Дарья Симонова
Кассандра пила массандру

Моему сыну

1. Вспоминальная дружба

Настасья Кирилловна, в отличие от прочих, звонила исключительно приятно. Она не жаловалась на здоровье и на прочие неурядицы, она напоминала о себе лишь в том случае, когда у нее была припасена лакомая история. Или гениальная догадка, которую она могла подать с изысканной драматургией. Впрочем, любая горстка житейской шелухи служила ей прекрасным материалом для словесного трамплина, и потому Настасья Кирилловна всегда была готова пойти в атаку. Особенно когда столь неожиданно расцвела Doritis pulcherrima[1], которую она по-свойски называла Пульхерия. Жемчужина ее домашних кущей! Бывали моменты, когда Настасья Кирилловна собой гордилась и была не в силах сдерживать себя узами скромности и терпения. В один из таких моментов она и решилась позвонить человеку, дружбой с которым дорожила трепетно и обреченно. Люди думают, что женщине, помешанной на комнатных растениях, никто не нужен. Тем более у нее и так есть семья. Незаслуженная роскошь! А тут еще мужчина, и он даже немного моложе – зачем он ей?

Чтобы размышлять и говорить, размышлять и говорить… Да, это роскошь, но доступная и безнаказанная, поэтому завидуйте на здоровье. А смущение о возрасте, об этой ничтожной разнице – патриархальная вишенка на торте.

Василий чувствовал себя здесь неловко. И правда – кто он для нее? У нее муж, взрослая дочь, у нее баклажаны сорта «Офелия» никак не расцветут… Но они с Кирилловной познакомились при неразрывных обстоятельствах. Ведь тот сюжет не закончен, преступление не раскрыто. Очень давнее преступление. Убийцу никто никогда не искал, смерть сочли ненасильственной. Некоторые люди в досужих тихих разговорах высказывали иные мнения, но они так и осели в памяти боязливыми намеками, неуместной конспирологией, а потом и вовсе выветрились. Да и самих людей теперь не вспомнить. Осталось два последних адепта теории заговора – Василий Субботин и Настасья Кирилловна Кадочникова. Оба знали Леню Сабашникова, но в непересекающихся орбитах, и познакомились много позже его ухода. Произошло это на поминках, в первые годы после Лениной смерти представлявших собой многолюдную бурлящую вечеринку, на которой Василий чувствовал себя неуместно – по неприближенности своей к скорбящим. Настасья Кирилловна чувствовала себя схоже, но до поры до времени Вася об этом не догадывался, да и видел ее раза два до того, как они, по сути, предстали друг перед другом. Случилось так, что однажды на день памяти в назначенный час пришли только они двое. Постояли у могилки, подождали прочих. Отчего ж не подождать – день теплый, майский, цветущий… У Настасьи предусмотрительно нашелся легкий поминально-кладбищенский набор – дешевое вино из пакета и пирожки с яблоками. У Василия не нашлось ничего – он привык оплачивать посиделки в кафе… Вот так они и подружились, если это можно назвать дружбой. Впрочем, по нашим временам хорошо уже само присутствие той стихии связующих нитей, для которой никак не решишься подыскать название.

Помнится, в тот день они разговорились о… легкой жизни. Странная тема для этого места, но, быть может, как раз тут она и имела смысл. А если вспомнить Леньку – то в самый раз. Легкость была его главным ориентиром. Любое дело, даже сакраментально неподъемное, должно содержать в себе этап спонтанной эйфории, чувство принимающих объятий фортуны, короткую вспышку на подкорке – «все получится»! И вот именно это мгновенное озарение – знак того креста, который стоит тащить на хребте хоть всю жизнь! Священное чувство просвета сквозь треснувшую скорлупу – вот он, принцип Сабашникова… У Настасьи Кирилловны накатили короткие слезы при воспоминании – видно, принцип для нее тоже много значил.

С тех пор они с Василием начали перезваниваться, точнее, звонила она – а он охотно играл вторую скрипку. И правда, зачем проявлять инициативу и вторгаться в семью, мало ли чего муж подумает. Но Кирилловна быстро нашла Василию зримое и насущное применение в качестве самостийного компьютерного умельца. С этого момента новый визави был вхож в ее дом в уважаемом любым мужем статусе. Василия это и смущало, и забавляло. Кстати, супруга Настасьи Кирилловны он пока так ни разу и не видел. Его зовут Илья. Жена – почти героиня Достоевского, муженек с библейским именем – неплохая завязка сюжета…

– Василиус! Ты когда-нибудь думал пристально об Эмме?

Вот что спросила Настасья Кирилловна безмятежным ленивым летним вечером, когда Василия по-комариному тонко и противно покусывала совесть: опять он провел день в недопустимой праздности! Надо возрождать дело, вдыхать жизнь в увядший сайт, заниматься рекламой – о, как он все это не любил… Он любил… пристально думать! Но не об Эмме, конечно. Ведь она была живым свидетельством поражения. Эмма, подруга и покровительница Лени. Версии насильственной смерти строились именно на ней, но все они остались лишь беспомощными догадками. Зыбким основанием для них служила тень могущественной фигуры… и, да, снова мифический муж, которого никто не видел, но призрак которого источал криминальный дух. Словом, был у Эммы муж, с которым она, похоже, заключила пакт о ненападении. При жизни Леньки сценарий этого треугольника был мирным и прагматичным: у Эммы и супруга общий бизнес, и они не расходятся, чтобы его не делить. В остальном – отношения абсолютно свободные! Никакой мещанской ревности. Никакой!

– Настасья Кирилловна, чтоб не сказать Филипповна, – поддержал Василий их обычный обмен приветствиями, – на что вы намекаете?

– Ты помнишь, как она вела себя после смерти Леньки? – Голос ее дрожал от азарта, освященного веками: ведь всякое запутанное преступление должна разгадывать умная женщина, не имеющая к нему никакого отношения! Закон Кристи – Хаммурапи – Мэрфи и еще бог знает чей…

Василий не помнил, как вела себя Эмма. Не мог помнить. Тогда он уже не водил с Ленькой той бесшабашной и варварской дружбы, как в ранней юности, когда они наперевес с железяками ходили в битвы с нациками, чьи банды расплодились в Питере 1990 года. Бритоголовые совершали набеги на хиппи, живущих в сквотах. Это были две противостоящие друг другу стихии, это были битвы не на жизнь, а на смерть. Но вот именно тогда на Васиной памяти никто из наших, из праведных детей цветов, не погиб, и это рождало великий детский восторг победы, чей вкус остался в душевных закромах до сих пор. Хотя потом последовало столько страшных и незаживающих потерь – да вот хотя бы и сам Ленька! Но он ушел непобежденным.

На тот момент Василий уже утратил пульс дружбы. Они с Сабашниковым общались урывками. Эмму тот не афишировал. Но и не скрывал, конечно. Она поражала… очень спокойным лицом. Василий никогда доселе не видел таких лиц. Как у статуи! Все древнегреческие трагедии отгремели тысячелетия назад, и что еще может потревожить этот лик… И это лицо садилось в роскошную машину, каких и не было больше в стране – или так казалось? Вот представьте, что Ника Самофракийская… ладно, не Ника, она без головы, но Венера как-то банально! – словом, представьте, что кто-то из этой когорты садится в «лексус» – хотя не в жигуль же им садиться! – и едет в… Куда бы она ни ехала, жди беды, разве не так?

Вот таким образом Василий и запомнил подругу Лени Сабашникова. Штрихом напоследок осталась похвальная выносливость: древнегреческая богиня могла их всех, слабаков, перепить.

– Настасья Кирилловна, помню только одно, – признался Василий. – Эмма блеснула погребальным спонсорством и отгрохала Леньке памятник. Когда я его вижу, мне начинает казаться, что наш раздолбай Сабашников был криминальным авторитетом. По идее я должен быть ей благодарным – сам-то не дал ни копейки. Но ведь меня никто и не просил, мы ж с вами были сто пятидесятой водой на киселе. А те, кто размахивал кошельками в праведном порыве увековечить память друга, утекли в Лету, чему мы с вами были свидетелями…

– Насчет памятника ты зря, – нетерпеливо возразила Кирилловна. – Скажи спасибо, что такой есть. А тебе, конечно, надо, чтобы его Эрнст Неизвестный делал?! Нет, Василиус, я тебе хотела сказать совершенно о другом. Я вспомнила одну деталь, которую теперь увидела в ином ракурсе.

– Внимаю, Настасья Кирилловна!

Он соскучился по разговорам о Леньке, потому что в них жила молодость. Они были долгими, они освобождали от нынешней текучки, от унылого сегодня, закованного в нужду, в унизительное забвение и разобщенность. Какое удовольствие – бросить дела, бессмысленные и не приносящие долгожданного катарсиса, и погрузиться в давно минувшее волнующее вчера, погрязнуть в светлом прошлом, когда все неслось и переливалось всеми радостями бытия… Давно умерший друг был гораздо живее нынешней жизни, как некогда в советской парадигме злобный лысый гоблин был «живее всех живых».

– Так вот, – продолжила Настасья, – помнишь ли ты, как Эмма проявляла пристальный интерес к Ленькиным друзьям? А лучше сказать, к его окружению мужского пола, ко всем этим веселым плакальщикам, которые быстро забывали, по ком они плачут. На сборищах сидела с кем-нибудь из них в обнимку. И ни одна живая душа не смутилась неуместностью этого! Свобода нравов, я понимаю… Леня и сам был такой, это я тоже понимаю.

– Настасья Кирилловна, вы очень великодушны в своем понимании, в отличие от меня.

– Ты дослушай, потом съязвишь! – строго оборвала Кирилловна и, понизив-смягчив тон, продолжила: – Ты вообще понял, о чем я? Ты видел, как она однажды – ты был тогда, я помню! – вешалась на шею какому-то беззубому художнику?

Василий усмехнулся.

– Что ж, аристократов тянет вниз, плебеев наверх.

Последовала пауза, что явилась стремительным трамплином к возмущению.

– Это ты Эмму назвал аристократкой?! – вскрикнула Настасья в священном ужасе.

– Не ловите меня на слове, это всего лишь цитата. Конечно, я понимаю, о чем вы. Однажды мы с бывшей женой… хотя стоп! Давайте, как говорится, начнем с азов. Эмма была замужем, что ей не мешало фактически жить с Сабашниковым. Заметьте, что у нее с мужем был не развод де-факто, когда брак сохраняется только на бумаге, – нет! Они именно жили вместе, растили ребенка, оба участвовали в общем бизнесе. Словом, у них сохранялась тесная связь.

– Ради денег, – вставила Кирилловна.

– Пусть так. Но, в сущности, не столь важно, что является скрепкой для брака, главное, что она его держит. Я это к тому, что при этом у Эммы были открытые близкие отношения с другим мужчиной, о которых знал муж. Так что же в таком случае удивляет вас по части ее фривольностей с беззубыми художниками? Это совершенно обычное для нее поведение.

– Нет, Васенька, это было демонстративное поведение! – яростно заключила Кирилловна. – То, о чем ты говоришь – мы это много раз обсуждали! – с этой Эммой и ее двойной игрой, – темная история. Но что бы там у нее ни было с Леней, она могла бы просто из элементарного уважения к его памяти сдерживать свои инстинкты. По-моему, это очевидно и даже кошке понятно.

– Сдерживать? А зачем?! Ты ж сама видишь: никто ее поведение не осуждал. Напротив, кажется, она была королевой вечера тогда. Тебе не приходило в голову, что этот одиозный роман с нашим с тобой общим другом – самое сильное ее переживание? И она хотела его продлить всеми мыслимыми способами, даже вот таким парадоксальным. Снять все сливки! Может, она никогда раньше не чувствовала себя в центре мужского внимания. Я как раз об этом и начал рассказывать… Мы с моей бывшей приехали на дачу к одним симпатичным, но не близко знакомым мне ребятам. Я тогда зажигал со всеми, считая неразборчивость эффективным методом познания. И вот тогда мы застали какие-то объедки праздника, потому что хозяева дома накануне рассорились. Иришка, хозяйка дома, куда-то убежала в обиде, а ее муж Борька… в компании Эммы и еще каких-то случайных хлыщей бодрячком продолжал банкет. Нетрудно догадаться, кто был его спонсором… И в этом прокисшем антураже, среди понабежавшей халявы Эмма чувствовала себя прекрасно и, как вы изволите выражаться, висла на шее у Борьки. «Вот козел!» – подумал я. А про Эмму ничего не подумал. Шляясь с Ленькиной шоблой, она… как бы продолжала быть с ним. И я понимаю ваши чувства, это низкий способ помнить – но хотя бы такой! Вот как вы про памятник сказали: хотя бы такой…

– А теперь послушай мою версию! – с колкой обидой того, кто принес кролика в шляпе, а его все никак не дадут явить почтенной публике, изрекла Настасья Кирилловна. – Эмма наверняка знала о слухах по поводу ее причастности к смерти Лени или причастности ее мужа – не суть. А может, она априори понимала, что молва такая пойдет. И тогда она… начала заводить интрижки напоказ. Собственно, никаких отношений с этими беззубыми или зубастыми типами у нее и не было, но важно, чтобы мы все думали, что они есть! Что у Эммы действительно так называемый свободный брак, что ее мужу наплевать, где она и с кем. Понимаешь?! То есть она снимает с него и с себя всякие подозрения. Но ведь если они с муженьком были бы совершенно ни при чем, так вряд ли она бы вообще озаботилась защитой своей репутации… Словом, это косвенная улика.

– Нет, улика – это другое, – задумчиво возразил Василий. – Да и… стратегия преступника, если предположить, что она преступница, тут слишком уж тонкая. Мне думается, это не про Эмму.

– Понятно, что через столько лет моя догадка бессмысленна! – не уступала Настасья. – Но у меня в голове словно пазл сошелся, когда я это поняла. Я всегда не могла понять… какой-то в этой Эмме диссонанс, надуманность, наигранность…

– Все наши догадки о Ленькиной смерти бессмысленны.

Василий это сказал в большей степени самому себе. У него слишком долго не было достойной задачи, над которой он мог бы всласть поломать голову, а в таких случаях он обращался к давно минувшему и до сей поры так и не обретшему достойного объяснения. Хождение по кругу!

Настасья Кирилловна после того разговора осталась явно разочарованной. Ее компаньон по догадкам и версиям не поддержал праведного порыва. В нем проснулась какая-то неуместная и бестактная рациональность. Василий сам себя корил за ту разумную провокацию, которой порвал милые аргументы Кирилловны в клочья. Она-то наивно верила, что любым своим подозрением можно помочь следствию. «Мы могли бы пойти и дать показания…» Куда и кому мы могли бы их дать, когда и дела-то уголовного не было! Уж не говоря о том, сколько воды утекло.

– И ты смогла бы заявить на Эмму исходя из своей очаровательной дамско-детективной догадки? – насмешливо вопрошал Василий.

Настасья Кирилловна оскорбленно молчала. Это ж совершенно другой поворот! Одно дело – ломать картонные копья за невинно погубленного друга, другое – вполне осязаемый донос. Но уличить в таком намерении человека отчаянно гуманного – жестоко.

Потом Василий с благодарностью вспомнит этот день, и эту версию Кирилловны, и ее запал – потому что она умела, сама того не зная, почувствовать верную тропу сюжета.

2. «Эта музыка будет вечной…»

София боялась радоваться – и трещала по швам от рвущейся наружу бесстыдной оголтелой надежды. Наконец-то… ее пригласили на собеседование! Как глупо и унизительно радоваться этому ей, стреляной воробьихе. Наконец что-то стоящее! Но не сметь обольщаться! Она долго пыталась урезонить себя привычной формулой «так уже было, много раз было, и что потом…», но чувствовала, как катастрофически впадает в ничтожество. Методика «антисглаз», которая заключается в притворном глухом пессимизме, стала непосильным ритуалом. Чертовски сложно держать тело в аристократической схиме, когда хочется… жрать!

И как только люди умудряются экономить на еде?! С голодным мрачным раздражением вникая в магазинные акции и скидки, Соня тем не менее никак не могла уложиться в назначенный себе лимит. Говорят, самое выгодное – варить суп. Как бы не так! Если его варить не только для Андрюхи – а для ребенка это необходимый элемент рациона, как внушили нам предки! – но и самой к этому супчику прикладываться, то его совсем ненадолго хватает! Поборники здорового питания проповедуют и его ценовую доступность – если, конечно, не лениться и готовить, готовить, готовить… Но так можно тихо сойти с ума. Нет, организму категорически необходима эндорфиновая пища, а она числится вредной. И недешевой! Только не надо про бананы и шоколад – это сказки для младшего школьного возраста. Измотанному и израненному горьким опытом организму требуется… ну, хотя бы кофе не меньше шести кружек в день. Приличного, а не со вкусом подгоревших опилок, который покупаешь из экономии и пьешь с чувством проглоченной мухи. Вспомните слова Фроси Бурлаковой: «Мне бы чаю стаканов шесть». Во-от, а прожив нервной взрывной городской жизнью, она наверняка заменила бы чай на кофе, если не на что-либо покрепче… К тому же здоровой пищей Соня катастрофически не наедалась! А сладости… они стали совершенно непредсказуемы! Даже раскошелясь на давно любимое и шикарное, можно получить отвратительную пальмовую подделку. А уж что говорить о повседневных печенюшках, которые когда-то поедались килограммами, а ныне совершенно несъедобны! Соня спрашивала себя – может, это синдром изобилия? Истерия ненасытного потребления, притупившая вкус?

Возможно. Но как нелепо оказаться избалованным бессребреником…

Впрочем, есть еще порох, и не все пока опротивело – и хлеб насущный таки пока держится в лидерах списка соблазнов. Ведь тут и там проросли уютные пекарни с дивными расстегаями и пирожками под названием «мешочки с вишней и яблоками». Вкуснейшие… но цены-то на них космические! Нет, на еде стало совершенно невозможно экономить. А еще надо учесть внезапные гастрономические прихоти, когда вдруг ни с того ни с сего мучительно хочется жареной картошки с солеными груздями! И как назло, именно тогда, когда ты этого совершенно не заслужила: дядя Боря, мамин сосед-грибник, так и не поздравлен с юбилеем! А ведь маменька просила…

Словом, все, кто знал Соню близко, считали ее капризной привередой по части еды. Разумеется, без осуждения, но с насмешкой – особенно обидной сейчас, в темную полосу нужды. Ничего не оставалось – пришлось низко пасть и просить деньги у больного отца. А ведь это она должна была ему помогать!

Больной человек с трудным характером – это двойной урок смирения. Но София его выдержала, вернее, умело притворилась, заранее превратившись в соляной столб. Это возможно, если потратишь минут десять на медитативное самовнушение, которое в числе прочих висело над рабочим столом, приколотое булавками к обоям. Оно переводило отца в ранг чужих людей, которые ничем не обязаны Софии и которые совершают великое благо тем, что ей хоть чем-то помогают. После моментального, бодряще-обжигающе-ледяного погружения в бездну становилось действительно проще. Посмотри на близкого человека, как на прохожего, – и все ужасы родства на несколько минут утратят силу, как боль от морфия. И даже может нежданно выпрыгнуть из пучин отчуждения шальная рыбка благодарности.

Но вот визит к отцу закончен, и начинается самое трудное: дверь за Софией захлопнулась, она раздета – с нее сорван волшебный плащ иллюзии. Иллюзии, что она укрыта заботой, как елочка под снегом, что она все еще колючая веточка на родовом древе. Сегодня прокатило, на полмесяца денег хватит – а дальше? София приехала домой, съежившаяся в разгар жары от настойчивых перспектив, нарисованных папенькой: «Ты готовь Андрея в кадетский корпус, ты сама его не прокормишь…» В свете недавнего скандала с отравлением детей именно в кадетском корпусе – да разве важно, что в другом городе! – София ощетинила на родителя внутреннего тигра… Но тут же взяла себя в руки. Он дал деньги, он теперь чувствует себя вправе побесноваться – но его надолго не хватит. Он выдохшийся хищник.

Но, боже, почему не жизнь, а сплошная репрессия?! Спасительный звонок прозвенел утром. Дал помучиться полночи. И вдруг уважительный голос:

– София, нам понравились ваши работы. Мы хотим поговорить с вами насчет возможного сотрудничества…

Соня изо всех сил старалась не выдать ликования. Назначила встречу «лучше в четверг», создавая ореол своей востребованности и загруженности. Но это скорее по привычке, на всякий случай. Она была убеждена, что этим невинным блесткам, пускаемым в глаза «нужным людям», давно никто не придает значения. Нынче о человеке можно узнать почти все, не встречаясь с ним вовсе, и это грустно… словно ты уже умер!

– Я могу подъехать в удобное для вас время и привезти вам сборник! – надрывалась Соня произвести хорошее впечатление на студию документальных фильмов, куда очень хотела попасть. Речь шла о сборнике лучших сценариев короткометражек… Пусть это был малоизвестный конкурс, каких нынче тьма, пусть его давно закрыли – но в сборнике был и ее сценарий!

– Нет, спасибо, пришлите ссылку на конкурс, мы посмотрим… – был ответ, по которому, в общем-то, все было ясно. Ведь опыт показал, что Соня зря принимает отстраненность за неминуемое следствие цифровой эпохи. Не важно, что в масштабах статистики это так. Важно, что когда именно ее не особенно хотели видеть, то ее не хотели видеть, и больше ничего. А она, глупая, пыталась объяснить, что сборника нет в Сети, что он получился интересный и необычный, что талантливые ребята… и так далее и, к сожалению, везде.

Но теперь-то, теперь с ней желали встретиться лично! И она знала, что без личных реальных телесных взаимодействий ничего в мире не получается, и виртуально пока еще не покушаешь и не поспишь, не посмеешься и не поплачешь и не родишь ребенка, а что до суррогатов секса, то они так и остались суррогатами. В общем, на пятой чашке кофе Соня уже лихорадочно соображала, что она наденет на эту встречу – единственную за полгода, а потому судьбоносную.

– Нет-нет, это будет очень быстрая работа! – категорично встряла в разговор особа в клетчатой шляпке. Она как-то незаметно встроилась в пространство кабинета и искала что-то на полках с книгами, гроссбухами и толстыми офисными папками. Она словно и не входила, а материализовалась здесь, и вроде как не прислушивалась к разговору – но встряла очень вовремя.

Милый мужчина в загадочно синем костюме с усталой симпатией взглянул в ее сторону.

– А это Стелла, руководитель нашего творческого звена, – представил он «шляпку».

Соня с дежурной улыбкой кивнула.

– Насколько быстрой должна быть эта работа? – спросила она, не сумев скрыть дурные предчувствия.

– Полтора месяца, – заявила не моргнув глазом Стелла.

Именно в этот момент Соне стало понятно, что шляпка скрадывает недостатки фигуры, обыденность лица и дурной характер. И венчает все это несовершенство имя Стелла… жестокое сочетание! Без клетчатой шляпки не обойтись.

– Это шутка? Вы даже еще не поняли, в какой форме вы хотите… или заказчик хочет запечатлеть себя для истории. Это будет фильм или фотоальбом с историями, как вы мне писали, или это будет…

– Нет-нет, дорогая Соня, мы уже все решили! – всплеснул руками милый мужчина. – Мы будем делать ролик. Минут на пятнадцать. Дольше никто смотреть не будет. Ролик о бессмертии. – И все мелкие морщинки на лице милого человека сложились в удивительный солнечный рисунок, стремящийся к одному центру.

«Понятно. Очередной бред». – Соня уже лила внутренние слезы по несбывшемуся авансу, что, видимо, отразилось и во внешних чертах, ибо Стелла в дурацкой шляпке заметно напряглась насчет бессмертия. Она неожиданно шумно подсела за стол переговоров и в нескольких штрихах обрисовала задачу, походя оттеснив синий костюм. Рабочая перспектива вряд ли стала намного яснее. София пронзительно пожалела о том, что придется иметь дело с ней, а не с милым человеком.

Итак, планы у конторы под названием – вы не поверите! – «Земляничные поляны» были грандиозные. Ролик – это лишь вершина айсберга. Потом был запланирован чуть ли не второй «Улисс» по значению – только не в масштабах мировой литературы, конечно, ведь это слишком мелко! Будущий талмуд потрясет основы мироздания. Это будет книга, в которой все объяснят про то, как хранить сознание гения вечно. То есть, допустим, Бах умер, но продолжает сочинять музыку. Можно представить, сколько он еще устроит полифонических революций! Шутя напишет рэп… В общем, задаст вселенной жару!

– Да, у нашего заказчика амбициозный проект! – упивалась шляпка заодно и своей сомнительной значимостью. – Но делать его нужно быстро. Это новое поколение, у них все расписано, каждая минута на счету. Они очень рациональны, если не сказать – прагматичны, в использовании своих ресурсов. Он выделил для интервью с ним два часа в следующее воскресенье. Прошу вас освободить это время…

Соня представила, как Матфей, Марк и Лука пишут Евангелие наперегонки, а хитрый Иоанн обгоняет их на повороте…

– А кто он, этот заказчик? – Мысленно ущипнув себя, сосредоточившись и едва скрывая раздражение, она, наконец, вставила свой вопрос по существу. В конце концов, ее пока никто не спросил, согласна ли она плясать под дудку каких-то самоуверенных юнцов…

– Как, вы не знаете? Разве вы не изучили материалы, которые я вам присылала?!

«Боже мой, – пронеслось в Сониной голове. – Забыла напрочь! И… не жди ничего хорошего, когда тебе присылают какую-то занудную лабуду в таблице. Разве я бухгалтер, чтобы изучать эти простыни в экселе!»

– Простите, но я не получала вашего письма, – как можно более благостно солгала София.

На слегка сплющенной, как у британской кошки, физиономии Стеллы отразилась злость. Но деваться ей было некуда, пришлось дать краткий анамнез своих табличных излияний. Итак, таинственный заказчик – создатель самой популярной интернет-платформы для поиска работы и подбора персонала Strekoza.com. Савва Лёвшин. Суперуспешный двадцативосьмилетний обитатель списков «Форбс». Он хочет препарировать, как лягушек, своих родителей, чтобы не совершать их ошибок. Также следовало опросить его школьных учительниц, разыскать по сетям друзей детства, узнать, что они помнят о вундеркинде Лёвшине хорошего, но особенно плохого! С родителями – аналогично! Следовало опросить не только дружественных персонажей, но и их… врагов. Не удивляйтесь, это всего лишь один из многих новаторских методов сногсшибательного проекта. И еще предполагалось детально изучить медицинскую карту главного фигуранта. С самого младенчества.

«Например, не хватил ли маменьку родимчик, быстро ли зарос у чада родничок, не было ли желтушки… Господи, за что мне это?!» – закипая, думала Соня, но сдержалась, пробормотав вслух лишь о том, что, видать, у парня в жизни что-то пошло не так, раз уж он вспомнил о детских болезнях. Она не хотела разозлить Шляпку еще сильнее, но у нее явно получилось. Чтобы загладить неловкость, она пошла на попятную:

– Я имела в виду… я хотела спросить… это весьма необычно, чтобы столь молодой человек озаботился бы итогами жизни, точнее, вредоносными программами, которыми мы все нашпигованы с детства. Ведь, насколько я поняла, его бизнес пока идет в гору, он не рассорился с компаньонами, не разорился, жена при разводе еще не отобрала львиную долю капитала… Это я схематично накидала события, после которых люди задумываются об истоках своих неприятностей. Начинают копаться в родовой мистике – а кто и в подлинной истории. А пока гром не грянул, они с рычанием куют железо, не отходя от кассы, и ни о каких наследственных изъянах и думать не думают.

– Это несколько примитивный взгляд на бизнес, – возразила Стелла, но в ее голосе зазвучали неожиданно солидарные нотки. – Савва – человек необычный. Уверена, что вам будет интересно с ним пообщаться. Ближе к воскресенью я вам дам точные координаты нашей воскресной встречи.

– Еще хотелось бы понять, какое отношение ко всему этому имеет бессмертие… – вовремя спохватилась София, дабы не мыкаться полторы недели в ехидном недоумении.

К Стелле вернулась строгость руководителя – этакая подчеркнутая тщательность персоны, которая отродясь ничего не умела, кроме как руководить.

– Тема бессмертия – пятый, высший уровень нашего многозадачного проекта. Вы пока лишь подошли к первому.

На этом женщина в шляпке дала понять, что аудиенция закончена.

Про аванс пока ни слова.

Впрочем, по ходу разговора Соня и без того распрощалась с этой светлой мечтой.

…Все-таки она сегодня потревожит Агапыча. Взмолится. Он ей прилично задолжал за всю проделанную работу. За все эти годы! А ведь Соня давненько не взмаливалась – какая-то копеечка у бедолаги должна была накопиться по ее душу.

Ирония судьбы не знает пределов: старинный дружище, благодетель-нахлебник и немного плут – Агапыч с успехом воплощал в себе все эти ипостаси – тоже интересовался темой бессмертия. Хотя использовать столь обыденное слово «интересовался» – обидеть лучшую часть многогранной натуры Агапыча, апостола непровозглашенного кибер-Бога, застрельщика идеи хранения души на электронных носителях. Он много лет писал отчасти научный, отчасти богословский, отчасти мистический и отчасти, конечно, бредовый труд о том, что человеческое предназначение в том и есть, чтобы найти способ консервации частицы Божьей. Пока человечество с дикой свирепой кровожадностью уничтожает самое себя, миллиарды уникальных и, как мы знаем, неповторимых микрокосмов – разве может оно быть достойно лучшей участи, чем имеет сейчас?! Нет, конечно. Создатель ждет от нас прорыва. Не местечковых всхлипов типа «Я Нотр Дам» – это же часть от целого… Save anima[2] – вот что достойно воплощения!

Вместе с тем синхронную и конгениальную задачу, а именно бессмертие физической оболочки, Агапыч пока не наделил стройной теорией. Тут были сильные колебания. Пока он остановился на том, что в будущем, в этом пока непредставимом и грандиозном киберфантазме, не всем понадобится габитус. Особо продвинутые обойдутся без него. А кому будет необходимо по старинке облачиться в кровь и плоть – тот прибегнет к помощи нанотехнологий.

– Разве в теле не живет память? Разве любовь не пронизывает каждую клеточку? Так что прости за трюизм, но отделима ли анима от своего домика в солнечном сплетении и от сердечных флюидов? – лениво вопрошала Соня.

– Вот из-за этих-то древнейших предрассудков мы и не движемся вперед! Отделима, неотделима… Никто еще не разрабатывал идею сохранения человеческой индивидуальности как ментального ядра или так называемого духовного тела. Мы – первопроходцы! Естественно, на данном этапе есть непроработанные направления. Это пока теория. И комплекс вопросов биосейвера… строго говоря, это уже не моя задача. А то некоторые умники начинают меня терзать насчет перенаселения планеты в случае, если смертность будет сведена к нулю… Космическая незрелость! Ведь мы сейчас еще только намечаем перспективы на будущие столетия. Кто знает, что будет с человечеством ко времени внедрения нашей доктрины? Может, пол-Земли уже переселится на Луну или в параллельные вселенные! Сверлить меня узкопрактическими вопросами – то же самое, что спрашивать Парацельса о побочных эффектах пенициллина, то есть плесени из фамильных склепов, целебные свойства которой ему открылись в шестнадцатом веке… а собственно пенициллин был синтезирован лишь в двадцатом.

– Почему же ты обо всем этом не напишешь? Ты же в издательстве работаешь…

– Пока все в очень сыром виде! – сокрушался апостол Агапыч. – И… что значит в издательстве? Ты предлагаешь мне изложить доктрину такого масштаба в серии вроде «Лечимся на дому» или «131 способ победить инсульт»?.. А сделать внесерийное грамотное издание на должном уровне… да кто ж мне это даст?! И кишка тонка у нашей конторы. Уровень позорный! Они ж запоют своего привычного Лазаря: мол, где коммерческий потенциал и все такое. Ты же сама все знаешь…

Когда Соня ему звонила, чтобы попросить свои честно заработанные деньги, приходилось помнить, что доктрина всегда на первом месте. Доктрина, затем четверо детей, и только потом уже – старинная подруга в числе других внештатников. Агапыч по ряду причин придерживался мнения, что человек «за бортом», вне корпоративной паутины, работает лучше. Поэтому он своих свободно плавающих наемников ценил, хотя и задерживал им оплату. Но старательно обновлял и, можно сказать, апгрейдировал их надежду.

Однако сегодня не взял трубку. И Соня привычно его оправдывала. Злиться себе дороже. Агапыч подчеркивал, что она осталась единственным человеком в его когорте, не имеющим специальной квалификации. Его заповедь о том, что книгу – например, о кораблестроении – должен писать, редактировать и корректировать только кораблестроитель, нарушалась ради Софии. Она же, в свою очередь, не то чтобы благодарила его… это было другое, куда более важное для Агапыча. Некое глубокое внутреннее допущение, что его шизоидная компонента бессмертия – и впрямь когда-нибудь будет признана искрой гения. А почему нет? История знала немало таких примеров. Просто Агапыч – бедный, чокнутый, дешево одетый, социально не защищенный. А есть богатый преуспевающий Савва Лёвшин, у которого в голове – те же тараканы. Их воображаемый тандем может горы свернуть. София усмехнулась и заглянула в холодильник в поисках духоподъемной краковской колбасы. Мечтать и бредить лучше на сытый желудок. Тем более – возвращаться с небес на землю. Похоже, что пока надежда лишь на папенькино вспоможение с мучительными побочными эффектами…

3. Печальный Бельмондо

Миша Камушкин терпеть не мог, когда ему мешали думать. А это происходило постоянно, хотя он считался лучшим специалистом по продвижению продукта в своем офисе. Лучше, конечно, умолчать о том, что он был единственным специалистом, кроме новенького, поступившего на работу недавно и гордившегося какими-то смехотворными успехами по продвижению лечебных наушников. Нет, вы только подумайте – резина с каким-то особенным покрытием, воздействующим на выработку эндорфинов! А вдобавок сказочный бонус в виде улучшения слуха в случае постоянного использования… как там он их окрестил… чудо-наушников «Морская раковина»! Услышав это, Миша взорвался едкими аплодисментами и предложил парню переименовать свое подшефное детище в «Лечебную лапшу на уши». Пацан оказался без фанаберий, и вскоре они были если не закадычными друзьями, то приятельствующими коллегами, взаимно не вторгавшимися на чужую территорию.

Когда-то Миша думал о том, чтобы из нужды создать пользу. Из ностальгии по вкусной советской бедности, которая остро будоражит активных потребителей. Не всех, разумеется, только часть, другие активисты исповедуют идеологически иные кулинарные ценности. Впрочем, Камушкину давно надоело копаться в этих противостояниях, главное, что вкусовые пристрастия – это алхимия нашего тела, а ему по большому счету совершенно наплевать на внешний политический окрас организма. Для него, например, гораздо важнее, получал ли индивид грудное вскармливание или был искусственником. С детства это словечко нравилось Камушкину куда больше, хотя его матушка искренне гордилась, что обоих детей выкормила, как положено природой, своим питательным молоком. Изобильным и жирным. Но эту правильную и правдивую материнскую легенду затмили рассказы о смутных временах, которые сам Миша помнил… пардон за каламбур, смутно. Мама вспоминала, как отпустили цены, началась голодуха, и она кормила семью блинами на сухом молоке из гуманитарной помощи от дружественных европейцев. В этой помощи было и детское питание… казавшее таким вкусным, что матушка, забыв приличия, ела его ложками в сухом виде. Слушая эти рассказы, Миша отчего-то и сам начинал ощущать на губах вкус этой манны небесной из жестяных банок. Он был уверен, что знает его, запретный вкус ненастоящего, к которому нельзя привыкать, потому что в нем непременно содержится манок, ловушка…

И он использовал эту… и невинную, и пагубную тягу к запретному в одной из своих стратегий продвижения смеси для блинчиков. Он долго терзал художника, требуя изобразить на упаковке кормящую мать. Без натуралистических перегибов, разумеется! Художник Мишу проклинал, потому что кормление младенцев ни в коей мере не вписывалось в его художественную концепцию. При чем тут вообще эта тема, когда речь о блинах?! Тем более в той фоново-призраковой форме, которую пытался навязать Камушкин, а был он тогда и сам новичком, который во что бы то ни стало хотел зарекомендовать себя ураганным лютым беспринципным спецом в деле продвижения сухого человеческого корма. Да, именно так, потому что, внедряясь в корпоративного монстра, нужно и самому быть волком. И главное – брать сразу, нахрапом, чтобы никто не успел в тебе усомниться! И хорошо бы сначала предложить как будто заведомый вздор, но чтобы он потом выстрелил ощутимой прибылью – и вот тогда твою неудобную вредность и вслед за ней хамоватое упрямство оценят! И будут ходить за тобой на цыпочках, по запаху определяя твое сегодняшнее настроение… Такова была Мишина молниеносная тактика. В художнике он породил холодную ярость, но в итоге тот сделал то, что нужно. Концепция прогнулась под усладу патриархального ока, только вместо понятной коровы, из молока которой как следствие получаются блины, явился вселенский образ материнства – почти что Дева Мария кормит ребеночка прямо на сенокосе. Христианские аллюзии пришли по ходу творческих мук – художник без задней мысли облачил женщину в синий сарафан, но это был лишь один из отвергнутых им вариантов. Задумывался ли он о синем плаще Богородицы – история умалчивает. Но в нем вдруг взыграла самокритика, хотя он и жаждал поскорее отделаться от навязанного проекта. Однако творческий азарт еще способен побеждать лень, конформизм и корысть! Словом, вариант в синем он решил отсеять, ибо он имел не слишком плодородный и хлебосольный вид.

– Нет, возьмем именно эту! Она красивая и худая, – распалился Миша. – Это важно, важно! Домохозяйка должна знать, что она от этих блинчиков не растолстеет. А семейство накормит!

В левом верхнем углу упаковки маячило и остальное семейство в виде румяных старшеньких детей Аленушки и Иванушки. Обывательский вариант современной семьи с мужем и кухонным фоном, нашпигованным бытовой техникой, Миша отверг… Он не дождался, когда взлелеенный им продукт выйдет на рынок и ураганная стратегия сработает – его по-быстрому сократили, не объясняя причин. Потом до него донеслись слухи, что его блинчики хорошо идут в отдаленных регионах нашей необъятной. А тетка с Урала из родственной солидарности даже распробовала их и полюбила: «Мишель, по мне так вкуснота! И вкус у них натуральный… Не какой-то ГМО голимый, не синтетика – а я эту дрянь сразу чую!» Она умилялась, словно племянничек сам их приготовил.

Миша был растроган, благодарен и раздосадован. Так Господь наградил его за труды. Но ведь он всегда несколько своеобразен в своих поощрениях…

Все эти детские порывы давно остались в прошлом. Теперь Камушкину было не до тонких психофилософских струн в блине насущном. Ему нужно было кормить семью. Он давно ушел из пищевого спектра, после чего прибился к более интеллектуальной материи высоких технологий. Здесь было интересней, да и область обжитая – когда-то он пытливым юнцом обретался на электронном рынке и впитывал науку головастых бородачей, которые из груды пыльных железок, словно из детского конструктора, собирали крутые навороченные компы. В ту пору в мире харда и софта царили не столько рыночно-корыстные законы, сколько просветительский энтузиазм. Это время быстро закончилось, но с тех пор воспоминания о железках вызывали ностальгическую нежность. Это вам не сухой корм, с ними не было мелкого стыда за пропаганду… «этой дряни». То, что тетка, добрая душа, не во всем распробовала наркотические глютаматы, еще ничего не значило. Миша знал, что где-то в аду уже работают над созданием специальной сковородки для тех, кто медленно лепит из человечества стадо мутантов. Не то чтобы он верил в апокалипсис и гибель земной цивилизации из-за генно-модифицированных продуктов – но с опытом все больше убеждался, что выживут в этой битве не лучшие. Да и если бы дело было только в еде… Само яблоко греха отдает то воском, то формалином. И порой, просыпаясь, чувствуешь, что еще одну частицу твоей волшебной внутренней планеты заменили неродной деталью.

Электронный мир, однако, давно потерял ветхозаветную прелесть. Теперь Миша старался быть универсальным мастером на все группы товаров, соблюдая нынешний общий принцип – мягкие «качели тонкостей» для избалованного потребителя. Одним словом, уделом Миши Камушкина на ближайшее будущее было создание примитивных глянцевых концепций рекламы с безупречными целлулоидными лицами и выхолощенными картинками благополучия и преуспевания… Тоска! Поэтому появление Рубена, коллеги-выскочки, щуплого, с припухлой шарпеевидной мимикой, и громкого, как грачиный птенец, стало, как ни крути, событием. Благо Рубик был болтливым и быстро обнаружил трогательное маркетинговое единомыслие, «родство продажных душ», как назвал это Камушкин про себя. Рубику тоже была скучна нынешняя бездна, усредняющая индивидуальность, растворяющая всякую творческую крупицу как опасную бактерию, расщепляющая красоту высшего смысла… Утопая в этом вязком ничто, поневоле будешь хвататься за симпатичные утопии и подложную оптимистичную статистику.

«Была одна история…» – вкрадчиво начинал Рубик свои тирады – и быстро разгонялся в эйфоричном экстазе.

– Была одна история в тучные годы – но ты-то вряд ли про нее слышал, это неофициальные данные, и, в сущности, они ничем не подкреплены, но все же… В розничную сеть киосков Роспечати поступил анатомический конструктор. Не помню, как обозвали эту затею под девизом «собери гомо сапиенс», но смысл такой: каждый месяц выходила глянцевая брошюрка с кратким курсом про один из наших органов – ну, там про сердце, про печень и о прочей человеческой начинке. К брошюрке прилагался соответствующий игрушечный орган. Разумеется, сперва выпустили прозрачный пластиковый корпус в виде тела. Как ты понимаешь, делалось это для детворы – познавательная игрушка, полезный естественно-научный посыл… Но знаешь, что интересно? Что куда больше игрушка повлияла на мамочек.

– Это каким же образом? – недоверчиво щурился Камушкин. – Подались в сестры милосердия?

– Увеличилась рождаемость! – с самодовольным простодушием ликовал Рубен, не сомневаясь в произведенном эффекте. – В этом комплекте был игрушечный зародыш… Короче, схема древняя: почти любая девочка в детстве не доиграла – навешенные цепи социальных ролей и так далее… ты теорию и без меня знаешь! Вырастая, она ходит по магазинам, смотрит жадными глазами на мягкие игрушки, а они, заразы, дорогие! Но ей они так нравятся… И что же дальше? Она не может себе их позволить. Точнее, она может их себе позволить, только если родит ребенка! Этот скрытый мотив деторождения особо не афишируют…

– …потому что это архаичная чушь из пятидесятых годов! Тогда, может, этот мотив и подливал свою каплю маслица в репродуктивный огонь малолеток, но теперь эти байки не пройдут даже на шарлатанских онлайн-курсах по маркетингу! – шумно фыркал Миша.

– А вот и зря ты так! – запальчиво возражал Рубен. – Ты, видно, не читал работы Ларссена. Надеюсь, знаешь, кто это?! Он давно опроверг устаревший подход в анализе рычагов рождаемости, основанный на экономических, климатических и культурных обобщениях. Здесь все большее значение приобретают факторы непредсказуемого влияния, основанные на социальной психологии. Да, боже мой, я надеюсь, ты не будешь, как все эти высоколобые снобы, игнорировать бессознательно-детский зов материнства, который не зависит ни от цен на нефть, ни от пособий, ни от войн и катастроф, ни от гей-парадов…

– Не читал я никакого Ларссена! – с едкой ухмылкой парировал Миша. – Потому что его не существует. Разводить меня пожиже не стоит – я сам кого хочешь разведу. Главный фактор непредсказуемого влияния в священном зове материнства – это случайный секс. И даже гей-парад этому не помеха – тут я совершенно с тобой согласен.

Мультяшная мимика Рубика расползалась в пластилиновом возмущении, прикрывавшем досаду. Не вышел избитый смехотворный трюизм – с важным видом сослаться на выдуманный авторитет. Но что в этом парне хорошо – он не зацикливается на конфузе и как ни в чем не бывало снова рвется в бой. Золотой характер, не знающий поражений. И хотя Миша Камушкин высмеял прозрачную беременную куклу с зародышем как причину увеличения рождаемости, он знал, что веселый Рубен в чем-то прав. Рост благосостояния, цены на нефть – все это удовлетворяет троглодита статистики, но отдельно взятой женщине необходима еще и вишенка на торте. Родовая программа произвести на свет столько же детей, сколько мама, или столько же, сколько бабушка, или больше, чем сестра, – не важно! – запускается неисповедимой кнопкой. Почему бы в ее роли не побывать необычной кукле?

В общем, все эти милые глупости породили дальнейшие споры, распитие нефильтрованного пива, обнадеживающего сидра и даже сомнительного коньяка.

– Как ты, армянин, можешь пить плохой коньяк? – прикапывался Камушкин.

– Я, армянин, могу пить любой коньяк! – гордо ответствовал Рубик, и даже ликовал, что придумал модель абсурдного слогана для производителей дрянных товаров.

– Ха-ха, слышь! Я, русский, могу пить любую водку. Посыл ролика такой: если ты не можешь потреблять наше пойло, так ты и не русский вовсе! Потопчемся с пользой на национал-патриотической идее…

– Езжай-ка на свою историческую родину и там топчись на национальных идеях, сколько хочешь, – добродушно парировал Миша. – У нас все вытоптано, народ вымирает, я – единственный в стране спец по продвижению товара, который жалеет свою целевую аудиторию. Я умру в нищете!

– Я, американец, могу сожрать любой гамбургер! – не унимался Рубен и заливисто гоготал.

– Молодец. Для долгосрочного сотрудничества, прежде всего, намечай перспективу под названием «против кого дружим». А нет такой перспективы – сматывай удочки.

Дня через три Рубик смущенно спросил:

– Миш, а ты… правда Америку не любишь?

Камушкин тяжело вздохнул, переходя в тихое рычание. Как тут не вспомнить бессмертное: «Пал Андреич, вы шпион?» Но при всех этих смешках в рукав Миша однажды оформил все эти кукольные грезы в новогоднюю акцию «Подари ребенку праздник». К бутылям шампанского – неходового, и коньяка – тут тонкий выбор был за Рубиком – придумалась гуманитарная, но изящная нагрузка – игрушка для ребенка из детдома. Начальница обозвала это псевдомаркетинговой выходкой и, вспотев, кричала на планерке, что связывать в единый образ спиртное и детские товары противоречит закону о защите прав потребителя, что, конечно, впоследствии не подтвердилось, а что не запрещено, то разрешено… Миша знал: ей надо дать прокричаться и изрыгнуть на подчиненных свою мифическую компетенцию. Потом, выдержав паузу, сказать магическую фразу: «…Майя Григорьевна, но ведь вы затем меня и брали на работу, чтобы я разрушал стереотипы». После подобных слов Майя складывала на груди руки, обремененные гигантскими жреческими перстнями, и вся обращалась в сварливое и самодовольное внимание. Самодовольное – потому что она всегда была собой довольна, даже если ей птичка какнула на шляпку.

– Милейшая Майя Григорьевна, наша концепция ничего не связывает и не смешивает, только слегка взбалтывает, «дитям – мороженое, бабе – цветы», и пусть никто не уйдет обиженным!

Пока Миша собирал обрывки ретро-тэгов, которые помнил, Рубен вдруг размашисто его поддержал. Он нарисовал в воздухе целую короткометражку об одиноком человеке в предновогодней суете. Одинокому человеку грустно в праздники, для него это время депрессий и суицидальных мыслей. И вот ему предоставили выбор: купить просто бутылку шампанского или коньяка да тут же и выпить, не дожидаясь постылых курантов, – или при покупке порадовать еще кого-то, такого же одинокого, как и он. Только другому гораздо хуже, потому что он ребенок, motherless child[3]. Цитата из песни «Sometimes I Feel Like a Motherless Child», принадлежащей к классике жанра спиричуэле («Иногда я чувствую себя, как ребенок без матери…»)… А как учит нас великий спиричуэле, иногда каждый из нас чувствует себя, как дитя без матери.

– Но ведь вы понимаете, – распалялся Рубик-джан, – насколько облагораживается в таком случае обыденная покупка спиртного! У одинокого человека появляется смысл, пробуждается его латентное родительское чувство, которое… наводит его на мысль о семье и о собственных детях. О тех, что уже есть, – или о тех, которые еще не родились… Импульс к позитивному преобразованию налицо. Я, разумеется, отдаю себе отчет в том, что мы говорим о гипотетическом, не поддающемся количественному анализу воздействии, но тем не менее нельзя отрицать, что акция «Подари ребенку праздник» выводит нашего покупателя на уровень осмысленного потребления.

Некоторые присутствующие слегка опешили. Из кого-то полезла наружу корпоративная дедовщина: вона что, новенький-то как умничает! Майя загнусила, дескать, с подарками детдомовским и малоимущим у супермаркетов уже разработана модель, и зачем мудрить? У бестолковой, но добродушной пиарщицы Любы, видимо, начало пробуждаться латентное материнство, и она смотрела на Рубика с явной симпатией. Словом, тщеславный маркетинговый закоулок пришел в волнение, свойственное большому миру, когда в нем появляется пророк.

Дебаты продолжались долго. Мише Камушкину даже пришлось сделать вид, что он подумывает о другом месте работы. «Нет, помилуйте, какие могут быть обиды, но зарубить на корню акцию с благотворительным элементом в наше время, когда народ альтруистически пробуждается, а просьбы о помощи на лечение собирают сотни тысяч… Такое неверие в нацию обернется миллионами упущенной прибыли!» Мишу слушали настороженно и искали в его словах политический подтекст. В конце концов Майя Григорьевна решила рискнуть и запустить акцию в отдельно взятом магазине, назначив Рубена в отместку за его ораторский подвиг куратором.

– Знаете, парни, может, вы и правы. Почему бы из всенародной пьянки не извлечь и благородную пользу. Но учтите, для детского отдела это большая работа! Тонкий выбор: слишком дорогие игрушки рискованны – не купят с бутылкой-то! А дешевый ширпотреб – свинство по отношению к детям. Надо в игольное ушко влезть, пройти по лезвию бритвы… Миш, ну, ты понял – нам же еще благодарность кровь из носу получить надо для отчетности о социально значимой работе. Без благодарности никакой вам премии!

– Майя Григорьевна, обижаете! Я уже девочкам скинул подробнейший анализ развивающих настольных игр. И нам еще запрос поступил на радиоконструкторы. У нас же к подаркам неформальный личностный подход, мы ж не какой-нибудь пенсионный фонд. Конечно, я девчонкам проставлюсь, об чем спич… И давайте без ажиотажа, это пока эксперимент! В памяти коллег акция запечатлелась под названием «Бурый медведь» – по достославному коктейлю из коньяка и шампанского! Кстати – это был успех, но успех камерный, трудоемкий, энергозатратный, а в плане прибыли – капля в новогодние финансовые потоки. Про motherless child мало кто помнил. Благородный посыл затмил другой эпизод. Рубик, в пылу кураторства погрузившийся в гущу народной жизни, узрел прискорбный пример последствий благотворительности. А именно – красиво спивающегося седого мужчину, который исправно покупал коньяк с подарочной нагрузкой для сирот. Изредка – вместе с шампанским, что увеличивало вклад доброго самаритянина в благотворительную акцию. «А ведь он мог покупать дешевое пойло без всякой нагрузки! – восхищался Рубик. – Уж дополнительную-то бутыль точно!» И он следил, с упоением следил за объектом! В своем распалившемся воображении он уже брал интервью у жертвы гуманистического алкоголизма, выясняя сакраментальные подробности его судьбы. И вот уже банальное одиночество уходило в тень, а на первый план выходил ребенок, много лет назад сданный в детский дом… или что похлеще! Но что могло быть хлеще, Рубен никак не мог придумать, отчего любопытство разгоралось с невыносимой силой. Ведь не мог же этот загадочный седовласый, похожий на Бельмондо тип быть обыкновенным алкоголиком. Не мог! Миша, выслушивавший Рубеновы тирады, советовал ему оставить незнакомца в покое. Незнакомца – и, как ни крути, активного покупателя с мощной перспективой. Мало ли как люди прогуливают шальные деньги! Не нужно им в этом мешать и набрасывать на их грешные головы надуманные муки совести, как кольца в серсо. Рубен был крайне разочарован равнодушием старшего товарища к сентиментальной истории и бормотал о летальном исходе.

– А вдруг это форма самоубийства – пропить все и сдохнуть! Однажды с похмелища он просто не проснется…

– Для этого сценария ему надо обратить внимание на качественно иной ассортимент алкогольной продукции, – ответствовал черствый Миша.

Рубик признал его правоту только после того, как в том самом магазине у него украли телефон. Миша Камушкин вовсе не хотел злорадствовать. Он просто хотел донести до неуемного «тимуровца», что теперь-то мы знаем источники благосостояния печального Бельмондо.

– Но почему ты уверен, что именно он – вор?! В магазине было полно народу!

Что тут скажешь… Только то, что, задаваясь вопросом «кто ты, добрый человек?», будь готов получить неожиданный ответ.

4. Убийство, или Отпустите девочку побегать в раю

Когда Настасья Кирилловна увидела это сообщение, в первый момент она решила, что это идеальное дьявольское искушение. Народ по большей части притих, боясь обнаружить хотя бы какие-то эмоции – ведь еще недавно этой жертве убийства желали гореть в аду. И вот она, а точнее, он… горит! Но при этом ад стал как будто ближе для всех.

Итак, бывший прокурор Помелышев теперь мертв. Лежит в морге. И согласно слухам, с признаками насильственной смерти. Помелышев, он же Помело, стоявший во главе воровской строительной конторы, которая так предусмотрительно назвала себя обществом с ограниченной ответственностью – как и многие несъедобные рыбы в нашей мутной денежной воде. Застройщик-вор, начавший строительство злополучного ЖК «Марилэнд», расплодившее сотни обманутых дольщиков… Восемь лет уже минуло их бесплодного ожидания квартир. Львиная доля вложила в жадно рисуемые воображением квадратные метры свои сакральные сбережения. Сакральные, потому что клише «последние» звучит в данном случае двусмысленно. В «Марилэнде» в основном собрались те, у кого эти самые сбережения были первыми, они же последними, они же единственными. Конечно, были и исключения, для кого недвижимость была всего лишь побочным бизнесом, но главное, что среди дольщиков неожиданно оказались мощные борцы со стяжательской системой. А именно Валентин Осипов, благодаря которому строительство злополучного ЖК «Марилэнд» после долгого простоя наконец-то возобновилось. Осипов, энергичный желчный мизантроп, возглавивший инициативную группу, всколыхнул сонное болото отчаявшихся жертв обмана, усыпленных многолетними обещаниями мошенников. Благодаря ему растерянные и укоренившиеся в своей бесправности люди объединились и взяли верх над воровской схемой и продажностью.

Путь этот был болезненным и трудным. Отчасти и потому, что Валентин Сергеевич был организатором очень жестким, если не сказать – законченным хамом. На форуме дольщиков он без конца на кого-то нападал, обвиняя товарищей по несчастью в лени, глупости, маниловщине и в плебейском засорении чата «религиозно-этической белибердой» вроде рождественских и пасхальных открыток. Настасья Кирилловна, отдавая должное предводителю, отчаянно надеялась, что ее будущая квартира, которая покупалась для дочери Шуры, будет находиться как можно дальше от логова «предводителя». А лучше, чтобы и вовсе в другом корпусе…

Разумеется, поначалу к Осипову примкнули самые активные. Остальные выжидали, не в силах поверить, что попались мошенникам. Пока набирала силу борьба с Помелышевым, собравшим деньги с дольщиков, по-тихому отправившим их в офшор и годами разворачивавшим на стройке имитацию бурной деятельности, даже у самых стойких «оптимистов» шло медленное и болезненное прозрение. И какие только проклятия не посылали прозревшие в адрес злополучного Помела! Благодаря своей прокурорской карьере он знал все коррупционные лазейки в местной администрации. А его излюбленным методом стала изощренная бюрократическая волокита с разрешениями из многочисленных инстанций, затягивающая процесс нестроительства. Ведь время работало на него! Что до проклятий, то до поры до времени он был для них неуязвим, а в речах своих лживых был пламенно убедителен… Однако в его облике Настасья Кирилловна более всего запомнила не скуластую мордатость, отсылающую к застойным партайгеноссе, и не щеголеватые ботинки, которые даже в самую слякоть и бездорожье были противоестественно чисты… Более всего ей запомнилось родимое пятно на прокурорской шее, очертаниями напоминающее маленькую Францию.

И теперь, после сообщения о его убийстве, оно не шло у нее из головы. Наверное, это была обычная уловка сознания – отвлечь внимание от темного и непонятного. Совершенно непонятного, ибо, если верить следователю, Помело вот-вот должны были посадить. Стараниями Осипова и его инициативной группы на экс-прокурора завели уголовное дело. Убийце, кто бы он ни был, стоило совсем немного подождать возмездия. «Значит, он не из наших, – успокоила себя Настасья. – Все наши дольщики были в курсе». И сама же себе ужаснулась – как вообще можно допустить мысль о том, что Шура могла бы жить в одном доме с убийцей? Хотя умертвивший бывшего прокурора, без сомнения, «часть той силы», которая, быть может, и желает зла, но совершает благо…

Изумленное роптание в чате дольщиков «Марилэнда» начинало нарастать. Неистовый Валентин на сей раз вел себя сдержанно и лишь призвал не сеять панику. Кое-кто уже сочинял конспирологические версии о том, что Помелышев решил «умереть специально» именно в тот момент, когда стройка уже вот-вот будет завершена! Месть из могилы за то, что его сделали банкротом. Ответное проклятие с того света – и далее по мистической экспоненте. «Ну да, конечно, всем назло сам себя задушил!» – «А откуда вы знаете, что именно задушил? Не задушил, а отравил!» Неисповедимы нынешние источники информации… Валентин пресек назревающий поток домыслов строгим напоминанием о том, что экс-прокурор юридически уже не имеет отношения к «Марилэнду». Его достраивает другая фирма. А отомстить мошеннику мог кто угодно из его темного прошлого.

– Но нас наверняка будут вызывать на допросы! – не унималась Яна Беленсон. – И что же будет с его квартирами в нашем «Марилэнде», которые он наоформлял на своих родственников? Возможно, кто-то из них его и прикончил. И теперь они будут жить рядом с нами?!

Нет, Настя была совершенно неспособна в это вчитываться! Мысли спасительно уводили ее прочь от воды, толченной в ступе с помелом, прости Господи за каламбур. И это было неизбежно, ведь восемь лет ожидания уютного гнезда у реки Марьино Устье, проплывающего в идиллическом облаке воображения – место живописное, и направление не чужое, у Ильи недалеко родовое гнездо! – плавно перетекли в ожидание иного порядка. Шура вышла замуж и забеременела. Железное клише «нельзя волноваться» было единственным принятым дочкой без свойственного ей просвещенного сопротивления всякой догме. Да она вообще-то и раньше не особенно волновалась! «Мам, отпусти ты этот кошмар! Мы же с Андреем не ночуем на вокзале. Оба работаем, снимаем квартиру. Когда-нибудь этот „Машкин-лэнд” все равно построят…»

В молодости иначе течет время. И даже не в его бескрайности дело, а в удивительном свойстве решать все за нас и в твердой уверенности, что когда-нибудь все само собой устроится. Устроится, просто потому что много воды утечет! Время – пускай не лекарь, но гарант… И когда мы теряем эту чудную благоуханную эндорфиновую уверенность – значит, пришла зрелость. А вскоре становится понятно, что вместе с прекрасной иллюзией ушла и телесная неуязвимость, с которой можно сутками «не спать, не пить, не пить, не спать, не спать, не пить, не есть» – и все равно как огурчик.

Словом, господа ученые, посвятившие себя проблеме долголетия, а может, и бессмертия, наверняка давно поняли, что Кощеева игла – в иллюзорной дружбе с божеством, пожирающим собственных детей. В оптическом обмане, во внутренней комнате смеха, в чьих зеркалах можно затеряться, нелегально переплывать Лету туда-обратно и никогда не умирать.

Настасья Кирилловна давно забыла, как это бывает… Ее страшило это дочкино «когда-нибудь», до которого она сама может и не дожить, и смерть накроет ее тяжелым позором. Ведь она променяла родительский дом на пшик! Для мифического «Марилэнда» была продана мамина квартирка, уютный островок в глуши, за двести километров отсюда. Настасья до сих пор не могла представить, что с этого места содрана кожа ее детства. Теперь, приехав в родной город и пройдя сто пятьдесят шесть шагов от вокзала по главной здешней артерии, носящей имя летчика – местного уроженца, она, конечно, найдет свою кирпичную пятиэтажку на прежнем месте, но на родном балконе третьего этажа уже не будет маминой кормушки для птиц, которую так не любили соседи снизу. Это уже будет чужой балкон, расплывшийся в своей пузатой отделке, жадно захватывающий пространство. Настина мама не любила остекленные балконы, говорила, что в них нет воздуха и зарядку делать неинтересно. Как она выжила, одна с больным ребенком в этом незнакомом ей межгородье? Как она поставила этого ребенка на ноги, да так, что Настасья и забыла, что была когда-то девочкой-задохликом в вечно поддеванных под цигейковую шапку бабьих платках? Детство было удивительным сочетанием опыта несбывшегося – несбыточность была чем-то вроде обязательного навыка, как плавание или велосипед, – и задыхающегося астматического счастья.

И теперь от этого счастья, которое только и способно выдержать проверку на подлинность, не осталось и следа в пространстве. Даже сердючки снизу куда-то сгинули – и теперь попали в радиоактивную зону ностальгии, потому что даже яд той спартанской девственной эпохи Настасья бережно собирала по каплям, словно березовый сок…

Так она вспоминала о проданном гнезде – и молила, чтобы у нее вместе с кучкой активистов во главе с совсем не святым Валентином получилось победить проклятую систему. Его свирепость и несгибаемая злоба оборачивались справедливо карающей дланью, когда дело касалось сволочной чиновничьей касты и продажной власти на местах, что, понятное дело, была подкуплена бывшим прокурором. Который… слегка запоздал со своей смертью. В любом другом случае Настасья Кирилловна жестоко порицала бы себя за циничные мысли, но Помелышева было совсем не жалко. А с другой стороны, его внезапная смерть в корне меняет картину маленького окрестного мира, ведь уязвимость объекта заставляет сомневаться в том, что он был абсолютным злом. Даже если иметь в виду доктрину справедливого возмездия.

Погружаясь в эти мысли, Настасья отправилась в долгий путь к одной милой и слегка безумной даме, которая обещала отдать не угодившую ей орхидею. Чем она не угодила, секретом не было – не цвела, конечно. Настасья решила рискнуть и повозиться с несговорчивым цветком – почему бы не удовлетворить исследовательский интерес забесплатно! Еще и ванька мокрый в нагрузку обещан. Он хотя и неприхотлив, но в прошлом году погиб в Настином саду, а Кирилловна любила круглогодичные цветы…

Влажная духота с самого утра нагнетала дождь, но целый месяц небо не давало себе настоящей разрядки, проливаясь лишь скудными каплями, которые нисколько не освежали атмосферу – а, напротив, добавляли ей тяжести и злости. Долгий путь на электричке вперемежку с автобусами Настасья проделала, стоически запрещая себе впадать в кислородное отчаяние. Долгожданная прохлада обрушилась внезапно на обратном пути, словно изрыгая свое азартное «нате!». Настасья не успела добежать от остановки до дома и впервые за много лет блаженно промокла, чувствуя себя младенцем, пропитанным околоплодными водами. В этой счастливой первозданности – и уже начиная непривычно зябнуть – она и вернулась домой. Дома по-прежнему было пусто – муж уехал к стареньким родителям помогать с огородными делами. Просушка, помывка, переодевания – все это Настасья проделала справно и на скорую руку, верная своему правилу минимизировать любую домашнюю каторгу, за счет чего увеличивать время удовольствия и разных приятных дел.

А приятные дела – это Настин сад! Вроде тоже домашняя возня – но совсем иного свойства! Маленькая комнатная вселенная в масштабах одного утепленного балкона. А скажи ей еще лет десять назад, что она будет ликовать от того, что расцвел хвостатый бульбофиллум[4] – чудик, показывающий язык, так ведь подняла бы на смех! Впрочем, судя по имени, чудик с длинными склеивающимися ножками был женского рода. Встречайте, Элизабет-Анна по прозвищу Брусника! Это цветок, а не модная блогерша. Орхидея… Особая гордость в том, что Настасья вовсе не орхидейница и быть ею не собиралась, ей было интереснее съедобное направление трудов праведных – баклажаны, помидоры и ее высшее сельскохозяйственное достижение – миниатюрный арбузик. И все же у нее расцвели эти шедевры – Пульхерия и Элизабет… Настасья Кирилловна была очень горда собой и, конечно, слегка досадовала, когда эту гордость встречали холодком непонимания.

Сад радостей земных… чем не дело жизни? И почему матерые дачники смотрят на нее снисходительно? Преображать жесткую урбанистическую часть мироздания куда важнее, чем предназначенные для земледелия сотки… Человек рожден, чтобы быть первопроходцем.

Настасья мельком полюбовалась созданием рук своих – чтобы взбодрить жизненное кредо, потом выпила имбирного чая с абрикосовым печеньем и, слегка робея, набрала номер Яны Беленсон.

История Яны извилиста, как и у всякого, кто рвался к власти, потом отошел от власти, но отошел недалеко. Именно ей первой удалось возглавить справедливый бунт обманутых дольщиков, еще до Валентина. Но он-то впоследствии первый понял, в чем была ее корысть. А мадам Беленсон развила бурную и напористую деятельность – такую, что Настасья Кирилловна даже не успевала изучать на форуме все нюансы ее маневров. Яна все время куда-нибудь собирала народ: то в министерство, то к главе администрации, то к областным чинушам. Настасья быстро забывала эти закоулки властной вертикали, а также все письма и заявления, которые подписывала и от своего имени куда-то посылала. Главное, что она уяснила, – это вожделенный статус проблемности объекта! Если многострадальный «Машкин-лэнд» признают проблемным – тогда проклятые взяточники зашевелятся, и им придется найти нового инвестора, который и доведет дело до конца. А вот если бывшего прокуроришку с подельниками суд признает банкротами – то и дольщики вместо квартир, скорее всего, получат жалкие компенсации. Словом, как были обманутыми, так и останутся.

Вот такую версию развития событий яростно внушала всем мадам Беленсон. И ей столь же яростно верили! Потому что она была очень убедительной. Впрочем, как многие активисты и провокаторы. К счастью, в случае с «Мари-лэндом» до баррикад не дошло, но были митинги и репортажи телеканалов, после чего участники возбужденно переписывались в чате и шумно ждали перемен, которые вот-вот должны были обрушиться счастливым водопадом на головы страдальцам. Они постоянно ощущали это нервозное «вот-вот», но почему-то ничего не происходило. Ничего, что было бы похоже на решающий сдвиг… Один бумажный поток справок, обращений, решений, разрешений, определений – и в этом душном месиве бумаг, слипающихся в одну безликую кондовую канцелярскую отписку, тонули годы и угасала жизнь.

И вдруг однажды Яна Беленсон без видимых причин сложила с себя руководящие полномочия. Если, конечно, не считать причиной постоянные стычки и споры со скандальной Зеленцовой, которая и соседских тараканов подозревала в коррупции. Но Зеленцова затевала перепалку без всякого повода, просто из органической потребности в скандале, а Яна, как человек активный, ей просто чаще попадалась на глаза. Нет, причина была в другом, в чем-то неведомом обезглавленному воинству неудавшихся заселенцев в новые стены… Пока все обескураженно примолкли, на первый план вышел Валентин Осипов. Он плавно подхватил бразды правления, голос его поначалу был тих, но уверен, диктаторский мускул он нарастил быстро, но не сразу.

Потом пронесся слушок – якобы однажды Валентин шепнул кому-то из инициативной группы – инициативному и разговорчивому! – о той лазейке, на которую надеялась мадам Беленсон. О так и не принятом хитром законе о том, что объекты строительства можно будет сдавать в эксплуатацию частями. И ведь какая штука: первые два корпуса «Марилэнда» были почти построены. Если бы закон был принят, то Яна, у которой была прикуплена жилплощадь именно в одном из этих корпусов, оказалась бы в выигрыше. Настасья Кирилловна смутно представляла, как этот финт был бы возможен при так и не построенной школе – пресловутой соцнагрузке, из-за которой застройщики и взбеленились. Школа и стала камнем преткновения и торможения, ведь навесили эту соцнагрузку уже в процессе строительства, и она, понятное дело, сжирала прибыль. Словом, как бы то ни было, Яна надеялась на то, что ей удастся благополучно выкарабкаться из безнадежного предприятия. Продала бы квартиру – и поминай как звали! Именно ради этого она мастерски изображала бурную деятельность. На деле ей нужно было просто потянуть время…

Такова была версия Валентина, которую он, правда, никогда не подтверждал публично. Посвященные в нее дольщики воспылали праведным гневом, но там, где деньги и власть, царьки удивительно живучи, а паства забывчива. Выдержав паузу перезагрузки, Яна Беленсон снова всплыла в чате, словно небезызвестное вещество в проруби. Всплыла и мягко внедрилась в процесс, став правой рукой Осипова. Опыта и погруженности в тему у нее хватало, как ни крути. И она, в отличие от инертной массы, была легкой на подъем и пробивной. Многие искренне приветствовали ее возвращение! Что ж, презумпция невиновности в действии… А корыстные мотивы, ежели они опять поднимут голову, должен был жестко пресекать предводитель. Время показало, что эта расстановка сил приносит плоды.

Кому, как не Яне, знать подробности… Именно за этим Настасья Кирилловна и позвонила ей. Хотя и приготовилась не слишком доверять услышанному. А также приготовилась, что телефон промолчит – период отпусков, во-первых, а во-вторых, мадам Беленсон почти никогда не отвечала сразу. Набивала цену – ведь мы-то знаем, что все эти байки про занятость, авралы и переговоры – это все пыль в глаза, уловка для простодушных лохов, и никогда не оправдывай того, кто молчит.

Но вопреки своей манере Яна ответила сразу. И накатила волной:

– Настя, боже мой, как хорошо, что ты звонишь! Какой ужас у нас происходит – а все молчат! Что за народ! Бедный Валя… когда он впахивал – все его дергали, все от него что-то требовали, а заодно и грязью поливали, а теперь он никому не нужен! Люди озабочены лишь своим шкурным интересом…

Настасья ошеломленно слушала и сначала никак не могла взять в толк, почему Валя – бедный, а интересы у народа шкурные! И, только дождавшись, когда лавина негодования схлынет и возникнет короткая пауза, она смогла вставить свой наивный вопрос, на что услышала:

– Ему же теперь дело шьют! Инициатива наказуема! А заступаться за него никто не спешит!

Яна продолжила распаляться с новой силой, а Настя ловила в этом потоке крупицы смысла. Все, что она поняла, сводилось к следующему: Валентин подозревается в убийстве Помелышева. Матерь божья… поверишь теперь в месть из могилы! И преподносилось это известие так, словно об этом уже знает вся прогрессивная общественность, но вот вызволять несчастного из зловеще приближающихся застенков никто не спешит. И вот как быть с таким народцем, блюдущим лишь свои мелкособственнические интересы…

– Яна, прости за глупые вопросы, но с чего вдруг Валентина подозревают? И как мы можем за него заступиться? Я-то готова, если мой голос что-то значит.

Мадам Беленсон вдруг обмякла и резко сбавила обороты, словно чья-то готовность помочь уже и была помощью. Она вдруг заговорила с медленным отчаянием о том, что все дело в Валиной дочке, которая однажды так лихо и опрометчиво обложила прокурора трехэтажным ямбом, обозвав его во всеуслышание Помелом.

– Дочка? А я не знала, что она тоже принимала участие в наших собраниях! – устыдилась Настасья собственному неведению. Точнее говоря, ей показалась весьма неожиданной сама мысль о том, что у скрупулезного мизантропа были наследники. Но, собственно, почему бы и нет? Дети есть даже у совершеннейших чудовищ и виртуознейших зануд. Хотя в случае с Валентином даже трудно представить рядом с ним кого-нибудь, кто не вызывал бы в нем желчные волны гнева и раздражения.

– Да ни в чем она не принимала участия! – раздраженно отмахнулась Яна. – Просто однажды пришла на какую-то встречу, чтобы попросить денег у отца. Она ж идейная – приют для животных создала. И деньги на него тянет со всех, кто попадется. Отец-то первый кандидат на раскрутку, конечно! Я не скажу, когда и зачем Осипов привел ее на собрание, а может, это была и приватная встреча с руководством… Он же вел постоянную деятельность, да и сейчас контролирует процесс. Но ведь квартира-то была куплена им для дочки! Может, поэтому она решила поучаствовать… В общем, увидела нашего кровососа – и спустила на него собак. Это ведь было еще в пору безнадежного застоя с нашей стройкой! А девица, видать, без тормозов… Когда Валя мне рассказал про ее выходку, я была в восторге! Вот, думаю, молодчина, размазала эту сволочь по стенке! Кто ж знал, что Помелышев отдаст концы!

– Но не за дочкин же выпад теперь Валентина делают подозреваемым! – возмутилась Настасья.

– Тут такое дело: его делают подозреваемым, потому что на дочку нашли компромат.

Эта Влада Осипова – она ж просто экологическая Мата Хари.

Дальнейшее показалось Насте легким авантюрным бредом, но с грустными последствиями. Итак, Влада, защитница бездомных собак и кошек, по части упорства в достижении целей «упала» недалеко от яблоньки. Животных Влада обожала с раннего детства. Потом стала активным волонтером в приютах, которым теперь несть числа и которые активно взывают к милосердию граждан, призывая их делать хотя бы скромные пожертвования. Собственно, какие к ребенку претензии, если он ратует за благое дело?! Возможно, одному из родителей – нетрудно догадаться какому – не слишком нравилась выбранная дочкой профессия. Возможно, ему казалось, что «человеческий» врач пользуется куда большим почетом и привилегированным местом в обществе, чем ветеринар. Впрочем, не надо забывать, что все это лишь версия Яны Беленсон. «Лично я гордилась бы таким дитем», – подумала вскользь Настя, но, что творится в душе у сурового Валентина – об этом можно только осторожно догадываться…

Итак, Влада не просто стала активно помогать животным, но и быстро столкнулась с тем, как непросто быть зооподвижником. Вместе с единомышленниками она соорудила в помещении чьей-то дачи – подробности Настасья уловила плохо – Дом потерянных зверей. Потерянных – потому что все собаки и кошки когда-нибудь обязательно должны найтись. Каждому положен свой хозяин, а лучше сказать, друг-человек. Такова была гуманистическая концепция звериного дома. И все бы хорошо, да только концепция требовала немалых средств для содержания братьев наших меньших. Конечно, энтузиасты постоянно взывали о помощи честной народ в соцсетях, но этого категорически не хватало – животных становилось все больше, многие из них были больны и требовали особого ухода. Неизвестно, кто был основным содержателем благотворительного дома и кто пожертвовал под него собственную дачу, но важно, что Влада Осипова в поиске материальной помощи раскрутила богатого папика – в формулировке мадам Беленсон… А потом… видимо, не в полной мере выполнила условия сделки, но, к облегчению Настасьи Кирилловны, Яна была не в курсе грязных подробностей. Главное, что девочка сильно вляпалась, а гнусный спонсор запустил в Интернет ее откровенную фотографию с недвусмысленной рекламой интимных услуг. Там даже иезуитски обыгрывалось название приюта – Дом потерянных «кошечек»…

– И вот, казалось бы, барышня легко отделалась! Если подумать, кто бы разглядел ее фотку в этих помойных потоках Интернета! – сокрушалась Яна. – Но следователь откуда-то об этом узнал и намекнул Вале, что на дщерь-зоозащитницу многовато компромата, если вспомнить о ее угрозах в адрес убитого. Что дело тянет на преступный сговор…

– Курам на смех! Ну какой преступный сговор?! Они что же, хотят Осипову вменить содержание притонов и сводничество? И эксплуатацию собственной дочери в придачу. Очередные гримасы нашего правосудия. Главное – каков мотив?! И ведь как они все быстро разнюхали! Насколько я понимаю, Помелышев умер… то есть его убили на днях!

– А черт его знает, когда он умер и сколько дней прошло. Мы и узнали-то об этом только потому, что Валентина вызвали к следователю. Боже мой, теперь у нас целых два следователя! У одного мы были свидетелями, а у другого станем подозреваемыми!

– Добрый и злой. Классика жанра. И в этой схеме особенно опасно доверять доброму, – вспомнила Настасья, как Василиус убеждал ее в этом в одной из их милых бесед. – Так все же чем я могу помочь Валентину? Поручиться за моральный облик Влады? Да и в какой форме? Ты же говоришь, что пока не предъявили никаких обвинений, только запугивают.

– За ними не заржавеет! А насчет помощи – полагаю, нас всех вызовут. Всех дольщиков. Сдается мне, они хотят это убийство на кого-то из нас повесить вопреки здравому смыслу. Ты же понимаешь, что бывших прокуроров не бывает. Они за своего пасть порвут. А заодно и свои грешки на него повесят. Но многие из наших не любят Валентина. И уверены, что он себя в обиду не даст, и защитники ему не нужны. Поэтому здравомыслящим надо выработать некую единую линию показаний. Ты-то со мной согласна?! А некоторые вообще такого наговорили… будто я притворяюсь, что вся в хлопотах, а на самом деле Валю со счетов списала, сплю и вижу, как он в тюрьму сядет, а я сама стану управдомом в нашем «Марилэнде»! Да очень-то мне нужен этот геморрой!

Настасья совершенно растерялась от наплыва угрожающих перспектив. До нее, конечно, дошло, что инициатива ее, как и положено, наказуема, и лучше бы она не открывала этот ящик Пандоры – то есть вовсе не звонила бы мадам Беленсон. Она пообещала Яне содействие, но ей совсем не хотелось с ней объединяться в чем бы то ни было. Но кое в чем она права: здравомыслящим-то пора это сделать… как пролетариям в былые годы.

Как это часто бывает, когда разговор остался не завершенным четкими договоренностями, а только лишь растревожил темные пласты неизвестностей, хотелось что-то немедленно предпринять или предотвратить. И это ощущение становилось навязчивой идеей, пускай беспредметной, но страшно беспокойной. Настасья Кирилловна страсть как хотела немедленно обсудить новости с мужем, но это было возможно лишь по его возвращении. Сказать нужно много, а объяснять все эти нагромождения по телефону бессмысленно. Шуру волновать всем этим, конечно, ни к чему. При воспоминании о дочке и о ее извечной несокрушимой иронии Настасья поймала себя на циничной мысли о том, что она скорее печется не о судьбе Валентина Осипова, а о том, не застопорится ли строительство «Марилэнда» без него. Кто еще сможет держать в хорошем тонусе эту неповоротливую строительную махину?

Устыдившись своей тайной корысти и не подыскав доверительного собеседника, Настасья решила побеседовать с цветами. Фиалку, укрывшуюся в комнате от жары, захотелось вынести на лоджию – такая здесь приятная влажная прохлада… А спатифиллум тих, прекрасен и неприхотлив и в народе не зря прозван женским счастьем, но ведь есть еще и цветок под названием «мужское счастье», а без него семья неполная…

Между прочим, Шура тоже любила в детстве разную живность приволочь домой. Так в доме появились кошка Елизавета Васильевна и пес Боцман. Целая эпоха в них… и не скажешь, что ушедшая! А каково, интересно, было Владе с таким папенькой? Взял бы он бездомное животное? Настя вдруг остро посочувствовала дочке железного Валентина. Она вполне представила его в роли кондового пуританского родителя, из тех, кого надо прочно стереть из памяти, чтобы стать счастливой женщиной.

Она усмехнулась сама себе: счастливые женщины? А бывает такое? Вырастают ли они из детей, которым привили прочный запрет на удовольствия? Ангедония – наследие советского прошлого или – копай глубже! – изгнания из рая. Принцип отложенной радости. Радоваться сейчас – как минимум недальновидно. Сделай дело – гуляй смело! Если у тебя земля, то не может не быть огорода. Как так – просто поваляться на лужайке в тени самостийного дерева, а не выращенной тобой яблони?! А если про удовольствие – то «только стоя и в гамаке», мы все помним этот анекдот, дети-солдатики с пластмассовыми сабельками…

А женское счастье… так им прежде всего жертвуют ради ценностей первого ряда, он же партер, он же бельэтаж – и далее вплоть до галерки, где оно и гнездится, сердешное. Поэтому никто толком и не знает, что это такое. Со времен Ивана Грозного женщине втолковали, что вообще-то, милая, твое счастье – это жертва. Жертва ради семьи, рода, священной войны и прочих чьих-то насущных нужд. Потребовалось четыре века, чтобы после тьмы песен, воспевающих женщину жертвующую, появилась единственная, воспевающая Эммануэль. Но львиная доля до сих пор с гневом отвергает концепцию счастья как удовольствия и наслаждения жизнью. «И я в их числе», – с честной внутренней улыбкой подумала Настасья Кирилловна.

Но есть и стихийно протестующие. Прилежные дочки, ухаживающие за бездомными животными, например. Ради благого дела себя не щадящие – не смейтесь!

Да просто отпустите девочку побегать в раю! Пока она ребенок. И тогда, быть может, она не станет жертвой.

Ух, прорвало! Настасья Кирилловна наконец отложила садовые работы, подивившись своему внезапно накатившему феминизму. Если это был он…

Вечером она с нетерпением выложила мужу свой инсайдерский улов. Илья, как и всегда, иначе видел детали, собирая из них свой геометрически строгий узор с ловкостью виртуозов кубика Рубика.

– Ну что же здесь непонятного? – с привычной легкой одышкой рассуждал он, пытаясь втиснуть какие-то новые книги в книжный ряд, и без того тесный. – Нынче всюду война компроматов, даже среди продавцов комиксов. И какой-то ретивый следователь… А кстати, ты не думаешь, что Яна мутит воду и нагнетает вокруг Валентина сущий ералаш? Может, она сама замешана в этом убийстве? Или это и вовсе дезинформация, а наш прокуроришко жив-здоров…

Настасья всплеснула руками:

– Да уж пускай лучше живет, только подальше от нас! Совершенно не хочется внедряться в этот клубок змей! Ведь гипотетически, как говорит Яна, тот, кто его убил, может поселиться в нашем доме! Ну а мадам Беленсон уже пожаловалась на то, что народ ей не доверяет и безмолвствует. Но она считает, что всех нас все равно вызовут в прокуратуру, и нам надо привести показания к общему знаменателю… А что это за книги? Папины, да? Илья горестно махнул рукой:

– Вот не знаю, что с ними делать! Взял особо ценные.

«Все от книг избавляются, а он наоборот…» – со смесью досады и острой жалости подумала Настя. Жалости к потерянному поколению, рожденному в «оттепель», а прожившему в смуту.

– А про внезапную дочь Валентина – полная чушь, разумеется! – быстро сменив тему, отозвался Илья. – Надо с самим Осиповым пообщаться. Разве ты не хочешь узнать все из первых рук?

– Я хочу, чтобы «Марилэнд» наконец построили! И толком не понимаю, чем нам грозит смерть главного злодея… – вздохнула Настасья Кирилловна.

– Грозит… или обнадеживает? И как насчет того, что это может быть вовсе не убийство, а очередная помелышевская многоходовка, которых мы уже накушались по самые брыли.

– А знаешь… я, пожалуй, с ней встречусь! С Яной, с Валентином, и даже с Владой, потому что она мне интересна. Я хочу, как говорится, поближе познакомиться с первоисточниками.

– Наводишь мосты? – усмехнулся Илья. – У тебя такой заговорщический вид, словно ты задумала стать регентшей при малолетней царице. Главное – чтобы тебя не втянули в очередную подставу.

«Он сегодня странный. С какой-то чуждой насмешкой ко мне…» – подумала Настасья, когда муж вышел из комнаты. Она решила взглянуть на эти особо ценные книги, которые, конечно, не вписались на полки, а поселились стопкой на подоконнике. Одна из них, большая, с темным, видавшим виды переплетом, с засаленными расползающимися страницами, была детской Библией, изданной в начале двадцатого века. Настасья не могла представить эту книгу в доме Илюшиных родителей. Она задумчиво листала ее, пока не остановилась на черно-белой репродукции. На нее с пытливым изумлением взирал младенец Иисус. И просил ответа. «Ты прав, какое мое дело!» – смутилась Настасья. Положила книгу и… импульсивно набрала номер Васи Субботина.

5. Электронная улыбка

По пути на интервью с невероятным Саввой, с молодым Стивеном Хокингом земли русской, Соне вспоминалось совсем другое паломничество. Вот уж и впрямь любит наше сознание порадовать нас абсурдными связями. Впрочем, возможно, не такие уж они и абсурдные… Много лет назад одна деятельная товарка, девушка порывисто религиозная, но не чуждая и мирских радостей, уговорила честную компанию посетить доморощенного мудреца-учителя. Поманила всех ясновидящая компонента и легкое осеннее богоискательство. Соня идти не очень хотела – она не доверяла товарке, чьи приступы клинического православия хитро попустительствовали ее собственным малоприятным несовершенствам. Но все же было любопытно, к тому же надо было вроде как сопроводить одну добрую подругу на сносях. Подруга, как и Соня, была совсем не религиозна, но попала в трудные обстоятельства, забеременев от женатого мужчины. Неплохо зная подругу, Соня предполагала, что у нее и без мудрецов все сложится должным образом – бывают такие люди, которые умеют расположить к себе покровителей, и даже их ошибки оказываются просто извилинами на прозорливом пути к благополучию. Чахлобородый мудрец показался даже симпатичным: денег он не брал, в мракобесии замечен не был, вреда никому не принес – и на том спасибо! Разве что попахивал немытым телом, что было простительно – жил в убогой коммуналке, места общего пользования которой напоминали катакомбные пещеры ранних христиан. На обратном пути беременная подруга смущенно недоумевала: мол, старец к следующему занятию попросил ее вспомнить и написать на бумажке все ее грехи, но ни одного греха за собой будущая мамочка не знала. «Ну, какие у меня могут быть грехи?! – тихо восторгалась она собой. – Чревоугодие, что ли?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Доритис прекраснейшая, орхидея, происходит из тропических регионов Юго-Восточной Азии.

Вернуться

2

Сохранить душу (англ., лат.).

Вернуться

3

Ребенок без матери (англ.).

Вернуться

4

Бульбофиллум – род орхидей, включающий почти 3000 видов.

Вернуться