Глухая фортуна
Денис Порохов

© Денис Порохов, 2022

ISBN 978-5-0053-6166-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Увертюра

Механический голос: «We’ll be landing in thirty minutes» вырвал меня из сна. В иллюминаторе все еще сизые холмы облаков. Легкий гул двигателей. Я огляделся. Многие с ногами в креслах беспечно дремлют. Иные засуетились, спешно собирая разбросанные по полу игрушки и вещи. Вскоре тот же голос обратился: «Please, put your seats back upright and ensure your baggage is safely secured in an overhead compartment». Да, как все забавно получилось в итоге. Я опять уткнулся в иллюминатор и задумался.

«Эта история произошла давно, когда мы были еще полны сил, питали надежды и верили в успех. Ведь порой обстоятельства складываются так, что непременно веришь в возможность некоего успеха. Конечно, если под успехом понимать реализацию поставленных целей в задуманном деле или просто – положительный результат чего-либо, или общественное признание. „Как все удачно сложилось“, – восклицают окружающие. „Это твой шанс“, – звучит ободряюще отовсюду. „Это твоя судьба“, – подталкивают иные к действию. Жизнь предоставляет Шанс. Человеку ли, небольшой группе людей, сообществу, в конце концов – государству. Шансы можно реализовывать, можно проходить мимо. В итоге, весь жизненный путь – реализация или не реализация шансов».

– Please, fold up your meal trays before landing and make sure your seat belt is fastened, – вновь обратился механический голос. Машинально огляделся и поправил спинку кресла. В иллюминаторе редели облака.

«Итак, шансы. Однако, дело не столько в количестве шансов потенциальных, сколько в реализованных. Как говаривал когда-то мой дядя, папин брат, Соломон Михайлович, цитируя их друга Илию Шапиро, пережившего гетто, «Запомните, мальчики, шансы есть всегда! Даже когда их нет».

Да, безусловно, можно рассуждать о градации оных по масштабности, роли в мировой истории, судьбоносности. Все аспекты можно рассматривать, все важны. Но дело не в самих шансах, а в человеке, коему эти шансы предоставляются. Бежит он от удачи, сетуя на эти самые обстоятельства, или с головой бросается в водоворот событий».

Ночной визит

Его звонок в районе одиннадцати вечера оказался неожиданным. Прошло более десяти лет, как мы не общались. Последний раз это произошло на сборище, посвященном какому-то юбилею выпуска. То ли двадцать лет, то ли двадцать пять. Коль забыл, значит не важно. Важно то, что на тот момент у него еще не было детей, но страстное желание обзавестись потомством присутствовало. Помню, все уши прожужжал на эту тему.

– Привет, Сэм. Ты дома? – в трубке знакомый голос.

– Привет. Вроде как дома, – для уверенности огляделся.

– Я зайду, не возражаешь?

Смутил заговорщицкий тон. Что-то произошло у товарища. Но почему обращается ко мне? Столько лет даже с днем рождения не поздравлял, а тут…

– Ну… – тянул я мхатовскую паузу, – как тебе сказать…

– Хорошо. Иду.

Разговор резко оборвался, и короткие гудки обозначили конец связи.

«Вот те на. Никак влип парень по самые уши, раз ко мне обратился, да еще в таком манере». Хотя манер вполне понятный. Некогда, давно, правда, друзья знали, что ко мне можно завалиться в любое время, в любом составе, если только люди приличные и воспитанные. Я им, собственно, не очень-то и нужен был. Они располагались на кухне, болтали, выпивали, если приносили с собой. Бывало, песни пели, аккомпанируя моей же гитарой. Мне они не шибко мешали. Вернее, совсем не мешали, потому как, если становилось неинтересно, я уходил в дальнюю комнату, закрывал массивную двухметровой высоты дверь и, как правило, ложился. Либо спать, либо читать. Конечно, случалось, и с ними сидел. Если на завтра дел нет, отчего же и не посидеть-то. Да, славные времена. Молодость, понимаете ли. Недавно шли с приятелем по Петроградке, я ему восторженно этак: «Смотри, как город помолодел». А он: «Не, это мы постарели». Обломал настроение, пессимист клятый. Но ведь прав, зараза. Так вот, давно уже не приключалось у меня вечерних и ночных посиделок. Постарели, видимо. А тут на тебе: ночь на дворе, спатеньки пора, и вдруг, бац, приду сейчас. «Небось, и с собой принесет».

За воспоминаниями да сетованиями прошло время, и в дверь постучали. Звонок, конечно, есть, но он на батарейках, а те разрядились, а менять – повода нет, ибо давно уже спонтанно никто не приходит. Редкий сосед в дверь постучит. Прям, как в Книге: «Стучите, и отворят вам». (Евнгл. От Луки, 11:9). Да, на пороге стоял Александр, какой-то весь смурной, чуть сгорбленный. Видать, жизнь трепала его последнее время словно шторм – ботник.

Я оказался прав, он принес с собой, что неотвратимо вело на кухню. На улице, выяснилось, лил «дождь-безнадежность», и мой гость порядком продрог. Роняя на пол капли питерского лета, он проследовал за мной по коридору, весьма эмоционально тараторя:

– Сэм, только ты можешь нам помочь. Мы все учреждения обошли. Со всеми специалистами говорили. Но… они даже слушать не хотят. Все, – он водил руками, вычерчивая замысловатые дуги. – Ты представляешь?! Они все не хотят даже выслушать. Что с людьми стало, боже! Какие все черствые теперь.

Пока Александр выплескивал эмоции, я приготовил ему крепкого горячего чаю – питерская антидепрессивная классика – булькнув две десертных ложки коньяка «Киневский». Увы, только три звездочки. Пяти не оказалось. Мой ночной гость обхватил кружку – лето, жара, начало июля, а он аки пилигрим январский – сделал несколько обогревающих глотков и наконец-таки начал приходить в себя. Даже плечи опустил, спину выпрямил. Вот что чай животворящий делает. С коньяком, конечно же.

– Итак, Сань. Давай, мы сейчас чуток дерябнем, и ты спокойно, по порядку, как профессор с кафедры, все объяснишь. Хорошо?

Если я не ошибался, он преподавал на факультете, что мы когда-то окончили. Александр кивнул. Но кружку не отпустил.

Его презент отправился охлаждаться в холодильник, а я достал из морозилки свою непочатую емкость аналогичного напитка. Бутылка беленькой лишилась пробки легко и непринужденно, и наполненные хрустальные стопки мгновенно покрылись матовым налетом заледенелого конденсата. Первая прошла прекрасно. Саня порыскал взглядом по столу. Пришлось выложить натюрморт из порезанной селедки с укропом, нескольких ломтей хлеба, кусочков Чеддера и крюка «Краковской».

– Ну, теперь давай, как договорились, по порядку. Адам родил Исаака…

– Каина и Авеля, – Александр отрицательно покачал пальцем.

– Так. Спорить не будем, покуда он там много кого нарожал, и род человеческий не иссяк.

Я разлил еще, исполняя первый закон застолья: между первой и второй…

Александр несуетно закусил, как полагается, кусочком селедки, уложенной на ломоть хлеба, кивнул и начал свою историю.

– Помнишь наше последнее сборище, на юбилей выпуска? Так вот, в этот же год у нас с Ольгой родился пацан.

– Ну, надо же! – обрадовался я новости. – Ох, Ольга, какая молодчина!

Я поспешил разлить.

– Чего ты так радуешься? – подивился Александр. – Ты-то тут ни при чем.

– Рад за вас, – парировал я, протягивая стопку.

– Так вот, здоровый парень родился, все замечательно, – продолжил гость, отламывая знатный пай колбасы.

– Как назвали? – полюбопытствовал я.

– Эрл, – перемалывая «Краковскую», ответил Александр.

Мое удивление – да уж, какие нынче детям имена только не дают, и Венеция, и Мальвина – длилось ровно одну секунду. По секундомеру можно проверить.

Надо знать Александра, чтобы понять, почему, имея фамилию Ганнер, он назвал сына Эрл.

* * *

Александр любил играть на саксофоне. Очень любил. Но не умел. Нотной грамотностью он, как и многие из нашего ране-застойного детства, овладел за два года мытарств в местной музыкалке. Откуда был гоним преподавателем сольфеджио. В те времена родители и слушать не желали о каких-либо медведях, слонах и прочих монстрах, топчущих нежные детские уши. И лишь волюнтаристские решения педагогов-музыкантов меняли нашу судьбу. Я, например, оказался музыкально пригоден. Александр – нет. Вот и не умел он играть.

Не умел до тех пор, пока не купил-таки саксофон, а я не отвел его в училище к знакомым преподавателям, которые научили извлекать правильные звуки, в правильной последовательности и показали приемы постановки правильного дыхания. Получается, не то чтобы совсем не умел. И все-таки, положа руку на сердце, скажу – не умел. Так, чтобы заслушивались все вокруг. Так, чтобы во время игры не думать, какую ноту извлечь далее, а думать, например, о прекрасной даме. Но любовь зла. Даже к музыке. И он старательно саксофонил. Первое, что исполнил, композицию Джорджа и Ирен Гершвин «Oh, Lady be good». Причем играл ее так, что все окружающие не сомневались, что леди безусловно бегут кто куда.

Ольга, жена Александра, в отношении музыки являлась полным антиподом мужу. Она музицировала на скрипке, и едва не угораздила в оркестр театра Музкомедии. Но ее родственники оказались слабее конкурентки, и Ольга осталась ведущим инженером, не помню, в каком НИИ. Стоическое терпение к музыкальным деяниям мужа вызывало восхищение знакомых с ситуацией. При этом всякие попытки «с этим надо что-то делать» пресекались на корню.

Когда мы познакомились, они, еще не знавшие о существовании друг друга, по-хорошему завидовали мне, ибо на тот исторический период факультета джаз играли только я и ещё один парень, старше меня, Коля. Он, к слову, прекрасно играл именно на саксофоне. На наших «вагантовских» тусовках у Александра особой любовью пользовались импровизации «подражая Гарнеру». Изрядно приняв, он громогласно вопрошал: «А чижика-пыжика в стиле Гарнера – слабо?» Народ заводился, приходилось идти на уступки.

Вот такой он, Александр Генрихович Ганнер, ста семидесяти сантиметров роста, крупного телосложения круглолицый русский немец с бородой «подражая Карлу Марксу». Потому и сына назвал – Эрл.

* * *

– Круто. Эрролл? – напирая на «р» и «л» переспросил я.

– Нет. Э-р-л, – по буквам произнес Александр.

В разговоре наступила пауза. Александр навалился на колбасу с сыром, а я откинулся на спинку стула и стал рассматривать неожиданного визитера, пытаясь понять, что же все-таки привело его в столь поздний час именно ко мне.

Вкушал Александр как-то странно. Вроде девяностые давно позади, жизнь у многих представителей нашего поколения вполне наладилась, не впроголодь. Но бутерброды с селедкой он уплетал быстро, уважительно укладывая кусочки на поверхность хлебного ломтя, еще и поправлял аккуратно, если нарушалась ему одному видимая гармония. «Соскучился по простецкой еде? Или голоден?» Он смачно жевал «Краковскую», как когда-то мы ели на посиделках в общаге в далекие застойные времена. «В нем пропала респектабельность. Ее вытеснила суетность», – подвел я итог наблюдениям.

Тем временем ночной гость утолил тягу к простой пище и продолжил рассказ:

– Мы с Ольгой были просто счастливы, понимаешь? Эрл сразу проявил музыкальные способности, и мы начали парня учить музыке прямо с пяти лет. Сперва частным порядком.

– Это вы правильно, молодцы, – одобрительно покивал я.

– Да. Он весь в маму пошел. Слух тончайший, пальцы длинные, крепкие, – при этих словах он покрутил ладонью, разглядывая свои – явно не длинные и совсем не тонкие.

– Потом отдали в музыкалку, хорошую, на Нарвской, – Александр махнул рукой в сторону, наверное, Нарвской. – Он так играл Шопена! – покачал головой.

– Играл? – уточнил я.

Мой друг тяжело вздохнул и покрутил в руках стопку. Я наполнил емкости, кои тут же и опорожнили.

– Да, – он продолжал крутить незамысловатый предмет в руках. – Два года назад Эрл заболел. Ангина. А мы не долечили, понимаешь? Надо было лечить, так нет же, перепугались, что школу не окончит. Да еще эта завучиха мозг вынесла Ольге, что на второй год оставят. Совсем извела. Ну, мы и лечили экспресс-методами. Долечили, как говорится.

Александр уперся взглядом в стопку, то ли ища в ней поддержки, то ли желая услышать признания в грехах.

– Что произошло? – тихо спросил я, едва нарушая зыбкую тишину.

– Эрл потерял слух.

И вновь возникла тишина, давая возможность физически ощутить мир, в котором оказался Эрл. Ухо непроизвольно силилось зацепить хоть какой-нибудь звук. Кухня в другой части квартиры, окна смотрят в маленький двор-колодец, где в столь поздний час, конечно же, источники звуков давно спят. Даже вода в кране не капает. Вроде бы на улице дождь, но теперь стеклопакеты не позволяют проникать подобным звукам в квартиры. Шум образовался сам собой: зажужжал холодильник. Спасибо ему, вывел нас из ступора.

– Прости, – я развел руками. – Это ужасно.

– Ты понимаешь, – Александр вновь оживился, как-то не по-хорошему, – дело даже не в этом.

Он явно собирался духом, чтобы сказать нечто важное.

– Дело вот в чем. Он в глубокой депрессии. Ты, может быть, и поймешь.

За все время разговора он первый раз посмотрел мне в глаза. Его некогда живой, даже где-то едкий взгляд теперь казался пустым и ничего не выражал. Даже того отчаяния, которое сквозило в голосе. Взгляд человека идейно и духовно опустошенного, без какого-либо смысла существования.

– Эрл обожал играть. Как и ты, на фоно. В музыкалке начал даже подбирать всякие песни и потом на разных семейных мероприятиях играть. Все приходили в восторг, пели с ним, и это придавало еще большей уверенности в себе. Он жил музыкой.

Я прекрасно понимал Александра – он пересказывал мою музыкальную стезю. «Налей», – попросил он. Выпили. Я встал, чтобы восполнить съестные запасы на столе, Александр же продолжал:

– Знаешь, в семь лет он услышал запись нашего балета, помнишь, что мы ставили на день факультета?

Гримаса тоски и отчаяния вместо улыбки искривила широкое лицо. Я лишь кивнул.

Было дело, курсе на четвертом. Думали-гадали, что бы этакого показать на факультетском празднике, чтобы народ подивить, да и придумали, мол, балета еще никто не ставил. На том и порешили. Мы с Колей музыку сочиняли, народ аж по театрам пошел, всякие там па изучать. Вот тогда, к слову, Александр с Ольгой и сдружились. Она знакомых балерин привела, да потом этак заревновала, чем и привлекла внимание нашего русского бородатого немца.

– Он прослушал все, несколько раз, как говорится, «от и до», – продолжил гость, – а потом спрашивает, так по-деловому: «А кто играет на пианино?» Я ему про тебя рассказал, да про Колю. А он такой: «Я хочу играть как этот дядя». Представляешь?

Это известие меня расстроило. Как-то уж не хотелось быть «образчиком» на музыкальном поприще, да и клавиш я уже «сто лет» не нажимал. Даже стыдно стало. «Этот дядя» сыграет ли еще?

– Осложнение наступило быстро. Как-то раз, и все. То ли мы что-то упустили, то ли он не договаривал. Только перестал играть и быстро сник. Совсем. Все. Как отрезало.

– Но он при этом всем говорит ведь, да? – сам не знаю, почему, именно об этом спросил я.

– Да, говорит, – несколько неуверенно ответил Александр. – Но не так, как раньше, когда слух был. Да и вообще отмалчивается. Мы, конечно, освоили жесты, он неплохо читает по губам.

Тем временем я организовал на столе новый натюрморт из консервированной горбуши, сваренных только что яиц, зеленого лука, очередной порции хлеба и банки кабачковой икры «Global Village».

– Это все очень печально, – констатировал я. – Я не буду говорить дежурных фраз о том, что я весь тут в соплях и расстройствах. Ты все и так прекрасно понимаешь. Слова горю не помогут.

Александр кивал, то и дело обтирал ладонью лицо, словно снимая пелену отчаяния.

Он вновь впился взглядом в мои глаза:

– Ты знаешь, Ольга поначалу билась за Эрла как львица. Денно и нощно. Уж чего только не предпринимала. И врачи, и колдуны, и экстрасенсы. А ему все хуже. А потом надорвалась и она. Полгода провела в спецбольнице. В «депресняке». Я ее вызволил оттуда недавно. Но из депрессии – никак. И Эрл зачах совсем. Я один остался, стараюсь хоть что-то сделать.

Александр начал заходиться в крик. Пришлось налить. Пока закусывал, успокоился.

– На чем Оля сломалась?

– В Москву с Эрлом поехала, к какому-то «светиле». А тот… – Александр махнул рукой. – После этого она обратилась в какой-то фонд по сбору денег. Их сейчас много разных.

– И фонд сгинул, да?

Александр молча кивнул.

– Потом я ходил ко всем известным специалистам в Питере. Психологам, психиатрам, педагогам, музыкантам.

– А к этим-то зачем?

– Один психолог, доктор наук, сказала, что есть шанс, если как-то вернуть Эрла к музыке. Я хочу, чтобы Эрл заиграл. Его надо вернуть к фоно. Это единственный шанс, что они оба оживут. Понимаешь? Сэм, моя семья гибнет!

Александр словно тягал стопудовую гирю. Жилы на шее проступили и пульсировали так, что будь я вампиром, не уйти ему сегодня человеком. Казалось, что сжатая в кулаке вилка вот-вот взвизгнет.

Я силился понять, как именно он хочет в таком состоянии вернуть Эрла к музицированию. В памяти всплыли известные мне имена, пострадавшие от потери слуха. «Бетховен. Делал приспособления, чтобы воспринимать звуки скелетом. У него не было повреждено внутреннее ухо. Брайан Уилсон с самого рождения практически не слышал на правое ухо. Бедржих Сметана из-за почти полной потери слуха оставил пост дирижера в Национальном театре и покинул Прагу. Но музыку он писал и дальше», – всплывало лихорадочно в памяти. Вспомнился Александр Касьянов. В тысяча девятьсот шестьдесят втором году потерял слух, который не восстановился до конца жизни. Однако он, при всем этом, участвовал в конкурсе на гимн СССР и, кажется, с шестьдесят седьмого года вернулся к полноценному творчеству. «Но мальчик, едва после музыкалки! Да еще в депрессии. Как возможно вернуть его за фоно, да еще восстановить игру?»

– Я обошел всех, Сэм, – как-то потерянно произнес Александр, склонив голову, демонстрируя средних размеров лысину.

– Понимаю, да. Но как? Как ты хочешь вернуть Эрла за фоно? – озвучил я сомнения.

– Помоги мне, Сэм, – Александр очередной раз вцепился взглядом в мои глаза так, что я аж прищурился.

– Я? – от неожиданности вскочил со стула и больно ткнул пальцем в грудь. – Как? Как ты себе это мыслишь? Во-первых, я никогда никого не учил играть. Во-вторых, я играю только джаз, в-третьих…

– Да ладно тебе, – перебил Александр, – как Фандорин какой-то. Что ты заладил: во-первых, во-во-во-вторых… в-в-в-третьих.

Удивление начало трансформироваться в возмущение. Завалился на ночь глядя, жрет, понимаете ли, мою селедку, просит, черт знает, о чем, так еще и дразнится!

– Мне больше не на кого рассчитывать, Сэм, – тихим извиняющимся голосом молвил он, словно услышал меня. – Ты последний.

Я вернулся на стул и устроил голову на ладони, упираясь локтем в стол.

– Не понимаю, Сань, как я могу это сделать. Просто не по-ни-ма-ю. И потом, скажи мне, у него есть навык игры?

Александр вопросительно взглянул.

– Он играл с завязанными глазами? Он может играть, не глядя на клавиатуру?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.