать свои работы.

Нет, это ей точно не пригодится. А вот образец кружева для будущей коллекции Светланы Павловны нужно до конца недели сплести. Со сколка заказчица вряд ли прочитает рисунок, а значит, не сможет оценить всю красоту замысла. Ну, до назначенной встречи время еще есть, а пока нужно закончить узор на платье для Веры Михайловны. Новый заказ, каким бы интересным он ни был, не должен сказываться на других клиентах и репутации Снежаны Машковской.

Приняв решение, она повеселела. Сейчас, когда мучившая ее проблема была решена, она вдруг почувствовала острое чувство голода и вспомнила, что за ужином почти ничего не съела. Кажется, на сковородке оставалась картошка – ее можно подогреть и съесть. Глянув на часы, Снежана обомлела: они показывали десять вечера. Да уж, не самое подходящее время для жареной картошки! Ну почему у нее так всегда? Заработается, замечтается и не успеет поесть, набивает желудок на ночь, а потом плохо спит и вздыхает из-за несовершенства собственной фигуры. Нет, не будет она есть, потерпит до утра. Сама виновата, что не поела вовремя.

Мама уже спала. Она вообще ложилась рано и вставала на заре. Давно прошли те времена, когда она проводила в мастерской ночи. Всю жизнь считавшаяся совой, мама к старости превратилась в классического жаворонка. Снежане это было очень удобно, ведь поутру ее всегда ждал горячий завтрак со свежей выпечкой. Ну да, плюшки с корицей гости съели.

Урчащий живот и сосущее под ложечкой чувство голода не давали уснуть. Снежана ворочалась в постели, кляня себя за глупость. От мыслей о еде нужно было срочно отвлечься и подумать о чем-нибудь другом. Перед глазами тут же услужливо возник следователь Зимин, высокий, крупный, похожий на медведя. С медведем была связана какая-то тревожная ассоциация. Ах да, фильм «Обыкновенное чудо»: там героиня влюбляется в медведя, и это выливается в разные неприятности. То есть влюбляется она в человека, не зная, что он медведь. Вот и следователь Зимин тоже выглядит, как человек, но кажется медведем, при этом совершенно неподходящим объектом для внезапной влюбленности. Фу, какие только глупости с голодухи в голову не полезут!

Снежана вылезла из кровати и решительно прошлепала на кухню. Чистая сковородка сиротливо стояла на плите, но остатки жареной картошки нашлись в холодильнике, заботливо убранные мамой в пластиковый контейнер. Так, сейчас мы ее подогреем…

Минут через пятнадцать, доев картошку вместе с куском вареной колбасы и выпив чашку чаю с последней булочкой, Снежана вернулась в постель, привычно обозвала себя безвольной толстухой и тут же провалилась в сон, в котором не было ни кружев, ни медведей, ни тревоги.

* * *

Проснулась она от звонка будильника, который всегда заводила в будни, чтобы не позволять себе расслабляться. Работа есть работа, даже если работаешь на себя и над твоей головой не стоит начальник с кнутом. С кухни тянуло приятными запахами. Так, омлет и круассаны с шоколадом. Ох, мама-мама!

Позавтракав и умывшись, Снежана уселась перед пяльцами, дав самой себе зарок за сегодня закончить жар-птицу. За ровным мелодичным звоном коклюшек время летело незаметно. Да и для посторонних мыслей места в голове совсем не оставалось. Впрочем, прерваться все-таки пришлось. Позвонила Лида, запыхавшись сказала, что пришла новая клиентка, «о-о-очень дама», и заинтригованная Снежана, переодевшись, спустилась в ателье.

Там действительно сидела «о-очень дама», не ошиблась Лида. На первый взгляд ей было лет шестьдесят, но второй, более внимательный, выдавал, что ей гораздо больше. Дама была точно не моложе мамы, просто выглядела прекрасно. И дорого.

– Здравствуйте, я владелица этого ателье, – доброжелательно поздоровалась Снежана. – Вы хотите что-то у нас заказать?

– Нет, – голос дамы звучал мелодично и очень молодо, и в нем было что-то неправильное. – Заказывать я ничего не хочу, а пришла для того, чтобы с вами познакомиться. Позвольте представиться – Татьяна Алексеевна Елисеева.

Да, точно, дама говорила с ощутимым иностранным акцентом, словно русский не был ее родным языком. Но при этом имя-отчество и фамилия все-таки были русскими, причем смутно знакомыми.

– Очень приятно, Снежана Машковская. – В голос пришлось подпустить вопросительную интонацию. Для чего с ней знакомиться, если не для заказа какого-нибудь наряда?

– И мне очень приятно. Наконец-то я вас нашла. Дело в том, что я – ваша родственница. Дальняя, разумеется.

Снежана смотрела на нее, не понимая, словно вдруг очутилась в театре абсурда. Родственница? Какая родственница, если они с мамой – единственные дети в семье. Как, она сказала, ее зовут? Татьяна Алексеевна Елисеева? Татьяна Елисеева, в девичестве Макарова – бабушка маминой бабули, та самая мастерица, чьи инициалы стоят на злополучных сколках. То есть гостья – тоже ее потомок? Но откуда она взялась и почему именно сейчас? Снежана почувствовала, что у нее начала кружиться голова.

– О-о-о, я вижу ваше недоумение, детка. Понимаю, вы не были готовы к моему появлению. Но я так долго искала свою родню, так терпеливо ждала, когда смогу приехать в вашу страну, и так немолода, чтобы ждать еще… Я отправилась в путешествие, несмотря на закрытые границы, чтобы все-таки увидеть вас.

Снежана молчала, чувствуя, как бешено колотится сердце. Несмотря на внешнюю приятность дамы, она просто кожей чувствовала исходящую от нее опасность. Или возможные неприятности? Она и сама не знала. А вдруг дама имеет отношение к найденному в лесу трупу? Но как и почему?

– Детка, что же вы молчите? – прабабкина тезка всплеснула руками. – Я вас напугала? Расстроила? Давайте же присядем, и я вам все объясню.

Снежана вдруг обратила внимание на застывшую рядом Лиду, которая жадно ловила каждое слово. Вот еще не хватало устраивать спектакль перед посторонними!

– Татьяна Алексеевна, – решительно сказала она, – давайте поднимемся к нам домой. Мы с мамой живем в этом же доме, и я уверена, что ей тоже будет очень интересно вас послушать. Девочки, работайте, я спущусь позже.

– Я знаю, где вы живете, – сообщила дама. – Я вообще все про вас знаю. Просто решила сначала встретиться с вами, деточка, как с представителем более молодого поколения. Ваша мама, как и я, немолода. Я хотела убедиться, что лишние волнения, связанные с моим появлением, ей по силам.

* * *

Дома Снежана в очередной раз убедилась, что ее мама слеплена из гораздо более крутого теста, чем она сама. По крайней мере, у мамы появление дальней родственницы никакого ступора не вызвало, только чистую и незамутненную радость.

– Боже мой, Таточка… Можно я буду вас звать именно так? Какое же счастье, что вы приехали! Мы только вчера вспоминали нашу с вами бабушку, и тут вы – счастливое совпадение.

Снежана нахмурилась – в отличие от мамы, счастливым совпадение она вовсе не считала.

– Проходите, сейчас будем пить чай и разговаривать. Кто же вы? Как нас нашли? Где живете?

– О, Ирочка, я тоже очень рада нашему знакомству, – отвечала гостья, все с тем же едва уловимым акцентом, который придавал ее речи легкую странность и в то же время шарм. – Конечно же, я все вам расскажу, я же для этого и приехала. Как хорошо, что открыли прямой рейс из Женевы в Москву! Как только я смогла купить билет, сразу отправилась в путь.

– Время для перелетов и путешествий сейчас не самое благоприятное, – сухо сказала Снежана.

– О, детка, если бы я ждала благоприятного времени, то могла и не успеть вас повидать! Мне семьдесят девять, а это тот возраст, когда уже можно перестать считаться с внешними обстоятельствами. И еще я, слава богу, могу позволить себе такую роскошь, как перестать бояться смерти. Гораздо страшнее – умереть, не успев выполнить запланированное.

С удобством расположившись на кухне, гостья принялась рассказывать, не забывая прихлебывать чай и хвалить мамину выпечку. Как уже знала Снежана со слов мамы, у знаменитой плетеи Татьяны Елисеевой родилось семеро детей. Старшая дочь Наталья появилась на свет в 1864 году, внучкой ей приходилась мать Ирины Григорьевны. Затем в течение десяти лет Тата родила шесть сыновей, младшим из которых был Георгий Елисеев, дед нежданной гостьи. Таким образом, степень родства была установлена. Седьмая вода на киселе, иначе и не скажешь.

Мама, тем не менее, сияла от радости.

– Я всегда так страдала от того, что у нас небольшая семья, – говорила она, хлопоча на кухне и подливая Татьяне Елисеевой чаю. – Моя мама была единственной дочкой в семье – дед рано погиб. Она тоже родила только меня, потому что годы были тяжелые, работать приходилось много, да и поздним я оказалась ребенком. И Снежинка у меня появилась уже в зрелые годы, о втором ребенке мы с мужем думали, но не успели. В общем, я всегда завидовала дружным большим семьям, а у самой не сбылось. Так уж сложилось, что мы со Снежинкой одни на всем белом свете, а сейчас получается, что нет. Пусть и дальняя, а все-таки родная кровь. Не водица.

– Татьяна Алексеевна, а расскажите о себе, – попросила Снежана, настороженность которой все не проходила. Нет, не к добру появилась эта родная кровь, не к добру! – Вы из-за границы прилетели, значит, там живете?

– Да. Дед мой, Георгий Елисеев, Таточкин сын, у Колчака служил, потом во Владивостоке оказался, затем в Харбине. К счастью, к нему семья успела приехать – жена и сын, мой отец Алексей Елисеев. Ему тогда четырнадцать лет было. Потом они оказались в Париже: вполне понятная для тех лет история. Жили трудно, разумеется, но папе образование смогли дать. Потом он в Америку уехал и там сумел на ноги встать. Он предприимчивый очень человек был. Не женился долго, но это, как я с ваших слов поняла, в нашей семье дело обычное. Я родилась, когда ему уже тридцать семь лет было. Зато мамочке моей восемнадцать. Она из очень богатой семьи – не Ротшильды, конечно, но фамильное состояние веками делалось. Так что я нужды в детстве не знала, да и дальше тоже. Муж у меня тоже был человеком состоятельным – владельцем одного из банков в Женеве, так что из Америки я переехала в Европу.

Снежана слушала открыв рот. Происходящее ей нравилось все меньше. То, что рассказывала гостья, казалось похожим на сказку. Ну, не бывает так в жизни!

– В родительской семье всегда был культ папиной бабушки или, как ее звали, Таточки. Дед ее боготворил, да и папа любил очень, хотя не видел с тех пор, как ему восемь лет исполнилось. Именно поэтому меня назвали в ее честь, и фамилию я, когда замуж выходила, девичью оставила. Точнее, она у меня двойная – Елисеева-Лейзен.

– А нас вы как нашли? – спросила Снежана.

– Я с детства хотела найти своих русских родственников. Папа очень хотел, чтобы я знала русский язык: он со мной говорил только по-русски, и няню мне наняли тоже русскую. Папа очень меня любил, всегда сам укладывал спать, рассказывая сказки и истории из своего детства. Он же не дворянских кровей был, они всегда небогато жили. Поэтому его отец и в армию пошел – там хоть и небольшая, но постоянная зарплата была. В общем, всю жизнь папа мечтал в Россию вернуться: хотя бы одним глазком на родину посмотреть, найти могилу бабушки Таты, но не сложилось. Когда папа умер, мне около тридцати было: молодая жена, молодая мать. Но я на его похоронах слово дала, что обязательно сюда приеду и родственников найду.

– Железный занавес не дал? – с легкой издевкой спросила Снежана.

Не верила она гостье. Ни единому словечку.


– Зря смеешься, деточка. Сначала да, железный занавес. А потом… Сама знаешь, как жизнь устроена: то дети, то внуки, то болезни близких. Все время более важные дела возникали, тут я виновата, правда. А уж когда мне семьдесят исполнилось, пришло время вспомнить, что одно из самых важных обещаний в своей жизни я не выполнила. И тогда я наняла в России частного детектива, который специализируется на поиске давно утерянных родственников, и он мне через архивы путь всех моих родных и проследил. На это несколько лет ушло.

– И что же, вы их всех уже объехали? Мы напоследок остались?

– Я понимаю твое недоверие, деточка. Я бы в подобной ситуации тоже в такой рассказ, наверное, не поверила бы, – покачала головой гостья. – Но я говорю чистую правду. А объезжать мне некого. Никого, кроме вас и меня, нет в роду Елисеевых. Семеро детей было у Таточки, и только у двоих потомки остались – у старшей дочери, твоей прапрабабки Натальи и у младшего сына – моего деда Георгия. Остальные погибли или умерли бездетными. Так что мы с вами – единственные ныне живущие потомки Татьяны Елисеевой. И вот наконец-то мы встретились!

– Таточка. – Мама кинулась на шею родственнице и обняла ее, украдкой вытирая слезы. – Не слушай ты Снежинку мою и не обижайся на нее! Молодым важности кровных уз не понять. Это с возрастом приходит, когда только и остается, что вспоминать тех, кого больше нет. Она поймет все, обязательно поймет! А я очень-очень рада, что ты нас нашла.

– Но как вы могли сразу приехать? Почему не написали нам? Не позвонили, в конце концов, – продолжала допытываться Снежана.

– Ну, вот так, поддалась порыву. Хотела устроить сюрприз. Никак не думала, что он окажется для тебя, деточка, неприятным. Мне, конечно, говорили, что в России люди очень недоверчивы, но я даже не думала, что настолько. Мне же ничего не надо. Живу я в гостинице – сняла себе люкс с видом на городской Кремль. Вас повидаю, город посмотрю, если получится, старым могилам поклонюсь и поеду себе обратно.

– Снежана, прекрати, – повысила голос мама. Официальным именем она называла дочь, только когда всерьез сердилась. – Тата – наша родственница и может гостить столько, сколько сочтет нужным. И, конечно, мы покажем ей город. Вот только с могилами… Конечно, где похоронены мои родители и бабуля, я знаю, а вот дальше? Показать могилу Татьяны Елисеевой мы тебе не сможем, мы вообще мало о ней знаем – только то, что мне моя бабуля рассказывала, а это не так и много.


– Ну, ничего, времени для разговоров у нас будет достаточно, – успокоила маму гостья. – Я вам расскажу все, что знаю, вы – мне. Глядишь, связная история получится. А ты, Снежинка, не расстраивайся! Все хорошо будет, я тебе обещаю. Ты ведь мне внучка, хоть и троюродная. И, поверь, я очень рада, что у меня теперь одной внучкой больше. Тебе надо прилететь к нам в Швейцарию, познакомиться с моими детьми и внуками. Они у меня неплохие ребята. В это путешествие отпустили меня, правда, со скандалом. Требовали, чтобы я сопровождающего с собой взяла, но я им так и сказала: «Ваша мать и бабка пока еще из ума не выжила, в пространстве ориентируется, тремя языками владеет. А язык, как известно, до Киева доведет, хоть в Киев мне и не надо».

– Ну и правильно. Таточка, а может, ты у нас останешься? Зачем тебе гостиница? Место чужое, холодное. Ни уюта, ни поесть вкусно. Снежана тебе может свою комнату освободить, она и в мастерской пока переночует. Не думай, ты нас не стеснишь, места хватит.

Снежана вдруг захохотала, не в силах сдержаться. Какая же мама все-таки наивная! Зато ее наивность сейчас поможет вывести незнакомку на чистую воду. Неужто миллиардерша из Женевы согласится спать на девичьей Снежаниной кровати? Но старушка оказалась не так проста.

– Ну что ты, Ирочка, я уж останусь в своем люксе. Поверь, он со всеми удобствами и вполне уютный. И машину мне тут уже наняли. Не «Роллс-Ройс», конечно, но вполне комфортный автомобиль. Так что ночевать я буду уезжать к себе, а день проводить с вами. Если вы не против, конечно.

– О чем ты говоришь, Тата! Конечно, мы не против. У Снежинки, правда, много работы, она не сможет уделять двум старухам много времени, но обещаю, что нам и вдвоем не придется скучать. Я покажу тебе наш город. Раз у тебя есть машина, это будет совсем не утомительно. А пока давайте устроим семейный обед. У нас есть борщ с пампушками, и я как раз собиралась запекать кабачки. Ты такое ешь, Таточка?

– Настоящий борщ? – оживилась гостья. – Папа всегда рассказывал, что в его детстве этот суп был очень вкусным, он никогда и нигде больше его не ел, только в России. Говорил, что его нужно подавать с салом, розовым и тонко нарезанным.

– Есть, есть у меня сало. – Мама оживилась, забегала по кухне, быстро и споро накрывая на стол. – Боже мой! Довелось на старости лет увидеться. Бабулечкина кровь! Родственница! Тата Елисеева! Счастье какое! Прямо не верится.


Снежана повернулась, молча вышла из кухни и вернулась в мастерскую, где ее ждала жар-птица. Щелканье коклюшек всегда ее успокаивало, позволяя хорошенько подумать. Сейчас же это было просто необходимо.

* * *

Дело о найденном в Фетинино трупе превращалось в птицу под названием глухарь. Уже две недели прошло с того момента, как семейная пара обнаружила в лесу чемодан с полуразложившимися останками неизвестной пожилой женщины, а ни единой зацепки, кем могла быть потерпевшая, у следствия так и не появилось. Если чемодан доставили в лес из другого региона, то поиск «потеряшки» обречен на провал, но почему все-таки в Фетинино? Этот вопрос не давал следователю Зимину покоя. Уж больно место глухое, мало кому известное – кроме местных, разумеется.

Деревня была довольно большой, в триста дворов, но задача обойти их не представлялась непосильной. Взяв оперативника поглазастее, Зимин отправился в обход, выделив на это целый день и начав с самого утра. Население деревни, к счастью, в массе своей пожилое, а потому можно застать большинство жителей дома, несмотря на разгар рабочего дня.

То, что жертва в Фетинино не жила, само собой разумелось. Здесь внезапную пропажу человека заприметили бы сразу. Но убийца вполне мог оказаться из местных, только как это понять?

Зимин всегда придерживался правила: перед тем, как сдаться, нужно испробовать все возможные варианты действий, а также их сочетания. Сдаваться он не любил, и сегодняшний визит в деревню был последней, предпринятой от безысходности попыткой. Если ничего не получится, значит, придется смириться с глухарем. Первым в его карьере.

В том, чтобы признать неудачу, тоже не было ничего особенного. К примеру, с разводом же он смирился. Видя пример собственных родителей, Зимин был уверен, что люди женятся раз и на всю жизнь, и он тоже женился для того, чтобы и в горе, и в радости дожить до того дня, когда смерть разъединит и прочие подобные глупости. Их действительно разъединила смерть – в какой-то момент вдруг оказалось, что умерла любовь. По крайней мере, жена объяснила все именно в таких выражениях.

А еще предъявила претензии, что он, Зимин, – тюфяк и тряпка, а не мужик. Он даже изменить не может, как это делают все нормальные люди, и от этого с ним так скучно, что просто скулы сводит.

– Подожди, я не понял, – сказал он тогда, чувствуя себя как человек, которому что-то эмоционально объясняют на языке, которым он не владеет. Слова, вылетающие из красиво накрашенного рта стоящей напротив женщины, не имели смысла, и ему было очень важно понять. – Я не понял, Маша, ты упрекаешь меня в том, что за пятнадцать лет я тебе ни разу не изменил?

– Вот именно! – закричала жена. Она была в такой истерике, как будто он, наоборот, только что признался ей в своих постоянных изменах. – Это же ненормально: пятнадцать лет прожить с одной бабой и даже не повернуть головы в сторону никого другого! Ты ненормальный, Зимин! Для тебя нет ничего, кроме твоей гребаной работы! Ты просто моральный импотент, понял?

Он по-прежнему ничего не понимал – с потенцией у него все совершенно нормально, и, когда не было дежурств или каменной усталости после них, он с завидной регулярностью доказывал это жене. А на других женщин Зимин действительно никогда не смотрел, потому что любил жену и ему ее вполне хватало. Да и работы действительно было много, и на все конфеты-букеты и прочие ухаживания, которые хотя бы в минимальном количестве, но все равно являются обязательным этапом любой измены, времени категорически не оставалось. И выискивать, выкраивать это время, отрывать его от жены и дочери было жалко, потому что ничего нового эти отношения все равно бы не несли. А если нет ничего нового, то зачем?

– То есть ты уходишь от меня, потому что я тебе не изменяю? – на всякий случай еще раз уточнил Зимин, чувствуя себя полным идиотом. – А если бы изменял, ты бы сейчас не уходила, да?

– Если бы я хоть раз заподозрила, что ты мне неверен, это заставило бы меня за тебя бороться, – устало сказала Маша. Она в последнее время всегда уставала в его присутствии. Он и раньше это замечал, просто не формулировал для себя так четко и безвозвратно. – Но ведь тебе все равно, что на мне надето, в какой цвет выкрашены мои волосы, делаю я эпиляцию или нет. С тобой я не чувствую себя женщиной, Зимин. Так, ходящей функцией, которой утром говорят «доброе утро», съедают поставленную под нос тарелку еды и вечером, возвращаясь со службы, дежурно благодарят за ужин, а потом ложатся в постель. Ты по утрам делаешь зарядку, а по вечерам занимаешься любовью. И все это для тебя такая же рутина, как чистка зубов. Нет в тебе полета, Зимин! А мне надоело жить без полета. Ты понимаешь, я попробовала полетать, и мне понравилось.

– Очень много слов, Маша, – поморщился он. От постоянных попыток связать слова в связный текст у него начала муторно болеть голова. – Если я правильно понял, дело не в том, что я тебе никогда не изменял, а как раз в том, что ты мне изменила?

– Боже, какая пошлость! Какая невыразимая пошлость, что ты все пытаешься свести к казенным формулировкам, которые ты заносишь в протокол, когда допрашиваешь свидетеля! Но я не свидетель, Зимин. Точнее, мне надоело им быть.

– А кто же ты, жертва?

– Ты еще скажи, что я – преступница. – Жена вздохнула. – Давай закончим этот разговор. Мы с тобой были женаты пятнадцать лет. У нас растет дочь, в жизни которой, разумеется, должны остаться оба родителя. Но с меня вполне достаточно. Я подаю на развод, ухожу от тебя и вообще уезжаю.

– Куда? – не понял он.

– Если тебе это действительно интересно, то в Германию.

– Почему именно туда?

Жена смотрела с подозрением, как будто думала, что он издевается.

– Мой друг живет в Германии. Он – бизнесмен, регулярно приезжает в командировки – у немцев с нами крупное совместное производство оптических приборов. Ты хотя бы это знаешь?

О крупном заводе, после приватизации и долгих мытарств вошедшем в состав одного из немецких концернов, Зимин, разумеется, знал, просто не думал, что этот факт может иметь отношение к его жизни. Оказывается, мог! Туман, поселившийся в голове, понемногу рассеивался.

– Погоди, то есть ты сопровождала немецких бизнесменов, познакомилась с одним из них, он показал тебе, что значит летать, и теперь ты переезжаешь к нему?

– Браво, ты не зря считаешься хорошим следователем, – с издевкой проговорила жена. Или ему казалось, что, обращаясь к нему, она всегда говорит с издевкой? – Да, я познакомилась с Паулем, когда занималась оформлением кое-каких документов, а заодно переводила. Он заставил меня потерять голову. Я сама не знаю, как согласилась поехать к нему в гостиницу, и…

– Бога ради, огради меня от подробностей, – уныло попросил Зимин. – Я уже понял, что ты полетела. И как долго ты уже летаешь?

– Восемь месяцев. Мы встречались здесь, потом он вернулся домой, но несколько раз прилетал в Москву, а я ездила туда. Сейчас Пауль опять здесь, он сделал мне предложение, поэтому я подала на развод, Зимин. И думаю, через два месяца мы улетаем в Берлин.

– Мы? Ты и этот твой Пауль?

– Мы, это я и Ксюшка.

Ксюшкой звали их четырнадцатилетнюю дочь, и открытие, что жена, оказывается, решила все и за нее тоже, отозвалось болезненной пульсацией внутри черепной коробки.

Конечно, он пытался спорить и возражать, но по словам жены выходило, что ребенку лучше жить с родной матерью и довольно обеспеченным отчимом в Европе, где она сможет получить хорошее образование, чем оставаться с отцом-следователем в глухой провинции.

– Я это делаю в том числе и ради Ксюши, – горячо говорила жена, – чтобы у нее был шанс на нормальную человеческую жизнь, а не эти бесконечные разбитые тротуары, темные улицы, непрекращающийся дождь, лица со следами полной деградации и безнадега. Во всем безнадега!

– Я работаю как раз для того, чтобы безнадеги было поменьше, – возразил Зимин, но это, разумеется, ни к чему не привело.

Его жена всегда твердо знала, чего именно хочет. Когда-то его привлекло в ней именно это качество, и с годами она отточила умение добиваться своего до небывалых высот. И он отступил, сдался: согласился на развод и подписал разрешение на вывоз ребенка за границу. С тех пор прошло, кажется, месяцев десять. Да точно, десять. Маша и Ксюша улетели двадцатого декабря, чтобы успеть встретить в Германии Рождество, а Зимин остался один, и на это проклятое Рождество, и на Новый год. Он глушил тоску работой, заполняя ею образовавшуюся пустоту до отказа.

С дочерью он общался по скайпу. Он знал, что Ксюшка скучает: она любила отца, – но новая жизнь и друзья были ей интересны, и потому она не выглядела страдающей, скорее, наоборот. Ксюшка утешала отца, что прилетит в Москву на весенние каникулы и они обязательно повидаются. Но случился проклятый вирус, заперший границы, и теперь Зимин был отделен от своей девочки занавесом покруче железного. И видел, что она от этого не страдает. А он? Что он? Кому интересны страдания сорокалетнего мужика, особенно если он под два метра ростом и под сто килограммов весом? Как медведь в клетке. Страдающий медведь выглядит смешно, а позволить себе быть смешным Зимин категорически не мог. Он страдал глубоко внутри, не подавая виду, что медведь ранен.

Алкоголь облегчения не приносил, от случайных женщин, которых с тех пор, как он развелся, вокруг неожиданно стало много, он уставал: все они сразу начинали предъявлять права, если не на квартиру, то на него самого, его внимание и свободное время. Времени после работы практически не оставалось, внимания они не стоили – нужны были лишь для удовлетворения нормальных потребностей здорового медвежьего организма. Те же, кого не нужно было завоевывать, потому что они были согласны на все сразу и без лишних условностей, вызывали у Зимина брезгливость. Он всегда был чистоплотен, и эти случайные связи вызывали у него острое желание отмыться под тугой струей кипятка.

– Михаил Евгеньевич, на этой улице все. Дальше куда?

Зимин вздрогнул от вопроса сопровождающего его оперативника и вынырнул из тяжелых дум, в которых почему-то то и дело возникала ладная фигурка с русой головой. Завитки на ней вызывали ассоциацию с кружевом. Сне-жа-на. Фу-ты, какое претенциозное имя! Вот уж эта дама точно из разряда тех, с кем хлопот не оберешься. Своенравная дамочка! Впервые увидела и сразу спросила, почему его жена не кормит. Жареной картошки пожалела, что ли?

– Олег, пошли на соседнюю улицу, – сердито сказал Зимин, в этот момент остро ненавидящий всех женщин без исключения. – Еще домов пять пройдем, а потом надо будет сообразить что-нибудь пожрать. Я со вчерашнего дня ничего не ел.

На соседней улице дела обстояли точно так же – никто ничего не видел, не слышал, не знал. Последний намеченный на дообеденное время дом стоял чуть на отшибе. Огород бурно зарос некошеной травой, забор покосился, участок в целом выглядел довольно непрезентабельно. Толкнув висящую на одной петле калитку, Зимин очутился внутри, с размаху угодив в кучку собачьего дерьма.

– Да что ж сегодня за день-то такой! – взвыл он и принялся оттирать ноги о зеленую из-за довольно теплой осени траву. – Что ты ржешь-то, Олег?

– Ничего, Михаил Евгеньевич, – отозвался оперативник, пряча улыбку.

На крыльцо тем временем вышел привлеченный шумом крепкий лохматый мужик под шестьдесят. На нежданных гостей он смотрел с любопытством, но без всякой тревоги.

– Вы хозяин дома? – спросил Зимин, перестав шаркать подошвой.

– Я, – пожал плечами мужик. – Точнее, это родительский дом. Я в городе живу, а сейчас подальше от вирусов всяких уехал. Вы сами кто будете?

– Меня зовут Зимин Михаил Евгеньевич, я – следователь Следственного комитета. Расследую убийство, совершенное неподалеку. Слышали, наверное?

Мужик кивнул, и на его лице, Зимин это видел точно, теперь было написано облегчение. Почему? Чего он боится, если не разговоров об убийстве?

– Проходите в дом, – сказал тот. – Я как раз хотел в город ехать, в полицию, да думал, на смех меня поднимут. А тут и вы подоспели. Вот вам все и расскажу.

– Зовут-то вас как? – спросил Зимин, наклоняя голову, чтобы не удариться о низкую притолоку.

– Иван Петрович Некипелов. Тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения. Работаю таксистом. Точнее, раньше работал, а в последние полгода опасаюсь. Так что дома сижу, то в городе, то тут, в деревне.

– А живете на что?

– Так мне много не надо. Мать-покойница до недавнего времени здравствовала, пенсию получала, мы ее на книжку откладывали, а на мою зарплату жили. Мать схоронил, работы не стало, вот и проедаю запасы потихоньку. Когда-нибудь это все закончится.

– Так, Иван Петрович. – Зимин и Олег очутились в большой и неожиданно светлой комнате, в которой царил идеальный порядок. Казалось, что дом и участок принадлежат разным людям. – О чем именно вы хотели рассказать в полиции?

Их собеседник мялся, словно подыскивая слова.

– Скажите, – наконец решился он, – а вы уже знаете, кто та жертва, которую в чемодане нашли? Люди говорили, при ней документов не было, но за две недели вы, наверное, разузнали, кто это может быть?

– В том-то и дело, что жертва по-прежнему числится неопознанной, – покачал головой Зимин. – Вы что же, Иван Петрович, догадываетесь, кто это может быть?

– Нет, я не догадываюсь, – хозяин дома вздохнул. – Просто я обнаружил, что пропала одна моя знакомая, и теперь не могу отделаться от мысли: это может быть она. Хотя я понятия не имею, как и почему это могло произойти.

– Иван Петрович, давайте по порядку, – мягко сказал Зимин. Разговоры со свидетелями были его фирменной «фишкой», он никогда не наседал, не грубил, а наоборот, располагал человека к себе настолько, что ему хотелось выговориться, открыться. – Кого именно вы потеряли?

– Дарью Степановну Бубенцову.

– Это ваша родственница? Знакомая? Она жила здесь, в деревне?

– Нет, она жила в городе. И познакомились мы всего месяц назад. Точнее, я ее нашел, потому что долго искал.

– Зачем?

– Это очень долгая история. Я обязательно ее вам расскажу, просто она вряд ли имеет отношение к делу, потому что уходит корнями в глубь веков. Если убитая – действительно Дарья Степановна, то это не может иметь к прошлому никакого отношения, понимаете?

– Если честно, пока не очень.

Некипелов опять вздохнул.

– Когда умерла моя мать, я начал разбирать вещи в этом доме. Она в последние годы была не совсем здорова и тащила в дом весь мусор, который могла найти. Я не спорил, потому что это было совершенно бесполезно. Вы же видели, на что похож двор? Вот и дом был чудовищно загажен, я потратил несколько месяцев, чтобы его отчистить и отмыть. Особенно много мусора оказалось на чердаке. Можно было свалить все в кучу и сжечь, но я никуда не торопился, поэтому все просматривал перед тем, как выбросить. И нашел дневник.

– Дневник?

– Ну, тетрадку такую, очень старую. А в ней текст – тоже старинный, еще с ятями. Когда-то я учился на филолога: да-да, не думайте, что я совсем уж необразованный деревенский дурак. В общем, сел я эту тетрадку читать, и оказалось, что дневник написан моим прадедом Николаем Некипеловым. Он писал о том, что нашей семье когда-то принадлежала одна очень ценная вещь, которая потом, по воле рока, оказалась у Бубенцовых.

– Это все, конечно, очень интересно, – перебил Некипелова Зимин, – но так мы с вами и до вечера не управимся. Давайте историческую часть все же пропустим.

– Да, конечно. – Мужик виновато потупился и заторопился, глотая слова. – В общем, я решил найти потомков Бубенцовых и узнать, что же произошло с этой ценной вещью. Страсть как стало интересно на нее поглядеть. Я уже не работал, времени у меня было вагон, так что начал потихоньку архивы рыть и на Дарью Степановну вышел. Повезло мне, что у них в роду одни мальчики рождались. Три поколения мальчиков, а потом она – Дарья, которая замуж не выходила и фамилию не меняла. Одинокая она была, совсем.

– Когда именно вы ее нашли? Точно вспомнить можете?

– Так говорю же, с месяц назад, в середине сентября. Нашел ее адрес, приехал в город да пришел к ней. Она впустила. Рассказал я ей свою семейную историю. Она, понятное дело, ничегошеньки про это не знала, и реликвии у нее никакой не оказалось. Даже не слышала она о ней никогда. В общем, пустой билет я вытянул.

– И что же было дальше? Как Дарья Степановна оказалась в лесу, рядом с вашей деревней? Вы что же, ее в гости пригласили?

– Разумеется, нет. Конечно, я упоминал, что в Фетинино обитаю, но не более. Она просто совсем одинокая, из дома практически не выходит. Просила проведывать ее иногда, раз уж истории наших семей пересекались в прошлом. Я обещал, но закрутился, понимаете?

– Вы имеете в виду, что больше к Бубенцовой не ездили?

– Нет. И когда слух пошел, что труп нашли, я даже на Дарью Степановну не подумал. Какое она имеет отношение к нашим лесам? Поэтому когда нас всех участковый опрашивал, не знаем ли мы, кто мог пропасть, я честно сказал, что нет. Никто у нас в деревне не пропадал, вот ведь какое дело!

– И что заставило вас подумать, что жертвой все-таки может быть Бубенцова?

– Так поехал я к ней, аккурат три дня назад. Мне в город было нужно: за квартиру заплатить, продуктов прикупить. Вот я по дороге на автовокзал к Дарье Степановне и заехал. Фруктов купил да тортик маленький. Говорю же вам, совсем одинокая она, как перст. А дверь мне никто не открыл.

– Так, может, она вышла куда? Вы же не предупреждали о своем визите.

– Да не могла она никуда выйти! Она вообще из дома не выходит. Продукты ей волонтеры носят. Она по специальному телефону позвонит, списочек оставит, они и придут.

– И все же…

Некипелов снова вздохнул. Кожа у него на лбу собралась складками, как будто он напряженно думал о чем-то, принимая непростое для себя решение.

– Мне Дарья Степановна ключ от своей квартиры дала, – наконец нехотя выговорил он. – Она очень боялась, что умрет и будет в квартире лежать, никем не найденная. Попросила, чтобы я, если когда-нибудь она мне не откроет, сам дверь отпер и все проверил.

– Вам, чужому человеку, которого она видела первый раз в жизни, запросто дала ключ? – с недоверием в голосе спросил Олег. – Мужик, а ты не заливаешь?

– Да не заливаю я, – со слезой в голосе ответил Некипелов. – Вот потому и сомневался, идти ли в полицию: знал же, что крайним окажусь. Но я не вру! Вот ни единым словечком. Когда Дарья Степановна мне дверь не открыла, я своим ключом ее отпер и в квартиру зашел. А там…

– Что? – подался вперед Зимин. Рассказ Некипелова не нравился ему абсолютно.

– А там все перевернуто, вот что. Ящики вывернуты, скатерти со столов сдернуты, бумаги какие-то рассыпаны. В общем, искали что-то. Вот тут-то мне нехорошие подозрения в голову и закрались: Дарьи Степановны нет, в квартире погром, а в лесу труп. Я и подумал: вдруг ее.

– И давно вас осенило?

– Да третьего дня. Сегодня у нас, получается, вторник, а в город я ездил и к Дарье Степановне заходил в субботу. Сразу надо было в полицию, да не решался я. Вы ведь тоже сейчас думаете, что это я виноватый.

– Я ни о чем подобном не думаю, привык опираться на улики, – сообщил Зимин. – Вот что, товарищ Некипелов, давайте-ка проедем с вами на квартиру к гражданке Бубенцовой, посмотрим вместе, что там да как. Диктуйте адрес, я туда оперативную бригаду вызову. И собирайтесь.

Спустя час Зимин уже входил в квартиру, дверь в которую своим ключом открыл бледный до синевы Некипелов. Дом оказался «хрущевской» панелькой, и из маленькой прихожей было отлично видно стену единственной комнаты, вдоль которой стоял советских времен гарнитур – буфет и книжный шкаф с лакированными дверцами. Над ним висела на стене большая фотография женщины лет пятидесяти. Несмотря на это, ее вполне можно было узнать и не сомневаться – в чемодане, найденном в лесу, действительно находилось тело хозяйки квартиры, семидесятичетырехлетней Дарьи Степановны Бубенцовой.

## Глава четвертая

Татка не находила себе места. За что ни бралась, все валилось из рук. И кринку с молоком разбила, уж мамка ругалась, ужас как! Хорошо хоть кринка была неполная, но молока все равно жаль, да и посуду тоже, совсем новая. Попробовала сесть за пяльцы, но коклюшки выпадали из рук, нитки путались, и ничего из узора не выходило. Да что ж за напасть такая!

– Доча, да что это с тобой? – Мама подошла и положила прохладную руку на Таткин лоб, проверяя, нет ли температуры. – Не заболела ли часом? Мечешься вся, и щеки пунцовые.

– Нет, мама, я здорова.

Из-за маминой заботы, которой Татка была совершенно недостойна, слезы навернулись на глаза. Пришлось стремглав сорваться с места, побежать в сени, сорвать с гвоздя зипун и выскочить на первый снег, чтобы подышать открытым ртом, прогоняя морозным воздухом туман из груди и влагу из глаз. Как объяснить маме то, что и сама хорошенько не понимаешь?

Перед глазами стояло бледное лицо Сони, Софии Петровны, обожаемой учительницы, которую Тата, придя на занятие, обнаружила в глубоком расстройстве. Сама она сегодня была одна, без подружек. Дуся приболела, а Пелагею отец повез на открывшуюся в городе ярмарку, откуда подружка должна была вернуться с обновками – либо яркой шалью, как в прошлом году, либо с вышитой сумочкой, а то и с колечком. Палашкин отец был весьма зажиточным, единственную дочь холил и баловал.

Палашкиной удаче Тата не завидовала: она своего отца горячо любила, пусть он не богат и строг. Как бы то ни было, на сегодняшний урок она пришла в одиночестве, да еще на полчаса раньше положенного срока. В комнате, служившей им классом, было по-осеннему темно – морозное октябрьское утро еще не до конца разгулялось. София сидела у окна, и по ее напряженной спине Тата поняла: что-то случилось.

– Все в порядке, София Петровна? – робко спросила она, чувствуя, как разрастается в груди мучительная тревога – все ли ладно с Петром Степановичем, здоров ли.

София вздрогнула, словно Тата вторглась в ее мысли, погруженная в которые, она даже не заметила прихода ученицы.

– А, это ты, Таточка! Нет, все в порядке, просто никак отойти не могу. Ты представляешь, у нас в доме вчера случился обыск!

– Что-о-о-о?

– Нет, не обыск, конечно, это уж мне с перепугу так показалось. Но к нам действительно приходила полиция, спрашивала, не видели ли мы какой-то редкий и очень дорогой родовой крест.

У Таты упало сердце и затрепыхалось где-то в пятках, которые даже зачесались от этого ощущения.

– Крест? – промямлила она. – Какой крест?

– Да в том-то и дело, что мы не знаем, какой, – в сердцах сказала София. – Говорят, какой-то преступник, убивший человека, дал показания, что взял грех на душу из-за пропажи очень ценного старинного родового креста. Мол, тот с шестнадцатого века принадлежал их семье, а убитый – его двоюродный брат – крест украл и якобы отдал моему отцу как мзду за то, чтобы его родной брат избежал суда. Ну, бред же, право слово! Все, кто знают моего отца, понимают, что он на такое не способен.

– Конечно, не способен, – горячо повторила Тата, вспомнив лицо Петра Степановича и его слова: «Пойдите вон, милостивый государь». – Глупость какая – подозревать такого прекрасного человека в мздоимстве! И что же дальше, София Петровна?

– Пришли двое полицейских, с отцом поговорили, с нами. Отец рассказал, что некий человек действительно совал ему в руки какой-то крест и твердил про его баснословную стоимость, но он выгнал его и попросил не приставать с глупостями. А мы с матушкой его и вовсе не видели.

– Но почему же полицейские подумали, что крест может быть у вас? – дрожащим голосом спросила Тата.

– Да потому что этот проситель из нашего дома отправился восвояси, а по дороге встретился с истинным владельцем креста и между ними случился спор, в ходе которого один и убил другого. Вот только никакого креста при убитом не нашли, поэтому и заподозрили, что он остался у нас в доме.

– София Петровна, но у Петра Степановича не выйдет теперь из-за этого никаких неприятностей? – замерев от ужаса, спросила Тата. – Ему же поверили, что он не оставлял креста у себя? Ведь он же правду сказал, я знаю!

– Ох ты, золотое мое сердечко, – Софья улыбнулась Тате так ласково, что у той снова заныло сердце. – Поверить, конечно, поверили, вот только весь вопрос, куда мог крест подеваться. От нашего дома до места происшествия пара кварталов всего. Отец крест видел, значит, он действительно был при себе у этого неприятного человека. А после убийства креста при нем уже не оказалось. Прохожие, что ли, вытащили?

Тата неотрывно смотрела в белое окно, за которым кружились снежинки, но видела не знакомую до мелочей улицу, а вставшую на дыбы лошадь, огромную подкову, опускающуюся на голову лежавшего человека, искаженное ужасом лицо случайного убийцы – все то, что успела зафиксировать взглядом несколько дней назад, перед тем, как потерять сознание.

Из обморока ее тогда вывела Дуся, энергично растершая лицо подружки снегом.

– Вставай, тикать надо, – горячо шептала на ухо переминающаяся с ноги на ногу Палашка. – Сейчас полиция набежит, тогда неприятностей не оберемся.

Татка с трудом поднялась на ноги, отряхнула юбку, заботливо выбранную утром для похода к Брянцевым, сунула руку в карман, а наткнувшись на крест, словно обожглась.

– Что ты опять копаешься, пошли давай, – шипела Палашка.

Поддерживая друг друга, девушки поспешили прочь. Толпа, собравшаяся вокруг места происшествия, все росла, полиция уже прибыла, привели и не успевшего далеко убежать преступника – он затравленно смотрел на лежащее на дороге тело и сплевывал через стиснутые зубы. Тата заметила, как он внимательно и оценивающе посмотрел на трех девчушек, особенно задержав взгляд на видной Пелагее. К счастью, остальным до них не было никакого дела, а потому, убыстряя шаг, они уходили все дальше и дальше, оставляя страшную картину позади и по дороге объясняя недоумевающей Пелагее, что случилось.

Перед дверью в дом Брянцевых Тата остановилась.

– Пошли же, – дернула ее за рукав Пелагея. – Перерыв уже давно закончился, София нас наверняка потеряла.

– Подожди, – выпалила Тата и вырвала руку, – нам надо решить, что делать с крестом.

– А что с ним делать? – глуповато спросила Дуся. – Владельцу его теперь не отдать, потому что он умер, да и никакой он не владелец, раз сам крест украл у того, высокого. Ему тоже не вернуть – он за убийство отвечать будет. Так что получается, крест теперь наш.

– Как это наш? – У Таты от негодования даже голос задрожал. – Разумеется, он не наш, а чужой, и мы просто обязаны его вернуть!

– А Дуся-то права, – задумчиво вступила в разговор Палашка. – Получается, что некому его возвращать. И объяснить, как он у нас оказался, мы все равно не сможем: скажут, что мы его украли.

– Но мы же не крали! – Тата чуть не плакала. – Мы же как лучше хотели!

– Кому ты это теперь докажешь, – мрачно сказала Палашка. – Нет уж, вы как хотите, а я в неприятности влезать не собираюсь.

– А меня папка выпорет, – Дуся все же заплакала. – Татка, ты же знаешь, что он, чуть что, сразу за ремень! Вам-то хорошо, вас отцы пальцем не трогают.

– Девочки, не можем мы просто взять и оставить крест себе. Это чужая вещь, да еще и дорогая очень, – не сдавалась Тата. – Давайте Софии все расскажем, она рассудит, как поступить.

– Да как же, рассудит она! Полиции расскажет, а значит, нас опрашивать начнут, все и раскроется, Дусю отец выпорет. А если не расскажет, значит, Брянцевы себе этот крест возьмут, а мы ни с чем останемся. Это, между прочим, нечестно! У Петра Степановича была возможность крест заполучить, он сам отказался. Так что крест теперь действительно наш, как будто мы его нашли, – авторитетно заявила Пелагея.

Тата приготовилась возражать, но дверь дома Брянцевых открылась, и на пороге показался Петр Степанович, возвращавшийся в суд.

– Девочки, что же вы тут стоите? Занятие давно началось, Софьюшка вас ждет, а ну бегите быстрее, – доброжелательно сказал он.

Дуся и Палашка, воспользовавшись приглашением, шмыгнули в открытую дверь, а Тата осталась стоять, как зачарованная рассматривая ворсинки на пальто своего божества.

– Что же вы стоите, милая девушка? Поверьте, я не хотел вас обидеть, – в мягком голосе звучали такие ласковые интонации, что Тата вспыхнула, как маков цвет. Выглянув на улицу, Дуся дернула ее за руку и втащила в дом. Дверь с мягким стуком захлопнулась за спиной.

Сейчас Тата снова вспыхнула, вспоминая серые глаза Петра Степановича, смотрящие, казалось, прямо ей в сердце.

– Ты что, Тата? – ласково спросила София. – Напугала я тебя рассказом про лихих людей? Не переживай, все утрясется, разумеется. Мы ничего ни про какие кресты не знаем, а уж вы, девочки, тут совсем ни при чем. Беды не будет.

Ох как хотелось Тате прямо сейчас рассказать Софии правду, поделиться, что они очень даже при чем, поведать, где они с подружками спрятали крест! Но немота сковала ей рот, и Тата молчала, не в силах вымолвить ни слова. Больше всего на свете она боялась, что учительница и мастерица разочаруется в ней, Тате Макаровой. Или, страшно подумать, им с девочками вовсе откажут от дома, и она больше не сможет приходить сюда дважды в неделю, учиться кружевному искусству, овладевать ремеслом плетеи, способным прокормить их семью, слушать, как поет София, склонившись над подушечкой со сколком, пусть и изредка, но видеть Петра Степановича. Нет, лучше уж она промолчит и ничего не скажет.

– Все в порядке, София Петровна, – наконец вымолвила она. – Я вам сколок хотела показать, сама разработала. Вдруг понравится.

Она вытащила из-за спины плотный лист оберточной бумаги, на котором дрожал прихваченный морозом кленовый лист, испещренный прожилками и паутинкой изморози. Рисунок был хорош, Тата и сама это понимала, но все равно молчала, в ожидании важного для себя вердикта.

– Боже мой, какая прелесть, Тата, – всплеснула руками София, – просто чудо, как хорошо! Обязательно попробую сплести этот узор, он такой нежный, думаю, что кому-нибудь из столичных заказчиц понравится.

Теперь Таткино лицо рдело уже от похвалы. Подумать только, сама София хочет сплести кружево по ее сколку!

– Ну-ка, поставь в углу свои инициалы, – сказала вдруг учительница.

– Что?

– Поставь первые буквы имени и фамилии, чтобы все, кто будут брать сколок в руки, знали: его разработала Татьяна Макарова. А то кто угодно сможет выдать такую красоту за свою работу, а это нехорошо, неправильно. Ты буквы знаешь?

– Да, София Петровна, меня папа научил, он грамотный, – сказала Тата, подошла поближе, взяла предложенный Софьей грифельный карандаш и дрожащей буквой вывела буквы Т.М. в верхнем правом углу листа.

Невысказанная тайна продолжала разрывать ей грудь, но признаться сейчас, после похвалы, было немыслимо, невозможно. Украдкой смахнув слезинку, выбежавшую от избытка чувств, Тата села на свое место и склонилась над пяльцами. Комната заполнялась ученицами, через пять минут начался очередной урок. Ловко перебирающая коклюшки Тата на время забыла о своих горестных раздумьях и проклятом кресте.

Но сейчас, дома, она просто не находила себе места. Нет, неправильно они с девочками решили, совсем неправильно! Нельзя жить дальше, делая вид, что ничего не случилось. Нельзя спрятать крест, как предложила Пелагея, и забыть о нем на некоторое время, до тех пор, пока, по ее словам, «не уляжется шум». Нельзя скрывать правду от Софии и ее семьи. Если подруги этого не понимают и боятся, что их накажут, значит, Тата все сделает сама.

Да, она достанет крест из тайника, отнесет его Софии и все расскажет, взяв вину на себя. В конце концов, это она решила, что оставленному вопреки воле Петра Степановича «подарку» не место в доме Брянцевых. Она придумала догнать противного визитера и вернуть ему крест, значит, она и ответит. А про Дусю и Палашку просто не скажет ни слова.

* * *

С утра Снежана доплела жар-птицу – терпеть не могла оставлять недоделанные заказы. Внезапное появление дальней родственницы задело ее гораздо больше, чем она признавалась себе. Почему-то от неожиданной встречи с прошлым семьи Снежана не ждала ничего, кроме неприятностей, и это было странно: раньше про своих и родительских предков она никогда не думала.

В отличие от маминой бабушки, ее собственная бабуля никогда прошлое не вспоминала, да и вообще внучку особым вниманием не баловала. Был период, когда Снежану это расстраивало, но потом мама объяснила ей, что бабушка, сама родившая довольно поздно, к появлению такой же поздней внучки стала уже достаточно стара и уставала от общения с маленькими детьми. Это объяснение Снежана приняла, потому что оно было вполне логичным и понятным. Имея любящих родителей, которые надышаться на нее не могли, от отсутствия любящих бабушек-дедушек она сильно не страдала.

И зачем явилась эта швейцарская миллионерша? Им с мамой и без нее вполне хорошо жилось. По крайней мере, спокойно. Мама Снежаниного пессимизма не разделяла и с утра пораньше укатила вместе с Татьяной Елисеевой осматривать городские достопримечательности. Впрочем, так как ездили они на машине с водителем, ничего страшного со старушками произойти не могло, а значит, Снежана не волновалась.

Отнеся законченную вышивку в ателье, чтобы швеи могли приладить ее на платье, Снежана присела у окна и позвонила Светлане Павловне, той самой заказчице, которая мечтала о кружеве под старину на домашнем текстиле.

– Здравствуйте, – начала она, когда заказчица взяла трубку, – это Снежана Машковская. Вы знаете, мне кажется, я нашла то, что вам понравится. Давайте определимся, как поступить. Вы можете подъехать, не дожидаясь понедельника, и утвердить рисунок кружева в сколке. Либо, если вы не уверены, что разберете детали, я могу сплести образец, но на это мне понадобится пара дней, и тогда раньше понедельника не получится.

– Вы нашли винтажные рисунки? – В голосе собеседницы засквозило волнение. – О, мне не терпится на них посмотреть!

– Да, нашла, дома в стенном шкафу, и там есть образец, который вам очень-очень подойдет. Светлана Павловна, как договоримся? Сегодня или в понедельник?

– Если можно, я бы хотела приехать сегодня. Вдруг то, что вы отобрали, – категорическое «не то»? Мне бы не хотелось заставлять вас зря тратить время на образец.

– Хорошо, тогда вы можете подъехать к нам в ателье. Если можно, до обеда, потом у меня уже запланированы дела, – сухо сказала Снежана.

Клиентов, которые лучше ее разбирались в материале, она терпеть не могла. Ну, принесла бы свои сколки, если такая умная!

– Буду в районе полудня, – тут же откликнулась Светлана Павловна.

Не успела Снежана отключиться, как телефон зазвонил снова. Номер, высветившийся на дисплее, был ей незнаком. Что ж, наверное, новая клиентка.

– Это Зимин, – услышала она в трубке и застыла, не понимая, с кем говорит. Мужчины в качестве заказчиков появлялись у нее редко, а этот говорил так, как будто они знакомы.

– Следователь Зимин, мы с вами на днях встречались. – Собеседник правильно оценил ее замешательство, и тут она его вспомнила. Конечно, это медведь, которого приводила Лилия Лаврова.

– Здравствуйте, Михаил Евгеньевич, – вежливо сказала Снежана. – Я чем-то могу вам помочь?

– Скорее, я могу вам помочь. По крайней мере, удовлетворить ваше любопытство. Видите ли, мы установили личность жертвы.

– Той самой, у которой был сколок с кружевом моей прапрабабки? – воскликнула Снежана. – Это действительно очень любопытно. И что, вам удалось установить, какое отношение она имеет к нашей семье?

– Нет, если честно, – признался следователь. – Как рисунок кружева попал в чемодан, мы понятия не имеем, просто установили личность жертвы и задержали потенциального убийцу. Он не признается в содеянном, поэтому я думаю, что вы можете нам помочь. Вдруг вы все-таки знали погибшую и можете дать хоть какие-то разъяснения? А то подозреваемый несет совершеннейшую околесицу про какого-то предка-каторжника и оставшийся от него дневник.

– Конечно, я вам помогу, если смогу! – воскликнула Снежана. – Правда, каторжников в роду у нас, кажется, не было… Знаете что, вы бы приехали к нам домой. Дело в том, что к нам приехала дальняя родственница, и она историю семьи, похоже, знает гораздо лучше, чем мы с мамой.

– Благодарю за приглашение. Обязательно приеду. Во сколько вам удобно?

Снежана вдруг вспомнила взгляд, который ее собеседник бросал на сковороду с картошкой.

– Приезжайте к часу, – решительно сказала она. – В полдень у меня назначена встреча, но к вашему визиту я освобожусь, и мы сможем обсудить все интересующие вас вопросы за обедом. Скажите, как зовут эту несчастную женщину, которую нашли в лесу?

– Дарья Степановна Бубенцова.

– Нет, мне ни о чем не говорит это имя, – призналась Снежана. – Но, может быть, с моей мамой и нашей родственницей вам повезет больше.

Положив телефон на стол, она заметила внимательный взгляд Лиды. Что ж, надо признать: ее странные разговоры действительно звучат загадочно в таком сонном и неинтересном месте, как ателье. Следователи, трупы в лесу, старинный сколок с кружевом, каторжники… Поневоле проявишь любопытство.

– Не смотри на меня так, Лидушка, – ласково сказала она коллеге. – Я пока сама не очень понимаю, что происходит, но обещаю, что потом все обязательно расскажу.

– Ой, извини, Снежок, – смутилась та. – Я не хотела подслушивать. Так неудобно получилось. А что от тебя следователь хочет?

– Он расследует одно дело, в которое каким-то образом оказалась втянута моя семья. Точнее, наши с мамой предки. Помнишь, в интернете писали, что в лесу нашли чемодан с трупом?

– Конечно, помню. Жуть такая, – Лида передернула плечами. – Но ты-то тут при чем? И Ирина Григорьевна? Или все дело в том, что вы – кружевницы?

Почему она спросила про кружево? Снежане вдруг стало так жарко, что даже спина под кофточкой стала противно влажной. Никто не знал о найденном в чемодане сколке, а значит, и упоминать о кружеве никто не мог.

– Конечно, мы ни при чем, – хрипло сказала она. – А при чем тут то, что мы кружевницы?

Теперь Лида мучительно покраснела.

– Прости, – чуть не плача, сказала она. – Ты что-то сказала про сколок, а я, получается, подслушивала.

От того, что все разъяснилось так просто, а главное – нестрашно, у Снежаны сразу улучшилось настроение.

– Лида, прекрати извиняться, – воскликнула она и обняла девушку. – Это я виновата: разговариваю громко и болтаю о том, о чем не следует. Обещаю, что все тебе обязательно расскажу, но позже. Ладно?

– А ты что-то интересное нашла? – спросила заулыбавшаяся Лида. – Это может помочь раскрыть преступление, да?

– Да ну тебя, – Снежана махнула на девушку рукой, – скажешь тоже. И вообще, Лида, иди работать.

До полудня Снежана занималась рутинными делами, которых накопилось неожиданно много: заказать ткани, разобрать и оплатить счета, с благодарностью ответить на восторженные отзывы клиенток в соцсетях. Между делом она позвонила маме, узнала, что у той все хорошо, и предупредила: к обеду придет еще один гость.

– Снежинка, мне кажется, этот приятный мужчина положил на тебя глаз, – сказала в ответ мама, и Снежана даже закашлялась от неожиданности.

– Ну что ты выдумываешь! – возмущенно воскликнула она. – Он же следователь, который расследует дело об убийстве! Интерес у него к нам обеим одинаковый и сугубо деловой. Так что, мамочка, я очень тебя прошу, не начинай!

Ровно в полдень, минута в минуту, колокольчик на двери известил о приходе клиента. Светлана Павловна была так же хороша и надменна, как и в первый визит. Сын, кажется, Артемий, тоже был при ней, но держался чуть в стороне, не выказывая ни малейшего интереса к женским разговорам.

Снежана принесла сколок, объяснила свою идею об изготовлении центрального для всех предметов белья рисунка и повторила его на листе бумаги, чтобы было понятнее. Лицо заказчицы становилось все более напряженным, губы, и так тонкие от природы, казалось, превратились в узкую, крепко сжатую щель, глаза метали недовольством, и направлено оно было именно на Снежану, ощущавшую это всей кожей.

– Что-то не так? – наконец, прервавшись на полуслове, спросила она.

– Я бы хотела посмотреть и другие варианты.

– Вам не нравится этот? Светлана Павловна, я гарантирую, что это рисунок вилюшки девятнадцатого века, и украшение будет очень органично смотреться и на постельном белье, и на скатертях.

– Я что, непонятно выражаюсь? – Посетительница повысила голос. – Перед тем, как окончательно соглашаться на довольно дорогостоящий объем работ, я хочу иметь право выбрать из нескольких вариантов. Этот вроде как неплох, но если у вас есть другие древние рисунки, я бы хотела на них посмотреть.

Снежана сжала зубы, чтобы не ответить колкостью. Таких клиенток, как Светлана Павловна, она терпеть не могла, но заказ на миллион… Как найти в себе силы от него отказаться в нынешнее непростое время? Что будет дальше – непонятно, а девчонок нужно кормить, аренду платить, да и им с мамой тоже нужно как-то жить. Нет, придется терпеть.

– Хорошо, Светлана Павловна. Я нашла целую коробку старинных сколков за авторством моей прапрабабушки. Это была очень известная кружевница, ее звали Татьяна Макарова, в замужестве Елисеева. В коробке довольно много интересных работ, и я решила, что именно этот рисунок подходит больше других, но если вы хотите, то я готова показать все.

– Вот и отлично. Когда? Сейчас?

Снежана бросила взгляд на часы – почти половина первого, скоро придет Зимин.

– Нет, не сейчас, – решительно сказала она. – Предлагаю сегодня все-таки выбрать образцы тканей, чтобы мы могли оформить заказ. Придут они не быстро. У меня на сегодня назначена встреча, поэтому предлагаю вам прийти в понедельник, как мы и планировали изначально. Я принесу коробку со сколками сюда. Кроме того, к этому времени я все-таки сплету пару образцов, чтобы вы могли увидеть разницу на конкретном примере. Устраивает вас такой план?

Отчего-то она была уверена, что противная посетительница откажется, но та милостиво склонила голову в знак одобрения.

– Да, меня все устраивает.

– Тогда Лида поможет вам выбрать ткани для белья и штор. Это наша сотрудница, у нее прекрасный вкус, а я на этом, с вашего разрешения, откланяюсь.

Рванув с вешалки пальто, она накинула его на плечи и выбежала на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. От запаха духов Светланы Павловны ее неожиданно начало мутить. Последнее, что успела заметить Снежана, – лучистый и восторженный взгляд, брошенный спешившей с альбомом тканей в руках Лидой на Артемия.

Мама с Татьяной Алексеевной уже были дома. После прогулки обе выглядели румяными и довольными. Впервые Снежана порадовалась визиту нежданной родственницы – мама заметно посвежела и казалась более оживленной. У вечно занятой Снежаны не хватало времени на подобные прогулки, и запертая в четырех стенах мама наверняка страдала от отсутствия как свежего воздуха, так и общения.

– Вот уж не думала, что в этом году такое скажу, но какие чудесные настали времена! – заявила мама, блестя глазами. – Когда такое было, чтобы у нас к обеду собирались гости! Снежинка, порежь хлеб, Таточка, мой руки, садись за стол, сейчас придет очаровательный молодой человек, и я разолью суп. Сегодня по просьбе Таты у нас снова борщ, а пока, если не терпится, можно начать с селедки. Снежинка, ты представляешь, мы с Татой завернули на рынок и купили свежайшей селедки. Так вдруг захотелось, м-м-м! И да, к селедке полагается водка. Вот, я заранее в холодильник графинчик поставила.

Снежана смотрела во все глаза. Графинчик с водкой, кажется, такие называли смешным словом «лафитничек», селедка, посыпанная зеленым луком и политая ароматно пахнущим маслом, нежное розовое сало, посыпанное черным перцем, разогретые пампушки с чесноком, сметана в маленькой плошке, расстеленная под всем этим великолепием кружевная, парадная скатерть, сияющие мамины глаза и розовые щеки, почти не трясущаяся голова и ничуть не дрожащие руки, уверенно расставляющие на столе какие-то плошки и вазочки. Да, маме определенно все нравилось, и за это Снежана была благодарна и сегодняшнему дню, и Татьяне Елисеевой.

– Не потеряли вас ваши дети? – спросила она у родственницы.

Та с удивлением посмотрела на нее.

– Разумеется, нет. Как они могли меня потерять, если человечество придумало сотовую связь, интернет, What’sApp и прочие мессенджеры? Я каждый день говорю со своими детьми и внуками. Кроме того, я скинула им фотографии вашего потрясающего Софийского собора и колокольни. Это такое место! Я остановилась и почувствовала, что у меня дыхание перехватило. Ведь где-то там, неподалеку жили наши предки. Я никогда не задумывалась, что голос крови действительно существует. Казалось, это что-то эфемерное, красивая выдумка для придания патриотичности и глубины чувствам. Но нет, сегодня я ощутила, просто физически, что он есть! Я стояла на этой старинной площади, смотрела на белоснежный собор, серебряные купола и просто ощущала себя частью этого места. Никогда и нигде мне не было так спокойно.

В глазах у гостьи стояли слезы. Мама подошла и обняла ее, прижав голову к груди, как делала с дочерью, когда та нуждалась в утешении. Снежана хотела что-то ответить, но не успела из-за раздавшегося звонка в дверь. Пришел следователь Зимин.

– Здравствуйте, милая девушка, – сказал он, когда Снежана отперла дверь. Она почему-то стояла и молча смотрела на него, не давая войти. – Что такое? Вы передумали меня кормить? Или разговаривать?

– Меня до сих пор никто не называл «милая девушка», – ответила она и сделала шаг, пропуская его в прихожую.

Их диалог ужасно ей что-то напоминал, вот только Снежана никак на могла вспомнить, что именно.

– Я не хотел вас обидеть.

– Я вовсе не обиделась, – возразила она и вдруг вспомнила. Ну да, конечно же! – Сейчас в соответствии со сценарием должна следовать ваша реплика: «Дело в том, что я ужасно правдив. Если я вижу, что девушка милая, я прямо так ей об этом и говорю», – сказала она и засмеялась.

Следователь Зимин озадаченно смотрел на нее.

– Боюсь, что я не понимаю.

– Разумеется, не понимаете. Это цитата из фильма «Обыкновенное чудо», когда медведь впервые встречается с принцессой. Он называет ее милой девушкой, и дальше следует тот диалог, который мы с вами воспроизвели практически слово в слово.

– И что? Из этого вытекает что-то важное? – Он снял куртку, ботинки и теперь переминался с ноги на ногу, стоя в носках на паркетном полу. Мужских тапок в доме не держали.

И не объяснишь же, что Снежана решила, будто он похож на медведя, а потому и диалог действительно прозвучал смешно! Еще подумает, что она набивается в принцессы, а это уж точно никуда не годится. С давно не стриженной богатой шевелюрой, уже начинавшей седеть, крупными чертами лица, мясистым носом, плотным телом, широкими ладонями с длинными крепкими пальцами, он действительно был похож на бурого медведя, который нежданно забрел в город.

Снежана вздохнула:

– Проходите, Михаил Евгеньевич. Вон туда, на кухню.

Усевшись за стол, гость познакомился с Татьяной Алексеевной, благосклонно принял из маминых рук запотевшую рюмку с водкой и восхищенно вздохнул при виде плывущей к нему тарелки с борщом, над которой поднимался душистый пар. Что ни говори, а мама знала толк в кулинарных изысках.

– Ну, рассказывайте скорее, – поторопила его Снежана.

– Дочь, ты что? Мне стыдно за тебя, – строго сказала мама и даже пальцем по столу постучала. – Сначала кормим, потом спрашиваем. Разве это мыслимо, за столом говорить о каких-то там трупах!

– Трупах? Каких трупах? – оживилась Елисеева. – Боже мой, какой шарман, я что, попала в настоящий детектив?

– Таточка, ты только не подумай, что Россия – бандитская страна, – не на шутку всполошилась мама, – это просто совпадение. Молодой человек расследует дело об убийстве. В лесу нашли труп, а при нем сколок работы Таты Елисеевой, твоей тезки и прабабушки.

– Ско-лок? – не поняла гостья. – Прошу прощения, но я не знаю это русское слово.

– Ах, боже мой, Снежинка, покажи!

– Нет уж, сначала кормим, потом показываем, – мстительно сообщила Снежана. – Татьяна Алексеевна, сколок – это рисунок, по которому плетется кружевной узор, я вам потом покажу.

– ОК, то есть хорошо, – согласилась пожилая родственница. – Но рассказывайте сейчас!

Под борщ Снежана быстро ввела ее в курс дела, дав возможность Зимину спокойно поесть, и только потом передала ему слово. Мама убирала со стола тарелки, накладывала второе – пюре и котлеты, ставила на стол миску с овощным салатом и тоже внимательно слушала.

Зимин быстро, но толково и довольно подробно поведал трем женщинам о беседе со странным жителем деревни Фетинино Иваном Петровичем Некипеловым, который опознал в убитой женщине некую Дарью Степановну Бубенцову и как заведенный талдычил о каком-то предке каторжнике и оставленном им дневнике.

Снежана слушала внимательно, у нее даже волоски на руках поднялись дыбом: во всем, что говорил Зимин, крылась какая-то тайна, касавшаяся, она чувствовала, ее лично. Мама тоже внимала гостю, напряженно сдвинув брови, что было для нее признаком особого интереса, а Татьяна Алексеевна даже рот приоткрыла и шевелила губами. Как вдруг поняла Снежана, она повторяла некоторые трудные для себя слова, чтобы лучше понимать быструю русскую речь. Может, не врет, и она правда иностранка?

– И как к этой самой Бубенцовой попал Таточкин сколок? – спросила Елисеева, когда Зимин наконец умолк.

– Именно это я и хотел попросить вспомнить Ирину Григорьевну и Снежану, – пожал плечами тот. – Бубенцова совершенно точно имела какую-то связь с вашей семьей, и мне хотелось бы понять, какую именно.

– Но зачем? – воскликнула мама. – Если убийца этот ваш Некипелов, то, скорее всего, он убил эту бедняжку по каким-то своим личным мотивам. Какое это имеет отношение к кружевному сколку?

– Во-первых, Некипелов в убийстве не признается. Твердит, что в последний раз видел Бубенцову живой и невредимой, и никаких улик, которые бы доказывали его причастность к убийству, у нас нет. Ничего, кроме этого кружевного рисунка. Во-вторых, если рисунок оказался единственным найденным при жертве предметом, то, с большой долей вероятности, это что-то да значит. А рисунок ведет к вам, дорогие дамы, хотите вы этого или нет.

– Не хотим, – мрачно сообщила Снежана.

– Почему, это же настоящий детектив! – всплеснула руками мама. – Я уже практически чувствовала, как от меня исходит противный запах нафталина, а тут такой шанс встряхнуться и проветриться. Правда, Тата?

– Пожалуй, правда, – согласилась гостья. – Отправляясь в Россию, я даже не гадала, что попаду в такое роскошное приключение. Мало того, что я нашла вас, так у меня еще есть шанс узнать какую-то тайну из прошлого моей семьи! Это замечательно.

Зимин смотрел на них во все глаза, словно две старые женщины внезапно сошли с ума. Пожалуй, Снежана его понимала.

– Мама, Татьяна Алексеевна, – начала она, и ее голос звучал строго, – раз уж вам так нравится вся эта ситуация, то давайте постараемся принести пользу следствию. Я совершенно точно никогда в жизни не слышала о Дарье Степановне Бубенцовой. Об Иване Петровиче Некипелове сегодня тоже услышала впервые. Теперь вы обе напрягитесь и вспомните, вдруг кто-то из ваших родителей, бабушек и других родственников упоминал в своих рассказах эти две фамилии: Бубенцовы и Некипеловы. Что может связывать их с Макаровыми?

– А почему не с Елисеевыми? – живо спросила Татьяна Алексеевна.

– Сколок относится к тому времени, когда Тата еще подписывала свои работы. Тогда она была Макаровой, значит, если какая-то связь есть, то она тянется именно в то время. Кто-нибудь из вас знает, когда Тата вышла замуж?

– Я знаю, – тут же откликнулась вновь обретенная тетушка. – Тата вышла замуж в 1893 году, а уже год спустя родила свою старшую дочь Наталью.

– Ну вот, значит, события, о которых может идти речь в дневнике каторжника, произошли до этого. Кстати, Михаил Евгеньевич, дневник можно прочитать?

– Я даже не знаю, существует ли он на самом деле, – пробормотал Зимин. – Признаться, экскурс Некипелова в историю оставил меня совершенно равнодушным. Мне все же кажется, что причина убийства утилитарна и кроется в нашем времени, а не в седой старине.

– Если бы не сколок, я бы с вами согласилась, – медленно сказала Снежана. – Но он все-таки есть и создан в середине девятнадцатого века, так что дневник, если он не плод фантазии подозреваемого, нужно отыскать и прочитать. Возможно, там обнаружится если не объяснение случившегося, то хотя бы ключ к нему.

Ей показалось, или во взгляде смотревшего на нее следователя промелькнуло восхищение? Он открыл было рот, но тут у Снежаны зазвонил телефон.

– Да, – сказала она, радуясь возможности сменить тему. Под взглядом медведя ей было жарко и неуютно, словно он видел ее обнаженной даже под одеждой. – Добрый день, Роман Юрьевич, рада вас услышать. Все ли в порядке? Вы здоровы? Вам ничего не нужно привезти?

– Это сосед по нашей даче, – пояснила мама то ли Зимину, то ли своей новой родственнице. – В отличие от нас, остается там зимовать, терпеть не может город: говорит, что не может здесь дышать. Он присматривает за нашим домом и участком, а мы ему раз в месяц продукты привозим. В смысле, что-нибудь вкусненькое. Так-то он не нищий, в помощи не нуждается – бывший военный, пенсия хорошая. Но бобылем остался, так что угощению рад.

Снежана уже закончила разговор и пережидала поток явно не нужной гостям информации.

– Мама, – наконец сказала она и порывисто вскочила, – нужно ехать на дачу! Роман Юрьевич сказал, что к нам влезли злоумышленники.

– Как? – спросила мама и молитвенно сложила руки на груди.

– Знамо, как: взломали замок да залезли внутрь. Роман Юрьевич сказал, что случайно заметил – дверь в дом нараспашку. Подошел проверить, а в доме все вверх дном перевернуто. Надо ехать.

– Да, конечно, – растерянно сказала мама. – Но как? На такси?

– Я могу вызвать свою машину, – с готовностью предложила Татьяна Алексеевна.

– Я вас отвезу, – спокойно предложил Зимин Снежане. – Собирайтесь и поехали, а вы, дамы, хорошенько заприте дверь, ждите нас и никому не открывайте. Понятно?

– Да, – хором ответили пожилые женщины, а Снежана побежала в свою комнату переодеваться в джинсы и теплый свитер.

Мир вокруг продолжал утрачивать привычные очертания. В этот проклятый год происходили все новые и новые напасти, и взлом старой дачи, как боялась Снежана, был вовсе не худшей из них.

## Глава пятая

Место, где располагался загородный дом Машковских, в народе называлось «обкомовские дачи». Зимин много слышал о нем, а вот бывать не приходилось. Конечно, сейчас здесь уже не было той роскоши, которая в семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века заставляла говорить об этом месте с придыханием, но основательность, с которой строили дома и благоустраивали участки, по-прежнему чувствовалась. Это Зимин смог оценить с первого взгляда.

Еще одно достоинство дач заключалось в том, что от города сюда можно было доехать минут за пятнадцать-двадцать. Когда-то направление считалось сложным из-за двух переездов, но несколько лет назад был построен виадук, и теперь добираться до дач стало чистым удовольствием.

Новые дома, построенные на участках, купленных у семей бывших «обкомовских» владельцев, здесь тоже были, но и старых, советских дач оставалось достаточно. Именно на такой дом указала Зимину Снежана, когда они въехали в поселок.

– Старая у вас дача, – сказал он, оценив аккуратный, но просторный дом. – Видно, что с историей.

– Папа купил его, когда стало можно, – охотно начала рассказывать Снежана. – У какого-то партийного работника, точно не знаю, у кого – если честно, никогда в этом не разбиралась. Папа всех этих людей знал, потому что бизнес начинал еще в перестройку. Когда этот дом стал нашим, папа запретил его переделывать и перестраивать: сказал, что эти дачи самодостаточны и никакого новодела не потерпят. Тогда я не очень понимала, что он имеет в виду, а сейчас, пожалуй, да. Самое трудное в жизни – достичь гармонии, а тут она есть.

– Согласен, – кивнул Зимин.

Эта женщина ему очень нравилась. Вернее, не очень, а просто нравилась. В ней не было тех качеств, которые он считал отталкивающими: она не навязывалась, не говорила с придыханием, не думала о том, какое впечатление производит, не старалась поймать, поработить или захомутать, не предъявляла требований. Зато была умной и очень проницательной, да и в логике ей не откажешь, а никакое качество Зимин не ценил больше, чем логичность мышления.

Привыкнув анализировать все свои действия, чувства и эмоции, он искал источник этой неожиданной симпатии, а главное – невесть откуда взявшегося доверия. Вот уже год майор Зимин совершенно не доверял женщинам. Он искал и не находил, что его смущало.

Открыв ворота, он загнал машину на участок, помог своей спутнице выбраться, повернулся к воротам, чтобы их закрыть, и нос к носу столкнулся с невысоким худеньким мужичком лет шестидесяти, одетым в камуфляжный костюм и резиновые сапоги. Впрочем, невысоким он выглядел с высоты двухметрового зиминского роста – как правило, большинство людей казались ему маленькими. В руке мужик держал топор.

– А-а-а, Снежаночка! А я-то думаю, кого опять нелегкая принесла? Машина-то незнакомая, и на участок заезжает, по-хозяйски так. А тут и без лишних чужаков беда. Ишь, чего удумали, хулиганье! По домам шарить!

– Здравствуйте, Роман Юрьевич, – отозвалась Снежана, и ее вежливость Зимину тоже нравилась, потому что сейчас люди не любят отягощать себя правилами приличий, кивнут, в лучшем случае, да и хватит. – Познакомьтесь, это мой новый друг, его зовут Михаил Евгеньевич, он любезно согласился отвезти меня сюда. Что случилось-то?

– То и случилось. – Мужик сорвал с головы охотничью кепку и начал мять ее в руках, явно волнуясь, – иду я днем по нашему с Лаской маршруту. Ласка – это собака моя, – счел нужным пояснить он. – Через забор глядь, а дверь-то в ваш, Снежана, дом нараспашку стоит.

– А вы всегда смотрите через забор? – уточнил Зимин. – Тут такой забор, что вам сквозь него не видно.

– Ух ты, глазастый какой, чисто следователь, – мужчина запыхтел, словно с досады, – а через забор я смотрю в одном месте, там ворота, видишь, неплотно сходятся, щелка остается, через нее я и гляжу. Не скажу, что каждый день, – чего нет, того нет, – но пару раз в неделю поглядываю, потому что за присмотр я ответственный. Так у нас заведено, да, Снежаночка?

– Да, Роман Юрьевич.

– И когда вы в прошлый раз смотрели в эту самую щелочку?

– Так, почитай, в субботу. Тогда все в порядке было, дверь заперта.

– А сегодня, значит, отперта.

– Ну да. Я за ключом от калитки-то сбегал, на участок зашел, на крыльцо поднялся, покричал для приличия. Вдруг, думаю, хозяева приехали, ну, то есть вы, Снежаночка, с мамой. Но нет, никто не отвечает. Я внутрь зашел, а там, мать честная! Погром, чистый погром. Все вверх дном перевернуто. Ящики из комодов выворочены, из шкафов все выброшено.

– И вы не побоялись один в дом заходить? А если бы тот, кто беспорядок учинил, все еще оставался там?

– А если бы и оставался, – мужик усмехнулся и вдруг, прямо на глазах, словно стал выше ростом. – Я в прошлом кадровый офицер, в Афгане воевал, мне бояться непривычно. Да и когда я за ключом от калитки бегал, топор прихватил. Вот, – он поднял его, демонстрируя недогадливому Зимину. – Впрочем, не было тут никого. Я весь дом обошел, даже на чердак поднялся. Там тоже все вверх тормашками, но лихоимцев нет.

– Господи, а на чердаке-то им что понадобилось? – изумилась Снежана. – Там точно ничего ценного нет, старые лампы, стулья и ненужная посуда.

– А в комнатах хранилось что-нибудь ценное? – уточнил Зимин.

– Нет, это же дача. – Снежана пожала плечами. – Телевизор, холодильник, микроволновка, чайник. Ничего такого.

– Ну что ж, давайте зайдем в дом и проверим, что пропало.

Снежана все еще топталась в нерешительности, и он первым поднялся на крыльцо, распахнул дверь и вопросительно посмотрел на мужика в камуфляже. Тот понял взгляд правильно.

– Да, это я закрыл, не оставлять же дом раззявленным. Тут, чего с первого раза не вынесли, со второго умыкнут.

– А что, у вас это норма?

– Нет, что вы. – Мужик, кажется, Роман Юрьевич, замахал руками. – У нас место тихое, спокойное. Люди все живут приличные. Кто «из старых», те с воспитанием, а кто из «новых», так те с понятиями.

– А сами вы из каких?

– Что, не по рангу мне в таком месте жить? – Мужик вдруг усмехнулся, словно оскалился. – Честно признаю: да, не по рангу. Но у меня тесть был – большая шишка. Дача от него в наследство жене моей осталась, сейчас тоже покойнице, а уж потом и мне. Дети в Москве, так что я тут и зимую. Город не люблю, задыхаюсь я в нем. А тут и воздух, и раздолье, и все при деле: то печку натопить, то за соседскими домами приглядеть. Вот, правда, за вашим, Снежаночка, домом недоглядел, каюсь.

Зимин перешагнул наконец порог, оказался в небольшой, но уютной прихожей и огляделся, пытаясь сориентироваться на местности. Так, налево кухня, направо гостиная, слева по коридору еще две комнаты, похоже, небольшие, и справа одна. Из прихожей лестница наверх, видимо, на тот самый чердак.

В доме было тепло, значит, отопление тут не печное.

– Папа обустроил батареи водяные, они от газового котла нагреваются. Тепло круглый год, – ответила на заданный им вопрос Снежана. – Мы зимой хоть и нечасто, но ездим сюда с мамой. Она любит по зимнему лесу гулять.

Вокруг действительно царил описанный соседом кавардак. Искали что-то явно не в спешке, а методично: не открытым не остался ни один, даже самый маленький ящик. Поднятые диваны, из которых выброшен нехитрый домашний скарб, при этом сочетались с нетронутой горкой буфета со стоящими аккуратными рядами рюмками, фужерами и стаканами. Большая жестяная коробка из-под датского печенья, в которой Снежана хранила пуговицы, нитки и иголки, оказалась выпотрошенной, а маленькая шкатулка с таблетками – нетронутой.

– Странно, визитеры даже не проверили, нет ли там украшений, – пробормотала Снежана. – Это довольно старинная шкатулка, ее можно было бы продать, но, в отличие от жестянки, она воров не заинтересовала.

По комнатам она передвигалась брезгливо, высоко задирая ноги. Зимину внезапно стало ее жалко, хотя с годами он привык осматривать место происшествия без излишней сентиментальности. У следователей, как и у врачей, есть свое кладбище, а цинизм – способ выжить и не выгореть, не более.

– Посмотрите, что именно пропало, – попросил он Снежану.

Та послушно начала озираться по сторонам. Прошла по всем комнатам, беззвучно шевеля губами, и вернулась в гостиную, с которой начала поиски.

– А вы знаете, Михаил Евгеньевич, ничего не пропало, – наконец сказала она. – Понимаю, это очень странно звучит. Но все, что могло представлять хотя бы минимальную ценность, на месте.

– Может быть, вы что-то не заметили? Представьте, что сюда залезли за тем, что, с вашей точки зрения, никакой ценности не представляет. Альбомы, журналы, книги, тетради, бумаги.

– Нет, – сказала Снежана, добросовестно обойдя дом еще раз. – Да и ничего из вами перечисленного здесь нет. Семейные альбомы мы храним в городской квартире. Никаких тетрадей и дневников у родителей никогда не водилось. Это действительно всегда была просто дача. Папа иногда здесь работал, но все его бумаги после того, как мы перестали иметь отношение к фирме, мама выбросила. Да они никому и не интересны спустя десять лет.

– А на чердаке что?

– Мои старые игрушки, – улыбнулась Снежана, – я никогда не соглашалась их выкинуть. Старое постельное белье, которое еще вполне может сгодиться на тряпки. Все, что больше не используется, но выбросить рука не поднимается. Кажется, даже папина старая дубленка до сих пор там.

– Пойдемте посмотрим.

Они поднялись по скрипучей лестнице на чердак, но там действительно не было ничего интересного, кроме ставшего уже привычным глазу бардака. Снежана вздыхала, видимо, представляя масштаб предстоящей уборки.

– Роман Юрьевич, надо бы замок в дверях поменять, – неуверенно сказала она. – Я вам денег оставлю, сделаете?

– Разумеется, – кивнул сосед. – Завтра же в ближайший поселок съезжу, замок подходящий куплю и врежу. Ключики у меня будут. В следующий раз приедешь – заберешь.

– Да, я думаю в выходные приехать с мамой. Надо тут привести все в порядок, нельзя на зиму бардак оставлять.

– А в полицию разве заявлять не будешь? – Внезапно Зимин заметил, что сосед смотрит на Снежану внимательно и недобро.

– Не буду, – снова вздохнула она. – Ничего не пропало, так, нашкодил кто-то. Не будет никто хулиганов искать, да и ни к чему это.

– Вы считаете, что в ваш дом влезли хулиганы? – Зимин не смог скрыть изумления ее наивностью. Снежана считала это в тоне, которым он задал вопрос, и застыла, словно пытаясь сообразить, в чем именно ошиблась. Да-а-а, синдром отличницы, что тут скажешь.

– А вы считаете, в мой дом влез кто? – уточнила она, впрочем, вполне миролюбиво.

– Здесь совершенно точно что-то искали, – сообщил Зимин, стараясь не выдавать своего превосходства.

– Что? – снова удивилась она.

– Я не знаю, вам виднее. Но ценные вещи не тронуты, ничего не украдено, а обыск, назовем это так, проведен методично и по всем правилам. Человек, который влез в ваш дом, искал что-то конкретное. Какую-то вещь, причем не мелкую. Не часы, не кольцо, не кулон.

– Потому что он не открыл шкатулку? – догадалась она. – Ну да, это логично. Но что бы этот человек ни искал, я понятия не имею, что именно это могло быть. Еще раз повторю: ничего, заслуживающего внимания, в нашем доме не было.

На этих словах она вдруг запнулась. Самую малость, но Зимин заметил.

– Что, Снежана? Вы о чем-то вспомнили?

– Да, у нас были три фигурки из дулевского фарфора. Бабушка их очень любила и собирала, а мама всегда терпеть не могла, считала мещанством и хотела выбросить, но папа не давал. Сказал, что, во-первых, это память, а ее нельзя снести на помойку, а во-вторых, что через какое-то время такие фигурки будут стоить целое состояние. Понимаете, мой папа был бизнесмен до мозга костей. Он просто внутренне чуял, на чем можно заработать, вот и эти фигурки выбросить не разрешил. Но, так как мама ни за что не соглашалась при переезде на новую квартиру тащить их с собой, фигурки отвезли сюда, на дачу. А сейчас я их не вижу.

– Фигурки дулевского фарфора, – задумчиво сказал Зимин.

– Ну да, была в советские годы такая фабрика Ликино-Дулево, которая делала столовые и чайные сервизы, очень ценившиеся. И еще они делали фигурки, например, Степана Разина, матрешки-невесты, сестрицы Аленушки.

– Да, я знаю, – кивнул Зимин. – Приходилось сталкиваться в одном деле. И также я знаю, что одна фигурка может стоить двадцать тысяч рублей. Но при этом есть и редкие. К примеру, фигурка женщины с детьми на прогулке. За нее коллекционеры от полумиллиона до миллиона готовы выложить.

– Правда? – удивилась Снежана. – Я не знала. Дело в том, что у нас как раз была такая «Мама с детьми на прогулке». Это серийная работа мастера Малышевой.

– Вот как! А остальные две фигурки какие?

– «Хозяйка медной горы» и «Гармонист с девушкой». Я, в отличие от мамы, в детстве любила их разглядывать. Жалко, если пропали.

– Посмотрите, пожалуйста, еще раз, – попросил Зимин.

Снежана снова послушно обошла все комнаты и вернулась к нему, покачав головой.

– Нет нигде.

– То есть рабочая версия, что преступник влез в дом за ценными фарфоровыми статуэтками? Или он все-таки искал что-то другое, а фигурки захватил в качестве моральной компенсации за потраченное время.

– Не было у нас больше ничего, на что стоило бы тратить время, – убежденно сказала Снежана. – А из-за фигурок мама совершенно не расстроится, это главное.

– Даже из-за той, за которую можно получить почти миллион?

– Так она же про это не знает. – Снежана вдруг рассмеялась, задорно и мелодично, как колокольчики из коробки просыпались. – А я ей ни за что не скажу, это останется нашей с вами маленькой тайной. Да, Роман Юрьевич? Вашей тайной тоже.

– Нешто я не понимаю, – с досадой сказал сосед и водрузил на голову кепку, которую до этого мял в руке. – Ой, как все нехорошо получилось!

– А вы, любезный, ничего не слышали и не видели? Тот, кто орудовал в доме, провел здесь не меньше пары часов. Он должен был на чем-то приехать, где-то оставить машину.

– Да кабы знать, в какой день! – воскликнул Роман Юрьевич. – В субботу, значится, все было в порядке, а сегодня уже полный раскардаш. А когда лихоимцы эти здесь побывали? Может, в воскресенье, пока я в соседний поселок за продуктами ездил, может, ночью, а может, еще когда. Ласка не лаяла, это точно. Дачный поселок у нас большой, домов много. Если он на другом конце транспорт свой оставил, а сюда пешком пришел, машину можно было и не услышать. Не зима, чтобы по снегу следы читать.

– Не зима, – согласился Зимин.

Можно было уходить, раз уж обращаться в полицию Снежана не хотела и по поводу случившегося особенно не расстраивалась. Он уже давно, с первых минут разговора понял, что материальные ценности не имеют для нее особого значения. Для жизни ей было нужно совсем немного – добротная, но не новая родительская квартира с оборудованной для рукоделья мастерской, старая дача с разросшимися яблонями на участке, одежда, сшитая своими руками. Мастерски сшитая, надо отметить.

В этой семье ели простую сытную еду – борщ с пампушками, домашнее сало с перцем, жареную картошку, ватрушки с корицей, пили ледяную водку, не считали каждый грамм, налипший на бока. А главное – не притворялись ни изысканными, ни модными, ни особенными. Ни мать, ни дочь, ни взявшаяся невесть откуда родственница, которая вызывала у Снежаны отнюдь не добрые чувства. Кстати, надо будет выяснить, почему. Загадки, касающиеся этой женщины, ему категорически не нравились.

– Поехали? – спросила Снежана, вторгаясь в его мысли. Зимин даже рассердился, что она помешала ему думать о ней. – Роман Юрьевич поменяет замок, а в выходные мы с мамой тут все приберем.

– Мне просто любопытно: вы что, совсем-совсем не расстроились?

Она пожала плечами – этот жест, как уже отметил Зимин, был у нее любимым.

– Расстроилась, конечно. Главным образом из-за того, что кто-то осквернил воспоминания моего детства, память папы – он очень любил этот дом. А больше не из-за чего расстраиваться. Мы с мамой не пострадали, все вещи, кроме статуэток, целы, пара часов уборки и новый замок – вот и все, чем мы отделаемся. Как говорится, спасибо, господи, что взял деньгами! В нынешнем году как-то особенно отчетливо видно, по какому поводу стоит переживать, а по какому – нет.

Да, пожалуй, его наблюдения и выводы касательно этой женщины были правильными.

– Поехали, – вздохнув, сказал Зимин, уверенный, что его мыслей, наблюдений и вздохов она даже не заметила.

* * *

Когда Снежана вернулась домой, то с удовлетворением отметила, что приезд новой родственницы продолжает оказывать на маму благотворное влияние. Мало того что во время ее отсутствия мама даже не волновалась и не обрывала телефон – рассказ про то, что на даче все перевернуто вверх дном, оставил ее совершенно равнодушной.

– Все живы и здоровы, порядок в выходные наведем, а фигурки эти мне никогда не нравились, – безмятежно сказала мама, наливая дочке и внезапно обретенной троюродной тетке горячего чаю. – Так что ничего страшного.

– Мам, а ты что, совершенно не волновалась, пока меня не было? – с любопытством спросила Снежана. – Ты же обычно терпеть не можешь, когда я одна куда-нибудь езжу.

– Ты была не одна, – все так же безмятежно сообщила мама и отправила в рот ложку клубничного желе, которое они в четыре руки накрутили летом, а с Михаилом Евгеньевичем, так что я была уверена: тебе ничего не угрожает.

– А кстати, вы заметили, что этот молодой человек очень похож на медведя? – вступила в разговор Татьяна Елисеева.

Снежана от неожиданности поперхнулась чаем и закашлялась. Мама с готовностью похлопала ее по спине.

– Не такой уж он и молодой, – сообщила она, перестав кашлять. – К сороковнику уж точно.

– Деточка, в мои почти восемьдесят, сорок – это практически юность, – швейцарская тетушка хитро улыбнулась. – А на медведя он точно похож. Такой же мохнатый, суровый и немного дикий. Как это будет по-русски… Неприрученный.

– И вы обе ждете от меня, чтобы я его приручила? – сердито спросила Снежана. – Так я вроде никогда не мечтала о профессии дрессировщика. Да и вообще, с чего вы взяли, что этот дикий медведь спит и видит стать одомашненным?

– Давай подумаем, может, не стоит его прогонять? Живут же другие – и ничего, – вдруг начала декламировать мама. – Ну, подумаешь, медведь! Все-таки не хорек. Мы бы его приучали, причесывали. Он бы иногда нам поплясал!

Снежана не выдержала и засмеялась. Все-таки у них с мамой был общий культурный код, поэтому они любили и использовали цитаты из одних и тех же фильмов. У мамы следователь Зимин вызывал ассоциацию с «Обыкновенным чудом» так же, как и у самой Снежаны. Вот только их заграничная тетушка смотрела, явно не понимая: у нее другой культурный код и фильм с Абдуловым она не видела. Если не притворяется, конечно. Пришлось объяснить и даже пообещать показать.

– А вы чем тут занимались, пока меня не было? – спросила Снежана, чтобы сменить тему. Все, что касалось Зимина, ее смущало.

– О-о-о, – оживилась тетушка, – твоя мама показала мне, что такое сколки. Мы с ней разглядывали работы нашей дорогой Таточки, и должна признать, что это великолепно, по-настоящему великолепно! Если бы я родилась и росла здесь, в России, то совершенно точно научилась бы плести кружево и продолжила династию кружевниц Елисеевых. Но раз уж судьба распорядилась иначе, я страшно рада, что вы обе стали кружевницами. Убеждена, что прабабушка Тата очень бы вами гордилась. Дорогие мои, а вы не будете против, если я заберу какой-нибудь сколок с собой? На память.

– Разумеется, ни капельки не против, – воскликнула мама.

– Татьяна Алексеевна, а вы уже выбрали, что именно хотели бы взять? – с тревогой спросила Снежана. – Дело в том, что я сейчас работаю над одним очень крупным заказом, и часть сколков нужна мне для работы. Я не отказываю вам, просто если вы выберете какой-то из них, то мне нужно быстро его перерисовать.

– Я бы хотела получить вот это панно, – Елисеева протянула Снежане пожелтевший лист с крестами и куполами, тот самый, который навевал ассоциации с кладбищем. Слава богу, это панно Снежану совершенно не интересовало.

– О, замечательно! Этот рисунок мне не нужен, – воскликнула она. – Вы можете его забрать. Совершенно непонятно, о чем думала ваша прапрабабушка, когда разрабатывала этот сколок. Он абсолютно непохож на другие ее работы. Она никогда не плела скатертей и панно, все больше узоры для элементов одежды. Я это по экскурсиям в музее помню. И кстати, самого панно тоже нет: то ли не сохранилось за давностью лет, то ли Тата его так и не сплела.

Коробку с оставшимися сколками Снежана снова унесла в мастерскую. За выходные она сплела несколько образцов для коллекции домашнего текстиля по заказу капризной Светланы Павловны. Встреча с той была назначена на понедельник, и переносить ее Снежана не собиралась – берегла репутацию.

Плести пришлось по ночам – два выходных дня Снежана вместе с мамой и тетушкой прибирали разгромленную дачу. Точнее, прибирала Снежана, едой их обеспечивала мама, а Татьяна Елисеева, выделившая машину, на которой они ездили за город, бродила по осеннему лесу, зачерпывая ногами в выданных ей резиновых сапогах разноцветную листву и улыбаясь от обуревавшего ее восторга.

Ей нравилось все вокруг: лес, рыжая мокрая листва, старый дачный дом, его внутреннее обустройство, сосед Роман Юрьевич, его собака Ласка, синева неба, разрезанная голыми ветвями яблонь, запах прелой травы, ее легкая осклизлость под ногами.

– Запах родины! – то и дело восклицала пожилая дама.

Эта ее экзальтированность казалась Снежане наигранной. Несмотря на то что за минувшие дни ей ни разу не удалось поймать тетушку не только на лжи, но и на малейшем несоответствии, доверять ей она так и не начала. Родственница-миллиардерша, свалившаяся как снег на голову! Практически Донна Роза из Бразилии. Ага, как же! Плавали, знаем. Не бывает таких сюжетов в жизни.

К утру понедельника дача была прибрана, а кружевные образцы сплетены – к визиту Светланы Павловны все готово. Единственное, что немного огорчало Снежану, – это пропавший следователь Зимин. Вернее, ей был нужен, разумеется, не он сам, а обещанный дневник каторжника, про который рассказывал подозреваемый в убийстве женщины в лесу.

Почему-то Снежане казалось, что между этим каторжником, убитой женщиной, а также появившейся родственницей и даже разгромом дачи существует какая-то связь. Какая именно, она сказать не могла, более того, ругала себя за буйство фантазии, но выкинуть из головы глупые мысли не получалось. Ей обязательно нужно было прочесть дневник, и следователь ей это обещал, и вот, на тебе, пропал! Звонить ему сама Снежана не решалась.

В мыслях о дневнике, мужской необязательности и собственной нерешительности она провела все выходные и в понедельник встала с твердым намерением напомнить о себе сразу, как закончит работу.

Ровно в полдень, как и договаривались, в ателье снова появилась Светлана Павловна с сыном, сопровождавшим ее как тень. Скользнув за матерью в дверь, он уселся в Снежанино кресло, обтекая его своим худосочным телом. Ну точно, плющ! Ядовитый сорняк, а не человек.

Коробка со сколками Татьяны Макаровой была предусмотрительно захвачена из дома, и сейчас, решив не обращать внимания на неприятного посетителя, Снежана начала деловито раскладывать их на стеклянном столике, где они обычно показывали образцы тканей. Свои сколки она еще дома отложила в сторону, честно выполняя уговор – все рисунки должны быть винтажными, девятнадцатого века.

Сколков с вензелем Т.М., подтверждающим авторство Татьяны Макаровой, в коробке осталось одиннадцать. Не хватало только кружевного панно, но оно на скатерти и простыни не годилось совершенно, так что о нем заказчице даже говорить не стоило. Помимо сколков Снежана разложила три сплетенных образца и теперь наглядно объясняла, как будет смотреться на ткани тот или иной узор.

Видимо, клиентам действительно было интересно, потому что разглядывал образцы даже Артемий. Ну, надо же, до этого Снежана была совершенно уверена, что мужчины не имеют тяги к «финтифлюшкам», как называл все это ее папа. Но сына Светланы Павловны финтифлюшки очень даже интересовали. А сам он, в свою очередь, ужасно интересовал Лиду, которая нарезала круги вокруг посетителей, бросая на молодого человека томные взгляды. Снежану это ужасно смешило.

Тридцатилетняя Лида была помешана на том, чтобы выйти замуж, но отпугивала потенциальных женихов именно тем, что своих матримониальных планов не скрывала, была деловита и напориста. По крайней мере, ее жаркие взгляды на Артемия не оставляли ни малейшей возможности быть неправильно истолкованными. Молодой человек старательно делал вид, что не замечает пышногрудой красотки, то и дело дефилирующей мимо, чтобы предложить чаю, принести образцы тканей или просто сделать вид, что ей нужно в другой конец комнаты.

– Больше у вас ничего стоящего нет? – наконец спросила Светлана Павловна. – Это все старинные образцы, которые вы можете предложить?

– Да, – сердито сказала начинающая терять терпение Снежана, – я же говорила вам, что это рисунки одной из очень известных вологодских кружевниц, моей дальней родственницы Татьяны Елисеевой, в девичестве Макаровой. Я принесла вам все ее сколки, которые сохранились в семье до наших дней. Вам придется выбрать из того, что есть, или вовсе оставить идею сделать фирменную коллекцию текстиля. В конце концов, я на этом не настаиваю.

За ее спиной испуганно ойкнула Лида, испугавшаяся, что крупный заказ (а может, заказчик) уплывет из ателье. Но Снежане уже было все равно. Светлана Павловна поменялась в лице.

– Я вовсе не отказываюсь от заказа, – поспешно сказала она. – Поймите меня правильно: просто хочется быть уверенной, что за свои деньги я получаю лучшее. Из того, что вы показали, мне нравится самый первый образец. Он действительно самый подходящий, вы были правы. Но если вдруг есть еще варианты, я просто хочу их посмотреть.

– Я понимаю, но других вариантов нет, – сухо сказала Снежана. – Если вы определились с узором и выбрали ткани, оставлю вас на Лиду, чтобы оформить заказ и внести предоплату. С завтрашнего дня я приступаю к работе, чтобы уложиться в установленные вами сроки.

– Да-да, я согласна и на все готова.

– Тогда до свидания. – Снежана кивнула Лиде, которая с готовностью бросилась к заказчикам, стрельнув глазами в Артемия. Да-а-а, зацепило, похоже, девку!

Впрочем, думать про Лиду и ее взаимоотношения с мужским полом было неинтересно и малопродуктивно. Лучше поработать. Поднявшись в квартиру, Снежана переоделась, выпила чаю и уселась за пяльцы. Мамы дома снова не было. Сегодня они с Татьяной Алексеевной отправились в Музей кружева. Троюродная тетушка внезапно воспылала таким интересом к народным промыслам, что не хотела ждать ни минуты.

Немного подумав, предостерегать от визита Снежана не стала. В музее и без санитарных ограничений народу обычно бывало немного, а уж при сокращении туристических потоков – тем более. Снарядив маму и тетушку масками и гелем для обработки рук, Снежана сочла предосторожности исчерпанными.

В тишине и покое ей работалось споро и как-то уютно. Вьющаяся под пальцами нитка, складывающаяся в дорожку кружевного узора, мелодичный звон коклюшек успокаивал, прогоняя тревоги последних дней. Ни о чем неприятном думать не хотелось, в голове всплывали фразы из когда-то давно слышанных песен. Пожалуй, Снежана и не вспомнила бы сейчас, когда и где успела их выучить, слова рождались где-то глубоко внутри. Генетическая память, что ли?

В детстве, когда она еще только постигала мастерство плетеи и живо интересовалась историей вологодского кружева, Снежана читала о том, что у основательницы вологодского манера Брянцевой была еще одна сторона ее невероятного дарования – Анфия Федоровна была большим знатоком и носителем фольклора. В ее памяти хранился неистощимый запас русских народных песен, которые она исполняла за работой, передав такую же привычку и своей дочери Софии. Та пела еще лучше матери, и на основе брянцевских талантов исследователь Николай Иваницкий в 1887 году даже издал двухтомный сборник «Русские народные песни Вологодской губернии», который содержал 631 песенный текст.

Если считать, что далекая родственница Снежаны Таточка Макарова-Елисеева была любимой ученицей Софии, то значит, она тоже могла петь те же самые песни и передать их детям и внукам. Чем не генетическая память? Впрочем, и над этим феноменом думать не хотелось, а хотелось петь. Стуча коклюшками, Снежана начала тихонько напевать себе под нос, а затем, вспомнив, что она в квартире совершенно одна, запела во весь голос.

В школьные годы она ходила в хор, и учительница говорила, что у нее неплохие вокальные данные, но петь на людях она ужасно стеснялась и вот так, не сдерживая себя, пела, только когда была уверена, что ее никто не слышит.

Ночкой зимней, стужей лютой
Отложила все дела.
Нити вились, а я пела,
Выплетала кружева.
Ой ты, тонкая вилюшка,
Ты сплетись скорей в узор.
Тихо зазвенят коклюшки,
Чем тебе не разговор?

В том, что кружевные узоры могут быть говорящими, Снежана даже не сомневалась. Несмотря на то, что кружевницы в их семье специализировались на предметах одежды и плели исключительно для того, чтобы их заказчицы могли себе позволить быть красивыми, она знала немало мастериц, для которых кружевоплетение было скорее искусством.

Панно «Олени» по рисунку художницы Исаковой, сплетенное в шестидесятых годах двадцатого века для выставки в Канаде, было ее любимой работой. Панно Веселовой «Сказка о царе Салтане» для «Экспо-70» в Осаке – «белая нитка, строящая ажурный град на острове Буяне, где вырастают узорчатые башенки». Панно «Вологда» с фигурками трех кружевниц, работающих коклюшками, и спускающимся из-под их рук белоснежным кружевом, которое превращается в цветы и птиц, Софийский собор, Колокольню и домик Петра I. Оно было изготовлено для выставки «Советская Россия» в Москве. Не скатерти, не жилеты, не косынки, не шали – картины.

Неудивительно, что Тата Елисеева пусть раз в жизни, но тоже решила разработать сколок для картины – той самой, мрачной, с крестами. Интересно все-таки, воплотила она свой странный замысел в кружево или ограничилась сколком? Внезапно Снежане ужасно захотелось рассмотреть его повнимательнее, она даже вскочила со стула, но тут же села обратно, вспомнив, что его забрала заграничная тетушка и унесла в свой гостиничный люкс. Что ж, про свой отъезд домой она пока не заикается, так что времени рассмотреть, а то и скопировать узор, если возникнет такое желание, достаточно.

До обеда Снежана работала и напевала, не отвлекаясь больше на посторонние мысли, и к возвращению мамы с Татьяной Алексеевной была вполне довольна и собой, и результатом своего труда. Тетушка по возвращении села рядом и, пока мама накрывала на стол, внимательно наблюдала за быстро двигающимися Снежаниными пальцами, восторженно цокая языком.

– Какая же ты талантливая, девочка моя! Я уверена, что тебя ждет блестящее будущее. Как только закончится все это безобразие с пандемией, я отвезу тебя в Женеву, познакомлю там с известными модельерами, и ты обязательно прославишься. Думаю, персональная выставка – это самое малое, что я смогу для тебя сделать.

Снежана скептически посмотрела на нее. Конечно, говоря все это, тетушка ничем не рисковала. «Когда закончится безобразие с пандемией…» А когда оно закончится? Когда рак на горе свистнет.

– Спасибо, Татьяна Алексеевна, – вежливо сказала Снежана, помня о привитых с детства хороших манерах. – Обязательно. С удовольствием посмотрю на Женеву.

– Не веришь, – догадалась пожилая дама и зачем-то погладила Снежану по голове. – Что ж, я тебя понимаю. Отчасти. Но вот увидишь, что я говорю правду. Пройдет время и все увидишь!

– Тата, Снежинка, обеда-ать! – закричала мама.

Из кухни пахло ухой и расстегаями с рыбой. Кажется, чтобы приготовить сегодняшний обед, мама встала в пять утра. Почему-то Снежана вспомнила следователя Зимина, который наверняка обрадовался бы таким блюдам. И почему она сейчас о нем подумала?

– Иде-е-ем! – прокричала она в ответ, вскочила с табуретки и потянула тетушку за руку.

## Глава шестая

Тата разогнулась и потерла пальцами затекшую спину. С каждым днем плетение давалось ей все с большим трудом, чай, не девочка уже, пятьдесят пять лет! Впрочем, Соне, Софии Петровне Брянцевой, уже исполнилось шестьдесят, а сидение над пяльцами до сих пор не вызывало у нее ни малейших трудностей. Ну, да Соня с юности была не такая, как все. Сколько же лет они знакомы? Да, точно, сорок уж минуло, раз на календаре 1897 год.

Тата подошла к окну и выглянула во двор, где бегала наперегонки с собакой ее любимая внучка Машенька. Интересно все-таки жизнь складывается: при семерых детях дочь у нее одна и внучка тоже одна, все остальные – мальчики. Что ж, хорошо – есть кому свои умения передать. И дочь – плетея, и Машенька уже коклюшками стучит вполне уверенно, хоть и семь лет всего девчонке. Без хлеба не останутся, руки прокормят.

Она вздохнула, в который уже раз подумав о том, что Софии Брянцевой не дал бог наследниц, которым можно было бы передать великий талант. Хотя почти тысяча учениц через нее прошли, это ли не наследие? Тата сдвинула на лоб очки, которые всегда надевала, когда усаживалась за пяльцы. Эта привычка – в свободное от плетения время носить очки на лбу – была перенята ею от Сониной матери, Анфии Федоровны. Тата на мгновение прикрыла уставшие глаза, и тут же пред ними встала сцена – мать и дочь Брянцевы сидят, склонившись над сколками, а их муж и отец Петр Степанович сидит в кресле в домашнем халате, который сшила ему жена, и читает вслух какой-нибудь роман.

В 1858 году Тата закончила обучение, но бывать в доме Брянцевых не перестала. Она по праву считалась одной из любимых учениц Софии, а потому могла заглядывать запросто даже в те годы, когда спрос на кружево упал и желающих ходить на занятия не нашлось. Да, точно, примерно с пятьдесят девятого по шестьдесят первый год, и не было для Таты больше отрады, чем эти тихие вечера в брянцевском доме.

Весь круг общения этих дорогих ей людей был связан с кружевом и кружевницами. Еще бы, ведь дом Брянцевых располагался в районе, где практически в каждом доме занимались кружевоплетением. Рукавчики и воротнички, пелерины и вуали, шали и косынки – все это часами монотонного труда производилось на Благовещенской улице, а потом отдавалось в руки скупщиц, которые ходили по домам, собирая заказной товар.

Перед Благовещенской церковью на площади существовал базар, где крестьянки из окрестных деревень, такие как Тата, по понедельникам могли продать результат своих недельных трудов. Благодаря урокам Софии Татины изделия ценились чуть дороже остальных, и родители ее боготворили, понимая, что во многом именно на ней держится их семейное благополучие.

Когда спрос начал падать, Софья не опустила руки – это было не в ее правилах. Она подумала, порисовала, поплела, да и изобрела воротнички с длинными вышитыми концами в технике сцепного кружева. Естественно, в который уже раз она стала законодательницей местной моды, после чего смогла вновь набрать учениц и преподавала вплоть до тысяча восемьсот восьмидесятого года, прекратив свои уроки, только когда кружевной промысел в деревнях развился настолько, что старшие плетеи передавали свое мастерство младшим лично, как Тата – Наталье и Машеньке.

В восемьдесят третьем София Петровна уехала в Петербург, поскольку была приглашена преподавать в Мариинскую практическую школу кружевниц, да только продержалась одна в чужом городе меньше года и вернулась к родителям, при которых жила, так и не выйдя замуж. Тата долго не могла взять в толк, почему, ведь внешностью и статью Софию боженька не обидел. Та только улыбнулась на заданный ей как-то нескромный вопрос да ответила, что считает своим предназначением жизнь во имя кружева и кружевниц.

В декабре девяностого года мать и дочь Брянцевы в одночасье осиротели: умер Петр Степанович. Тата давно уже забыла свою детскую влюбленность и ту робость, когда она не могла поднять глаза на своего кумира, но его смерть горячо оплакала, понимая, какой это удар для Анфии Федоровны и Сони.

Женщины остались жить в Благовещенском приходе вдвоем и потихонечку плести. Тата проведывала их часто, как могла. А на исходе декабря девяносто шестого года София и вовсе осталась одна. На похороны Анфии Федоровны Тата тоже сходила, подошла к тихо плачущей Софии, погладила ее по плечу и положила на свежую могилу еловую ветку, украшенную собственноручно сплетенными кружевными снежинками, – попрощалась.

София теперь жила, выполняя частные заказы на сложные и дорогие изделия из кружева. Это был ее единственный источник заработка и смысл жизни. Для Таты же кружево было всего лишь ремеслом, а смысл жизни крылся в семье – муже и детях. Она знала, что, как плетея, очень талантлива. А Соня была гениальна, и в этом крылась разница между ними. Тата не завидовала, у каждого своя судьба, вот только сколки свои после замужества никогда не подписывала, считая, что нет в них ничего такого, чем стоило бы гордиться.

Она уже хотела было отойти от окна, как вдруг услышала стук открывающейся калитки и вслед за этим громкий лай бросившегося навстречу нежданному гостю Черныша. Машенька, любопытная головушка, тоже побежала смотреть, кто пришел, закричала с улицы:

– Бабушка, бабуля, это к тебе!

Поправив волосы и накинув платок на плечи – несмотря на лето, на улице было прохладно – Тата поспешила на крыльцо, остановилась, не понимая, кто перед ней, и вдруг, охнув, отступила на шаг, прикрыла рот ладонью. Перед ней стояла Дуся – постаревшая подруга детства Авдотья Бубенцова, с которой Тата поссорилась сорок лет назад, да так ее и не простила. Подлость не перестает быть подлостью, сколько бы лет ни прошло.

– Узнала, – констатировала Дуся, – в дом пустишь? Поговорить надо.

– О чем? – сурово спросила Тата. Характер у нее был не сахар, да и не собиралась она с Дусей любезничать. – Вроде бы все давно переговорено.

– Значит, есть о чем, раз пришла, – прошипела Дуся. – Думаешь, мне это приятно – смотреть на тебя, как на живое напоминание моей вины? Столько лет прошло, а ты нет, не простила.

– Так ведь и ты себя не простила, Дуся, – спокойно сказала Тата, шагнула через порог и махнула рукой, приглашая гостью в дом, – иначе ни о чем бы я тебе не напоминала, кроме как о юности. Ладно, заходи, раз пришла. Делить нам с тобой нечего. Чаю будешь?

– Бабулечка, я хочу чаю, – запросила вдруг Машенька. – Ты мне еще с утра пенок от клубничного варенья обещала. А обедать скоро будем?

– Когда мама придет с работы, а чаю сейчас налью.

– Нет, не надо чаю! – воскликнула Дуся. – Тата, пусть девочка твоя на улице пока побудет, разговор у меня к тебе нелегкий, для детских ушей не предназначен.

– Вот что, Маша, пенки я тебе сейчас в мисочке вынесу и баранки дам, на крылечке съешь, – велела Тата внучке. – А ты, Дуся, проходи уже в дом, что толку столбом стоять. Рассказывай, зачем пришла.

Подруга юности зашла в сени и остановилась, с любопытством рассматривая Татин дом. Богато семья Елисеевых не жила, но и не бедствовала – много работать здесь привыкли. Вот и дом был добротный, чистый и светлый, с уютом обустроенный благодаря золотым Татиным рукам.

– Знаю, дети у тебя, – сказала Дуся тихо. – Внуки. А как вчера расстались. Странно понимать, что целая жизнь порознь прошла.

– Так прошла и прошла, – откликнулась Тата. – Детей у меня двоих бог забрал, четверо сыновей и дочь старшая живы и здоровы, слава богу. А у тебя?

– А я хворая здоровьем оказалась, только одного сына выносить смогла. Он уж взрослый, тоже женатый, внука мне подарил. Мальчонке уже девять лет, шустрый. Муж у меня умер, одна век доживаю. Хорошо, при сыне и его семье, а все – одна-одинешенька.

– Рано нам с тобой век доживать, – усмехнулась Тата. – Немолодые, конечно, но все ж не совсем бабки. Вон, еще София рук не опускает, хотя совсем одна на белом свете осталась, а все равно заказы берет, людей в доме привечает, в церковь ходит. Так что не хорони себя раньше времени, Дуся.

– А ты так к Брянцевым и ходишь? Неужели не прошла любовь за столько-то лет?

– Так и хожу. Любовь не прошла, а уважение еще и выросло. Жалко мне тебя, Дуся, что в свое время ты по глупости и жадности своей от такого подарка в жизни отказалась. У Софии не училась, в дом к ним была не вхожа, не слыхала, как они поют с матерью – сколько русских народных песен знают. Я ведь все эти годы в их доме душой отогревалась, и это тепло души домой приносила – мужу, детям. А ты все это променяла на цацку какую-то глупую, безделушку. Что, помогла она тебе в жизни? Разбогатела ты с того креста, Дуся?

– Не разбогатела, – тихо ответила бывшая подруга. – Да не об этом сейчас разговор. Именно из-за креста я и пришла, Тата. Я вернуть его тебе хочу.

Чуть привстав с табуретки, Дуся пошарила рукой в складках широкой юбки, извлекла оттуда замызганную тряпицу, развернула и положила на отскобленный добела обеденный стол золотой крест. Синева сапфиров под бьющим через оконное стекло солнцем растеклась по комнате, словно кусочек неба пролез в приоткрытую форточку.

Тата в немом изумлении стояла и глядела на крест. Признаться, за сорок лет она практически забыла, как он выглядит. Да и немудрено: всего два раза она смотрела на него, держа в руках проклятую вещь. Первый – когда схватила ее с комода в коридоре брянцевского дома, второй – когда они с подружками закапывали крест в укромном месте в лесу, в своем тайнике, где привыкли хранить немудреные девчачьи ценности. Тайнике, который Тата нашла разоренным сорок лет назад и поняла, что подруги ее обманули.

– Зачем ты его принесла, Дуся? – наконец нарушила молчание она. – Есть вещи, которые нельзя исправить, и прошлое, в которое нельзя возвратиться.

– Тата, я хочу, чтобы ты его спрятала, – сказала Дуся глухим, низким голосом. – Дело в том, что за этим крестом охотятся, и я боюсь, что меня из-за него скоро убьют.

– Дуся, а ты, часом, здорова? – с подозрением спросила Тата. Подруга детства выглядела совсем больной. Узкое изможденное лицо посерело и было покрыто мелкими капельками пота, словно росой. Она тяжело дышала, впалая грудь ходила ходуном под белой рубашкой, заправленной в широкую юбку, совсем простой, не то что в детстве, когда Дуся украшала свою одежду шнурами, бантами и вышивкой. – Что это, ты преследований начала бояться? Кому ты нужна и кто про этот крест может знать спустя сорок лет? И вообще, почему вы его с Палашкой не продали, как хотели?

– Палашка не дала – все боялась продешевить. Как мы, четырнадцатилетние девчушки, могли покупателя найти? Вот она и предложила сохранить крест в укромном месте до тех пор, пока не вырастем.

– Так уж вы выросли давно, – с издевкой сказала Тата, – или Палашка и с тобой делиться не захотела?

– Палашка же жадная, всегда такая была. – Дуся тоже слабо усмехнулась. – Она никак не могла с крестом расстаться. Ей даже денег было не нужно, которые за него можно было выручить. Ей был важен сам факт обладания этой вещью. Когда я замуж выходила, она мне денег дала – много, хватило и платье свадебное сшить, и стол накрыть, и еще немного на жизнь осталось. А за это я согласилась, что крест у нее храниться будет, в ее доме. Так что, почитай, с шестьдесят третьего года я его и не видела. Не поверишь, даже думать про него забыла! Я вообще крест этот несчастливым считала. И мужик тот из-за него помер, и убийцу его на каторгу сослали, и тебя я потеряла. Так что даже рада была, что больше его не вижу.

– Шестьдесят третий год, то есть тридцать четыре года назад. Дуся, а сейчас-то он у тебя как оказался?

– А так и оказался, что Пелагея принесла его почти три года назад. Велела спрятать и никому не говорить.

– Пелагея? Сама принесла тебе крест, который зажилила? С чего бы это?

– К ней человек приходил. Ты не поверишь, тот самый, каторжник, – выпалила Дуся.

– Какой каторжник? – не поняла Тата.

– Да тот самый, что владельца креста убил, то есть который сам владелец. Тата, ну вспомни!

Тата на мгновение закрыла глаза и снова, как воочию, увидела вставшую на дыбы лошадь, кровавое месиво вместо лица у лежащего на мостовой человека и острый внимательный взгляд, которым полоснул по ним нечаянный убийца перед тем, как они поспешили прочь. Каторжник. Ну да, по Уложению 1845 года за непредумышленное убийство полагалась срочная каторга на двадцать лет. Смертная казнь положена только за политические преступления, а гибель под лошадиными копытами к ним никак не относилась. Значит, убийца действительно стал каторжником, либо заводским, либо рудниковым. И давно уже был отпущен на свободу.

– Дуся, ты хочешь сказать, что человек, убивший тогда приходившего к Петру Степановичу просителя, спустя почти сорок лет нашел Пелагею?

– Ну да, нашел. Сказал, что вышел на свободу после убийства и уже много лет ищет след пропавшего креста. Плакался, что это их семейная реликвия: продавать или отдавать крест в чужие руки считалось в их роду страшным грехом. Он передавался от отца старшему сыну, а его двоюродный брат – тот самый убитый, вынес из дома реликвию, чтобы заплатить выкуп за другого брата, совершившего преступление. Украл тот что-то, то ли на рынке, то ли в доме каком, но был пойман и приговорен к суду. Дело в канцелярию передали, а брат и решил: если он взятку даст, то дело можно будет выкрасть, и никто ни о чем не узнает. Ну, ты же помнишь!

– Помню, – задумчиво сказала Тата, представив гневное лицо Петра Степановича, царствие ему небесное, его расширенные ноздри и гневное: «Пойдите вон, милостивый государь». – Конечно, помню, Дуся. Но как же он искал этот крест? У кого?

– Пелагея рассказывала тогда: этот человек говорил, что по крупицам восстанавливал все события того дня. По его расчетам выходило, что никто не мог успеть обыскать карманы погибшего так быстро. Нет, крест пропал до того, как произошла ссора, а значит, случиться это могло только в доме Брянцевых. Но он знал, что у Брянцевых ничего не нашли, а потому пришел к выводу, что взять крест мог кто-то чужой. Он много лет размышлял, что тогда могло произойти, – время у него было. Узнал, что дочка Брянцева давала уроки кружевоплетения и к ней ходили ученицы.

– И что?

– Он вспомнил, что на месте происшествия ему встретились три молоденькие девушки, чья одежда была украшена кружевами. Тата, он искал нас. Больше двадцати лет искал и все-таки нашел Пелагею, потому что запомнил ее лучше других.

– Конечно, Палашка всегда лучше одевалась и гораздо ярче выглядела, – засмеялась вдруг Тата, хотя ничего смешного в ситуации не было. – И что же дальше?

– Пелагея, разумеется, сказала каторжнику, что ничего не видела и не знает. Он начал буянить, схватил ее за горло, повалил на пол и стал душить.

– Ужас какой! – Тата вздрогнула, словно на улице стоял не ласковый июнь, а тот давний морозный октябрь, и обхватила себя руками за плечи.

– Да, ужас. Тут, на Палашкино счастье, вернулись домой ее сыновья. Скрутили они этого молодчика, вызвали полицию и сдали его куда следует. Пелагея показания дала, мол, вообще не понимает, о чем этот сумасшедший говорит и что от нее хочет. Ей в полиции поверили – ты же помнишь, насколько она могла быть убедительной, когда хотела родителей обмануть. В общем, преступника этого опять осудили, но, пока шло следствие, хранить крест у себя Пелагея побоялась. Думала, что власти не до конца ей поверили и придут крест искать, вот и принесла его мне, чтобы я спрятала.

– И ты спрятала. – Тата вдруг снова усмехнулась. Ничему не научились ее бывшие подружки за прошедшие годы! Совсем ничему.

– Да, – Дуся понизила голос до шепота. – На печи сховала в коробке со всяким тряпьем да лоскутами кружев. Сыну и внуку они без надобности, никто бы не заметил. Там крест и лежал три года. Я даже думать про него боялась.

– И почему вдруг подумала?

– Тата, я случайно узнала, что Пелагею убили.

– Что-о-о-о-о?

Услышать такое Тата была совершенно точно не готова. Подумать только! Палашка… Красивая, надменная, капризная, залюбленная отцом, жадная баловница судьбы Пелагея, много лет назад подбившая Дусю на подлость и в конце жизни получившая за это по заслугам. Не принес ей счастья проклятый крест.

– Мы не общались все это время, – опустила голову Дуся. – Не ровня я была Пелагее. У них семья зажиточная, а мы кто? Босяки. Так, иногда на улице сталкивались, здоровались, а уж после того, как она мне крест принесла и спрятать велела, вообще не виделись. О том, что нет Пелагеи в живых, я случайно узнала, когда к ним в дом пришла.

– Дуся, – рассердилась вдруг на бывшую подружку Тата. Ей отчего-то было зябко и жутко, как в детстве, когда, забравшись на сеновал, подружки рассказывали друг другу страшные истории, – ты можешь понятно рассказывать, а то скачешь с одного на другое, я никак в толк взять не могу, что случилось?

Дуся вздохнула и будто стала еще старше. Лицо ее прорезали такие глубокие морщины, словно перед Татой сидела совсем старуха.

– Налей мне все же чаю, – попросила она. – На сухое горло тяжело рассказывать, мочи нет весь этот ужас вспоминать.

Тата видела, что Дуся действительно напугана и устала от своего страха. Что ж, хоть вся эта история и не имеет к ней никакого отношения с поры того давнего предательства, отказать подруге детства в стакане чая и разговоре она не сможет. Не по-человечески это, не по-христиански. Она налила в стакан недавно вскипяченного для внучки чаю, поставила его в железный подстаканник, достала из буфета плетенку с сухарями, наложила в маленькое блюдце свежего, только с утра сваренного клубничного варенья, того самого, пенки с которого доедала сейчас на крыльце Машенька, и пододвинула к сгорбившейся на табуретке Дусе.

– На, пей и ешь. И рассказывай. Только по порядку.

Дуся взяла стакан, хотя пальцы у нее дрожали так сильно, что того и гляди, плеснет кипятку на колени. Она сделала маленький глоток, потом второй, не взглянув ни на варенье, ни на сухари, вздохнула еще раз и начала рассказывать.

Где-то три дня назад она вдруг заметила, что за их домом следят. Какой-то незнакомый мужчина лет сорока отирался у забора, периодически заглядывал то во двор, то в окна, как будто выжидая момент, когда никого не останется дома. Более того, когда Дуся отправилась на рынок за творогом, он, пусть и на почтительном расстоянии, последовал за ней, напугав до полусмерти.

Когда мужчина очутился на своем наблюдательном посту и на второй день, Дуся испугалась по-настоящему. Именно в этот момент она вспомнила про крест, отданный ей на хранение Пелагеей, и, понимая немалую его цену, решила унести реликвию от греха подальше, вернуть Палашке. Дождавшись, пока сын и внук уйдут из дома, а невестка отлучится во двор, Дуся достала из коробки с рукоделием драгоценную вещь, замотала в тряпицу, спрятала в карман, выскочила на улицу и поспешила к дому, где жила семья Пелагеи.

Дома она застала лишь ее мужа. Пьяный в дымину, с заплаканными красными глазами, он мычал что-то нечленораздельное, да так смутно, что Дуся не могла разобрать ни слова. Лишь с третьей попытки ей удалось понять, что неделю назад на Пелагею напали. Ворвавшийся в дом злоумышленник привязал ее к стулу и, похоже, пытал. По крайней мере, на теле несчастной потом обнаружили множество ножевых порезов. Умерла она от потери крови – к тому моменту, как домой вернулись другие члены семьи, все уже было кончено.

– Этот преступник взял что-то ценное? – замерев от ужаса, спросила Дуся у Палашкиного мужа.

Оказалось, что нет. Ни украшения Пелагеи, до которых та была весьма охоча, ни хранившиеся в сундуке деньги, ни икона в серебряном окладе не пропали, хотя все в доме было перевернуто вверх дном. Преступник будто искал что-то конкретное, а не найдя, начал выпытывать у несчастной женщины только ей известную тайну.

Муж Пелагеи понятия не имел, что именно у них искали, но Дуся, дрожащая и испуганная, точно знала ответ на этот вопрос – родовой фамильный крест, много лет назад прихваченный юными плетеями с комода в прихожей канцеляриста уездного суда Петра Степановича Брянцева. Домой она вернулась ни жива ни мертва на плохо слушающихся ногах. И всю дорогу за ней, даже особо не скрываясь, следовал тот самый неизвестный мужчина.

– Это каторжник, Тата, – сказала Дуся, бешено вращая белками глаз. В этот момент она была похожа на припадочную. – Воистину тебе говорю – каторжник. Я уверена: Палашка не выдержала издевательств, рассказала, что крест у меня, и теперь он пришел за ним. Он меня убьет, Тата, так же, как Палашку.

– А ко мне ты притащилась, да еще и крест с собой принесла, чтобы еще и мою семью под удар подвести? – Тата вдруг рассердилась еще больше. Погибшую дурочку Пелагею ей было жаль, да и напуганную Дусю тоже – почти до слез, но во дворе играла внучка, которая уж точно не виновата в страстях, приключившихся много лет назад по глупости.

– Что ты, Татка, – Дуся так разволновалась, что назвала подругу, как в далеком детстве, – нешто я не понимаю. Я как решение приняла к тебе прибечь, так сразу все спланировала. Я из дома в пять утра ушла, никого на улице в тот момент не было. Сыну сказала, что мне в деревню съездить надо, тетку проведать, он и спрашивать больше ничего не стал. А я через заднюю калитку выскочила, другой улицей прошла и в церкви спряталась. Батюшке сказала, что беда у меня и надо мне в храме побыть. Дождалась службы, отстояла ее, а уж потом со всей толпой вышла да к тебе побегла. Так что ни одна живая душа меня не видела. Никто не знает, что мы знакомы. Мы ж с тобой, почитай, сорок лет не виделись, так что крест этот проклятый никто у тебя искать не будет. А я даже под пытками про тебя ничего не скажу.

В подобное обещание Тата ни капельки не верила, но и бояться заранее было не в ее характере. Рассказ бывшей подружки напоминал криминальную историю в дешевом газетном листке, и Тата не была до конца уверена, что Дуся ее не придумала. Выглядела она наполовину безумной. Вдруг все эти страсти – плод ее больной фантазии, а смерть несчастной Палашки произошла по какой-то естественной причине, например, болезни? В их возрасте – обычное дело.

Кроме того, в рассказе Дуси было что-то странное, неправильное, и Тата отчаянно пыталась уловить, что именно. Ах, ну да, конечно!

– Послушай, Дуся, – сказала она осторожно, – ты говоришь, что каторжник приходил к Пелагее три года назад, пытался ее задушить и узнать, где крест? Но ему помешали и сдали в полицию?

– Да.

– Хорошо. Вспомни, на момент убийства в 1857-м это был мужчина лет тридцати – тридцати пяти, так?

– Я не помню, – растерянно сказала Дуся, не понимающая, к чему она ведет.

– Ну, как же! Он был высокий, худой, совершенно не юный, похожий на моего отца и на твоего тоже, но чуть-чуть помладше. Ему совершенно точно было больше тридцати, но меньше сорока. Ну, вспомнила?

Дуся закрыла глаза, словно вызывая в памяти картинку из прошлого.

– Да, – прошептала она наконец, – скорее всего, так и было.

– Но тогда на тот момент, когда он приходил к Палашке, ему должно быть около семидесяти, никак не меньше. А за тобой, как ты говоришь, сейчас следит мужчина гораздо моложе. Так что нет, это точно не тот же самый каторжник. А значит, вся эта история не имеет к кресту никакого отношения, тебе нечего бояться и незачем оставлять крест у меня.

Она решительно завернула вещицу в тряпку, погасив сияние сапфиров – в комнате сразу стало как будто темнее, – и пододвинула к Дусе, но та испуганно отпрянула, словно крест был отравлен.

– Не возьму, – решительно сказала Дуся и поднялась с табурета. – Ни за что не возьму. Мне и тогда, в пятьдесят седьмом, не нужно было его брать. Проклятая это вещь, по-настоящему проклятая. Может, ты и права по поводу каторжника, но я сердцем чую беду. Такая тоска меня гложет, Тата, ты даже себе представить не можешь! Ты уж не поминай меня лихом, дуреху непутевую. Не со зла я тогда тебя обманула, а по глупости. И всю жизнь страдала, что с тобой поссорилась. Не было у меня больше в жизни такой подруги, как ты, а теперь и не будет. И этого я себе никак простить не могу.

– Дуся, – голос у Таты дрогнул. – Прекрати ты себя хоронить раньше срока! Ну, не хочешь ты этот крест у себя хранить, так и черт с ним! Давай я его наконец Софии отнесу, повинюсь, что сорок лет назад случилось, и мы с ней вместе решим, что с крестом теперь делать.

– Да, отнеси! – с жаром вскричала Дуся. – Это ты правильно придумала. Никогда этот крест нашим не был, а значит, его надо вернуть туда, где мы его взяли, в дом Брянцевых.

– Завтра и отнесу, – успокоила подругу Тата. – А ты приходи ко мне еще, кто прошлое помянет, тому глаз вон. Нечего нам делить, особенно теперь, когда ты поняла, что была не права. Придешь? Я тебя с детьми познакомлю, а то ты вон только Машеньку мою видела.

Дуся посмотрела на нее затравленно и покачала головой, прикусив губу.

– Я бы пришла, Тата, – сказала она и заплакала, – с радостью бы пришла, но точно знаю: не увидимся мы больше.

С этими словами она выбежала из дома. Хлопнула входная дверь, потом калитка, и Тата осталась одна. Задумчиво посмотрев на одиноко лежащую на столе тряпицу, она подошла, разогнула края желтоватой холстины и взяла в руки разливающий вокруг синеву крест. Он был тяжелый и холодный, ложился в руку с давно забытым, но все-таки знакомым ощущением. Тата закрыла глаза и снова представила себя пятнадцатилетней девчонкой, во все глаза смотрящей на убийцу и его жертву и сжимающей в кармане тулупа чужую, но странно притягательную вещь, то ли холодящую, то ли обжигающую пальцы.

– Бабуленька, а скоро мама придет? Я есть хочу. – С улицы неслась внучка, топоча ногами по тщательно отскобленным половицам.

Тата вздрогнула, быстро завернула крест в тряпку и сунула в верхний ящик буфета.

– Сейчас разогрею суп, Машенька, – ответила она, – неси хлеб на стол, а пока накрываем, там и мама вернется.

* * *

Дело об убийстве Дарьи Бубенцовой не двигалось с мертвой точки ни на йоту. Подозреваемый Некипелов твердил о своей невиновности, и как бы Зимин в ней ни сомневался, никаких улик, обличающих его, не было. Впрочем, как и мотива.

От смерти Бубенцовой подозреваемый ничего не выигрывал. Так как убитая была совершенно одинокой, квартира после ее смерти переходила государству, ценного имущества при осмотре найдено не было, счетов в банке она не имела, жила на пенсию, очень скромную.

Отработали версию, что Бубенцова владела какой-то ценной вещью, возможно, той самой, о которой талдычил подозреваемый, рассказывая семейные предания прошлого, но при обыске дома в Фетинино и городской квартиры Некипелова ничего подобного найдено не было. Кроме того, оставался вопрос, зачем, будучи причастным к преступлению, он фактически сам навел следствие на убитую. Без его рассказа установить, что найденной в лесу жертвой стала Дарья Степановна, не удавалось бы еще довольно долго.

Конечно, личную неприязнь как мотив для убийства никто не отменял, но и в этом случае оставалось совершенно непонятным, зачем Некипелову было фактически сдаваться полиции. Поэтому чем больше Зимин думал об этом деле, тем больше склонялся к мысли, что Некипелов действительно ни при чем. На этом любые ниточки, ведущие от Бубенцовой к другим подозреваемым, обрывались, поскольку жила она одна, образ жизни вела крайне замкнутый, с соседями не общалась и друзей не имела. Вот что тут будешь делать!

Помня слова Снежаны Машковской о том, что тайна убийства может крыться в старинном дневнике, точнее, помня о самой Снежане, которая странным образом притягивала мысли Зимина, он изъял дневник и просидел над ним две ночи, разбирая закорючки со старорежимными ятями, выписанные не лучшим в мире почерком.

Дневник действительно принадлежал некоему Николаю Некипелову, приговоренному к каторге за непредумышленное убийство своего двоюродного брата Петра Некипелова. Первые записи в ветхой тетрадке с расплывшимися чернильными буквами относились к 1857 году, в них Некипелов делился обстоятельствами, при которых стал нечаянным убийцей, и историей некоего родового креста (эти страницы Зимин пропустил, потому что к делу они отношения не имели). Затем шло описание этапа, по которому он добирался к месту отбывания наказания, проделав пешком путь от Вологды до Москвы и далее до места назначения. Следующие несколько лет, а точнее, восемь, были посвящены описанию быта каторжников на Иркутском солеваренном заводе. Познавательно, конечно, но времени жалко.

В начале семидесятых годов девятнадцатого века Николай Некипелов вернулся в Вологду, к семье. Как следовало из тетради, он не оставлял надежды узнать, что именно приключилось с фамильной реликвией, ставшей причиной его дороги на каторгу. Подробно описывались усилия, которые бывший каторжник приложил для разгадки тайны. Дело двигалось медленно: разговаривать с ним никто особо не хотел, свидетели находились не быстро, да и нужно было зарабатывать себе на хлеб.

Некипелов то бросал свои поиски, то возвращался к ним. Как понял Зимин, бывший каторжник искал какую-то очень красивую девушку, которую видел на месте преступления. Она была вместе с двумя подружками, и ему бросилось в глаза их странное поведение. Все трое напряженно наблюдали за разворачивающейся между Николаем и Петром ссорой, как будто понимали, о чем идет речь. При этом одной из них даже стало дурно.

Спустя несколько лет Некипелов уже понимал, что свидетельницы были ученицами кружевного дома Брянцевых, а значит, могли что-то знать о визите Петра в дом канцеляриста уездного суда, где он собирался предложить драгоценную фамильную реликвию в качестве банальной взятки. С того места, где упоминалось о кружеве и кружевницах, отчаянно зевающий Зимин стал читать внимательнее. Найденный в чемодане кружевной сколок был тому причиной. И Снежана Машковская, тьфу ты, что за напасть!

В 1875 году Некипелов смог выйти на след. Одному богу известно, как ему это удалось, но в один прекрасный день он узнал, что красавицей, преследовавшей его в снах, была некая Пелагея Башмачникова, дочь зажиточного крестьянина, ставшая женой владельца мясной лавки. Некипелов был одержим навязчивой идеей, что вожделенный крест у нее, а значит, его нужно забрать. Последняя сделанная рукой Николая запись гласила: «Завтра».

Следующие несколько листов в тетради были пустыми, и Зимин не смог побороть искушение дать глазам отдохнуть и отправиться спать. На вторую ночь он снова уселся за домашним письменным столом и, вздохнув, открыл тетрадь. В успех он не верил, но привычка доводить дело до конца заставляла продираться сквозь текст, написанный теперь уже другим почерком, еще более неряшливым и нечитаемым.

Из дневника, сдобренного большим количеством грубых слов, выходило: Николай Некипелов был вторично арестован за то, что явился в дом к Пелагее Башмачниковой и напал на нее. Его приговорили к тюремному заключению, и он умер спустя три года. А его сын, Павел Некипелов, разбирая вещи отца, нашел тетрадь и решил довести начатое до конца.

Похоже, человеком он был таким же вспыльчивым, а еще гораздо более жестоким, потому что подробно описывал, как пытал несчастную женщину, которая умерла, не вынеся издевательств. Но перед смертью несчастная призналась в том, что, испугавшись первого нападения, отдала крест своей детской подружке Авдотье Бубенцовой. Некипелову-младшему удалось скрыться с места преступления, после чего он решил на время уехать из города, пока не затихнут поиски убийцы Башмачниковой.

Итак, в тетради, правда, упоминалась фамилия Бубенцовых. Получается, Иван Петрович Некипелов не врал, когда говорил, что принял решение найти потомков этой женщины, прочитав старинный дневник. Хорошо, и что это дает? Как необузданность отца и сына Некипеловых в восьмидесятых годах девятнадцатого века могла пролить свет на расследование убийства, совершенного в 2020-м? Даже если предположить, что связь между ними действительно есть.

И что еще более важно, имеет хотя бы отдаленное отношение к убийству семья Машковских или нет? То, что у них ограбили дачу и украли какие-то дурацкие статуэтки – совпадение или закономерность? А главное – угрожает ли что-то Снежане? Последний вопрос въедался тревогой в висок, не давая заснуть даже после того, как тетрадь была прочитана полностью. Заканчивалась она именно на фамилии Бубенцовой, а потому оставалось совершенно непонятно, наведался ли Некипелов-младший с визитом к этой самой Авдотье, осталась ли она в живых, нашелся ли крест. Судя по тому, что Иван Петрович Некипелов начал его поиски в двадцать первом веке, семейную реликвию его предки так и не вернули. И если верить тому, что говорил подозреваемый, убитая Дарья Степановна, хоть и была потомком той самой Авдотьи Бубенцовой, ни о каком сапфировом кресте ничего не знала.

От чтения древних закорючек у Зимина болели глаза и разламывалась голова. Ему было жаль потраченного впустую времени, потому что записи дневника никак не проливали свет на преступление, которое он расследовал. Каким бы кровожадным преступником ни был предок нынешнего рохли Некипелова, восстать из могилы и совершить убийство в лесу он точно не мог. Как говорится, на колу мочало, начинай сначала.

На данный момент ясно было только одно – дневник не представлял ни малейшего интереса для следствия, а потому Зимин был в полном праве выполнить просьбу Снежаны Машковской и дать ей его почитать. Конечно, в тетради ничего не говорилось о сколке кружева в виде кленового листа, значит, она не могла быть полезна и Снежане тоже, но просьбу Зимин намеревался выполнить.

Почему-то он был уверен, что его новая знакомая относится к разряду людей, которым ужасно интересны тайны прошлого, семейные загадки и фамильные реликвии. Глядя на нее, он понимал, что ее жизнь довольно скучная и обыденная, заполненная ежедневными хлопотами в ателье, заботами о маме и… одиночеством.

Его интриговало, что этим одиночеством она, похоже, совсем не тяготится, словно не замечая. Ей действительно было комфортно в родительском доме, ее не тянуло к сверстницам и подругам, а свободное время она предпочитала проводить за книгой или перед телевизором. Именно так в последнее время проходил и его досуг. Семьи у Зимина больше не было, старых друзей он теперь сторонился, поскольку казался себе калекой, в одночасье потерявшим руку, ногу или получившим отвратительный шрам, бросающийся в глаза. Своего приобретенного уродства он стеснялся, видеть жалость в глазах друзей не хотел, а потому оборвал все старые связи, кроме рабочих.

На работе никто ни о чем не спрашивал, время было заполнено делами, в которых он справедливо считался одним из лучших специалистов, здесь никому бы даже в голову не пришло его жалеть или считать сирым и убогим. Но с работы, пусть и не каждый день, нужно было возвращаться домой, в квартиру, внезапно превратившуюся в холостяцкую берлогу. И здесь одиночество наваливалось с особой силой, заставляя сердце ныть в груди.

Отступало оно ненадолго, только когда в доме появлялись женщины, те самые, для здоровья и без обязательств, но после их ухода становилось еще хуже, и Зимину, падающему в кровать, хотелось выть от ощущения собственной нечистоты и ненужности. Чтобы не выть, нужно было пить, а этой роскоши он себе позволить никак не мог: его отец был алкоголиком, и всю сознательную жизнь Зимин боялся, что может сорваться и пойти по его стопам. Он не мог спиться, потому что давным-давно поклялся матери.

Вот и выходило, что, оставшись один в квартире, он метался, как раненый медведь в клетке, бросался грудью на прутья, которые врезались в плоть, оставляя раны. Внешне никаких ран, конечно, не было, но болели они так, словно существовали на самом деле. Одним словом, от одиночества Зимин страдал, а Снежана Машковская нет, и за это он ее временами ненавидел. А может, за то, что никак не мог перестать думать о ее аппетитной попке, высокой груди и пухлых щеках с веселыми ямочками.

Эта женщина могла себе позволить не страдать от одиночества, не думать о диете, заниматься несовременными нынче народными промыслами, полностью обеспечивать себя и мать, интересоваться тайнами прошлого и не унывать. Удивительная способность! В этом унылый следователь Зимин был уверен.

А еще его все время тянуло ей позвонить, но он отдергивал руку от телефона, боясь, что Снежана сочтет его навязчивым. Пренебрежения он, пожалуй, сейчас бы не вынес. После ухода жены на месте его самооценки зияла дыра размером с воронку Биммах. Зимин как-то читал про этот известняковый кратер, популярную туристическую достопримечательность в Омане. В прошлой жизни он даже представлял, как отвезет туда жену, чтобы своими глазами увидеть «притягательное место», как переводилось название с арабского.

Сначала не сложилось, затем идея потускнела и стала казаться не очень притягательной, потом Зимин про нее совсем забыл и вот сейчас ощущал внутри себя именно такую воронку, в которую проваливался по ночам. Нет, если Снежана поднимет его на смех или даст понять, что его неуклюжие ухаживания ей неприятны, он все-таки напьется. До поросячьего визга, до соплей, до чертиков.

Именно из-за нежелания сорваться он и не звонил уже несколько дней, но сейчас у него был повод – тетрадь, которую эта женщина хотела посмотреть. Вещдоком она больше не была, а потому, закончив самые важные дела, Зимин задумчиво покачал на руке телефон и решительно набрал нужный номер.

Она взяла трубку сразу, будто держала телефон в руках. Зимину было приятно думать, что в ожидании его звонка, хотя он и понимал: это точно не так.

– Здравствуйте, Михаил Евгеньевич, – услышал он звонкий голос в трубке и вдруг представил его обладательницу всю, как она есть, от русых волос, собранных в кучку, до изящных осенних ботинок, в которых она ездила на дачу. Между «кучкой» и ботинками все тоже было очень даже достойно, так, что тянуло потрогать. Сорокалетний следователь Зимин внезапно почувствовал себя школьником, на мгновение перестал дышать, а осознав это, запыхтел как паровоз, смущенный и сердитый донельзя. – Алло, ау, вы меня слышите?

Она зачем-то подула в трубку, и Зимин вдруг почувствовал на своем ухе теплое дуновение, хотя по законам физики это было совершенно невозможно.

– Здравствуйте, Снежана Александровна, – сказал он, потому что молчать дальше становилось неприличным. – Вы просили дневник, найденный у задержанного. Я закончил работать с ним и готов вам его показать, если интерес еще не угас.

– Дневник? У задержанного? О, вы имеете в виду того каторжника, про которого рассказывал вам потенциальный убийца старушки? Как это у Бернарда Шоу? Кто шляпку спер, тот и старушку пришил…

– В данном случае все происходящее больше напоминает достоевщину, – сообщил Зимин. – На нашей земле «Преступление и наказание» приживается гораздо лучше «Пигмалиона», особенно в части пришитых старушек. Но в данном случае, Снежана Александровна, должен отметить, что задержанный Некипелов, пожалуй, действительно не имеет к убийству никакого отношения. Мотива у него нет, вот в чем дело. Да и фактически обращать наше внимание на себя ему не было ни малейшего резона. Так что, скорее всего, он действительно ни при чем.

– А в дневнике кроется разгадка случившегося? – живо спросила собеседница. – Вы нашли объяснение, почему при убитой нашелся сколок моей прапрабабушки?

– Ни малейшего, – признался Зимин. – Никакие кружева в дневнике вообще не упоминаются. Только некие три подружки – ученицы кружевному делу, невольно ставшие свидетельницами совершенного предком Некипелова непредумышленного убийства, из-за которого тот попал на каторгу. И все, больше ни единого упоминания о кружеве. Хм, кстати, странно…

– Что странно? – тут же уточнила Снежана. Удивительно, но она умела различать малейшие изменения интонации и каким-то внутренним чутьем поняла, что он сейчас говорит не о кружеве.

– Вспоминая людей на месте преступления, каторжник Некипелов писал о трех подругах. А потом, когда, вернувшись домой, искал фамильную реликвию, нашел только двух из них. Одну звали Пелагея Башмачникова, и на нее Некипелов напал, пытаясь разгадать загадку продажи креста. Его из-за этого снова взяли под арест, в тюрьме он скончался, но спустя три года за дело взялся его сын, оказавшийся еще более страшным монстром. Башмачникову он убил, но перед смертью она успела рассказать, что отдала крест второй подруге – Авдотье Бубенцовой. Что приключилось с той, в дневнике не написано, но никакая третья подруга в нем и вовсе не упоминается.

– А третьей подругой, скорее всего, и была моя дальняя прародительница Татьяна Макарова-Елисеева. Мама рассказывала, что она была очень недоверчивая, потому что в юности ее предали близкие подруги. Может быть, это как раз и были Пелагея и Авдотья, а речь шла именно о кресте?

– Возможно. А вы можете расспросить маму поподробнее? И эту вашу иностранную тетушку тоже.

– Постараюсь, хотя сомневаюсь, что они что-то знают. Михаил Евгеньевич, а взамен вы дадите почитать этот дневник? Мне ужасно интересно.

– Я же уже сказал, что дам, – засмеялся Зимин, у которого в одночасье появилось сразу несколько поводов ее увидеть. Передать дневник – раз, забрать – два, а если еще и рассказ ее пожилых родственниц напроситься послушать, то и три. Вот как хорошо! – Могу я сейчас к вам заскочить? По дороге на работу. А то когда я освобожусь, одному богу известно.

– Можете, – тут же согласилась Снежана. – Только я не дома, а в ателье. Заезжайте, полноценного завтрака не обещаю, но чаем с домашними оладьями угощу. Мама напекла утром, а я девчонок угостить захватила. Но тут много, так что всем хватит.

Уже через десять минут Зимин парковал машину по нужному адресу. Надо же, он никогда не замечал, что на первом этаже сталинского дома в самом центре города, оказывается, располагается ателье. Называлось оно «Кружевная нить». Дом стоял на второй линии улицы, прямо за большим, старым, довольно запущенным, но все еще красивым парком, а потому в глаза особо не бросался. Подъезды выходили во двор, а вход в ателье – на улицу, рядом с тихим и довольно неплохим ресторанчиком.

Когда-то в прошлой жизни семья Зиминых иногда приходила сюда по субботам обедать, но это было давно и неправда, даже вспоминать не хотелось. Просто странно, что он никогда не замечал соседнюю дверь, стеклянную, украшенную изнутри выплетенными кружевными снежинками, а еще той самой прописанной в названии кружевной нитью, которая сплеталась в вязь слов «авторское ателье Снежаны Машковской».

Когда Зимин толкнул дверь и вошел, мелодично прозвенел колокольчик, и на этот звук откуда-то из дальней двери выскочила полненькая, но симпатичная девушка. Увидев Зимина, она смешно округлила рот.

– Ой, вы к нам?

– А что, к вам нельзя? – уточнил он.

– Ну, к нам мужчины обычно не ходят. Тем более без спутниц.

– А я вот пришел.


На звук голосов вышла Снежана, и Зимин невольно залюбовался ее нарядом, подчеркивающим, что у его владелицы безупречный вкус. На ней были брюки из тонкой шерсти цвета бутылочного стекла, шерстяная же водолазка в тон и небрежно накинутый поверх ее кружевной жилет, стоивший небольшое состояние.

– Вы это сами сплели? – вырвалось у него.

– Еще раз здравствуйте, Михаил Евгеньевич. Конечно, сама. Я всегда в ателье ношу одежду своего производства – показываю, так сказать, товар лицом. Естественно, дома я так не одеваюсь, да и на дачу в кружевах не езжу, как вы изволили заметить.

У второй девушки даже уши будто шевелились от любопытства. Кажется, это заметил не только Зимин, но и владелица ателье.

– Лида, – мягко обратилась она к ней. – Ты иди к девочкам, а я пока угощу Михаила Евгеньевича чаем.

– Так я накрою на стол, – живо отозвалась девушка, названная Лидой. – Мне нетрудно.

– Спасибо, – Снежана ласково улыбнулась. – Тогда захвати тарелку с оладьями и баночку с медом. Михаил Евгеньевич наверняка не успел позавтракать перед работой. Буду тебе очень признательна, потому что времени у нашего гостя немного, а нам еще поговорить нужно.

– Да, конечно. – Лида вышла, и даже по спине было понятно, что ее снедает желание посплетничать. Еще бы, к сухарю и одиночке Снежане пришел какой-то мужчина!

Снежана указала Зимину на диван, а сама опустилась в стоящее напротив кресло.

– Ну что, принесли дневник?

– Да, конечно.

Он достал из кармана и протянул ей тетрадку в старом, измятом, не очень чистом коленкоровом переплете. Снежана жадно распахнула дневник, уткнулась глазами в первые строчки, состоящие из ятей и завитков, и принялась читать, шевеля губами, видимо для того, чтобы было проще разбирать слова.

– Вы так легко читаете дореволюционный текст? – удивился Зимин, заметив, как быстро скользят по строчкам ее глаза.

– Я окончила филфак. Опыт работы со старинными текстами у меня довольно неплохой. Я диплом писала по книгам девятнадцатого века, посвященным кружевоплетению в России, так что необходимую сноровку имею, – ответила она.

В комнату вернулась Лида, катящая перед собой сервировочный столик. На нем стоял фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, сахарница, тарелка с горкой пышных оладий, вазочка с вареньем. От чайника и оладий поднимался пар, такой ароматный, что рот у Зимина тут же наполнился слюной. Снежана была права, когда сказала, что он не завтракал. Правда, не потому что не успел – просто готовить по утрам ему было влом. Даже яичницу жарить не хотелось на той кухне, где его и дочку всегда встречала с готовым завтраком жена. Питался он на работе – чаем и пирожками из буфета.

При виде сервировочного столика Снежана отложила тетрадку, как и положено хозяйке, начала расставлять чашки и тарелки на журнальном столике.

– Михаил Евгеньевич, ешьте, пока все горячее.

– Да, спасибо. Снежана Александровна…

Она вдруг перебила его, горячо и бесцеремонно:

– Называйте меня просто Снежаной, хорошо? Меня почти все так зовут – я отчего-то ужасно не люблю, когда меня называют по имени-отчеству.

– Хорошо, но тогда и вы называйте меня по имени, – легко согласился Зимин.

– Л-л-ладно, – слегка запнувшись, сказала она. – Михаил, на сколько дней мне можно оставить у себя дневник Некипелова?

– Я прочитал его за две ночи. Думаю, при ваших навыках вы справитесь гораздо быстрее, – засмеялся он. – Давайте я вернусь за тетрадью послезавтра. Идет?

– Да, конечно. Я думаю, что сначала все прочитаю, чтобы составить свое впечатление. А потом уже попробую разговорить маму и Татьяну Алексеевну. Хорошо?

– Согласен. Тогда послезавтра я заеду в ателье, чтобы забрать дневник, а уже по итогам вашего разговора с милыми пожилыми дамами, пожалуй, напрошусь к вам домой, чтобы самому все от них услышать. Вы не будете против?

– Не буду.

За их спинами громко фыркнула Лида, которую, по всей вероятности, смешили все эти китайские церемонии. Услышав это фырканье, Зимин спохватился и встал. Он не хотел и не мог позволить себе быть смешным.

– Спасибо вам за оладьи, Снежана, – сказал он. – Извините, но мне пора на работу. Увидимся послезавтра.

Она молча встала и проводила его до двери.

## Глава седьмая

Тетрадь в коленкоровой обложке манила Снежану так сильно, что она не могла работать. Вообще-то раньше ничего не могло отвлечь ее от обязанностей, она умела абстрагироваться и откладывать на потом любые искушения, будь то, к примеру, интересная книга или фильм.

Дневник Некипелова тоже вполне мог подождать до вечера, но нестерпимая жажда узнать, что именно таится под черной обложкой, заставляла Снежану то и дело отвлекаться, руки, мерно двигающие ткань под швейной машинкой, замедлялись, а то и вовсе останавливались, мысли блуждали где-то далеко. Нет, в таком настроении работать нельзя, все равно толку не будет.

Снежана решительно встала из-за машинки, вышла из пошивочного цеха, толкнула дверь в маленький закуток, служивший ей кабинетом, и вытащила из кармана передника, который всегда надевала, когда садилась за шитье, оставленную Зиминым тетрадь. Завитки букв легко складывались в текст, да, она была права, когда говорила следователю, что неплохо владеет старорусским.

Первые страницы тетради были посвящены истории родового креста, реликвии семьи Некипеловых, которую двоюродный брат выкрал, чтобы дать взятку канцеляристу уездного суда. Да-да, вся эта древняя история, похоже, началась именно с банальной кражи, ставшей причиной убийства.

Итак, родовой крест, выполненный из золота и украшенный ярко-синими сапфирами, попал в семью Некипеловых в начале семнадцатого века. Предки каторжника были дворовыми людьми и жили неподалеку от небольшого монастыря. В 1610 году в монастыре случился большой пожар, в котором погибло много ценностей. Некипеловы спасали чужое добро, как свое, вынеся из огня несколько ценных икон и предметов церковной утвари, за что и были вознаграждены, получив в дар от настоятеля крест размером чуть меньше мужской ладони.

Несмотря на то что семья всегда жила небогато, продавать реликвию было запрещено. Передавалась она из поколения в поколение, от отца к старшему сыну, считалась священной и береглась пуще зеницы ока. Доставали ее только на крестины, да и то чужим ценную вещицу предпочитали не показывать, подкладывая младенцу в люльку в день крещения, а потом пряча подальше, с глаз долой.

Стоил крест немало, но для Некипеловых значил гораздо больше своей материальной ценности. Были они людьми набожными, работящими, скромными, чтящими традиции предков. Все, за исключением двоюродных братьев будущего каторжника Николая Некипелова – Петра и Михаила.

Михаил с детства пошел по наклонной – дрался, воровал соседских кур, часто напивался и в пьяном виде задирал прохожих. В 1857 году за какой-то очередной проступок, кажется, мелкую кражу, он был арестован, и дело передали в уездный суд. Петр был готов на все, чтобы, как сказали бы сейчас, отмазать брата от наказания. В его-то шальную голову и пришла мысль – откупиться от суда, дать взятку, чтобы Михаила отпустили на свободу.

Ничего ценного в семье Некипеловых не было, кроме родового креста, хранящегося в доме двоюродных братьев. Михаил, кстати, с детства завидовал, что их с Петром отец оказался младшим в семье, и потому крест наследовался совсем по другой линии. Много раз он затевал разговор о том, что реликвию надо продать, а деньги поделить, но, естественно, никто, кроме Петьки, с этим не соглашался. Именно Петька решил украсть крест, чтобы спасти непутевого брата.

Реликвия в дневнике описывалась довольно подробно, по крайней мере, Cнежане, обладавшей, как все творческие люди, развитым воображением, казалось, что она видит крест воочию: тяжелый, холодный на ощупь, переливающийся сапфировой синевой.

Затаив дыхание, она читала, как Некипелов-старший обнаружил пропажу фамильной реликвии и сразу вспомнил, что утром в доме крутился Петр, убеждал найти денег, чтобы спасти Михаила от неприятностей. Он побежал, чтобы заставить двоюродного брата вернуть крест, встретил его на улице и вступил в потасовку, закончившуюся убийством.

Несмотря на простое происхождение, Некипелов обладал даром рассказчика. По крайней мере, Снежана, читая, как заржала испуганная лошадь, как мелькнули в воздухе две подковы, как упал Петр Некипелов, как треснула от удара копытом его голова, словно кино смотрела. Хороший качественный детектив из дореволюционной жизни.

Она читала дальше: ей невольно стало интересно, куда мог подеваться старинный крест. У убитого Петра Некипелова его не оказалось, это и понятно – в доме у судейского канцеляриста Брянцева он к тому моменту уже побывал. Но канцелярист утверждал, что крест в качестве взятки брать отказался, и никаких причин ему не верить не было ни у Николая Некипелова, ни у Снежаны Машковской. Из прочитанных книг по истории кружева она знала, что семья Брянцевых была на удивление правильной и порядочной. Раз они говорили, что креста в их доме нет, значит, так и было. Кто же мог его взять?

Снежана с нетерпением пролистывала страницы, посвященные каторжному быту, хотя раньше, пожалуй, прочитала бы их с интересом: исторические хроники как-никак. Но сейчас загадка креста волновала ее гораздо больше. Ну вот, наконец-то!

В своем дневнике, как и в поисках правды, Некипелов дошел до описания трех юных кружевниц, которые стали свидетельницами его невольного преступления. Отчего-то каторжник был уверен, что они могли знать тайну исчезновения креста. Снежана с жадностью вчитывалась в описание девушек, которое, прав был Зимин, в основном сводилось к одной из них – самой красивой и яркой, Пелагее Башмачниковой.

– Снежок, ты пиццу будешь?

Вопрос, повисший в тишине ее кабинета, звучал странно, словно был задан с другой планеты. Что? Какую пиццу? Откуда в девятнадцатом веке могла взяться пицца? Кажется, Снежана задала последний вопрос вслух. Стоящая перед ней Лида вздрогнула и отступила на шаг.

– В каком веке? Снежок, ты что? Это я, Лида! Мы с девчонками решили на обед пиццу заказать. Ты с нами?

– А, нет. Я не буду, – виновато отозвалась Снежана. – Я лучше домой схожу. Меня там мама с Татьяной Алексеевной к обеду ждут. Сегодня мама сподобилась приготовить солянку, так что пицца без меня. Ничего?

– Ой, ну разумеется. – Лида всплеснула руками. – Куда ж нам соревноваться с солянкой из фарфоровой супницы! А мы уж покусочничаем. Маме привет передавай.

Почему-то прозвучало это так, будто Снежана была в чем-то виновата, но виноватой она себя не чувствовала. Засунув дневник обратно в карман своего рабочего фартука (здесь он точно в безопасности), она развязала тесемки, бросила его на кресло, заперла кабинет и направилась домой, где ее уже ждали за накрытым столом. Да, фарфоровая супница на нем стояла, и Снежана усмехнулась, подумав, что Лида неплохо изучила устои ее семьи.

– Как дела, Снежинка? – спросила ее мама.

– Неплохо, хотя я сегодня ленилась, – ответила Снежана. – Но это ничего, обязательно наверстаю.

– Конечно, наверстаешь, – согласилась мама. – Уж с дисциплиной у тебя с самого детства все было в полном порядке. А чем ты таким занималась, если позволила себе не работать?

– Читала дневник каторжника, – честно призналась Снежана. – Пыталась понять, что связывает с ним нашу семью.

– Оу? И что же? – спросила Татьяна Алексеевна. Вид у нее был заинтересованный.

– Да в том-то и дело, что про это нет даже полсловечка, – вздохнула Снежана. – Мама, тетя, давайте-ка вспоминать! Вдруг вы когда-нибудь слышали о двух подругах Таты Макаровой. Если судить по дневнику, то одну звали Пелагея Башмачникова, а вторую Авдотья Бубенцова.

Заграничная тетушка наморщила лоб, а мама покачала головой.

– Я никогда не слышала этих имен. Знаю только со слов бабули, что у ее любимой бабушки Таты в юности были две подруги, которые ее предали. С тех пор она никому никогда не доверяла и бабулечке наказывала никому не верить. Мол, самые близкие и верные больнее всего предают, даже если сами потом от этого мучаются. Но никаких имен я от нее не слышала.

– А вы? – с надеждой повернулась Снежана к Татьяне Елисеевой.

– И я, – пожала плечами та. – Прости, моя девочка, но это все было почти сто пятьдесят лет назад. Разумеется, я тоже не смогу тебе помочь.

– Но убийство в лесу совершили не сто пятьдесят лет назад, а сейчас, – вдруг рассердилась Снежана. – И произошло это после того, как потомок каторжника Некипелова нашел потомка Авдотьи Бубенцовой. На трупе нашли сколок Татьяны Макаровой, а на нашу дачу влезли злоумышленники. Неужели вы не понимаете, что это все взаимосвязано?

– Признаться, особой связи я не вижу, – вздохнув, сказала мама. – Эти события могут быть всего лишь совпадением. Но даже если это не так, мы все равно не сможем вспомнить то, чего никогда не знали. Глупо сердиться на нас, если мы не знаем, с кем дружила Тата Макарова в середине девятнадцатого века.

– Да, глупо. Тут вы, пожалуй, правы, – согласилась Снежана. – И все-таки какая-то связь есть, не может не быть, а значит, ее нужно найти, вычислить. Ты, мамочка, сама того не ведая, сейчас сказала одну очень важную мысль.

– Я вообще нечасто говорю глупости, – с достоинством отметила мама. – Но позволь спросить, какую именно?

– Невозможно вспомнить то, чего ты никогда не знал, – задумчиво повторила Снежана. – И знаешь что, мамочка, пожалуй, мне стоит обсудить эту мысль с нашим медведем. То есть со следователем Зиминым, разумеется.

* * *

После обеда ей пришлось вернуться в ателье: там была назначена встреча с новой клиенткой, а также примерка у двух прежних. Работа не заняла много времени – клиентки, что старые, что новая, были дамами приятными и покладистыми. Им все нравилось, недовольства они не высказывали и нервы не мотали. Работа с такими заказчицами была для Снежаны чистой радостью. Эх, жаль, не все такие!

Потом привезли ткани, заказанные для большого набора домашнего текстиля Светланы Павловны. Это оказалось для Снежаны сюрпризом, причем не сказать, чтобы приятным. Заказчица пока не внесла предоплату, и оплачивать недешевые материалы пришлось из бюджета ателье. Под конец не самого простого года для этого, как выяснилось, пришлось практически опустошить банковский счет.

– Лида, – всплеснула руками Снежана, когда поняла, что произошло. – Как же ты заказ-то отправила, меня не спросив? Ты же сама меня предупреждала, чтобы я про предоплату не забыла! Мы аванс в конце месяца еле-еле закроем, если эта Светлана Павловна решит тянуть кота за хвост. Тут же ткани на четыреста тысяч! Ты чем думала?

– Но она же сказала, что ей срочно надо, – чуть не плакала Лида. – Она с цветом и типом ткани точно определилась. Я позвонила поставщикам, они сказали, что у них именно этот артикул заканчивается. Мол, хотите гарантированно получить ткань, оплачивайте сегодня. А ты тогда уже ушла, вот я и приняла решение сама, чтобы ткань из-под носа не увели.

– Можно подумать, ты не знаешь, как они всегда говорят, чтобы заставить быстрее принять решение, – пробурчала Снежана. – У поставщиков всегда все срочно и все заканчивается. Ты уверена, что заказчица не передумает? Она какая-то мутная.

– И ничего она не мутная, – вспыхнула вдруг маковым цветом Лида. – Совершенно нормальная женщина. Можно подумать, к тебе с заказом такого масштаба каждую неделю приходят! И хорошо, что ткани привезли, можно начинать коллекцию отшивать. А ты бы лучше с кружевом поторопилась. Витаешь в облаках в последнее время, а я, получается, виновата.

Дерзость была для Лиды внове. Никогда раньше она не позволяла себе открытой критики в адрес руководства, коим, несомненно, была для нее Снежана. Впрочем, Лида же запала на сына этой самой Светланы Павловны, напомнила себе Снежана. Вот и вступилась за семью, к которой питает личный интерес, да и ткани наверняка поспешила заказать именно поэтому. Выслужиться хочет, глупышка.

– Я не витаю в облаках, а работаю, – сказала она чуть резче, чем хотела. Все-таки Лиде удалось немного выбить ее из колеи. – Кружево у меня в работе, в начале следующей недели можно будет украсить им первые образцы. Так что ты права, простыни и скатерти можете начать отшивать. Но спускать тебе твои ошибки я не собираюсь. Раз уж ты не взяла со Светланы Павловны предоплату и заказала ткани, то будь добра, позвони ей и попроси прийти, чтобы внести тридцать процентов от суммы заказа. Вынимать стоимость ткани из своего оборота на неопределенный срок я не могу. Поняла?

– Поняла, – радостно сказала Лида. Вдохновляла ее, видимо, новая встреча с семьей заказчицы. Вот ведь дурочка!

Впрочем, чужая личная жизнь Снежаны не касалась, и ошибки тоже. Пожалуй, надо все-таки дошить ту сложного кроя юбку, над которой у нее не спорилась работа сегодняшним утром, чтобы с завтрашнего дня ничего не отвлекало от плетения мерного кружева для большого заказа. Впрочем, снова надеть фартук и усесться за швейную машину Снежана не успела – позвонила мама.

– Снежинка, – голос у мамы был плачущий, – беги скорее домой, Тате плохо.

– Что значит, плохо?

– Она потеряла сознание. Мне кажется, у нее повысилось давление, потому что пошла кровь носом. Снежинка, я не знаю, что делать? Вызвать «Скорую»? Так она же иностранка.

– Мамочка, я сейчас прибегу. Дождись меня и главное – не паникуй, – скомандовала Снежана. Нет, поработать сегодня все-таки не удастся.

– Лида, я домой, у меня там проблемы! – прокричала она в глубь ателье и умчалась прочь, позабыв обо всем на свете.

К ее появлению Татьяна Алексеевна уже пришла в себя. Немного бледная, она полулежала в кресле и пила принесенную мамой воду.

– Твоя мать – ужасная паникерша, – сообщила она Снежане. – В мои годы кратковременная дурнота случается так часто, что на нее можно не обращать внимания. Подумаешь, давление подскочило, эка невидаль! Я уже приняла таблетку и уверяю: со мной все будет в порядке.

– Может быть, вызвать врача, тетя? – спросила Снежана. – У вас же есть страховка, предписывающая, что нужно делать в подобных случаях?

– Страховка у меня есть, но делать ничего не нужно, – отрезала заграничная родственница. – Поверь, я лучше знаю свой организм и уверяю, что у вас нет повода для тревоги. Мне нужно немного полежать, и завтра утром я уже буду в полном порядке. Снежинка, ты могла бы быть так любезна, чтобы проводить меня в гостиницу?

– Да, конечно, – неуверенно сказала Снежана.

– Ни в коем случае, – воскликнула мама. – Таточка, как ты останешься в отеле совсем одна? А если тебе станет хуже? Об этом даже речи быть не может. Ты сегодня остаешься ночевать у нас. Мы будем за тобой ухаживать.

– Нет, я не остаюсь у вас, – с улыбкой, но непререкаемым тоном сказала Елисеева. – Я прошу тебя, Ирочка, не спорь! Пусть твоя дочь проводит меня до гостиницы и вернется домой на моей же машине. Поверь, к завтрашнему дню я буду в полном порядке.

Почему-то Снежане пришло в голову, что тетушке нужно остаться одной, провести вечер в одиночестве. Зачем? Почему? Ответа на эти вопросы у нее не было. Глядя на расстроенное мамино лицо и воинственное тетушкино, она вздохнула.

– Ладно, Татьяна Алексеевна, вызывайте вашу машину. Я отвезу вас в гостиницу, устрою в номере со всеми удобствами, измерю вам давление, прослежу, чтобы вы приняли все необходимые лекарства, и оставлю в покое, – сказала она чуть суше, чем того требовали обстоятельства.

По крайней мере, тетка посмотрела на нее с внимательностью, а мама с неодобрением. Ну да, конечно, по правилам воспитания в их семье, Снежана ведет себя неприлично.

– Не торопись, побудь с Татой, – сказала мама, когда пришла вызванная машина. – Я очень переживаю и беспокоюсь. Слово «очень» мама выделила, чтобы Снежана не сомневалась в полученных указаниях. – И все-таки попробуй разобраться со страховкой и вызвать врача.

Прибегать к услугам врача не пришлось. К тому моменту, когда тетушка была доставлена в гостиницу и уложена на роскошный, практически королевский диван, от ее недомогания не осталось и следа. Порозовевшие щеки отдавали перламутром, губы больше не отливали синевой, а прорезанный страдальческой морщиной лоб разгладился. Весь облик тетушки излучал безмятежность,

– И часто у вас давление? – спросила Снежана, удостоверившись, что пожилой родственнице ничего не угрожает.

– Пару раз в год. Я знаю свои возрастные особенности и принимаю все необходимые лекарства, – с достоинством сообщила тетушка. – Не переживай, Снежинка, со мной правда все в порядке. Сейчас посплю, и все пройдет. А ты иди, не сиди возле меня. Это тягостно для молодых и унизительно для стариков – когда сидят у постели прихворнувшей родственницы. Я обещаю, что вечером обязательно вам позвоню.

Отчего-то Снежана была уверена: стоит ей уйти, как Елисеева вскочит со своего дивана и отправится по каким-то одной ей известным делам. Но проверять свою догадку ей не хотелось. Что она будет делать, если узнает правду? Мама от обретенной троюродной тетки без ума, не нужно ее разочаровывать.

Возвращаться домой и выслушивать мамины нравоучения тоже не хотелось. Отправиться в ателье, где ее ждет работа? Дочитать дневник, забытый в кармане фартука? Снежана остановилась в замешательстве, придерживая рукой дверь машины, готовой увезти ее, куда она скажет.

Решение пришло неожиданно. А почему бы и нет? Усевшись на заднее сиденье и захлопнув за собой дверцу, Снежана назвала адрес, по которому жила убитая Дарья Степановна Бубенцова. От Зимина она слышала только номер дома, квартиру не знала, но отчего-то была уверена, что обязательно узнает на месте что-нибудь интересное.

* * *

Жила Дарья Степановна в ничем не примечательной панельной пятиэтажке на улице, носящей имя известного поэта Яшина. По крайней мере, Снежана с его творчеством была хорошо знакома, так же, как и с тем фактом биографии, что долгие годы Яшин был поздней любовью поэтессы Вероники Тушновой, и знаменитые ее стихи, в том числе «Не отрекаются, любя», посвящены именно ему. Впрочем, молодое поколение ни Яшина, ни Тушнову наверняка не знало.

Припарковавшись со стороны улицы и отпустив водителя, Снежана не спеша огляделась, пытаясь запомнить мельчайшие детали. Осенняя улица, по которой спешит с работы народ. Мокрая листва под ногами. Уже практически голые ветки деревьев, ну надо же, еще несколько дней назад они шелестели листвой, словно прощались перед зимой. Припаркованные в нарушение правил машины. Детский гомон. На углу дома установленный по предложению жителей памятник все тому же Яшину. Снежана подошла поближе, посмотрела – раскрытая книга со стихами. Хороший памятник, правильный.

Она уже много лет не бывала в этом районе, практически не покидая ареала своего обитания. Дом и работа в одном здании, продуктовые магазины в пределах квартала, редкие выезды на дачу – вот и все, чем она живет. А зря. Иногда вылазки в соседние районы бывают очень даже интересными.

Снежана бросила последний взгляд на памятник и вошла во двор. Его наискосок пересекала тропинка – здесь проходил самый короткий путь с автобусной остановки, люди срезали дорогу именно этим двором, так что чужаками местных явно не удивить. Все привыкли к тому, что здесь постоянно ходят посторонние, а это для расследования минус, конечно.

Снежана и сама не знала, зачем приехала сюда, что пытается узнать и зачем ей это самое расследование, которое она, кажется, уже ведет. У подъездов стояли весело покрашенные лавочки – каждая деревянная перекладинка своего цвета. И на одной из них, у второго подъезда, сидела бабулька в платочке и с палочкой – совершенно книжная, как их рисовали в книжках Снежаниного детства. Она даже головой помотала, настолько вне времени выглядела сейчас старушка, но та никуда не делась, продолжая чинно восседать на скамейке, опираясь на поставленную между ног трость.

Снежана подошла и села рядом.

– Здравствуйте, бабушка.

Старушка покосилась, но неодобрения в ее взгляде не было, так что она чуть приободрилась.

– И тебе не хворать, девица, – сказала бабулька неожиданно низким голосом, почти басом, ничуть не вязавшимся с ее хрупким обликом. – Чай, в гости пожаловала или узнать что?

– Узнать, – решила не врать Снежана. Этого она не умела и была уверена, что бабулька раскусит ее в два счета. – В вашем доме одна женщина жила, так я про нее узнать хотела.

– Жила? То есть уже не живет? – Старушка посмотрела на Снежану, и взгляд у нее был острый, всевидящий. – Ты по Дашкину душу, что ли?

– Дашка – это Дарья Степановна? – уточнила Снежана. Ей было страшно и больше всего на свете хотелось вскочить и убежать, но нет, она не позволит себе такой роскоши. – Если вы про Бубенцову говорите, то да, я хотела про нее спросить.

– А про кого ж еще. Убили Дашку-от. Представь, какой ужас, – старушка мелко перекрестилась. – Полиция тут ходила, почитай, на той неделе еще. Всех опрашивали.

– И вас?

– И меня, а я что, не человек? Только полиции-то я сказала то же, что и тебе: не видала я ничего и никого. И за что Дашку могли жизни решить, мне неведомо. Замкнутая она была, тихая. А может-от, гордая слишком. Мы-от люди простые, сызмальства к соседям ходим. То соль возьмешь, то пирогами угостишь, то просто вечер скоротаешь. А Дашка нет, не такая была. Всю жизнь за запертой дверью прожила, никого не впускала.

– А почему? Как вы думаете?

– Так характер такой был – замкнутый, нелюбезный. У нее и мать такая же была. Прошмыгнет в подъезде, слова доброго не скажет. И дочь вся в нее. Никто не нужен, все одна да одна.

– А кем Дарья Степановна работала?

– Да на швейной фабрике, контролером ОТК. Правда, на пенсии уж давно. Лет пятнадцать сиднем в квартире сидит, не меньше.

– И неужели к ней никто никогда не приходил?

– Ну почему же, приходили, разумеется. Сначала коллеги по работе проведывали. Потом уж болеть да помирать стали, так и закончились их посиделки. Подружки у нее какие-то были, вот только тоже я их уже давненько не видела. Из собеса ходили к ней, пусть и не часто, но то продукты принесут, то квартиру приберут. А вообще я бы не удивилась, если б узнала, что ее мошенники какие к рукам прибирать стали, Дашку-от. Она ж одинокая, родни-наследников никого, а квартира хоть и плохонькая, да отдельная. Нелишние по нынешним временам деньги.

– Какие именно мошенники? Вы Ивана Некипелова имеете в виду? Того мужчину, которого подозревают в убийстве?

– Ивана там или не Ивана, мне неведомо. – Старушка поджала губы. – Я и полиции сказала, что никакого мужчины не видела. Может, кто и ходил, но мы с ней близки не были, она со мной не делилась.

Да, ничего толкового из рассказа старушки Снежана почерпнуть не смогла. Но откуда-то она решила, что Бубенцову могли обхаживать мошенники? Не придумала же.

– Простите, а вас как зовут? – спросила Снежана, решив подвести разговор к интересующему ее вопросу еще раз.

– Мария Андреевна, – нараспев ответила старушка.

– Очень приятно, а меня Снежана, – представилась она. – Вы не думайте, Мария Андреевна, что у меня какой-то корыстный интерес. Просто я узнала, что родственники Дарьи Степановны могли быть близки с моими предками. Я, признаться, о них очень мало знала до сегодняшнего момента, а сейчас мне ужасно любопытно: кажется, в прошлом наших семей кроется какая-то тайна. И мне очень хочется ее разгадать. Понимаете?

– А что ж тут непонятного? – Старушка глянула на Снежану благосклонно, видимо, та никаких подозрений и недовольства у нее не вызывала. – Сначала утратили все семейные корни, живем, как Иваны, родства не помнящие, а потом спохватываемся, да только поздно. Я супротив интереса твоего ничего не имею, милая. Вот только помочь тебе не очень могу. Закрытая Дашка была женщина, на все пуговицы застегнутая. Никогда мы с ней закадычными подругами не были, и кто там с ней дружил, и кто чейный родственник, я знать не знаю, ведать не ведаю.

– Мария Андреевна, а с чего вы взяли, что Дарья Степановна может стать добычей мошенников? Видели что-то подозрительное? И еще – вы не знаете, она увлекалась кружевом? Может, плела или носить любила?

Старушка снова поджала губы, словно решала, говорить или нет.

– Странные ты вопросы задаешь, девочка. Так просто и не ответишь. Кружев никаких у нее не было вроде, если не считать воротничка, который она на нарядное платье пришивала. Оно у нее одно было, платье-от, по праздникам надевала. Синее такое, с отложным воротничком. Вот к тому воротничку кружево и было пришпандорено. А что касается мошенников… Если пожилой человек годами ни с кем не общается и из дому не выходит, а потом вдруг начинает гостей пускать, так это подозрительно или нет? По мне, так очень даже.

– Но вы же сами сказали, что никого не видели, кто бы Дарью Степановну проведывал. – Снежана чувствовала, что совсем сбита с толку. – Получается, кто-то все же был?

– Я сказала, что мужчины никакого не видела, – подняла голос старушка. – Как вы мне с полицейскими вопросы задали, так я на них и ответила. Ты у меня что спросила? Не видала ли я мужчину, который к Дарье захаживал. Я и ответила, что не видала, это чистая правда.

– А кого тогда видели? – До Снежаны наконец начало доходить, что имеет в виду собеседница. Господи, оказывается, это так трудно – опрашивать потенциального свидетеля!

– Так знамо кого. – В голосе у старушки звучало превосходство над глупой собеседницей. – Если не мужчину, то, почитай, женщину. У нас вроде третьего полу еще не придумали, хотя времена нынче такие срамные, что я бы не удивилась.

– Подождите, Мария Андреевна. То есть вы видели, как к Дарье Степановне Бубенцовой приходила какая-то незнакомая женщина. Молодая?

– Нет, не молодая, – покачала головой старушка. – Хотя тоже все относительно. Мне восемьдесят пять годиков уже, для меня все, кто помладше, молодухи. Но не молодая, нет, не такая, как ты. Но ухоженная – этакая фифа.

– А описать ее можете? – Снежана чувствовала никогда доселе неиспытанный азарт охотника, идущего по следу. – Какая она была?

– Ну, в возрасте уже. Статная, красивая, волосы в прическу уложены, лицо накрашенное, но не похабно, как многие женщины красятся, а в меру все. Руки в кольцах, на шее какие-то звякающие штучки надеты, туфли на каблуке, пусть и невысоком. Дорогая такая женщина, при деньгах, сразу видно.

Снежана затаила дыхание, потому что описание, даваемое сейчас Марией Андреевной, как нельзя лучше подходило к новой родственнице – Татьяне Алексеевне Елисеевой, появившейся в их с мамой жизни так внезапно. Получается, незадолго до гибели «тетушка» приходила к потерпевшей Бубенцовой? И вскоре после этого ту нашли убитой?

– А полиции и следователю вы этого не рассказывали? – спросила она у старушки.

– Нет, потому что они не спрашивали. Показывали фотокарточку мужика, который Дашку вроде как порешил, и я им честно сказала, что никогда его не видала, хоть у Дашки, хоть без Дашки. А про женщину вопросов не задавали, нет.

– А может, она из собеса все-таки была? – на всякий случай уточнила Снежана. – Вы же сказали, что к Дарье Степановне оттуда приходили.

– Из собеса Нюрка ходит, ту я знаю, – ответила старушка с достоинством. – Да и там женщины-от все скромные, просто одетые. У них зарплаты, сама знаешь, особо не разбежишься. А эта дама была при деньгах, истину тебе говорю. А теперь давай на этом прощаться, сериал скоро по телевизору, который я смотрю.

– Мария Андреевна, а вы эту женщину, которая к Дарье Степановне приходила, узнать сможете? – прокричала Снежана уже практически в закрывающуюся дверь. Несмотря на возраст и палочку, старушка оказалась подвижной и быстрой.

– Так смогу, чего не смочь-то, – пробасила в ответ ее собеседница. – Она такая, видная дама-от. Может, и правда, мошенница. Или еще чего хуже, убийца.

Тяжелая подъездная дверь закрылась за ее спиной, отрезав последнее слово. Снежана в задумчивости встала со скамейки. Что делать дальше, она совершенно не представляла. Как вывести лжететушку на чистую воду? Как доказать, что она никакая не иностранная миллионерша, а преступница, открывшая охоту на сапфировый крест? Как уберечь маму, если одна пожилая женщина уже стала жертвой этой опасной охоты?

От тревожных мыслей у Снежаны голова шла кругом. Немного подумав, она решила вернуться в гостиницу, чтобы проверить, на месте ли оставленная ею с час назад в одиночестве Татьяна Елисеева. В конце концов, если старушка по-прежнему у себя в номере, то можно сослаться на волнение по поводу ее здоровья. А если нет…

Решив действовать по обстоятельствам, Снежана вызвала такси и поехала в отель. Поднявшись на третий этаж, где располагался люкс, она, внезапно утратив всю смелость, робко постучала в дверь. Тишина была ей ответом. Снежана постучала посильнее: в конце концов, пожилая дама могла спать и не слышать. Однако и в этот раз дверь ей никто не открыл. Ушла или лежит без чувств? Как узнать, не попав внутрь?

Снежана спустилась вниз и подошла к стойке ресепшен.

– Вы что-то хотели? – обратилась к ней дежурная, по всем правилам украшенная медицинской маской и резиновыми перчатками. Снежана запоздало вздохнула и вытащила из кармана свою маску. И почему она все время про нее забывает?

– В люксе живет моя дальняя родственница, госпожа Елисеева-Лейзен, – сказала Снежана, исправив оплошность. – Я привезла ее около часа назад, а сейчас вернулась, чтобы убедиться, что все в порядке. Она не очень хорошо себя чувствовала, поэтому я волнуюсь. Теперь Татьяна Алексеевна не открывает дверь. Вы можете мне помочь попасть в номер?

– Простите, но мы не можем открыть дверь без разрешения, – покачала головой дежурная. – Подождите, я позвоню в номер.

Она сняла телефонную трубку. Длинные гудки разрезали тишину холла, в котором никого не было, кроме дежурной и Снежаны, но трубку в номере никто не брал.

– Вот видите, – воскликнула Снежана. – Татьяна Алексеевна сегодня уже теряла сознание, поверьте, это очень важно – убедиться, что с ней все в порядке.

– Ну, хорошо. Я попрошу горничную открыть вам дверь, – сдалась дежурная.

Снежана вернулась на третий этаж, дождалась прихода горничной с ключом. Молоденькая девушка выглядела напуганной, видимо, проигрывала в голове, что делать, если выяснится, что элитной постоялице плохо. Однако в люксе было пусто. Ни в гостиной, где Снежана оставила пожилую женщину, ни в спальне, ни в ванной, ни в кабинете ее не было.

– Вот видите, – с облегчением сказала горничная. – Ваша родственница просто ушла. Правда, ключ от номера она не сдавала, так что, скорее всего, вышла ненадолго, воздухом подышать.

– Скорее всего, – задумчиво согласилась Снежана. – Спасибо вам большое, извините, что потревожила.

Выйдя из гостиницы, она снова остановилась, не понимая, что делать дальше. Итак, подозрительная родственница сбежала из гостиницы, чтобы куда-то отправиться? Кто она вообще такая и зачем появилась? Что ей надо от Снежаны и ее семьи? Ответов на эти вопросы по-прежнему не было. Немного поразмыслив, Снежана решила, что одной ей ни за что не справиться. Достав телефон, она набрала номер Михаила Зимина.

– Добрый вечер, Снежана, – услышала она бодрый голос в трубке и вдруг почувствовала, что ей стало легче, снедающая ее тревога развеялась. – Вы закончили чтение дневника? Появились мысли?

– Что? Дневника? Нет, пока не закончила, – призналась Снежана, вспомнив, что оставила его на работе. – Но тут выяснились новые обстоятельства, Михаил Евгеньевич, то есть Михаил. И я бы хотела с вами их обсудить.

– Новые обстоятельства? Вы хотите сказать, что к вам опять кто-то влез?

– Нет-нет, у нас с мамой все в порядке, – успокоила его Снежана. – Но мне кажется, наша новая родственница появилась неспроста. С ней что-то не так, Михаил. Мне кажется, она может иметь отношение к убийству Бубенцовой.

– Эта милая дама? – В голосе Зимина звучало сомнение, и Снежана тут же почувствовала себя дурочкой. – Что с ней может быть не так?

– Михаил Евгеньевич, то есть Михаил, у меня появились основания подозревать, что она приходила к Дарье Бубенцовой домой.

– Ваша тетя встречалась с жертвой? – Нотки в голосе изменились, стали требовательными, властными. Снежана вдруг подумала, что Зимин, наверное, очень хороший следователь. – А могу я спросить, откуда вы это взяли?

– Поговорила с соседкой. – Голос Снежаны упал до шепота, она понимала, что ей сейчас наверняка попадет. – С соседкой Дарьи Степановны.

– Та-ак. – Голос в трубке стал зловещим и не предвещающим Снежане ничего хорошего. – А скажите мне, многоуважаемая Снежана Александровна, зачем вы вообще поперлись в дом потерпевшей? Вы что, собственное расследование затеяли? И это после того, как я вас сто раз предупреждал быть осторожной? Что вы себе позволяете?

Ни о чем подобном он Снежану не предупреждал, это она помнила отлично. Скорее всего, ему даже в голову не могло прийти, что она окажется способной на подобную выходку.

– Михаил… Евгеньевич, вы выслушаете меня или нет? – дерзко спросила она, потому что, кроме дерзости, ей ничего не оставалось. – Я, конечно, понимаю, что поступила неправильно, но я случайно узнала то, что полицейские не смогли. К Бубенцовой незадолго до смерти приходила пожилая женщина, которая, по описанию, очень похожа на мою тетушку, названную вами «милой дамой». И есть свидетель, правда, очень старенький, который может ее опознать.

– Так, Снежана, – вздохнул голос в трубке. – Пороть вас, конечно, некому. Но выслушать мне вас придется, хотя бы просто для того, чтобы вы не влезли в неприятности. Где вы сейчас находитесь? Судя по уличному шуму, не дома.

– Я у гостиницы, в которой остановилась женщина, называющая себя Татьяной Елисеевой. Она сегодня сказалась больной, и я привезла ее в отель, чтобы она могла отдохнуть. Но когда я вернулась сюда убедиться, что с ней все в порядке, в номере ее не оказалось. Убеждена, что она не просто так стремилась остаться в одиночестве. Думаю, она продолжает искать сапфировый крест.

– Снежана, – она вдруг уловила в голосе следователя странную нежность. – Давайте сделаем так: вы сейчас поедете домой и не будете ни из-за чего волноваться. Я сегодня внезапно на дежурстве остался, мой коллега заболел модной нынче болезнью, так что я на хозяйстве и сейчас с вами встретиться не могу. Но завтра с утра я, как только освобожусь, приеду к вам. Если вы накормите меня чудесным завтраком вашей мамы, то будет просто великолепно. А заодно все мне расскажете, и мы вместе решим, что делать с вашей тетушкой, со свидетельницей и со всеми сапфировыми крестами на свете. Договорились?

– Договорились, – выдохнула Снежана, которой и в самом деле стало легче.

От гостиницы до дома было минут десять небыстрым шагом, погода стояла достаточно теплая для конца октября, поэтому Снежана решила прогуляться. Натянув для тепла капюшон, она побрела в сторону дома.

## Глава восьмая

Тата чувствовала себя странно. У нее было ощущение, будто она вернулась на сорок лет назад и снова стала юной, насмерть напуганной девчонкой, которая не знает, что делать со свалившейся на нее ценной находкой.

Тогда, в юности, после трагедии, свидетельницами которой они с подругами стали, она думала, как правильно поступить, куда и кому отнести сапфировый крест, оказавшийся в ее руках по воле судьбы. Помнится, тогда единственным выходом пятнадцатилетняя Тата Макарова считала исповедь перед Софией Брянцевой.

Она и тайник решила вскрыть втайне от подруг, чтобы повиниться перед Софией, отдать ей крест и спросить мудрого совета, что делать. Сразу не посмела, в этом ее вина. Побоялась признаться, струхнула, что София осудит, не хотела выглядеть плохо в глазах любимой учительницы. А когда решилась, было уже поздно. Жадные подруги предали ее, разорили тайник и перепрятали крест, чтобы оставить его себе.

Ничего хорошего не принесло это решение: и с Татой навек поссорились, и богатства не нажили. Пелагея, вон, из-за креста этого проклятого жизни лишилась, да и Дуся такого страху натерпелась, что врагу не пожелаешь. И вот круг замкнулся, крест снова у Таты, а она, как и тогда, понятия не имеет, что ей теперь делать.

Наверное, самым правильным было бы отнести его в полицию. Если Дуся права и Пелагею убили, чтобы добраться до креста, значит, нужно дать показания, найти и наказать убийцу. А крест – его либо владельцам отдадут, либо в казну отправят. Может, оно и правильно, уж больно лихими супостатами они оказались. Второе поколение убийц, на все готовых ради обладания семейной реликвией. Каторжники, что тут еще скажешь!

Тата представила, как будет рассказывать в полиции о событиях сорокалетней давности, а потом о визите напуганной Дуси, и содрогнулась. Нет, не поверят ей, как пить дать не поверят! Она бы и сама не поверила, если бы ей кто-то рассказал такую дикую историю. Да и Дуся ей разрешения на обнародование тайны не давала. Крест спрятать просила, а вмешивать в дело полицию – нет. Итак, этот вариант исключается.

Вариант номер два – поступить так, как собиралась еще тогда, в пятьдесят седьмом: отнести крест Софьюшке и рассказать все, как было. Пусть мудрая наставница решает, что делать дальше. В конце концов, крест был унесен именно из дома Брянцевых, так может, и правильно будет вернуть его туда, где началась вся эта история.

Тата представила немолодое, но все еще прекрасное лицо Софии. Вот та сидит перед пяльцами, щурится подслеповато, потому что ее уже частенько подводит зрение, перебирает пальцами коклюшки. При ее-то опыте и с закрытыми глазами можно сплести прекрасный узор. Уроков София больше не дает, да и люди в дом к ней ходят гораздо реже, но на заказ плетет, а как иначе. Кружево – единственное средство существования и источник смысла жизни.

Тата подошла к комоду, вытащила нижний ящик, где хранила нити для кружев, сколки и коклюшки, вытащила завернутый в тряпицу крест, развернула, пустив по комнате синие всполохи, и тяжело вздохнула. Если София продаст эту безделицу, то до конца дней своих сможет не сгибаться над пяльцами. Живет она скромно, и денег, вырученных за крест, ей надолго хватит.

Тата снова вздохнула, понимая, что никогда и ни при каких условиях София не согласится оставить крест или деньги за него себе. Сорок лет назад это было невозможно для Петра Степановича, царствие ему небесное, а сейчас будет так же немыслимо для его дочери. Тогда что сделает София Петровна? Отнесет в православное приходское Братство при Благовещенской церкви, действительным членом которого является? Отдаст протоиерею Всеволоду Львовичу Сиземскому или церковному старосте Василию Никифоровичу Сидорову? Отправит на материальную помощь нуждающимся прихожанам Благовещенского прихода?

Скорее всего, наставница и старшая подруга именно так и поступит, вот только принять решение ей будет непросто. Она же знать ничего не знает и ведать не ведает обо всем, что предшествовало внезапному Татиному рассказу, а значит, разволнуется, расстроится, вспомнит полицейский опрос, через который Брянцевым пришлось пройти сорок лет назад, поймет, что необдуманные действия Таты были тому причиной.

Нет, не готова Тата подвергнуть мастерицу такому испытанию. Негоже будоражить ее покой, заставлять возвращаться мыслями в неприятные события прошлого, принимать решения, за которые никто, кроме самой Таты, не в ответе. А значит, к Софии идти нельзя и крест ей нести не нужно. Как же поступить? Как вернуть реликвию Брянцевым, не посвящая Софию в суть проблемы?

Решение, пришедшее в голову, было неожиданным и на первый взгляд казалось безумным. Однако чем больше Тата его обдумывала, тем больше оно ей нравилось. Пришедший ниоткуда крест должен исчезнуть, уйти в никуда. Никому он ничего не принес за последние десятилетия, кроме горя, а значит, нужно прервать его земной путь, оставить там, где он уже никому не причинит вреда. С одной стороны, вернуть Брянцевым, с другой – не возвращать.

Да, так будет хорошо, правильно. Кликнув играющую во дворе внучку, Тата велела ей одеваться.

– Мы куда-то пойдем, бабушка? – спросила обрадованная Машенька. Бабушку Тату она очень любила и время, проведенное с ней, считала праздником. – К кому-то в гости?

– Можно сказать, что и в гости, – согласилась Тата. – Пойдем мы с тобой к человеку, которого я в детстве просто небожителем считала и боялась ее строгого взгляда, и на похвалу надеялась, и уважала без меры, и восхищалась. Все было. И хочется мне, чтобы и у тебя в памяти хоть что-то о ней осталось. Пусть хотя бы так. Правильно поступить никогда не поздно.

Через десять минут они с Машенькой уже споро шагали по каменной мостовой. Высился впереди купол храма, шумела листва деревьев, и в этом тихом шепоте слышала Тата молчаливое согласие с поступком, который она собиралась совершить. Завернутый в белую тряпицу крест лежал в кармане. Правой рукой Тата держала внучку, а левую то и дело опускала в карман, чтобы нащупать тяжесть и прохладу золота и драгоценных камней, которые второй раз в жизни собиралась надежно спрятать.

В первый раз место тайника, кроме нее, знали еще два человека. Они и нарушили данный обет молчания, выкопали заветную вещицу, запустив круговорот зла снова. В этот раз никто не сможет выдать Татину тайну. Даже внучка не будет знать о том, что именно бабушка спрячет в самый надежный в мире тайник. Уж Тата сделает это так, чтобы семилетняя девочка ничего не заметила.


Домой они вернулись часа через полтора. Весь обратный путь Тата пела заметно уставшей Машеньке песни, до которых благодаря матери и дочери Брянцевым была большая мастерица.

Сколок серебрится, ниточка-то вьется…
Вьется, ой вьется, узор твой кладется.
Плети, плети, да в окно не гляди.
Нет причины для напрасной кручины.
Плети, мастерица, сегодня твой день.
Суженый твой зайдет за плетень.

В эту ночь, впервые за несколько дней, минувшие с того момента, как Дуся принесла ей сапфировый крест, Тата крепко и без сновидений спала, не мучаясь от необходимости принимать непростое решение. Без креста словно воздух в ее доме стал чище. Да, все правильно она сделала! И душу облегчила, и на других людей тяжесть не переложила. А главное – Софию уберегла.

И все-таки спустя несколько дней сомнения начали посещать Тату. Раз никто, кроме нее, не знает, где спрятан крест, значит, случись с ней что, никто и не поймет, где его искать. Как и много лет назад, она была уверена, что Дуся и Палашка имеют равные с ней права на сапфировую реликвию. Вместе они ввязались в это безумство, а значит, имеют право знать о последствиях. Она, Тата, – лишь хранительница тайны креста, не более, а значит, нужно сделать так, чтобы в будущем его можно было найти.

Рассказать детям о том, что она сделала, было немыслимо, да и не хотела Тата смущать их стоимостью ее секрета. В детях она, конечно, была уверена, но ставить их перед искушением считала неправильным. Как рассказать о реликвии, не рассказывая? Как указать к ней путь, не говоря ни слова? Решение этой проблемы тоже пришло в голову внезапно и осветило, как удар молнии. Ну да, конечно же!

Следующие несколько дней Тата провела за работой. Много лет не разрабатывала она сколков, предпочитая заниматься ремеслом, а не творчеством, но, как всегда говорила ей София, руки-то помнили. Черточки и точки на большом листе плотной бумаги, который Тата раздобыла в бакалейном магазине, ложились каждая в свое место. Совсем скоро сколок кружевной картины был полностью готов, и только опытный глаз мог понять, что на самом деле не сколок то вовсе, а карта, ведущая к месту, в котором был надежно спрятан сапфировый крест шестнадцатого века. Оставалось отдать его Дусе – разделить знание на тот случай, если кто-нибудь из них умрет раньше, чем придет пора явить крест на свет божий.

О судьбе подруги она немного волновалась, пусть и не до конца верила в историю, что за Дусей следили, списывала ее сомнения на шок от известия о смерти Палашки. Все-таки тихим и мирным был их маленький северный город. Сходить проведать ее, а заодно отдать карту или не стоит? Впрочем, долго думать над этим Тате не пришлось. Спустя всего неделю после первого визита Дуся снова заявилась к ней во двор, живая и невредимая.

– Что, решила крест свой забрать? – настороженно спросила Тата. – Так нет его. Я с ним сделала то, что еще сорок лет назад полагалось.

– Что? Нет, чур меня от гадости этой! Вся жизнь у меня из-за этого креста наперекосяк, – закрестилась вдруг Дуся. – Пришла тебе рассказать, что убийцу Палашкиного задержали. Арестован он, так что можно больше его, супостата, не бояться.

– Да ты что?

– Он после убийства из города-то уехал, но вернулся, чтобы крест найти, а его семья-то Палашкина и опознала. В общем, не успел он на меня напасть, поганец. Теперь повторит путь своего папаши-каторжника, да так им и надо! Я и пришла-то сказать, что можно по улицам ходить, по сторонам не оборачиваясь. А крест… Пусть там останется, куда ты его на хранение определила. Не хочу я его больше видеть никогда в жизни. Так что бывай.

Авдотья тяжело поднялась с табуретки и пошла к выходу, словно слепая.

– Дуся, ты заходи ко мне, – вырвалось у Таты. – Что ж нам теперь с тобой делить? Давно уж я простила детскую твою глупость.

– Жизнь порознь прожита, Тата, – глухо сказала подружка детства. – Больше времени мы с тобой врозь провели, чем вместе. Не склеишь уж того, что было, не вернешь. Отдельные у нас жизни и дороги, так что больше уж не приду к тебе. Ты прости меня за все.

– Погоди, Дуся!

Тата бросилась к комоду и достала из нижнего ящика пухлую папку сколков. Она достала недавно законченную карту и протянула подруге:

– Вот, возьми, я тут зашифровала, где крест спрятала. Хочешь – скажу.

Авдотья Бубенцова покачала головой.

– Нет, не хочу знать. И карта мне эта без надобности. Один раз я уже тайник порушила, второй ни за что не буду. Ты вот что, Тата! Дай мне на память о нашей юности какой-нибудь другой твой сколок. Уж как ты их умела рисовать, я всегда завидовала. Любую мелочь, травинку, букашку замечала и в кружевной узор превращала. Никогда у меня так не получалось. А лист кленовый помнишь? С прожилками и изморозью, как живой. Уж как София Петровна этот твой сколок хвалила! Я его сплести хотела, а попросить у тебя стеснялась.

– На, вот. – Тата вытащила из пачки бумажных листов тот самый, на котором был нарисован сколок прихваченного морозом кленового листа. – Забери на память, Дуся.

– Спасибо.

Подруга бережно взяла бумагу с рисунком и, не оглядываясь, вышла из дома. Тата услышала, как стукнула калитка во дворе, и стало тихо, словно во всей этой долгой и запутанной истории была наконец-то поставлена точка.

* * *

Дежурство выдалось хлопотным – ночью пришлось выезжать на бытовое убийство. Хотя раскрыть его удалось практически по горячим следам (эка невидаль, два собутыльника, отец и сын, не поделили что-то по пьяни, и один ударил другого ножом в грудь), работы было немало, да и кровищи тоже, поэтому поспать удалось часа два, не больше.

Ничего невиданного в этом не было, и Зимин даже не думал роптать на судьбу, заставляющую его проводить ночи без сна. Что ж поделать, если работа такая. Следующей ночью выспится.

– Покемарить на пару часов пойдешь? – спросил у него коллега по кабинету. – Или продолжишь трудовые будни?

– У меня на сегодня работа со свидетелями была запланирована, – вздохнув, сообщил Зимин. – Я ж внепланово на дежурство остался, так что кемарить не буду, потерплю до вечера. Но вот съездить домой, чтобы душ принять, хотел бы. Позвонишь, если что-то срочное?

На самом деле он, конечно, немного лукавил, потому что после принятия душа и смены одежды на свежую, не провонявшую перегаром, кровью, потом и страхом, он собирался заехать на завтрак к Машковским. Повод – желание Снежаны рассказать о расследовании, которое она, оказывается, проводила, – вместе с приглашением у него были, и это позволяло ему скрыть истинную причину, по которой он так жаждал этого визита. К Снежане Машковской его тянуло просто до неприличия.

Это было странно, потому что подобные ощущения Зимин испытывал лишь в далекой юности. Сейчас безусым и романтичным юнцом он не был, наоборот, стал циничным, разочаровавшимся в отношениях человеком, привыкшим легко брать то, что подворачивается под руку, и так же легко отпускать, не запоминая и не задумываясь.

Эта женщина была другой. Она цепляла сознание, застревала в нем, словно гвоздь, царапала, не давая покоя, но странное дело, это не раздражало, а наоборот, согревало и наполняло ежедневную жизнь давно потерянным смыслом.

Зимин, пытаясь объяснить возникшую у него зависимость (он всегда объяснял себе все, что казалось ему непонятным, и эта привычка когда-то страшно бесила жену), говорил себе, что просто устал от одиночества, наполнявшего вечера холодом. А еще от неустроенного быта, питания всухомятку – готовить он не умел и не любил, – от случайных связей, тех самых, про которые поэт Евгений Евтушенко писал, что от них «в душе уже осатаненность». В доме Машковских было тепло и уютно, пахло пирогами и заботой друг о друге, и там Зимин неожиданным образом отогревал свою осатаневшую душу. Вот в чем причина!

Заскочив домой и приведя себя в порядок, он поехал в дом на улице Октябрьской, когда-то Малой Дворянской, и только от этого факта на душе у него становилось хорошо и радостно.

Дверь открыла Снежана. Сегодня она была одета в черные брючки, ладно сидящие на ее отнюдь не хрупкой фигуре, и ярко-красный свитерок, по которому распустил хвост сплетенный из черного кружева павлин. Зимин уже понял, что в таком виде хозяйка ателье встречается с клиентами, а значит, у нее назначена встреча, и завтрак будет недолгим. Впрочем, из-за этого расстраиваться не стоит, его и самого на работе ждут.

– Ну что, нашлась ваша тетя? – спросил Зимин, понизив голос, чтобы зря не тревожить старшую Машковскую. Он уже успел заметить, что Снежана относилась к маминому покою с трепетом, а потому тоже не хотел его нарушать.

– Да, позвонила утром как ни в чем не бывало. Сказала, что прекрасно себя чувствует, вызвала машину и скоро приедет. Сегодня они с мамой планируют съездить в этнографический музей, а заодно купить билеты в филармонию.

– Вы выяснили, где она была вчера?

Снежана передернула плечами.

– Сказала, что пошла подышать свежим воздухом и мы с ней разминулись буквально на пятнадцать минут. В окрестностях ее гостиницы действительно есть где погулять. Татьяна Алексеевна уверяет, что кормила уток на набережной, и, как вы понимаете, ни подтвердить, ни опровергнуть это я не могу. Остается только принять на веру. Вы проходите, Михаил, сейчас я буду кормить вас завтраком и заодно рассказывать.

– А Ирину Григорьевну потревожить не боитесь?

– Нет, мама уже пошла собираться в музей. Да и вообще она очень деликатный человек, поэтому не будет мешать. Пойдемте на кухню.

На завтрак в этом удивительном доме сегодня предлагались яйца-бенедиктин, поджаренный бекон, тосты из белого хлеба с пастой из авокадо и салат из помидоров черри, заправленный оливковым маслом и обжаренными в нем семечками. Красота, да и только!

Пока Зимин поглощал завтрак, стараясь не урчать, так было вкусно, Снежана сжато и коротко рассказывала о том, что побывала во дворе дома Дарьи Бубенцовой и поговорила с соседкой, видевшей, как к потерпевшей приходила неизвестная пожилая женщина.

– Она сказала, что готова ее опознать. – Снежана убрала пустую тарелку и поставила перед Зиминым чашку кофе и плетенку с домашними рогаликами. Просто чудо, как готовят в этой семье! – Вот только я ума не приложу, как показать старушке нашу тетушку, не вызвав у той подозрений.

– Это как раз просто. – Зимин сделал первый глоток огненного кофе и зажмурился от удовольствия, – наверняка ваша родственница делает много фотографий, когда осматривает местные достопримечательности. Попросите маму сделать пару фото на память, их и покажем свидетельнице. Только для начала я должен ее найти и поговорить под протокол. И как только ребята, проводившие опрос соседей, это пропустили? Уму непостижимо! Профессионализм следствия катится к чертям.

– Если вы не заметили, в нашей стране профессионализм катится к чертям во всех сферах, – заметила Снежана. – Сейчас время воинствующих непрофессионалов в медицине, в образовании, в строительстве, в госуправлении. Старые кадры уходят, существовавшие десятилетиями правила и стандарты размываются, а на замену – лишь услужливость, готовность брать под козырек и выполнять команды, не вдумываясь в их смысл, которого чаще всего и нет. Разве я не права?

– Пожалуй, правы, – согласился Зимин. – Я тоже часто про это думаю. Лилия Ветлицкая, то есть сейчас, разумеется, Лаврова, крепко дружит с журналистами. У нее работа такая – сотрудничать со средствами массовой информации. Так вот она говорит, что журналистика как профессия умерла. Осталась лишь обезьянья привычка сцапать жареный факт и, не проверяя, разместить его под кричащим заголовком. Главное – не смысл, не информация, а кликабельность. Она мне показывала это на примерах. В новогодние праздники семья сгорела в своей квартире – напились до чертиков и уснули с зажженной сигаретой. Так эта новость вышла под заголовком «Встретить новогоднюю ночь в морге посчастливилось двум жителям нашего города».

Снежана засмеялась, хотя ничего смешного в его словах не было.

– Да-да, я именно об этом и говорю, – сказала она. – Архитекторы рисуют красивые картинки, не привязывая проекты к местности, оттого только что отремонтированные дворы затапливает. Пандусы для инвалидов ведут к глухим стенам. Все огрехи образования вскрыло дистанционное обучение, все недостатки медицины – пандемия. Если проводить аналогию с кружевом, то вместо художественных изделий ручной работы вокруг один сплошной китайский ширпотреб. С одной стороны, это понятно, потому что главное – дешево. Но с другой: так во всем и везде.

– Хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай сам, – Зимин отодвинул пустую чашку и поднялся, – так что к свидетельнице этой, которую вы обнаружили, я прямо сейчас и заеду. Нет фотографии родственницы, чтобы сразу показать?

– Нет, – покачала головой Снежана. – Мама не очень дружит с фотоаппаратом, но я обязательно исхитрюсь и сфотографирую Татьяну Алексеевну. Постараюсь прямо сегодня во время обеда и сразу скину вам, хорошо?

– Хорошо. За завтрак и за помощь спасибо, только, Снежана, очень вас прошу, больше никакого расследования не проводите! Это может быть опасно, вы понимаете? Один человек уже погиб.

– Да, я понимаю. Михаил, а вы очень торопитесь?

Вообще-то Зимин очень торопился – через час у него была назначена встреча со свидетелем по делу, а до этого он намеревался доехать до дома Бубенцовой, чтобы поговорить с обнаруженной Снежаной бабкой. Но он понимал, что эта женщина спрашивает неспроста.

– У меня еще есть несколько минут, – ответил он. – Я думаю, что мог бы проводить вас до ателье. Вы что-то еще узнали и хотите поделиться?

– Нет, я ничего не узнала, – сказала Снежана медленно, словно раздумывая. – Но понимаете, мне не дает покоя одна мысль, высказанная моей мамой. Кстати, мне надо с ней попрощаться. Мамочка, я ушла в ателье! – прокричала она в глубь квартиры. – И Михаил Евгеньевич тоже уходит. Хорошего тебе дня!

– Спасибо за завтрак, Ирина Григорьевна, – тоже прокричал Зимин, вспомнив про хорошие манеры. – Было очень вкусно!

– На здоровье, – послышался мелодичный голос Машковской-старшей. – Приходите к обеду, у нас будет классический рассольник и расстегаи с рыбой.

– И когда только ваша мама все успевает? – пробормотал Зимин, рот которого моментально наполнился слюной, несмотря на недавний обильный завтрак. – Ладно, пойдемте. Я вас внимательно слушаю. Что такого особенного сказала Ирина Григорьевна?

– Мы обсуждали историю нашей семьи. Я просила ее и тетушку вспомнить что-то из рассказов о нашей дальней родственнице Тате Макаровой-Елисеевой – то, что могло пролить свет на загадку случившегося убийства. И мама сказала: невозможно вспомнить то, чего ты никогда не знал. Понимаете?

– Если честно, не совсем.

Разговаривая, они вышли в подъезд, Снежана захлопнула дверь, и они начали спускаться по широким и высоким ступеням сталинского дома. Зимину всегда ужасно нравились такие подъезды – светлые, с высокими лестничными пролетами, сохранившими дух прежнего времени, того самого, в котором жили на всю катушку и работали профессионально. Почему-то вдруг по этому времени, а точнее, по его людям Зимин начал скучать.

– Ну смотрите, – звонкий голосок Снежаны прервал его ностальгические мысли. – Если допустить, что Дарью Бубенцову убили из-за старинного сапфирового креста, то сделать это мог только человек, который про этот крест знал. Так?

– Разумеется.

– Первым, кто о нем узнал, был ваш подозреваемый Некипелов. Именно он обнаружил дневник, принадлежащий его предку, который из-за креста угодил на каторгу. Думаю, что и потомкам его поиски семейной реликвии ничего хорошего не принесли. Как минимум, в дневнике говорится о двух убийствах, а может быть, и о трех. Но вы склонны считать, что Некипелов Бубенцову не убивал. Так?

– Да, я уже объяснял, почему так считаю.

– А я склонна с вами согласиться. Тогда из дневника следует, что знать про крест могли три подруги – ученицы знаменитой кружевницы Софии Брянцевой. Одну из них звали Авдотья Бубенцова, и именно ее родственницу Дарью Степановну недавно убили. Сама себя она в чемодан засунуть никак не могла, так что эту линию тоже можно считать тупиковой.

– Убедительно. – Зимину почему-то ужасно хотелось улыбаться во весь рот, хотя ничего веселого в словах его собеседницы не было.

– Второй подругой была бабушка маминой бабушки, Татьяна Елисеева, в юности Тата Макарова. О ней, кстати, в дневнике ни слова, но и мама, и тетушка помнят, что у Таты были в юности две подруги, которые ее предали. Подозреваю, что предательство как раз было связано с сапфировым крестом, хотя это все мои умозаключения, конечно.

– Допустим. – Зимин все-таки улыбался, так сильно она ему нравилась.

– У Таты Макаровой остались только две линии родственников. Первая – это мы с мамой, но мы обе ничего не знали про прошлое Таты. Вообще мало что о ней знали, кроме того, что ее работы есть в музее кружева. А уж про драгоценный сапфировый крест и вообще слыхом не слыхивали. Именно поэтому мы не могли его искать. Теперь понимаешь?

Зимин перестал улыбаться – он вдруг понял, о чем толкует ему Снежана Машковская.

– Кажется, да. Некипелов, хозяин дневника, рассказал, что начал поиски потомков Бубенцовых, потому что вычитал в найденной на чердаке тетради, что крест находился у них. Он узнал про фамильный крест, начал его искать, вышел на Дарью Степановну, а потом ее убили. Конечно, сделать это мог только тот, кто тоже узнал про крест! Причем узнал недавно, ведь все эти годы ни вас с мамой, ни Бубенцовых никто не искал. И что же тогда получается?

– А то и получается: либо поиски креста действительно ведет свалившаяся на нас неведомо откуда наша дальняя родственница по второй линии, ведущей от Татьяны Елисеевой, либо потомки третьей подруги Пелагеи Башмачниковой тоже узнали про сапфировый крест и начали охоту за драгоценной реликвией, – торжествующе заключила Снежана.

– Хм, интересная версия! Вот только признаюсь вам, тебе, Снежана, что жизнь научила меня не верить в совпадения. Некипелов нашел дневник, ваша родственница явилась из Швейцарии, а кто-то третий тоже начал розыски сапфирового креста? Жизнь – не книга и не кино, в ней так не бывает.

– А я и не говорю о совпадениях, – серьезно возразила Снежана. – Скорее всего, все эти факты взаимосвязаны, и сходятся они на одном человеке – Некипелове. Он явно знает больше, чем говорит.

Ответить Зимин не успел. За разговором они успели обойти дом и уже подходили к крыльцу ателье, с которого внутрь вела стеклянная дверь, сейчас вдребезги разбитая. Перед входом стайкой толпились девушки-портнихи. Одна из них увидела подходящую Снежану и встрепенулась, как воробей.

– Снежок, как хорошо, что ты пришла, а то я не знала, как тебе позвонить, что сказать.

– Лида, что случилось? – строго спросила она.

– А что, ты не видишь? – Голос Лиды поехал куда-то вверх, сорвавшись на фальцет. – Мы пришли, а дверь разбита.

На стеклянной двери действительно зияла дыра, проделанная то ли метко брошенным камнем, то ли просто ногой.

– У вас что, нет сигнализации? – быстро спросил Зимин у застывшей Снежаны.

– Нет, это дорого, да и бессмысленно. Мы не храним ничего такого, что стоило бы украсть. Отрезы тканей? Швейные машины? Так они к полу прикручены. Лида, вы внутрь заходили? Что-нибудь пропало?

– Да не заходили мы, – плачущим голосом ответила девушка. – Страшно ведь! Хотели тебе звонить, а тут и ты идешь.

– Так, позвольте мне, – сказал Зимин и протянул руку за ключами, которые держала в руках Лида. – Девушка, давайте отопрем дверь и посмотрим, что там внутри.

Через пару мгновений работницы во главе с Зиминым оказались в ателье. Снежана щелкнула выключателем, и мягкий свет залил комнату, в которой, кажется, принимали посетителей. На первый взгляд все было в полном порядке.

– Не топчите, – строго приказал Зимин. – Кто-нибудь один пройдите по остальным помещениям и посмотрите, пропало ли что-нибудь. Остальные стойте у входа. Надежды, что злоумышленник оставил следы, немного, но все-таки поступим по правилам.

На то, чтобы осмотреть все помещения ателье, потребовалось не более пяти минут.

Все было на месте, включая деньги в запертой на маленький ключик кассе. Их было немного, тысяч пятнадцать, но неизвестного преступника деньги точно не интересовали.

– Все на месте, – сказала Лида, инспектировавшая помещение. – Вообще ничего не пропало.

– А ты как считаешь? – спросил Зимин у Снежаны.

Та окинула взглядом помещение, закусила губу, скрылась в маленькой комнате, служившей ей кабинетом, и позвала:

– Михаил, подойди сюда на минуточку.

Было в ее голосе то, что заставило его сразу метнуться на зов. Снежана стояла посредине маленькой комнаты и держала в руках фартук из черной ткани.

– Что случилось?

Она подняла на него горящие, мгновенно запавшие, совершенно больные глаза:

– Дневник пропал.

– Что-о-о-о?

– Дневник Некипелова. Вчера я читала его здесь, на работе, и, сделав перерыв, положила в карман этого фартука. А потом позвонила мама, сказала, что тетушке плохо, я все бросила и побежала наверх. И думать забыла, что дневник остался здесь, в кармане. А сейчас его нет.

Зимин напряженно думал, его лоб разрезала глубокая морщина, он просто физически ощущал ее, зная, что морщина появляется всегда, когда требуется серьезная работа мысли.

– Твоя тетушка знала о том, что дневник существует, но не имела возможности увидеть его у тебя дома – ты его туда не приносила. Или кто-то третий, считающий, что в дневнике может скрываться разгадка тайны сапфирового креста. Да, ты чертовски права в своих подозрениях. Скажи, а еще что-нибудь пропало?

Снежана медленно, словно нехотя, обвела взглядом комнату, и внезапно ее лицо просветлело.

– Это вряд ли тетушка, – сказала она быстро. – Дело в том, что пропал еще один предмет, который она легко могла забрать до этого, потому что он хранился у меня дома, я показывала его нашей родственнице и только после этого спустила в ателье и забыла унести обратно. Тетушка легко могла взять все, что ей хотелось. Я сама ей это предложила, и она давно выбрала то, что ей понравилось.

Ее бормотание было похоже на бред. Зимин сделал шаг, обнял Снежану за плечи и встряхнул, сгоняя наваждение:

– Что еще пропало, Снежана? Что могла в любой момент взять твоя тетя?

– Коробку со сколками, – не сказала, а скорее выдохнула та.

## Глава девятая

Итак, на ее семью объявлена охота. Снежана думала об этом без малейшей истерики, просто констатируя факт. Найдя дневник своего предка, Иван Некипелов, которого вот-вот должны были выпустить из следственного изолятора за недостаточностью улик, открыл ящик Пандоры. Жертвой вырвавшейся на свободу тайны уже стала несчастная одинокая женщина Дарья Бубенцова, которую Некипелов нашел благодаря архивам.

И что-то в прошлом ее семьи ведет к Машковским, Снежане и Ирине Григорьевне: то ли старинный сколок их талантливой родственницы, найденный в чемодане с трупом, то ли что-то еще – это безуспешно искали сначала на даче, а потом в ателье. Хотелось бы понять, что именно ищет хладнокровный преступник, прежде чем он решится на новое преступление, и как это «что-то» связано с золотым сапфировым крестом шестнадцатого века. Или все-таки ищут сам крест?

Несмотря на то что угроза, исходящая от неведомого противника, была более чем реальна, страха Снежана не испытывала. Была легкая тревога за маму, но ее перекрывал неведомо откуда взявшийся сыщицкий азарт. Снежана признавала, что ее размеренная повседневная жизнь, идущая по установленному сценарию, довольно скучна и однообразна. Ворвавшийся в нее детектив внезапно наполнил ее красками, чувствами, эмоциями и, что самое главное, новыми людьми. Вот только как понять, какие из этих знакомств на пользу, а какие во вред?

Сидя в своем маленьком кабинете, Снежана подробно описывала Зимину пропавшую коробку со сколками. К счастью, эта коробка, много лет простоявшая в дальнем углу шкафа, за последнюю неделю была разобрана ею трижды: сначала для того, чтобы отобрать подходящий узор для нового заказа, потом она показывала, что такое кружевные сколки, заграничной родственнице, и наконец удовлетворяла любопытство заказчицы.

Другими словами, Снежана теперь могла описать каждый из старинных сколков довольно точно, что и делала сейчас, прикрыв глаза, чтобы сосредоточиться. Зимин прилежно записывал.

– Никак не могу взять в толк, кому понадобились эти рисунки, – признал он, когда Снежана наконец выдохлась и замолчала. – Листья, матрешки, снежинки, насекомые… Что в этом такого, чтобы их красть? А ведь смысл в действиях преступника есть, это очевидно. Иначе в чемодане в лесу не лежал бы этот чертов сколок.

– Я тоже все время об этом думаю, – сказала Снежана. – Мне даже пришла в голову дурацкая мысль, что на сколках изображены тайные знаки, указывающие на какое-то определенное место. Быть может, тайник, в котором спрятан этот проклятый крест?

– Пятая снежинка в левом ряду, – с сомнением в голосе протянул Зимин. – Конечно, жаль, что мне раньше не пришла в голову мысль рассмотреть все эти рисунки, но из того, как ты их описала, никак не вырисовывается цельной картины. Даже если это все какие-то знаки, в них нет никакой системы.

– Или мы ее не видим, – не согласилась Снежана.

– А ты не можешь повторить по памяти все эти сколки, вдруг они все-таки на что-нибудь нас наведут?

– Ты что, – она даже засмеялась от такого нелепого предположения. – Над одним сколком работают по несколько дней, тем более что выплетала я только часть рисунков, а за остальные даже не бралась. Да и не запомнила я их настолько хорошо, чтобы воспроизвести. Нет, Миша, это совершенно невозможно.

– Ладно, – легко согласился он. – Тогда придется идти каким-нибудь другим путем, только не знаю, каким именно. Ты говоришь, Некипелов рассказал далеко не все, что знал. Склонен считать, что ты, скорее всего, права, а это значит: мне нужно снова с ним поговорить. Да и к старушке из дома Бубенцовой все-таки съездить. Я поехал на работу, Снежана, и очень тебя прошу: пожалуйста, будь осторожна. Если случится что-то странное или непонятное, сразу звони, хорошо?

– Хорошо, – согласилась она. – Но пока я займусь обыденным делом – вызову стекольщика, чтобы починить дверь. Одни убытки в этом году, что ты будешь делать!

Вызванный мастер пришел в течение часа, новое стекло в дверь было вставлено. Замок работал исправно, вход в ателье больше не зиял небольшой, но дырой, так что за материальные ценности, пусть и невеликие, но все-таки нужные для стабильной работы, можно было не беспокоиться.

Пришла новая заказчица, ради встречи с которой Снежана, собственно говоря, и отправилась сегодня на работу, заказала красивый жилет в подарок какой-то московской подруге, рисунок выбрала быстро, цене не ужаснулась, срок – к Новому году – одобрила, даже предоплату внесла. Не заказчица, а мечта!

– Лида, а ты дозвонилась до Светланы Павловны по поводу предоплаты за комплект домашнего текстиля? – вспомнила о незавершенном деле Снежана. – Или у нас так и зияет кассовая брешь в четыреста тысяч?

– Да, конечно, дозвонилась, – ответила появившаяся в дверях Лида, возмущенная высказанным ей недоверием. – Счет выписан, Светлана Павловна обещала оплатить его до конца этой недели. Заверила, что проблем не будет.

– Это хорошо, когда нет проблем, – рассеянно произнесла Снежана и потерла лоб. От пережитых за утро волнений у нее начала болеть голова. – Только в последнее время у меня без проблем почему-то не получается.

– Снежок, а что такое вокруг тебя происходит? – спросила Лида, в голосе которой сквозило жгучее любопытство. – Полиция рядом все время, какая-то тетушка новая. Никаких родственников не было и вдруг из самой Швейцарии!

– Что-то непонятное происходит, – вздохнула Снежана. – Я и сама не разобралась, что именно. Дачу у нас ограбили, ателье, видишь, взломали, тетрадка старинная пропала, а в ней, похоже, ключ ко всей истории. Сколки кому-то вдруг понадобились, да еще и тетушка! Тут ты права, подозрительная она ужасно. Чувствую, не к добру она здесь появилась.

– Ты думаешь, это она в ателье влезла?

– Сомневаюсь, – засмеялась Снежана, – ей незачем было. Она все эти сколки видела и себе на память один отобрала. Я бы ей всю коробку отдала, если бы она попросила, так что незачем ей было взлом устраивать. Да и еще: конечно, дама она прыткая, но ей все-таки почти восемьдесят. Не представляю, как она изгибается, чтобы пролезть в дырку в стекле.

В этом месте Снежана запнулась, потому что с дыркой в стекле что-то было не так. Она даже вскочила со своего места, вылетела в зал, чтобы своими глазами посмотреть на дверь, но стекло там было уже новое, целое, и ничего, кроме улицы, где пошел нудный дождь, Снежана не увидела.

– Ты чего? – пришла вслед за ней Лида. – С места сорвалась как заполошная.

– Ничего, – медленно сказала Снежана и снова потерла лоб. Голова болела все сильнее. – Ничего, Лида. Я, наверное, домой пойду. Мне плести нужно, иначе мы все сроки нашего большого заказа сорвем. Ты тут присмотри за всем, ладно?

– Ладно. Странная ты какая-то, Снежок. Мне кажется, тебе отдохнуть надо. Ты же в отпуск в этом году не ездила, вот, видимо, и переутомилась.

– Странная. Все вокруг очень странное, – задумчиво проговорила Снежана. – Как говорила Алиса: все страньше и страньше. Но я обязательно разберусь. Обязательно. Я обязана разобраться.

Накинув пальто, она вышла из ателье. Ничего не понимающая Лида смотрела ей вслед.

Несмотря на разрывающую голову думу, до обеда Снежана прилежно сидела за пяльцами. Пальцы мерно двигались, бренчали коклюшки, вилась крепкая нитка, складываясь в кружевную ленту, кольцами спускающуюся на пол. Если не лениться, дней за десять она сплетет нужное количество мерной ленты, а значит, заказ будет отшит в срок.

В будущую коллекцию Снежана уже была немного влюблена. Представляла, как будут смотреться отороченные кружевом скатерти, простыни, пододеяльники и наволочки, как богато будут ниспадать с окон шторы, и внутри у нее что-то пело. Ничего не подходило к интерьеру просторного загородного дома лучше, чем разработанная ею коллекция, и не было на свете ничего более красивого и благородного, чем вологодское кружево.

От работы ее отвлекли вернувшиеся мама и тетушка. Несмотря на зарядивший на улице дождик, обе были весьма довольны и этнографическим музеем, и купленными билетами на концерт классической музыки, и друг другом.

– Снежинка, мы верну-у-лись! – пропел звонкий мамин голос. – Сейчас разогрею обед и накрою на стол, приходи.

– Иду-у-у! – прокричала в ответ Снежана, решившая, что отдых для спины весьма своевременен. Она заскочила в ванную вымыть руки и пришла в кухню, где, повязав фартук, уже сновала мама, а в углу у холодильника восседала Татьяна Алексеевна.

– У вас прекрасный город! – воскликнула та, завидев Снежану. – Какое счастье, что я все-таки сделала это – успела повидать родину своих предков, не померла на чужбине, так и не увидев этого неба, этих зданий и этих куполов. Я вчера вечером сказала своим детям, что они тоже обязательно должны сюда приехать. Но они слишком современные, да. Совсем лишены ностальгии. Боюсь, им меня не понять. Впрочем, это неудивительно: они наполовину швейцарцы, на четверть американцы. Голос русской крови у них почти неслышен, неразличим. Ах, как бы мой папа об этом жалел! Как он мечтал сюда вернуться!

– Татьяна Алексеевна, а вы скоро собираетесь домой? – спросила Снежана, осознавая, что ведет себя неприлично. И тут же получила укоряющий мамин возглас:

– Снежинка!

– А что, ты ждешь не дождешься моего отъезда? – удивилась пожилая родственница. – Девочка моя, неужели я тебе мешаю?

– Нет, разумеется, – промямлила Снежана. – Я очень рада, что вы нас нашли, и вижу, как мама рядом с вами расцветает.

Если в первой части предложения она сильно кривила душой, то вторая была чистой правдой.

– Просто я привыкла планировать все, поэтому хотела бы знать, на сколько вы собираетесь здесь задержаться. Мне кажется, что я, завершив некоторые заказы, могла бы свозить вас в Москву или Санкт-Петербург, там тоже очень красиво. Конечно, в этом году путешествия – это немного экстремально, но мы будем соблюдать все предосторожности.

– О, Таточка, это было бы великолепно! – оживилась мама, которая, кажется, больше не сердилась на свою невежливую дочь. – Я была бы так счастлива показать тебе свой любимый Питер и сама погулять по его улицам! Я там лет десять не была. Пожалуйста, если ты не против, давай съездим!

– Надо обдумать, – заявила тетушка, благосклонно склонив голову. – Но не раньше, чем через недельку. Я еще не все тут у вас посмотрела. Да и Снежинка наша, как я понимаю, связана сроками выполнения очень важного заказа. Не думаю, Ирочка, что мы имеем право отвлекать ее на наше развлечение.

Итак, в этом городе гостью что-то держало, и покидать его она не хотела. Что ж, так и запишем.

– Что на работе? – спросила мама, разливая суп по тарелкам. – И да, твой новый друг разве не придет к нам обедать? Кажется, мы его приглашали.

– Думаю, что не придет, – сурово сказала Снежана. И что там мама уже себе напридумывала, какой новый друг, с чего? Знакомый, с которым ее объединяет расследование, не больше. – Он занятой человек, мама. А что касается работы, то там у меня кража со взломом, ни больше, ни меньше.

– Что-о-о-о?

Тетушка сдвинула очки в тонкой золотой оправе на кончик носа и тоже смотрела недоуменно. Ну да, ей в дырку в стекле не пролезть, это точно. И что не так с этой проклятой дыркой? Снежана вздохнула и начала рассказывать.

После обеда она вернулась к плетению. Монотонный стук коклюшек успокаивал напряженные нервы, но в то же время голова оставалась свободной, так что над событиями последних дней Снежана могла размышлять сколько ей вздумается. Сейчас многое зависит от того, сумеет ли следователь Зимин добыть у Ивана Некипелова новую информацию. Скорее всего, мужчина действительно намеренно ничего не скрывал, просто мог не вспомнить что-то ценное для следствия или посчитать это неважным.

С кем еще, кроме Дарьи Бубенцовой, он встречался во время своих поисков? Кому рассказывал о найденном дневнике, сапфировом кресте и трех подругах, семьи которых могли владеть старинной тайной? Почему в детективную историю оказалась замешана семья Снежаны, если о Тате Макаровой в дневнике Некипеловых нет ни слова? Оставалось только надеяться, что Зимин найдет ответы на эти вопросы.

До вечера Снежана работала, не останавливаясь, кружевная лента, выходившая из-под ее ловких пальцев, становилась все длиннее. Мама с Татьяной Алексеевной сначала о чем-то беседовали в гостиной, потом собрались и уехали на концерт в филармонию. В квартире стало тихо и пустынно. Тишина в какой-то момент неожиданно показалась зловещей. Снежана пробежалась по комнатам и включила везде свет, как в детстве, когда боялась оставаться дома одна.

Пожалуй, ей было между десятью и двенадцатью, когда она запоем начала читать детективы и, как следствие, сильно бояться преступников. Сразу после ухода родителей маленькая Снежана обязательно обходила все комнаты, заглядывала под кровати, открывала дверцы шкафов, убеждаясь, что там не спрятался злоумышленник, и даже в ванной комнате вставала на коленки, чтобы посмотреть, не лежит ли на полу кто-то чужой и страшный.

Каждый раз становилось очевидным, что взрослый человек в пространство между полом и крепкой чугунной ванной не влезет, и Снежана сразу успокаивалась, но к следующему разу для спокойствия ей было необходимо убедиться в этом заново, она снова шла в ванную и, замирая от ужаса, вставала на коленки, боясь увидеть уставившиеся на нее чужие глаза. Еще ее ужасно пугал шум, раздающийся из соседней комнаты. Трещали поклеенные на стены новые обои, но Снежане в этом шорохе слышались крадущиеся шаги. Много лет она об этом не вспоминала, а сейчас – надо же!

Включив свет везде, где только можно, она сердито тряхнула головой и вернулась к пяльцам. Плетение было лучшим лекарством, да и объем оставшейся работы заметно сокращался. Пожалуй, это главное. Что бы ни случилось, заказ должен быть выполнен точно и в срок.

Мама вернулась домой около десяти вечера, и только услышав, как открывается дверь, Снежана позволила себе остановиться. Выйдя в прихожую, она улыбнулась маме, которая выглядела очень довольной.

– Хороший концерт? – спросила она.

– Чудесный, – живо откликнулась та, пристраивая на вешалку пальто и надевая тапочки. – И ты знаешь, Снежинка, в восприятии классической музыки очень многое зависит от того, с кем именно ты ее слушаешь. Наша Тата – прекрасный компаньон. Она такая чуткая, вдумчивая, так прекрасно образована! Вечер, проведенный вместе с ней в филармонии, просто удовольствие. Она обещала, что, когда все это безумие с пандемией кончится, обязательно отвезет меня в Венскую оперу. Представляешь? Это всегда было моей мечтой. Папа даже собирался купить билеты на новогодний концерт, но не успел. – Голос мамы чуточку потускнел, как бывало всегда, когда она вспоминала о любимом муже. – Конечно, в этом году я даже не надеюсь, но может быть, в следующем удастся?

В голосе мамы зазвучала вдруг тоскливая нотка, и Снежана неожиданно поняла, как же сильно мама устала от тревоги, разлитой в воздухе, от непонимания, когда наконец будет можно вернуться к привычной жизни, от одиночества и тоски. Господи, что делать, если заграничная тетушка окажется обманщицей, а все ее обещания – небылицей, фантомом? Снежане на мгновение стало страшно.

– Мамочка, я тебе обещаю, что обязательно свожу тебя в Венскую оперу, – сказала она и обняла мать. – Не знаю, когда, не знаю, с кем, но ты там обязательно побываешь.

– Снежинка, – мама поцеловала ее в ответ. – Я даже не сомневаюсь, что все будет хорошо. Ты ужинала?

– Нет, тебя ждала, – ответила Снежана, которая в угаре работы совершенно забыла про еду. После маминого вопроса она почувствовала, как у нее сосет под ложечкой, и тут же обругала себя, что опять наестся на ночь. Ну кто ей мешал поужинать в районе семи, а сейчас просто попить с мамой пустого чаю? Без всяких рогаликов, разумеется.

– Вот и отлично. Пожалуйста, разогрей пюре и котлеты, пока я раздеваюсь, – попросила мама. – Я что-то проголодалась. Тата предлагала поужинать в ресторане отеля, но мне было неудобно задерживать ее водителя, время-то уже позднее. Да и в том, что ты тут забыла поесть и сидишь голодная, я тоже не сомневалась. Все-таки, знаешь, доченька, до чего же хорошо ужинать дома, на своей кухне!

– Знаю, мамочка, – улыбнулась Снежана и отправилась выполнять данное ей поручение.

– У тебя что за иллюминация по всей квартире? – удивлялся издалека мамин голос.

– Захотелось, – неопределенно ответила Снежана. – Я, оказывается, отвыкла оставаться одна в квартире, без тебя, вот и создавала эффект присутствия.

– Могла бы не нырять в работу, а позвонить кому-нибудь и пригласить в гости. Вот и была бы не одна. – Мама появилась в дверях кухни, завязывая пояс длинного, в пол халата. – Садись, я сама все сделаю. Ты и так целый день работала, а я развлекалась.

– Кого я могла пригласить в гости? – удивилась Снежана, впиваясь зубами в мягкую и сочную котлету. Мама крутила совершенно волшебные – из свинины с лосятиной. Лосятину им поставлял старый друг семьи, когда-то работавший вместе с Александром Машковским и теперь не забывающий его семью. – Лиду? Лилю?

– Михаила, – припечатала мама. – Снежинка, он проявляет к тебе интерес, и, мне кажется, ты должна этим воспользоваться.

– Мама, ну что ты придумываешь какие-то глупости! – вскричала Снежана и отложила котлету, которая вдруг стала невкусной. – У него ко мне сугубо профессиональный интерес, это во-первых. И я не собираюсь ничем пользоваться, потому что не считаю, что моя жизнь нуждается в исправлении или улучшении, во-вторых. Давай не будем больше возвращаться к этому разговору, если ты не хочешь со мной поссориться.

– Не кричи и ешь, а то остынет, – спокойно сказала мама. – Сейчас я чаю заварю и рогалики подогрею.

– Я не буду рогалики. Это безумие – есть тесто на ночь.

– Не хочешь, не ешь, но я все равно подогрею. И ссориться я с тобой не собираюсь, просто замечу, что я не слепая. Если ты хочешь находиться в плену самообмана, то пожалуйста, но я не могу не верить собственным глазам.

– Мама!

– Молчу!

Чай, разумеется, с рогаликами, пили молча. От расстройства Снежана съела четыре штуки, сама не заметив как, и от собственного несовершенства расстроилась еще больше. Вымыв посуду, она ушла в ванную и долго стояла под горячим душем, словно вода могла смыть все плохое, что произошло сегодня. А может, и не произошло ничего особенного? Все живы, здоровы. Под ванной не прячется злоумышленник, и даже стекло в двери уже заменено на целое, а не зияет дырой размером с человеческую голову.

Стоп! Вода в душе была горячей, но Снежана вдруг почувствовала, что ее тело покрывается мурашками. Вот что не так со стеклом! Вот та несуразица, которая показалась ей странной сразу, но она просто не могла сформулировать, что именно не так.

Дыра, проделанная камнем или ногой, с неровными оскольчатыми краями – через нее не смог бы пролезть ни один человек, даже ребенок или лилипут.

Дыра размером с голову, не больше, да еще ощетинившаяся острыми осколками, – как человек, укравший дневник и сколки, смог пролезть внутрь через такое небольшое отверстие? Да туда бы даже коробка не пролезла, не то что вор. Это означает, что стекло разбили для отвода глаз, а на самом деле злоумышленник пробрался внутрь через отпертую дверь. То есть у него есть ключи от ателье, и если он захочет, то сможет повторить свой визит в любое время.

Выключив воду, Снежана вылезла из душевой кабинки, не вытираясь, накинула махровый халат, замотала волосы полотенцем и выскочила в коридор, выпустив облако пара.

– Что, отошла, бука? – приветствовала ее мама.

Не тратя времени на разговоры, Снежана пронеслась в мастерскую, схватила лежащий на столе телефон и, даже не взглянув, который час, набрала номер Зимина, с нетерпением вслушиваясь в длинные гудки. Один, второй, третий…

– Алло, – через целую вечность услышала она сонный, немного хриплый голос человека, из-за которого совсем недавно, кажется, поссорилась с мамой. – Снежана, я тебя слушаю, что-то случилось?

– Случилось, – ответила она и вдруг заплакала.

* * *

Туман продолжал сгущаться, но сквозь его клочкастую вату начинали проявляться определенные очертания преступника. Пока Зимин не знал, кто он, но точно был уверен, что в конце концов вычислит его.

Преступник – всего лишь человек, а потому, как бы он ни был хитер и умен, все равно рано или поздно совершит ошибку. К примеру, такую, как дыра в стекле. То, что сквозь разбитую дверь невозможно попасть внутрь, он понял сразу. Пугать Снежану мыслью, что преступник гораздо ближе к ней, чем она предполагает, ему не хотелось, поэтому вмешиваться в охи и вздохи по поводу разбитой двери не стал. Ему было очевидно – ее открыли ключом, но то, что Снежана сама пришла к тому же выводу, ему нравилось.

Она вдумчивая и умненькая. Вон как лихо нашла соседку, которая видела, что к Дарье Бубенцовой приходила неизвестная женщина! С глазастой свидетельницей Марией Андреевной он тоже встретился и поговорил. Свой рассказ Снежане старушка подтвердила под протокол: да, за несколько дней до смерти Бубенцовой она видела, как в квартиру той заходила незнакомка.

Она была моложе восьмидесятипятилетней Марии Андреевны, но не юная девочка. Скорее, пожилая, хорошо сохранившаяся дама, ухоженная и дорого одетая. По крайней мере, после короткой встречи старушка еще думала о том, как по-разному относится к людям время. Сама она, согбенная от тяжелой работы, прожившая трудную жизнь, не накопившая никаких богатств и сражающаяся с многочисленными болячками, выглядела соответственно. А незнакомка, явно приблизившаяся к седьмому десятку, а то и разменявшая его, была похожа на человека, не державшего в жизни ничего тяжелее ручки, не думающего о том, как растянуть пенсию, чтобы хватило на целый месяц, сохранившего желание пользоваться макияжем и цеплять на себя дорогие безделушки.

Старушка не завидовала, а просто констатировала факт. Просто гостья была из одного мира, а Мария Андреевна, да и Дарья Степановна Бубенцова – совсем из другого. Два мира – два образа жизни, как говорится.

Описание, данное свидетельницей, действительно подходило Елисеевой-Лейзен. Татьяне Алексеевне семьдесят девять, но выглядит она гораздо моложе своих лет, одевается стильно и со вкусом, подкрашивает лицо и носит дорогие украшения.

То, что она действительно швейцарская подданная, приехавшая в Россию по туристической визе, Зимин установил быстро. Подтвердить подлинность ее родства с Машковскими, конечно, с кондачка трудно, но в плане своей личности и происхождения она не врет.

Согласно данным паспортного контроля, которые Зимин получил быстро благодаря имеющимся у него связям – его однокашник работал в пограничной службе, а потому, пусть и нечасто, он мог получать интересующую его информацию в обход официальных запросов, – Елисеева-Лейзен пересекла границу Российской Федерации в аэропорту Шереметьево за две недели до того, как появилась у Машковских. Что она делала все это время? Знакомилась с достопримечательностями столицы? Получала отчет нанятого детектива о семье, к которой ей предстояло нагрянуть? Или заранее приехала в город, в котором жили Машковские, чтобы найти Дарью Бубенцову и избавиться от нее?

Вызвать на допрос гражданку иностранного государства было не так-то просто. Требовалось согласие посольства, возможно, присутствие консула. Хорошо, если леди не имеет камня за пазухой и отнесется к расспросам лояльно, а если нет? Вдруг она правда имеет отношение к убийству и поднимет скандал? Международный, между прочим.

Фотография из иностранного паспорта Елисеевой-Лейзен у Зимина теперь была, правда, мутная и не очень подходящая для опознания. Что ж, Снежана обещала ему сделать фото, не вызывая подозрений, так что останется предъявить их свидетельнице, а дальше принимать решение в зависимости от результата. Если Мария Андреевна опознает в Елисеевой женщину, приходившую к Бубенцовой, значит, можно будет и с международным скандалом заморачиваться. Не опознает – надо погодить.

Ивана Некипелова Зимин сегодня отпустил под подписку о невыезде. Такое решение принял городской суд, и спорить Зимину не хотелось. Внутренне он был убежден в том, что Некипелов непричастен к убийству Бубенцовой. Но что-то несомненно связывало это убийство с подозреваемым, а также поселком, в котором он жил. Почему убитая оказалась неподалеку от Фетинино? Скорее всего, из-за Некипелова.

В этом случае Снежана, считавшая, что Иван Петрович знает нечто важное, была права, и перед тем, как отпустить мужика на все четыре стороны, Зимин долго и обстоятельно с ним поговорил. Ничего нового эта беседа, впрочем, не дала. Иван Петрович еще раз подробно рассказал, как нашел и прочитал дневник, как принял решение побольше узнать об истории своей семьи, имевшей, оказывается, очень мрачные страницы.

– Моя мать всю жизнь боялась, что я пойду по кривой дорожке, – рассказывал Некипелов Зимину. – Так меня контролировала, что одноклассники смеялись: с кем дружу, куда хожу, не курю ли, не выпиваю. Стоило в школе набедокурить, как она сразу начинала кричать, что по мне тюрьма плачет, у меня наследственность плохая, а потому за мной глаз да глаз нужен. Я никогда не понимал, с чего она это взяла: отец у меня был человек простой, положительный такой, даже скучный. А оказывается, она просто знала семейную легенду, как сразу два Некипеловых были осуждены за убийство, вот и боялась, что во мне дурная кровь проявится.

– Зачем вы решили найти сапфировый крест, Иван Петрович?

– Да не крест я искал, – с досадой сказал Некипелов. – По-моему, понятно, что спустя сто пятьдесят лет найти его нереально, да и не нужен он мне. Я людей искал – тех, с кем пересекалась судьба моей семьи. Мне просто интересно было: найти, посмотреть им в глаза, услышать их историю, попытаться найти пересечение с нашей, некипеловской. Понять: мои предки действительно были душегубами, или это случайно вышло. Неужели вам никогда не хотелось узнать что-то об истории вашей семьи?

Зимин пожал плечами.

– Если честно, то нет. В нашей семье из этого не делали никакой тайны. Один мой прадед сапожником был, его в округе очень уважали, потому что сапоги он тачал первоклассные. Второй – священником. Мой отец и мать очень тепло о них обоих отзывались. Деды мои на фронте воевали, про них мне тоже все известно. Никаких тайн в моей семейной истории нет, вот и не тянуло меня их расследовать, Иван Петрович.

– Ну да, – усмехнулся тот. – Вы не находили старинный дневник, из которого бы узнали, что ваши прапрадеды были убийцами. Ну, и кроме того, вам расследований и на работе хватает, а у меня жизнь размеренная, скучная. В ней из всех приключений – лишь беседы с пассажирами моего такси. Так что да, я решил найти семью, упомянутую в дневнике. И нашел! Но это не свидетельствует о том, что я преступник. Вот и суд так решил.

– Так ведь и я с судом не спорю, – заметил Зимин. – Иван Петрович, а почему вы сразу стали искать в архивах именно семью Бубенцовых? В дневнике ведь еще и другая участница событий упоминается, причем ей отведено гораздо больше места.

– Вы про Пелагею Башмачникову? – уточнил Некипелов. – Да, я понимаю суть вашего вопроса и надеюсь, что вы поймете и мой ответ. Понимаете, Пелагея Башмачникова была той жертвой, которую мой предок, если верить дневнику, замучил до смерти. Как вы себе представляете мою встречу с ее потомками? Здравствуйте, в конце девятнадцатого века мой прапрадед убил вашу прапрабабку? Вы бы согласились после такого вступления со мной разговаривать?

– Пожалуй, нет.

– Вот именно. Кроме того, из записей в дневнике выходило: под пытками Пелагея призналась в том, что отдала крест Авдотье Бубенцовой. Значит, ее семья больше ничего нового добавить к истории не могла. А вот Бубенцовы – вполне. Дневник же обрывается именно на том месте, где мой одурманенный жадностью предок собирается нанести этой самой Авдотье визит. Что произошло дальше? Был он у нее или нет? Пугал? Пытал? Убил? Нашел ли крест? Что было дальше? Ответ на эти вопросы был именно у потомков Бубенцовой, поэтому я и начал поиски именно с них и вышел на Дарью Степановну, которая, к счастью, замуж не выходила и фамилию не меняла.

– Да, это я помню, – кивнул Зимин. – Иван Петрович, под протокол, уточните еще раз. Вы не искали никаких документов, которые могли помочь выйти на потомков Пелагеи Башмачниковой? Не встречались ни с кем из них, не рассказывали о найденном дневнике и своей встрече с Дарьей Степановной?

– Совершенно точно: не искал, не встречался, не рассказывал.

– А могла Дарья Степановна поведать кому-то о вашем визите?

– Не знаю, – искренне удивился собеседник. – С одной стороны, она очень одинокая была, несчастная, почему я, собственно, и решил ей помогать. Не похожа она была на человека с обширным кругом знакомств. Но, с другой стороны, чужая душа – потемки. Я не настолько хорошо ее знал, чтобы понимать, кому и что она может рассказать.

– Последний вопрос, Иван Петрович, и я отпущу вас домой. Такие имена, как Тата Макарова, Татьяна Елисеева, Ирина или Снежана Машковские вам о чем-нибудь говорят?

– Нет, – не раздумывая, покачал головой Некипелов. – А кто все эти люди?

– Неважно. Все, Иван Петрович, вы можете идти. Если вспомните что-нибудь еще, что может иметь отношение к делу, – позвоните, пожалуйста. Вот моя визитка. И да, на всякий случай будьте осторожны.

– Нешто я не понимаю, – пробормотал Некипелов, натянул видавший виды пуховик, сунул в карман визитку, взял подписанный пропуск и ушел.

Разговор с ним совершенно ни на что не проливал свет. Если и был кто-то еще, посвященный в описанные в дневнике тайны, то Иван Петрович ничего про него не знал.

Вернуться с работы раньше половины восьмого вечера не удалось. После бессонной ночи и напряженного, полного событиями, встречами и разговорами дня у Зимина было чувство, словно его переехал трактор, причем несколько раз, туда-обратно. Тянуло мышцы, глаза, словно засыпанные песком, чесались, сухой язык, казалось, с трудом помещался во рту. Заболевает он, что ли?

Болеть сейчас, до того, как он раскроет убийство Бубенцовой и защитит семью Машковских, было категорически нельзя. На всякий случай Зимин померил температуру – нормальная, уже хорошо. Содрав с себя одежду, он встал под горячий душ и закрыл глаза, чувствуя, как стекает по лицу вода, а затем сделал ее холодной и постоял еще, сколько мог терпеть, получилось, правда, недолго. Он выскочил из душевой кабины, весьма недовольный собой, растерся жестким полотенцем, завернулся в махровый халат и прислушался к ощущениям.

Озноба нет, только каменная усталость, но это и неудивительно. А еще ужасно хочется есть. Зимин прошагал на кухню, открыл дверцу холодильника и глубокомысленно уставился в него, как будто это что-то меняло. Кроме четырех яиц и пакета кефира в холодильнике не было ничего.

Нехитрый набор продуктов годился только на омлет, но даже его Зимину было смертельно лень готовить. К кулинарии он относился с отвращением, которое даже не пытался скрывать. Эх, оказаться бы сейчас на кухне у Ирины Григорьевны…

Яйца он сварил вкрутую, съел с завалявшимся в холодильнике куском черного и уже изрядно засохшего хлеба, а кефир просто выпил. На полноценный ужин не тянуло, но есть больше не хотелось. На первый план выступило нестерпимое желание спать. С трудом разлепляя глаза и отчаянно зевая, Зимин добрался до кровати, скинул халат, нырнул под одеяло и провалился в сон, из которого его, как из нирваны, выдернул настойчивый телефонный звонок.

Ничего не понимая спросонья, он чертыхнулся, уверенный, что его сейчас выдернут из теплой кровати и снова вызовут на работу, но на экране значилось имя Снежаны и время – почти полночь. Черт, что еще случилось?

Не рассерженный, а напуганный звонком, он долго не мог взять в толк, что именно говорил мелодичный голос в трубке, а когда понял, тут же успокоился. Снежана просто все поняла про стекло и дверь. Это неприятно, но в одном можно быть уверенным – в данный момент ей ничего не угрожает, а значит, можно жить дальше. И спать, если уж на то пошло.

– Снежинка, подумай, у кого могут быть ключи от твоего ателье? – спросил он, даже не заметив, что впервые использует ласковое прозвище, которым к ней всегда обращалась мать. – Извини, что я не спросил сразу, утром. Просто мне не хотелось еще больше тебя пугать, да и рядом было много чужих ушей.

– Ты думаешь, это кто-то из своих? – расстроенно спросила она. – Знаешь, именно это меня и пугает больше всего. Наш коллектив очень маленький – всего-то семь человек, считая меня, но все по-настоящему близкие, практически родные. Я не знаю, на кого и думать. Лида? Так она мне как младшая сестренка, с самого начала помогала разворачивать ателье. Бухгалтер Светлана Николаевна? Она когда-то еще на «Снежинке» работала, вместе с мамой. Я ее с детства знаю, да она и не целыми днями в ателье, а приходит по необходимости и помогает мне с бумагами. Девочки-швеи? Катя, Маша, Оля, Галя. Работящие, аккуратные, спокойные. Кому из них могло понадобиться красть дневник и сколки? Да и зачем разбивать дверь, если каждая из них могла в любой момент зайти в мой кабинет и вынести оттуда все, что захочет?

– Это же понятно, – усмехнулся Зимин, чувствуя, как его затапливает давно забытое чувство нежности. Какой бы умной она ни была, а оценить всю полноту человеческой подлости Снежане все-таки не под силу. – Если бы кто-то из твоих работниц просто украл то, что ему было нужно, то подозрение бы пало именно на своих. Разбив дверь, преступница пыталась инсценировать кражу со взломом, только совершенно упустила из виду, что проделанная ею дырка в стекле не может никого ввести в заблуждение. Да и прихватить что-нибудь для отвода глаз тоже не догадалась, хотя бы те небольшие деньги, которые были в кассе. А это свидетельствует о чем?

– О чем? – послушно повторила Снежана.

– Преступница все-таки не очень умная, мягко говоря.

– Для работы в ателье тест на уровень IQ сдавать не нужно, – заметила Снежана. – И все-таки я своих девчонок дурочками не считаю. Мне просто кажется, что затевать злодеяние человеку, который к нему в общем-то не склонен, не так уж просто. И это свидетельствует о чем?

– О чем? – ласково спросил Зимин, которому в этот момент ужасно хотелось ее обнять, вот просто схватить и заключить в медвежьи объятия, чтобы не смогла вырваться.

– Никто из моих девчонок не планировал никакого преступления. Та, что разбила стекло, не убивала Бубенцову, не взламывала мою дачу, не ищет сапфировый крест. Она может быть только слепым орудием в руках настоящего негодяя и, вытаскивая дневник и сколки и инсценируя ограбление, волновалась и боялась настолько, что даже не думала о том, как грамотно замести следы.

– Пожалуй, с этим выводом я согласен. Но у нашего преступника все-таки есть сообщница в твоем дружном коллективе. Лида, Маша, Оля, Галя, Катя и Светлана Николаевна, если я правильно запомнил. Итак, у кого из них есть ключ от входной двери?

– У всех, – вздохнув, сказала Снежана. – Каждой может потребоваться прийти в ателье в неурочное время. Кто-то, выполняя срочный заказ, задерживается вечером, кто-то предпочитает выйти на работу в субботу или воскресенье. Ключи есть у всех, Миша.

– Что ж, будем искать, – засмеялся он, цитируя «Бриллиантовую руку», свой любимый фильм детства. – Снежинка, ты только ничего не бойся! Я тебе обещаю, что мы обязательно вычислим этого мерзавца. Ну, или мерзавку.

– Я не боюсь, – серьезно сказала она. – И я знаю, что ты его или ее обязательно найдешь. Я только не хочу, чтобы он еще кого-нибудь убил, пока ты будешь искать.

## Глава десятая

Тата брела по засыпанной снегом улице, еле передвигая ноги. В последнее время она вообще ходила с трудом, это и неудивительно – семидесятый год пошел как-никак. Два года назад она похоронила Соню, Софью Петровну Брянцеву, свою учительницу, наставницу и лучшего за всю жизнь друга.

Тата до последнего была с ней рядом, а когда пришел черед, проводила в последний путь, купив большой букет цветов – белоснежных калл, диковинно смотрящихся на февральском снегу Горбачевского кладбища. И вот, двух лет не прошло, Тата снова бредет по кладбищенскому снегу, тяжело опираясь на руку внучки.

Ее любимая Машенька на сносях, вот-вот рожать, но бабушку не бросает, помогает, чем может. Хорошая девочка, светлая. Знает, что бабушка нечасто уже выходит из дома, а уж без сопровождающих вообще никогда. Ноги не держат, глаза не видят, но не попрощаться с Дусей она не могла. Пусть не виделись они много лет, и разное между ними бывало, но Авдотья – ее подружка детства. Самая лучшая, ближе не бывает.

Странно даже, она на год младше Таты, а ушла из жизни первой. Впрочем, чего удивляться! Ее ровесницы Палашки уж шестнадцать лет как нет в живых. Та давняя тайна, что встала когда-то между ними, давно уже поросла мхом и травой. За все эти годы так и не нашла Тата, кому о ней рассказать. Детям? Любимой внучке? Сначала не решалась, а после окончательно решила, что нет, не надо. Не будет она смущать их покой никому не нужным искушением.

Иногда по ночам ей снился сапфировый крест, такой, каким видела она его в последний раз перед тем, как спрятать от людских глаз. Во сне приходила его тяжелая прохлада, ощущаемая ладонью, матовый блеск золота, синие брызги драгоценных камней, рассыпанные по старинной реликвии. Странная вещь, непонятная – успокаивающая и мятежная одновременно, будящая и благолепие, и порочную страсть к обогащению. Хорошо, что Тата тогда от него избавилась, не вводя никого во грех.

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как дошла до ворот кладбища. Тата благодарно улыбнулась внучке и оперлась об оградку соседней могилы – дала Машеньке отдохнуть от своего веса. Она огляделась по сторонам, задержала взгляд на лицах Дусиных сына и внука. Один уже не молод, второй не юн. Лица простые, добрые, сразу видно, что люди работящие. Закончилось отпевание, гроб на веревках опустили в зимнюю твердь, ударили о крышку первые комья земли. Что ж, спи спокойно, Дуся. Ты заслужила покой.

– Простите, Татьяна Макарова – это вы? – Тата вздрогнула от обращенного к ней вопроса. Уже много лет никто не вспоминал ее девичью фамилию. Для всех вокруг она была Елисеевой – по мужу, которого очень любила и без которого жила уже много лет, довольно рано оставшись вдовой.

– Да, я. – Она и не заметила, как к ней подошел внук Дуси. Как же его зовут-то, дай бог памяти?

– А я Савелий Бубенцов, – представился он, словно отвечая на незаданный вопрос. – Внук Авдотьи Петровны.

– Да, я вас узнала, хотя много лет не видела, – скупо улыбнулась Тата.

– Бабушка перед смертью сильно болела, вы знали?

– Нет, – покаянно призналась она. – Мы с Дусей последние годы очень мало общались. В детстве дружили, а потом поссорились.

На последнем слове она все-таки запнулась.

– Да, бабушка рассказывала. Ее очень мучило, что она вас предала. Правда, никогда не рассказывала, что именно между вами случилось.

– Дело прошлое, – махнула рукой Тата, – неправильно это – вспоминать былые обиды на кладбище. Я давно уже Дусю простила, и она про это знала. К счастью, нам довелось поговорить при жизни. Так что не волнуйтесь, Савелий: я вашу бабушку, свою подругу Дусю, поминаю только добрым словом.

– Вы были очень важным человеком в ее жизни, – сказал молодой человек словно с некоторым удивлением, – перед смертью она говорила только о вас. Все просила, чтобы мы вас нашли и привели к ней. Попрощаться хотела, что ли. Я, признаться, был уверен, что она бредит, но в какой-то момент она подозвала меня к себе. Я подошел и увидел, что глаза у нее открыты и ясные, не затуманенные горячкой. Она очень настойчиво просила передать вам, что рассказала о карте.

Тата вздрогнула от пронизавшего ее до костей порыва кладбищенского ветра. Ну надо же, до этого момента ей казалось, что день сегодня тихий-тихий, под стать усопшей Дусе.

– Что, простите? – прошептала она.

– Бабушка просила вам передать, что она рассказала о карте. Признаться, я не очень понял, что она имела в виду, но бабушка повторяла снова и снова: вы должны знать, что она сходила к Башмачниковым и рассказала о карте. Видите ли, она знала, что смертельно больна и жить ей осталось недолго, поэтому в последние месяцы старалась привести в порядок все дела. И однажды действительно попросила отвести ее к дому, где когда-то жила ее подруга Пелагея. Вы ее знали?

– Да, знала, – слабо махнула рукой Тата. – Когда-то давным-давно, в прошлой жизни, мы втроем дружили: Палашка, Дуся и я. Но Пелагея давно умерла.

– Да, бабушка рассказывала, что ее убили. Мне кажется, эта смерть очень на нее повлияла, и какое-то время она была просто зациклена на том, что нам тоже угрожает опасность. Но время шло, ничего не происходило, и бабушка успокоилась. А незадолго до смерти почему-то потребовала отвести ее к Башмачниковым, потому что ей нужно было поговорить с наследниками Пелагеи.

– Вы знаете, о чем?

– Нет, бабушку тогда сопровождал я, но она оставила меня ждать на улице. Отсутствовала она недолго, минут пятнадцать, и вышла такая просветленная, как будто сделала большое дело. Я не спрашивал, а она ничего не говорила. И только через месяц, когда уже совсем не вставала, она подозвала меня, чтобы передать сообщение для вас: она рассказала о карте. Вы понимаете, о чем идет речь?

– Да, понимаю. – Тата растерла лицо руками, оно у нее онемело то ли от мороза, то ли от волнения. – А вы, Савелий? Вам она сказала, о какой карте идет речь?

– Нет, – покачал головой парень. – Я спросил, но она отрезала, что мне этого знать не следует, мол, есть тайна, которой могли распорядиться только три человека – вы, она и Пелагея. Вы свой выбор сами сделаете, кому тайну по наследству передать. Она для себя все решила и считает, что нам с отцом про то знать не нужно. А вот наследники Пелагеи право быть в курсе тоже имеют, поэтому она им все и рассказала. Я, признаться, ничего не понял, думал, что бабушка уже не в себе, но она строго наказала, чтобы я вам передал, вот я и передаю. Вдруг это важно.

– Наверное, важно. – Тата пожала плечами. – А может, и нет. Я и сама не знаю. В одном Дуся права – вам эта старая тайна ни к чему.

– Может быть, вы поясните, что она имела в виду? Я бабушку любил, она чудесная была, и мне интересно все, что с ней связано.

Тата закусила губу, обернулась на стоящую чуть в стороне беременную Машу, покачала головой:

– Нет, Савелий, простите, но, выполняя волю вашей бабушки, не поясню. Она сделала выбор – унести свою тайну в могилу. Я, признаться, приняла аналогичное решение, моя семья ни о чем не знает и не узнает. А дети Пелагеи? Что ж, Дуся и тут права – им решать. Придут ко мне с вопросами, отвечу, раз она так хотела. Это последнее, что я могу для нее сделать.

Пока они говорили, над свежей могилой вырос холмик земли, который теперь покрывали еловыми ветками.

– Простите, мне надо идти, – сказал молодой человек. – Был рад оказаться вам полезным. И вспоминайте бабушку. Она очень вас любила.

Тата прикрыла глаза и представила юную Дусю такой, какой подруга запомнилась ей в далекий день 1857 года. На Дусе тогда была надета суконная коротайка, расшитая тесьмой и разноцветными шнурами, да лапти, любовно украшенные вплетенной в лыко тесьмой и вышитые бисером. Золотые всегда у Дуси были руки, ой золотые, но все равно не такие, как у Таты. Но это сейчас неважно.

– Я тоже ее любила, – тихо сказала она в спину удалявшемуся Савелию.

Некоторое время после похорон Дуси она жила в напряжении, вздрагивала, если скрипела калитка во дворе, прислушивалась к шагам на улице, пугливо озиралась, если стучали в дверь – ждала визита кого-то из родственников Палашки, желающих узнать судьбу сапфирового креста или забрать сколок, представляющий собой карту, на которой было отмечено место, где она спрятала реликвию. Но день шел за днем, никто не приходил и ничего не спрашивал.

Постепенно напряжение отпускало Тату. То ли Дуся не раскрыла всей правды про крест, то ли наследники Пелагеи не поняли, какую ценность он представляет, то ли не уловили, что местонахождение ценной реликвии известно ей, Тате. Как бы то ни было, ее никто не беспокоил, вздрагивать от случайного стука калитки она перестала, да и любимой внучке Машеньке подошло время рожать. На свет появилась маленькая девочка Катенька, приходившаяся Тате правнучкой, и все ее внимание, все ее мысли теперь были отданы этому маленькому, удивительно сладкому кусочку счастья.

Тайна сапфирового креста, являющегося для Таты материальным воплощением боли, горя и страха, таяла в туманной дымке прошлого, уходила в небытие, утягивала оплетающие сердце щупальца. Спустя год после смерти Дуси Тата окончательно успокоилась. Проклятый крест надежно лежал в укромном месте, не принося никому вреда. Тата окончательно поверила в то, что угроза миновала и ее семье крест никогда больше не принесет беды. И до конца своих дней больше о нем не вспоминала.

* * *

Утром ко всем прочим неприятностям добавилась еще одна напасть – мама проснулась с температурой, пусть и невысокой, 37,3, и у перепуганной Снежаны тут же душа ушла в пятки. Больше всего на свете она боялась, что мама заболеет коронавирусной инфекцией. В ее возрасте это было чревато осложнениями, и обычно Снежана старательно уберегала маму от встреч с людьми и визитов куда-либо. Полгода мама сидела дома, чуть ли не взаперти, из всех развлечений довольствуясь лишь приготовлением кулинарных шедевров, и Снежана вовсе не планировала что-то менять, но тут приехала тетушка.

В обществе Татьяны Елисеевой мама прямо расцвела, и у Снежаны, хоть та и волновалась, не хватало смелости запретить походы в музеи и филармонию, а также прогулки по городу – слишком счастлива была мама. А теперь вот заболела.

– Что ты психуешь? – вопрошала она, глядя, как дочь наматывает круги по квартире и чуть не дерет себе волосы от расстройства. – Я прекрасно себя чувствую. С чего ты взяла, что у меня этот растреклятый ковид? Может, я просто простудилась, когда мы ездили в Семенково. Могу я простудиться или нет?

– Нет, ты не можешь простудиться, потому что это сводит меня с ума, – стонала Снежана. – А у меня сейчас и так столько проблем, что мне только твоей температуры не хватало!

– Проблем у тебя много, а мать одна, так что ничего, – рассудительно сказала мама. – И вообще, у меня немного болит горло, и все, больше никаких симптомов. Хватит хоронить меня раньше времени!

– Это пока у тебя нет симптомов, а в любой момент будут, – упрямо сказала Снежана. – Как хочешь, а я вызываю врача. И позвони, пожалуйста, нашей драгоценной родственнице, что все планы на сегодня отменяются. Куда вы сегодня собирались? В музей? В монастырь? В театр?

– Всего-навсего на дачу, – сообщила мама. – И я считаю, что поездку отменять не надо. Едем мы на машине, я позвоню Роману Юрьевичу и попрошу дополнительно протопить камин к нашему приезду, будет тепло. Лягу там на диван, и мы прекрасно проведем время. Кстати, можешь к нам присоединиться.

– Спасибо, но мне надо работать. И еще одно «но»: пока мы не получим отрицательный результат твоего теста, ты не можешь встречаться с Татьяной Алексеевной. Она на пять лет старше тебя, ей почти восемьдесят, и мы не имеем права подвергать ее риску.

– С этим постулатом я, пожалуй, согласна, – подумав, сказала мама. – Я позвоню Тате и попрошу ее пару дней не заходить к нам. Правда, это глупо. Если я больна, то вчера уже успела ее заразить.

– Береженого бог бережет, – хмуро сообщила Снежана. – А пока ложись в кровать, звони Татьяне Алексеевне, а я вызову врача и сварю тебе морс. Кстати, мне в ателье тоже лучше не ходить. Если ты заболела, мне придется сесть на карантин.

В ее голосе против воли прозвучало облегчение. Спускаться в ателье и смотреть в глаза девочкам, зная, что кто-то из них предательница, ей было невмоготу. Снежана понимала, что не сдержится и будет пытаться вычислить, кто из них инсценировал ограбление. Катя? Галя? Оля? Маша? Лида? Если Лида, то все совсем плохо, потому что Лида ей как младшая сестра. А если кто-то другой? Легче это или нет?

Мама, не упускавшая ни малейших перемен в ее настроении, посмотрела вопросительно:

– Такое чувство, будто ты радуешься, что тебе не надо на работу.

– Я не радуюсь, – кисло сказала Снежана. – Но мне нужно доплести кружево для заказа. Если не отвлекаться, то за пару дней я как раз закончу. Все, что ни делается, к лучшему. Лишь бы ты не разболелась.

Татьяна Елисеева к информации о том, что ее любимая Ирочка заболела, отнеслась с пониманием и положенной в таких случаях тревогой. Поохала в трубку, заверила, что прекрасно себя чувствует, сообщила, что найдет, чем заняться, попросила сразу сообщить результат теста и распрощалась.

Врача Снежана тоже вызвала быстро, потому что ее одноклассница Марина Светлова работала в поликлинике главной медсестрой. Действительно, врач пришла в течение часа, а еще через час в квартире появилась одетая в «скафандр» девушка, взявшая мазок из носа. Состояние мамы, уютно устроившейся в кровати с детективом в руках и стаканом морса на тумбочке, опасений пока не вызывало, так что Снежана действительно уединилась в мастерской и уселась за пяльцы.

Почему-то впервые в жизни процесс плетения доставлял ей почти физические страдания. Ей хотелось не сидеть, звеня коклюшками и втыкая булавки в подушечку, а куда-то бежать, что-то делать, с кем-то встречаться, лишь бы получить ответы на все мучившие ее вопросы. Если ее посадят на карантин, она же действительно с ума сойдет. Да и с Зиминым не сможет встретиться. Вот это уж совсем засада!

До вечера Снежана работала, сцепив зубы и не отвлекаясь на посторонние мысли. Периодически она заглядывала проведать маму, которая то читала, то дремала, то смотрела кино. В обеденный перерыв Снежана разогрела вчерашний суп и котлеты, покормила маму, поела сама, вымыла посуду и вернулась за пяльцы. Только к семи часам вечера она позволила себе разогнуть уставшую спину и с удовлетворением отметила, что такими темпами, пожалуй, завтра действительно закончит заказ. А сейчас нужно приготовить ужин.

– Ма-ам, ты хочешь жареную картошку или драники? – спросила она, заглянув в мамину спальню. Та сдвинула на лоб очки, Снежана подошла и поцеловала гладкую, чуть сухую щеку, которая пахла мылом и кремом. Щека была прохладная, температуры нет и в помине.

– Ты что, сама хочешь заняться ужином? Давай я встану и приготовлю, что я валяюсь целый день? Я совершенно здорова.

– Да, температуры, кажется, нет. Ты принимала жаропонижающее?

– Ничего я не принимала. Снежинка, я ничем не болею, разве что легкой простудой. И как только будет готов тест, ты в этом убедишься.

– Вот когда мы обе в этом убедимся, тогда и будешь готовить хоть ужин, хоть обед, хоть завтрак. – Снежана снова поцеловала маму. – А пока лежи, пожалуйста. И ответь на мой вопрос.

– Я хочу сосиски с зеленым горошком и горячий бутерброд с сыром, – сообщила мама лукаво. – Ты целый день работала, и незачем тебе затеваться с картошкой. А еще к ужину я хочу глинтвейн. Красное вино, яблоки и апельсины у нас есть, так что свари, пожалуйста. Это недолго.

Да, пожалуй, мама действительно была здорова, и это не могло не радовать. Снежана в два счета справилась и с глинтвейном, и с ужином. Она расставила тарелки с едой и бокалы на сервировочном столике, покатила его в спальню, чтобы поужинать в маминой компании. Та сидела на кровати, и лицо у нее было напряженное, губы сжаты, а щеки раскраснелись.

– Мам, ты что? У тебя поднялась температура? Тебе плохо?

Мама смотрела с досадой и отчего-то с тревогой.

– Я устала тебе объяснять, что со мной все в порядке! Дело не во мне, а в Тате. Я не могу до нее дозвониться.

– Мамочка, ну, мало ли, почему она не берет трубку? Она может быть на какой-нибудь экскурсии или спать, потому что устала после нее. Или принимать ванну в своем роскошном люксе. Или спуститься в ресторан на ужин. Или уйти гулять по набережной и оставить в номере телефон.

– Да, пожалуй, ты права. Подождем.

Они молча поели и выпили по бокалу глинтвейна. Снежана видела, что ни еда, ни горячее вино не доставляют маме ни малейшего удовольствия, видимо, она продолжала думать про не выходящую на связь тетушку. Та, к слову, не перезванивала, и мама, бросая мимолетные взгляды на часы, становилась все мрачнее и мрачнее.

– Позвони, – не выдержала наконец Снежана. – Вижу, извелась уже вся.

Мама схватила трубку, набрала номер Елисеевой, но снова лишь длинные гудки были ей ответом. Лицо мамы бледнело все больше.

– Что-то случилось, – наконец сказала она, подняв глаза на Снежану. – Я знаю, случилось что-то очень плохое, Снежинка!

– Мамочка, ну что плохого могло случиться? – успокаивающе сказала та, хотя молчание тетушки ей тоже не нравилось все больше и больше. – Ну, хочешь, я съезжу в гостиницу? Только чтобы ты успокоилась.

– Снежинка, съезди, пожалуйста! – молитвенно сложила руки у груди мама. – Вдруг завтра этот чертов тест окажется положительным, и нас обеих запрут дома. Как мы узнаем, если с Таточкой что-то случилось?

Вздохнув, Снежана пошла одеваться. Выходить из дома темным осенним вечером ужасно не хотелось, на улице зарядил мелкий нудный дождь, такой она особенно не любила. Но огорчать маму не хотелось еще больше.

– Такси возьмешь? – Мама тоже видела дождь за окном.

– Нет, – покачала головой Снежана. – Я могу быть заразна, а таксист такого свинства не заслуживает. Тем более, ты же знаешь, как я не люблю ездить в такси, из-за того, что все водители со мной разговаривают. Пока едешь, успеваешь почувствовать себя политологом, эпидемиологом, конспирологом и психиатром. А еще литератором, потому что после рассказов таксистов можно книжки писать. Прогуляюсь, тут недалеко.

– Мокро…

– Не сахарная, не растаю.

Она надела ботинки на грубой подошве, закатала джинсы повыше, чтобы не намокли, натянула на голову шапку, хотя обычно их не носила. Толстая куртка с капюшоном, старенький, но надежный зонт защитят от дождя. Чмокнув на прощание маму и с удовлетворением убедившись, что лоб у той холодный, Снежана выскочила под колкую морось и задумчиво пошлепала по лужам.

Ее неотвязно преследовала мысль, что опять она пропустила что-то очень важное. Но что именно? Прокручивая разговор с мамой, она никак не могла зацепиться за нужную мысль. Да что ж за напасть такая! Теперь, не сформулированная, она так и будет крутиться в голове, не давая покоя, ныть, как не вылеченный вовремя зуб. А потом настигнет в самый неподходящий момент, как вчера вечером в душе, заставит совершать поздние неуместные звонки чужим людям.

В гостинице дежурила на ресепшен сегодня та же девушка, что и в прошлый раз, когда Снежана искала Татьяну Елисееву.

– Опять родственницу вашу потеряли? – спросила она, впрочем, довольно приветливо.

– Да, дозвониться не можем, решили проверить, все ли в порядке. Не знаете, она у себя в номере?

– Не знаю, – пожала плечами дежурная. – Ключ от номера она не сдавала, но Татьяна Алексеевна частенько так делает, а мы не настаиваем, лишь бы гостям было удобно. Но, признаться, я ее сегодня не видела.

– Не видели? – Снежана вдруг действительно встревожилась. – А вы давно на работе?

– С десяти. Завтрак к этому времени уже закончился, и если гостья ушла раньше, чем я заступила на смену, то я могла и не видеть, как она покидала гостиницу. Вы же понимаете, что мы за постояльцами не следим и информацию об их передвижениях по смене не передаем. Но после десяти она мимо меня не проходила, кажется. Да, точно, не проходила.

– Поднимитесь со мной, пожалуйста, – попросила Снежана, – если тетя не откроет, мне опять может понадобиться ваша помощь.

Девушка закатила глаза, показывая недовольство дурацкими Снежаниными просьбами. Действительно, в прошлый раз поднятая ею паника оказалась напрасной, Елисеева просто гуляла по набережной, в то время как Снежана уверяла работников гостиницы, что той могло стать плохо в номере. Второй раз выглядеть глупо в глазах окружающих ей, разумеется, не хотелось.

Вместе с дежурной Снежана поднялась на нужный этаж и постучала в дверь тетушкиного люкса. Как и несколькими днями ранее, молчание было ей ответом. Она постучала еще и еще – тишина. Дежурная со скучающим видом стояла рядом.

– Что? Опять будете требовать открыть дверь?

– Простите, как вас зовут?

Вопрос был глупым – на груди дежурной висел бейджик с именем: Анастасия. Девушка опустила глаза и потом красноречиво посмотрела на Снежану.

– Да, Настя, простите. Понимаете, дверь действительно нужно открыть, потому что в последний раз мы разговаривали с Татьяной Алексеевной около восьми утра, и после этого она не выходила на связь. Вы не видели, чтобы она выходила из номера, дверь она не открывает, на телефонные звонки не отвечает. Человек пожилой, поэтому всякое может случиться, сами понимаете.

– Понимаю, – буркнула Анастасия, смягчаясь. – Сейчас схожу за дежурной по этажу. Запасные ключи у нее.

Спустя три минуты они уже открывали дверь люкса, и уже в который раз у Снежаны возникло стойкое ощущение дежавю. Театр абсурда, а не жизнь, честное слово! В номере, как и в прошлый раз, никого не было.

– Вот видите, – с видимым облегчением сказала Анастасия, – ничего страшного не случилось с вашей тетей. К счастью, бездыханного тела тут нет. Девушка, давайте договоримся, что вы больше так делать не будете, а то из-за вашей истерики я уже второй раз инструкции нарушаю.

Пристыженная Снежана молча шагнула обратно в коридор, уныло наблюдая, как пожилая дежурная по этажу запирает дверь. Облегчения она не испытывала. Куда могла рано утром уйти Татьяна Елисеева, чтобы не вернуться в гостиницу – она посмотрела на часы – к восьми часам вечера? Да еще и на телефонные звонки не отвечать. Подумав, что мама, наверное, совсем извелась от волнения, она набрала ее номер.

– Мамочка, ты не переживай, пожалуйста, – сказала Снежана, когда мама взяла трубку. – Мы проверили, тети Таты нет в ее номере. Ей точно не стало плохо, и она не лежит в беспамятстве от высокой температуры. А ты как себя чувствуешь?

– Да нормально я себя чувствую! – рявкнула мама. – Я тебе с утра про это талдычу. С чего ты так радуешься, что не нашла Тату? Раз она не в гостинице, то это вовсе не означает, что с ней все в порядке. Я бы сказала, совсем наоборот.

– Ты продолжаешь ей звонить?

– Разумеется, но если раньше она не брала трубку, то теперь ее телефон недоступен. И меня это все начинает пугать по-настоящему.

– Мама, мы это один раз уже проходили…

– Тогда ты не могла найти Тату в течение часа, и она объяснила, что гуляла на набережной. Но сейчас она не может гулять по набережной! Дождь, темно и холодно. Постарайся узнать, во сколько она ушла из гостиницы.

– Никто не знает, – призналась Снежана. – Ее с утра никто не видел.

– Снежинка, – голос у мамы перехватило, – нам нужно обращаться за помощью! С Татой что-то случилось! Пожалуйста, позвони своему Зимину.

Зимин был совершенно точно не «ее», но спорить с мамой не хотелось.

– Мама, я сейчас попробую что-нибудь узнать тут, в гостинице, – сказала Снежана, – а потом вернусь домой, и мы вместе подумаем, что нам делать. Только не волнуйся, я тебя очень прошу!

Она спустилась на первый этаж, где Анастасия уже заняла свое место за стойкой ресепшен и разговаривала с кем-то по телефону, повернувшись спиной к холлу. Немного подумав, Снежана снова поднялась по лестнице на нужный этаж и нашла дежурную по этажу.

– Простите, – сказала она, – могу я у вас получить еще кое-какую информацию?

Пожилая женщина смотрела без всякого выражения на лице, и Снежана, спохватившись, достала из кармана лежащую там тысячу рублей. Перед тем как выйти из дома, она зачем-то сунула купюру в карман, словно знала, что пригодится. Тысяча мелькнула и исчезла, словно растворилась в воздухе, а выражение лица стоящей напротив женщины стало более дружелюбным.

– Что вы хотите узнать?

– Вы не видели, во сколько сегодня постоялица люкса ушла из гостиницы?

– Нет, не видела.

– А на смену вы во сколько заступили?

– В десять. Дамы уже не было.

По интонациям ее голоса было понятно, что «даму» она не одобряет. Ничего полезного приобрести за тысячу рублей не удалось, и Снежана уже подумывала уйти, но что-то продолжало ее удерживать.

– Скажите, а номера кто убирает? – спросила она зачем-то.

Дело в том, что в люксе царил идеальный порядок, Снежана успела заметить за то короткое время, что провела внутри, а это значило, что уборка была проведена уже после того, как Елисеева покинула гостиницу.

– Я бы хотела узнать, во сколько это было.

– Так я и убираю, – вздохнула женщина. – Я дежурная горничная по этажу. Утром заступаю на смену, привожу номера в порядок. Потом в своей комнате сижу, если вдруг кому что-то потребуется. Сутки через двое, такой у нас график, если, конечно, подменяться не приходится.

– То есть сегодня номер Татьяны Алексеевны убирали тоже вы? Во сколько?

– Ну, а кто ж еще? Как на смену заступила, так и прибралась. Номер большой, уборка долгая. Из соседнего номера пара выезжала сегодня, они до двенадцати могли еще пользоваться помещением, так что я как раз с люксом закончила и туда перешла. А родственница ваша, скажу я вам, куда-то ужасно торопилась сегодня.

– Почему вы так решили?

– Да она вообще-то дама аккуратная. Вещи всегда в шкаф повесит, кровать застелет, все уберет. Ни мусоринки у нее, ни соринки. Я нарадоваться не могла. А сегодня как Мамай прошел. Все вещи раскиданы, из шкафа вынуты и на кровать брошены, тумбочки раскрыты, чемодан посредине комнаты валяется. Словно искала она что-то или впопыхах решала, что надеть.

Снежана похолодела. Швейцарская подданная Татьяна Елисеева-Лейзен пропала из своего номера в гостинице, а перед этим в нем, если верить горничной, что-то искали. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – тот последний уцелевший сколок Таты Макаровой, который тетушка выбрала на память из коробки. Саму коробку после этого Снежана отнесла в ателье, откуда она и была украдена. Но нужного преступнику сколка там не оказалось, потому что за несколько дней до этого Снежана отдала его Елисеевой.

Кому-то она на днях рассказывала про то, что новая родственница выбрала себе кружевной рисунок на долгую память. Точно! Лиде в ателье, сразу после того, как они обнаружили, что их ограбили. Да, она еще сказала, что Татьяне Елисеевой не было нужды вламываться в ателье, потому что до этого она могла спокойно выбрать из коробки со сколками все, что ей захочется. Значит, все-таки Лида!

От сделанного открытия хотелось даже не плакать, а кричать в голос. Лида, верная, тихая, послушная Лида, вместе с которой был проделан такой длинный путь, оказалась если не преступницей, то точно сообщницей. Это она открыла дверь ателье своим ключом и похитила дневник и сколки. Это она, узнав, что нужного рисунка в коробке нет, вывела Снежану на разговор о том, что происходит вокруг. И это она, узнав, что тот сколок, который ищет преступник, находится у пожилой иностранки, сообщила куда следует, после чего тетушку похитили из гостиницы, а в ее номере устроили обыск. Да, вот теперь есть что рассказать Зимину! Мама права: Татьяне Алексеевне, похоже, угрожает серьезная опасность.

От волнения Снежана вдруг разом устала. При мысли, что бежать домой снова придется пешком и под дождем, она чуть не заплакала. Нет, пусть это не очень прилично, она все-таки вызовет такси. На всякий случай Снежана потрогала свой лоб и шею – температуры не было, прислушалась к внутренним ощущениям – ничего не болит и не ломит, только плакать хочется, но это не заразно.

Вызванный через приложение автомобиль подъехал к гостинице через четыре минуты. Для пущей предосторожности Снежана уселась на заднее сиденье и уставилась в окно. Звонить Зимину при постороннем человеке она не хотела, не нужно ему было слышать ничего из того, что она могла рассказать.

– Туристами занимаетесь? – спросил таксист, едва машина тронулась с места, и Снежана легонько вздохнула. Это была ее карма – в любой точке мира, стоило ей оказаться внутри такси, водитель обязательно затевал с ней разговор.

– Нет, у меня здесь остановилась родственница, – коротко сказала она.

– Ого? Родственница и в гостинице? А судя по адресу, вы в приличной квартире живете. Что же не приютили у себя родственницу-то? Или она того, невыносимая, и у вас кровная вражда, как у этих, Монтекки и Капуллетти?

– Так обстоятельства сложились. – Снежана старалась отвечать односложно, чтобы водитель отстал, но не тут-то было.

– Ну да, обстоятельства бывают разные, конечно. Вот у меня случай…

Таксист пустился в долгое и обстоятельное описание какого-то случая из своей жизни, и Снежана заставила себя «выключиться», чтобы не слушать историю, которая ей была совершенно не нужна и неинтересна. И почему таксисты так любят поболтать? Интересно, это профессиональная деформация или все-таки зависит от характера? Вот Иван Некипелов, которому принадлежит дневник каторжника, к примеру, тоже таксист. Интересно, он тоже любит делиться со своими пассажирами историями из жизни, или он – молчун?

Стоп! Сформулированная наконец-то мысль пронзила Снежану, словно молния. Вот что не давало ей покоя после разговора с мамой. Тогда она тоже жаловалась на таксистов и на то, что они слишком много разговаривают. Ну да, конечно! Иван Некипелов сказал Зимину, что не разговаривал о содержимом дневника ни с кем, кроме Дарьи Степановны Бубенцовой. Однако он вполне мог проболтаться о найденном на чердаке дневнике кому-то из пассажиров и забыть об этом, потому что на досужие разговоры в такси никто не обращает внимания.

Эта тема – дневник и преступления своих предков – волновала Некипелова достаточно сильно для того, чтобы подспудно всплывать в случайных разговорах. Да, так и есть. Если не Некипелов убил Бубенцову, если это сделала не исчезнувшая Татьяна Елисеева, то тем неведомым третьим, сообщником Лиды, мог быть пассажир такси, случайно услышавший о тайне сапфирового креста.

Что-то в этой версии не сходилось. К примеру, сколки, которые нашли при Дарье Степановне, были украдены из ателье Снежаны и гостиничного номера Татьяны Елисеевой. О них в дневнике не было ни слова, но почему-то преступник охотился именно за ними. Впрочем, эта деталь пазла обязательно должна была встать на место после того, как преступник будет вычислен и задержан. В том, что это вопрос времени, Снежана теперь была уверена. Главное, чтобы за это время с Татьяной Елисеевой, скорее всего не имевшей к преступлению никакого отношения, не случилось ничего страшного.

## Глава одиннадцатая

Разговор с Зиминым особого облегчения не принес. Нет, к словам Снежаны про таксиста Михаил отнесся очень серьезно, сказал, что она умница, и пообещал еще раз поговорить с Некипеловым. Информацию об исчезновении швейцарской тетушки он тоже оценил как тревожную, признав, впрочем, что заявление о пропаже родственницы полиция пока не примет. Слишком мало времени прошло.

– Миша, ты понимаешь, что он нашел сколок, который искал! Я посмотрела, в номере нет, а спрятать его тете точно было некуда. Он пришел в гостиницу, взял то, что искал, а Татьяну Алексеевну решил уничтожить как свидетеля. Она могла быть в номере, когда он туда пришел, или вернуться в момент поисков. Ясно только одно: либо он ее уже убил, либо вывез куда-то, чтобы убить.

– Ты очень мрачно смотришь на жизнь, – возразил Зимин. – Убить ее на месте преступник не мог, потому что тела в номере нет, а вынести труп из гостиницы все-таки дело непростое. Так что Елисеева-Лейзен ушла живая и невредимая. Почему ушла? Почему не звала на помощь, не попробовала сбежать?

– А и правда, почему? – задумалась Снежана.

– Тут может быть несколько вариантов. Первый – ей чем-то угрожали. Второй – она ушла из гостиницы добровольно.

– Но зачем?

Зимин немного помолчал, и Снежана даже взглянула на экран – хотела убедиться, что телефон не отключился на самом интересном месте.

– Снежинка, – ласково сказал он, – если считать, что ты была права и Татьяна Лейзен действительно приехала в Россию в поисках сокровищ, когда-то принадлежавших вашей дальней родственнице…

– …это не доказано.

– Подожди, не перебивай. Предположим, именно она искала Дарью Бубенцову, а не обнаружив у нее искомого, убила. Потом она специально внедрилась в вашу семью и получила один из сколков, который, по твоим словам, легко мог быть картой, указывающей, где спрятано сокровище. Она получила ее, а значит, вполне могла уйти из гостиницы, чтобы найти это место и забрать клад. Ее мог никто не похищать, Снежана!

– Откуда она в Швейцарии могла узнать о сапфировом кресте? Некипелов там водителем такси не работал. – Снежане, которая долгое время считала заграничную родственницу подозрительной, теперь отчего-то хотелось ее защищать.

– От частного детектива, нанятого для того, чтобы раздобыть информацию о семье. Вас же она нашла! И, кстати, она единственная, кто привязывает вас ко всей этой истории. Некипелов про вас не знал, Бубенцова тоже, в дневнике о вас ни слова. А вот частный детектив, который искал родственников Татьяны Макаровой-Елисеевой и вышел на вас, вполне мог и историю с крестом разведать, и про таинственный сколок узнать. Вот так-то, Снежана! Так что о судьбе тетушки не переживай раньше времени. К утру не найдется, будем думать, что делать.

Признаться, Снежану это нисколько не успокоило. Всю ночь она ворочалась с боку на бок без сна, обдумывая слова Зимина. Цельная картина у нее совершенно не складывалась. С одной стороны, приезд пожилой дамы в разгар пандемии по-прежнему выглядел странно. С другой, тетка ей нравилась, она была экзальтированной, как все богачки, но доброй и искренней.

И почему Снежана напрямую не спросила у нее, что тетушка делала в России две недели до того, как приехать к родственникам? Наверняка у той имелось простое объяснение. Почему так и не сделала ни одной фотографии, чтобы показать соседке Бубенцовой и снять все подозрения? Почему как следует не рассмотрела сколок, когда поняла, что он может быть ключом к разгадке? Где его теперь искать?

Несколько раз за ночь Снежана вставала, чтобы проверить маму, но та тихо спала, не проявляя признаков болезни. Из-за пропажи родственницы она расстроилась так сильно, что перед сном ей пришлось выпить корвалол. Снежана накапала двойную дозу, и теперь мама под воздействием препарата ровно и спокойно дышала во сне.

Утром, когда она проснулась, температуры не было и в помине, горло не болело, и мама уверяла, что чувствует себя отлично. Вопреки попыткам Снежаны удержать ее в постели, она решительно встала, приготовила завтрак и с воинственным видом уселась на кухне, требовательно глядя на дочь.

– Что твой друг Миша собирается делать для поисков Таты?

– Мама, он профессионал, – проигнорировала «друга» Снежана, – он пока не уверен, что тетя действительно пропала. Но пообещал мне, что прямо с утра вплотную займется этим вопросом.

– Что значит, не уверен? – Мама неточных формулировок не терпела и всегда смотрела в корень. – Если человек не выходил на связь сутки и не ночевал в гостинице, то каким еще словом это можно назвать?

В гостиницу Снежана успела позвонить с самого утра, и там подтвердили, что в свой номер постоялица не возвращалась.

– Мама, Михаил считает, что Тата может быть причастна ко всему происходящему. То есть он думает, что она может быть преступником, а не жертвой.

– Какие глупости! – всплеснула руками мама. – Ты сама тоже в это веришь?

– Мама, я не знаю, во что верить, – честно призналась Снежана. – Но приезд родственницы-миллиардерши в самый разгар творящихся вокруг непонятных событий – просто вишенка на торте этого високосного года. Я понимаю, что ты рада ее появлению, но до конца в эту сказочную историю так и не поверила. Извини.

– Не извиняйся, – сухо сказала мама. – Я понимаю все доводы, которые ты можешь привести. Это я виновата, что вырастила тебя таким скучным и приземленным человеком, который не верит в чудо. Впрочем, проблема не в этом, а в том, что ты – глуха к проявлениям человеческой теплоты. Конечно, ты не провела с Татой столько времени, сколько я, – ты работала, пока я показывала ей город, – но убеждена, что ты успела оценить, какой она добрый, чистый и открытый человек, не испорченный никакими миллиардами. Тата – не преступница, и когда ты это поймешь, тебе будет очень стыдно, что ты в ней сомневалась. Самое страшное: я убеждена, что сейчас ей действительно угрожает опасность. Она одна в чужой стране, ее не будет искать никакая полиция, и я вовсе не уверена, что Тата хотела бы оказаться втянутой в международный скандал. Мы обязаны ее спасти. Сами, с помощью твоего друга. Слышишь меня?

– Мама, он мне не друг, – вяло сказала Снежана. – Он следователь, ведущий дело об убийстве, и плясать под мою дудку не станет.

– Если он не вмешается, то будет расследовать два убийства, а не одно. – Мама чуть не плакала, и Снежана была готова тоже заплакать, потому что расстраивать маму не любила.

– Я сейчас еще раз ему позвоню, – воскликнула она, но тут раздался звонок в дверь.

– Тата, – всплеснула руками мама и бросилась в прихожую, – только бы это была она!

Однако на пороге стояла не пропавшая родственница, а следователь Зимин собственной персоной.

– Мишенька, – услышала Снежана мамин голос и покачала головой. Он уже «Мишенька». – Как я рада, что вы пришли. У нас тут ужасная ситуация.

– Да, Снежана сказала. – Судя по звукам, гость снимал ботинки в прихожей. Снежана вылезла из-за стола и начала расставлять на нем дополнительные приборы. – За ночь новостей о Татьяне Алексеевне не появилось?

– В том-то и дело, что нет. Это катастрофа, Мишенька! Вы проходите, пожалуйста, сейчас будем завтракать. И вы должны нам рассказать, как именно мы будем искать нашу Тату.

– Мама убеждена, что тетя не может быть преступницей, – сообщила Снежана, когда гость появился на пороге кухни. – Я рассказала ей твою версию, но понимания она не вызвала.

– Что ж, значит, будем строить другую версию, дорогие дамы. – Зимин сразу заполнил собой немаленькую, в принципе, кухню, протиснулся за стол, напоминая медведя, ворочающегося в берлоге, сел, сглотнул при виде теплых рогаликов с маком, тающего на них масла и тостов с авокадо, творожным сыром и лососем. В этом доме знали толк в еде, при одном взгляде на которую рот невольно наполнялся слюной. – Снежана, а ты ведь вчера оказалась права!

– Я всегда права, – мрачно сообщила Снежана, которой передалась мамина тревога. – Вопрос только в том, что с этим делать.

– Я с утра позвонил Некипелову, ну, этому, владельцу дневника, и попросил вспомнить, рассказывал ли он кому-то из своих пассажиров историю сапфирового креста.

– И? – подалась вперед Снежана.

– Некипелов действительно вспомнил, как около двух месяцев назад вез пассажира, которому стал рассказывать о том, что нашел человека, чьи предки упоминаются в найденном им на чердаке дневнике. И про крест рассказал, и про каторгу, и про все остальные события стопятидесятилетней давности. О том, как в архиве сидел, и о том, как ему повезло, что в роду Бубенцовых были только мальчики, так что семья не затерялась и найти Дарью Степановну, которая замуж не выходила, оказалось проще, чем он думал. Он даже адрес ее назвал в пылу разговора. Все сошлось, Снежинка, абсолютно все! Действительно есть некий третий.

– А это был пассажир или пассажирка?

Снежана поймала на себе возмущенный мамин взгляд.

– В том-то и дело, что пассажир. Мужчина.

– Но к Бубенцовой приходила женщина. – Снежана была немного озадачена. – Миша, а как Некипелов описал этого мужчину? Он молодой, старый?

– Не молодой, говорит, и не старый, примерно одних лет с самим Некипеловым, то есть от пятидесяти до шестидесяти. И если уж на то пошло, этот мужчина вполне мог быть детективом, а женщиной все-таки Татьяна Елисеева. – Зимин опасливо покосился на Ирину Григорьевну, и Снежана позволила себе улыбнуться.

– Мишенька, мальчик мой, это чушь, – возмущенно отреагировала мама, правда, не забыв добавить на тарелку гостю еще один сэндвич. – Таточка совершенно точно ни при чем, и мы должны немедленно отправиться на ее поиски.

– Мама, Михаил прав в одном: какой-то случайный пассажир такси не знал о том, что в нашем доме хранятся сколки Таты Макаровой. Некипелов не мог ему об этом рассказать, потому что сам понятия не имел. И единственной связующей ниточкой с нами, Машковскими, могла быть только тетя с ее нанятым детективом.

– А вот и нет! – гаркнула вдруг мама. Зимин даже жевать перестал от испуга. – У вас обоих совершенно не работает фантазия! Вы же сами говорите, что в этой истории помимо Некипелова, потомка каторжника, убитой женщины, потомка Авдотьи Бубенцовой, и нас с Татой, далеких правнуков Татьяны Макаровой, есть кто-то еще. И эти люди вполне могут быть родственниками третьей подруги, упоминающейся в дневнике, – Пелагеи Башмачниковой. Это в наших с Бубенцовыми семьях сочли разумным не передавать по наследству тайну сапфирового креста, поэтому ни мы, ни Дарья Степановна, царствие ей небесное, даже о нем не подозревали. Но потомки Прасковьи могли знать, куда в итоге подевался крест.

– Так если они знали, то почему не забрали его раньше, а начали искать только сейчас?

– Да откуда я знаю, почему? Может быть, одно поколение не считало нужным, следующему было не до того из-за революции, потом из-за войны, а все, кто родились после нее, вообще могли считать эту историю выдумкой, чем-то вроде семейного предания. И вот далекий потомок Прасковьи садится в случайно вызванное такси и слышит историю, которую ему в детстве рассказывали на ночь. Он понимает, что сапфировый крест действительно был, а все пути ведут к Дарье Бубенцовой, которую уже успел найти Некипелов.

– Он знает, что место нахождения креста зашифровано на кружевном сколке, – подхватила Снежана. – Из семейных легенд. Теперь ему надо обогнать Некипелова, успеть забрать у пожилой женщины сколок и найти ценный крест. Сколок может храниться либо у Бубенцовых, либо у Елисеевых. Но адрес Бубенцовой уже установил дотошный Некипелов, потому что она носит ту же фамилию. А потомков Макаровой-Елисеевой еще надо вычислить, и с этим можно не торопиться, потому что Некипелову о них ничего не известно.

– Так-так, этот человек подсылает свою сообщницу к Дарье Степановне, которая простодушно признается, что у нее есть древний сколок Таты Макаровой. Преступники хотят его забрать, для этого им надо убить Бубенцову, но почему ее тело оказывается в Фетинино? – У Зимина тоже горели глаза. Видимо, следователь чувствовал, что идет по правильному следу.

– Да потому что Дарья Степановна уже успела познакомиться с Некипеловым, и тот ей понравился. Он был первым, кто пришел к ней с расспросами о прошлом, поэтому, когда появилась неизвестная женщина и стала спрашивать про кружевной сколок, Дарья Степановна сказала, что отдаст его только Ивану Петровичу! – воскликнула Снежана. – Это же совершенно ясно.

– Тогда преступники предлагают Дарье Степановне вместе отправиться в Фетинино, чтобы отдать сколок Некипелову, завозят ее по дороге в лес, убивают, оставляют тело в чемодане, который, к примеру, просто валялся в багажнике, но, к их огромному разочарованию, старый сколок, бережно хранимый Дарьей Степановной, оказывается всего лишь рисунком кленового листа, покрытого морозным узором. – Зимин вел нить рассказа, словно кружево плел, Снежане даже на миг показалось, что она слышит привычный звон коклюшек.

– Зачем они оставили рисунок в чемодане? – спросила мама.

– Думаю, их разочарование было столь глубоко, что они вышли из себя, – пояснил Зимин задумчиво. – Кроме того, ничто не привязывало рисунок ни к жертве, ни к Некипелову. В его дневнике про кружево, как мы помним, нет ни слова. Это было чистое совпадение, что мы, найдя сколок, обратились за консультацией именно к тебе, Снежана. В результате нападения на твою дачу и ателье мы стали рассматривать в совокупности с совершенным убийством.

– Да, это потому, что пять лет назад Лиля Лаврова заказала у меня кружевное свадебное платье и с тех пор стала моей любимой клиенткой, – согласилась Снежана. – Все-таки жизнь закладывает такие петли, что куда там кружевам! Вот только как найти этих самых потомков Пелагеи Башмачниковой?

# Примечания

1

Использованы настоящие названия кружевных коллекций мастерицы фирмы «Снежинка» Елены Котоминой.

2

Использованы материалы книги С. Давыдовой «Русское кружево и русские кружевницы. Исследование историческое, техническое и статистическое». СПб. Тип. А.С. Суворина, 1892.

3

Подробнее читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Смерть на языке цветов».