Николай Зайцев
Черные короли. Свинцовые небеса

© Николай Зайцев

© ООО «1С-Паблишинг»

1

Глаз

Я думал, что вижу космос с сияющими звездами и шлейфом фиолетовой туманности и только собрался расслабиться и умиротворенно раствориться в газовом облаке, как вселенское око жестко уставилось на меня черным зрачком. С секунду разглядывало, фокусируясь, а вслед за этим каждая клеточка моего бытия разорвалась от шелеста векового шепота:

– Помни, – зазвенел мрачно голос, наполняя меня древним ужасом и дрожью страха, – помни!

Глаз смотрел на меня не мигая, пожирая душу без остатка, а потом черный зрачок уменьшился в размерах, и я уже увидел перед собой обыкновенное лицо типичного европейца. Молодой мужчина заботливо встряхнул меня за предплечье и, сжав губы в тонкую линию, натянуто улыбнулся.

– Сэр? – голос звучал слишком снисходительно: ко мне обращались, как к малому ребенку – сейчас по головке погладят и дадут кусочек халвы. Излишняя забота вызвала во мне бурю досады.

Я смотрел на мужчину в белой военной форме и, медленно приходя в себя, отчетливо понимал, что никакой я не ребенок.

Руки сжались в большие кулаки, унимая дрожь.

Я заморгал, пытаясь согнать наваждение.

Свет мерцал, и мир троился. Под стать неустойчивой картине приглушенно играла музыка – современная попса изредка наполнялась какофонией дополнительных звуков: то глухими ударами в бубен или в барабан, то оркестровыми трубами. Я морщился, пытаясь убрать из головы лишние мелодии и оставить одну. Картины менялись, подстраиваясь под музыку: я в транспортнике среди солдат, кругом стерильная чистота и запах дешевого парфюма и экокожи; я в мокром кустарнике, среди чахлых и гнилых деревьев; я в космосе, и на мне новый скафандр Д-13 с дополнительным аварийным комплектом; я глажу белого волка, зверь тяжело дышит, вздымая крутые бока, и высовывает длинный розовый язык, облизываясь; я глажу свои отполированные витые рога, огромные и тяжелые они растут изо лба, и я готов кого-нибудь боднуть насмерть; ко мне прижимается дивная белокурая красотка в странном открытом платье, и тут же к другому плечу склоняет голову девушка в расшитых шкурах, с татуированным лицом. Грезы кружились в хороводе, дурманя голову. И, признаться, я не знал на чем остановиться.

– Лейтенант! – теперь молодой мужчина не стесняется и сильнее трясет меня за плечо.

Я смотрю на него и сквозь него. До меня постепенно доходит: парню в белой форме наплевать на приличия и на то, что подумают остальные солдаты. Кажется, я не в себе и роняю честь мундира.

Мягко стряхиваю руку сержанта со своего бицепса и медленно поднимаю кулак в белоснежной перчатке с оттопыренным вверх большим пальцем. Я в порядке. Я в полном порядке. Я вижу обеспокоенного рейнджера и стройные ряды кресел в транспортнике. Я понимаю, что он боится и переживает, но тут же напускает на себя безразличие и холодную вежливость. Я молчу. Потому что я также вижу слайды из картин за солдатом: космос, тундру, красивых женщин из сказок, темное помещение в винтажной драпировке и одинокую свечу, залитую медовыми каплями воска. Пламя колеблется. Видения меркнут. Тают, исчезая. Ветер задувает свечу.

И проступает одна явь.

Сержант удовлетворенно кивает и откидывается в синем кресле. Вертит головой, устраиваясь поудобнее, и искусственная кожа обшивки скрипит. Парень прикрывает глаза, сквозь щелки наблюдая за мной. Руки беспокойно двигаются, пальцы гладят черные подлокотники дутого кресла и никак не могут замереть. Незнакомые запахи дразнят обоняние. От сержанта пахнет пачули и мандаринами. Зачем так душиться? Я морщусь и, не скрывая упрека, смотрю на подчиненного.

Его пальцы мелко подрагивают.

Волнуется за меня. Пытается контролировать ситуацию и злится от того, что не получается. Я понимаю солдата. Будь я на его месте, сам бы не знал покоя, ведь от такого командира, как я, можно ожидать любого приказа.

От нелепого танца его пальцев, я прихожу в сознание окончательно. Пелена сходит, медленно отступая.

Я осматриваюсь по сторонам. В глазах резь. Картинка четкая и понятная. Видения прошли. Кругом ряды кресел и все заняты военными. Свободных мест нет. На добрую сотню парней две девушки, и возле их кресел оживление и смешки. Мы в транспортнике. Ни у кого нет оружия. Многие в парадной форме, но кто-то в робе, решив не заморачиваться. Парни – все пехи, молоды, пышут здоровьем, приветливы и улыбаются. Хмурых лиц нет.

Не считая моего.

Так одна явь из многоликой дремоты стала пугающей реальностью, и картина вошла в действительность, глуша остальные видения.

Я осознаю произошедшее: сегодня мне повезло. Я вынырнул и готов жить дальше. И пусть сержант не боится – я поборол стресс. Кажется, так это называет наш психолог.

Но я еще не отошел от тревожного сна. Капкан видений исчез, но не исчезла паника. Каждая клеточка тела наполнена ужасом одного слова: «Помни!»

Что помнить? Что?!

Почему так тревожно от неясного вопроса? Я ведь не мог забыть что-то важное? Мне срочно нужна любая помощь и дополнительная информация.

Я смотрю на притворяющего спящим сержанта, однако контакта больше нет. Молодой человек старательно сопит. Веки подрагивают. Пальцы цепко сжимают подлокотники, выдавая его притворство. Такого и не потревожить. Да и не хочет он, чтобы его расспрашивали, задавая вопросы. Интересно, а раньше были похожие случаи? Я уже спрашивал: кто я? Я тяжело сглатываю: бедный сержант, незавидная у него участь. Во рту горечь от принятого перед полетом лекарства. Медленно осматриваюсь по сторонам, не привлекая внимания, прислушиваюсь к обрывкам солдатских разговоров и улавливаю:

– А зачем нам пловцы? – молодой паренек кивает в нашу сторону и тупит к полу глаза, когда наталкивается на мой взгляд: взгляд офицера, который не понимает, где он и кто он. Я бы такого тоже испугался. Я оцениваю говорящего, но не могу выцепить характерные детали-подсказки, по виду только из учебки: цыплячья шея торчит из воротника, а на лопоухих ушах короста от натирающего тесного шлема.

– Да! Зачем нам пловцы, если здесь джунгли и пески, а море только в местных сказках. Где они собрались плавать? – поддерживает его такой же малорослый сосед – конопатый вчерашний подросток.

Откликается старый капрал – бравый старший солдат. Рукава мундира в золотых нашивках за выслугу лет и три экспедиции – почетный ветеран. На груди внушающая уважение колодка медалей. На лице седые бакенбарды и пышные усы. Суровый дядька. Знакомый до слез. Где я его видел? Может, во снах. Может, в реальной жизни.

– «Зачем, зачем», – передразнивает он. – Потому что ты в армии! Так положено!

– Но пески… – пытается ему неуверенно возразить вчерашний курсант учебки. – Тут не место пловцам! – Я смотрю на своего соседа напротив, вижу на отворотах стойки мундира знаки подводника и машинально трогаю свои. Ошибки быть не может: пловцы-водолазы. Вот почему я заострил внимание, что вокруг одни пехи – сам-то морячок. Две крайности в армии и сейчас мы в одном транспортнике и летим – я прислушиваюсь к своему внутреннему «я» и не нахожу ответа – значит, летим неизвестно куда.

– Положено! – рявкает капрал, сердито хмуря брови и лицо покрывается сеткой морщин, выбитых злыми песчаными бурями. Устав сидит в нем крепко. Прочно и навсегда. У старика нет сомнений, и он злится, видя, что они есть у других. Все так лаконично и просто. Зачем ненужные вопросы? Усложнять и драматизировать ситуацию. Понять ветерана можно, его раздражают салаги: их нескончаемая вереница всегда перед глазами с одними и теми же вопросами.

Рука машинально тянется к внутреннему карману, достает пластик документа. Скашиваю глаза, читаю, но слышу тихий шепот рыжего доходяги и буквы прыгают, не желая складываться в строчки текста. Говорит паренек тихо, практически не разжимая губ, чтобы не привлечь лишнего внимания, но у меня хороший слух. Я ведь по второй специальности акустик. Ненужное воспоминание всплывает из глубины сознания и величественно застывает передо мной, качаясь на волнах разума черной подводной лодкой.

Очередная подсказка – и снова промах, память молчит, я по-прежнему не знаю, что должен вспомнить.

– Никогда не видел третьего лейтенанта, – шепчет салага. – Они разве бывают, господин капрал?

Старик давится воздухом, сердито тараща глаза то на меня, то на солдата. Я виду не подаю и ветеран, успокоившись, злобно шепчет в ответ:

– Разговорчики, рядовой. Офицер флота. У них все бывает.

– Почему?

– Потому что все не как у людей.

Кажется, начинался вечный спор: кто лучше? ВМФ или пехи? Это я помню. Это мне знакомо: в памяти всплывает давняя драка в мрачном клубе с одиноким мигающим красным фонарем. Я молод и мне весело. Пока в голову не прилетает пивная кружка. Я отчетливо слышу звон разбитого стекла. Сознание медленно гаснет, воспоминание исчезает, а голова, кажется, до сих пор находится в ореоле сверкающего крошева.

Я машинально трясу головой, автоматически проверяю по центру ли кокарда на фуражке и смотрю на пластик служебного удостоверения, мельком читая: «…военно-морская база…», «…отписан…»

Что я должен помнить?

К чему призывал меня странный голос?

Обрывки разговоров, транспортный отсек набитый солдатами, командировочное удостоверение ясности в происходящее не внесли, сея сомнения и вызывая еще больше вопросов. Я не только не понимал, что происходит, но и не осознавал, кто я. Словно был с собой не знаком.

Зато меня, видимо, прекрасно знал притворяющийся спящим второй пловец.

Вот кто мог ответить на все вопросы.

Я с надеждой посмотрел на сержанта. Мужчина даже во время мнимого сна казался слишком хитрым и сложным. От такого информацию получить непросто. Придется потрудиться. Воспоминания с готовностью подсказали, как это можно сделать в полевых условиях, не особо заботясь о здоровье допрашиваемого. От увиденной картины передернуло.

– А так, да, – продолжал старый капрал поучать салаг, думая, что его громкий шепот перекрывает шум двигателя и его больше никто не слышит, – в армии только с первым лейтенантом считаются. Вторыми они сразу после учебки выпускаются, ну, а третьими, – снова снисходительный взгляд в мою сторону, – становятся по недоразумению на флоте.

Так.

Спина моя выпрямилась в кресле. Ремни плотнее притянули тело к ложу. Выходит, я еще и «недоразумение».

«Спящий» сержант, мой напарник и непосредственный подчиненный, блаженно улыбался. Вот ведь мерзавец, услышал и не скрывает своей радости.

А солдаты, кажется, потеряли интерес к морякам, прикомандированным к «пескам», и теперь рыжий паренек увлеченно показывал своему соседу фотографию девушки, крутя в руках стержень, из которого вверх высвечивалась небольшая голограмма. Меня больше поразила не извивающаяся в танце молоденькая девчонка, а приборчик, скрытый в ладони рядового. Даже завис немного.

Не я один.

– Красотка, – прошептал лопоухий товарищ, вытягивая руку к голограмме. Рыжий поспешил отодвинуть фото в сторону, величаво говоря:

– После контракта поженимся. Обещала ждать.

– Везет, – кажется, товарищ икнул, а старый капрал оскалился в пренебрежительной улыбке, говоря:

– Восемь лет?

– Чего «восемь лет»?

– Ждать, естественно. Первый контракт на любой колониальной планете восемь лет. – Ну вот и зацепка. Я ее так долго ждал. Колониальная планета! Я подобрался в кресле, готовый слушать дальше. Сейчас произойдет развязка, все станет на свои места, и я наконец-то вспомню.

– Так ведь четыре года обещали, а через шесть месяцев первый отпуск… – мямлил рядовой.

– На каждой странице расписался? – кивал капрал, то ли спрашивая, то ли что-то подтверждая, – и под галочками тоже?

– Конечно.

– Шрифт мелкий читал?

– Да торопился. Хороший контракт. Тройное жалование и сертификат на жилье дают. Что с того, что на колониальной планете? Квартиру потом продать можно. – Капрал кивал, слушая сбивчивую речь молодого солдата. – Наверное, – паренек откровенно скис под таким вниманием и промямлил под конец: – Льгот много на пенсии…

– А я читал! – важно сказал лопоухий.

– Правда? – удивился старик, быстро среагировав и повернувшись на голос. – И что там?

– На колониальных планетах класса В, где среди нейтрального населения есть враждебные племена – первый контракт восемь лет!

– Да как же так, – чесал бритую голову рыжий паренек, – какие восемь лет? – Лицо его озабоченно хмурилось. – Какие враждебные племена? Откуда? Всех давно подчинили. Вы шутите надо мной? Кто же меня восемь лет ждать станет из армии?

– Да ты не переживай! – решил успокоить капрал. – Через два года первый отпуск, а там… может, и дождется, и сделаешь предложение. Меня, правда, не дождалась.

– И меня, – тут же отозвался голос с другого ряда.

– И меня. – Парни в армии всегда могли друг друга поддержать, особенно, когда надо было уничтожить психику новобранца.

– И меня, – сказал мой сосед, напротив. Сержант уже не притворялся. Расстегнул ремни. Поднялся, позевывая. Потянулся.

– Пойду схожу в гальюн, сэр. С вами все в порядке, лейтенант? – Я кивнул.

– Но первый отпуск через шесть месяцев… – мямлил салага.

– Так это на других планетах. Не на нашей. Там, где контракт по четыре года. Обманул ты, пацан, невесту, обманул, – капрал дружественно улыбнулся, хлопая бойца по плечу.

Голограммная ручка выскользнула из потной ладони рядового и покатилась между рядов. Остановилась возле моего ботинка. Я машинально наступил и подумал, что тоже когда-то обманул невесту. Детали вспомнить не смог, но чувство досады сразу отразилось на лице. Не по своей вине? Но точно не как этот рядовой. Иное что-то замешано. Вспомнить бы только. Жаль, не могу.

Голограмма стала меркнуть и окончательно исчезла. Девушка пропала.

Транспортник тряхнуло. Еще раз.

– Турбулентность, что ли? – сказал старый капрал и привычно нахмурился.

– Точно турбулентность, – поддакнул со своего места лопоухий паренек, любитель мелкого шрифта.

Я потянулся к ручке, желая поднять предмет, тайком рассмотреть и вернуть владельцу, и увидел в полу появившуюся крохотную дырку величиной с монету номиналом в полтинник.

Замер, повиснув на ремнях.

Странно.

Рядом появилось второе отверстие, третье. Засквозило со всех сторон. Пол стал походить на решето, а транспортник неожиданно потащило влево. Голоса в салоне резко стихли. Все ждали выравнивания курса и выхода судна на заданную траекторию полета. Ведь ничего не могло случиться в стандартном полете обычного транспортника. Солдаты реагировали на происходящее по-разному: большинство с любопытством, некоторые с явной тревогой и немногие с глупой растерянностью.

И лишь один старик капрал, продолжая зажимать рану навылет у молодого рыжего паренька, смотрел на происходящее расширенными от ужаса глазами. Черные зрачки, не мигая, уставились на меня, гипнотизируя и пригвождая к креслу.

– Говорит командир корабля. Всем занять свои места. Приготовиться к аварийной посадке, – будничный тон разорвал пелену тишины. Солдаты загомонили разом. Забряцали ремнями. Засуетились.

А я вдруг вспомнил, что так и не спросил, как зовут моего сержанта-помощника, так не во время ушедшего в гальюн и тяжело вздохнул, когда пол под ногами начал разваливаться.

* * *

Я точно болтался в космосе. Медленно шевелил руками и ногами. Любовался белыми перчатками и дутыми сапогами. Смотрел на далекие звезды, мигающие в мрачном и холодном вакууме. Как спокойно. Как хорошо. А потом я увидел обрывок шланга и забеспокоился. Засуетился. А где страховочный трос? Простая мысль парализовала на долю секунды. Шланг порван, троса нет. Как же так? Безмятежность исчезла, состояние сразу изменилось, и внутренние датчики запищали все разом, предупреждая о крайней опасности. Стал вращаться, хватать себя, искать запасные баллоны. Где кислород? Как же я теперь дышать стану? Сейчас все закончится. Времени нет. По стеклу шлема паутиной поползли длинные трещины. В тишине отчетливо звякнула отошедшая пружинка, оцарапав мне лоб, и вкрадчивый голос спросил, дыша смрадом в самое ухо:

– Ну что? Вспомнил?

– Нет! Нет! – я пытался выкрикнуть ядовитые слова. Избавиться от них. Выплюнуть из себя. Но вместо слов изо рта полезла земля. Склизкие комки валились без остановки.

– Вспоминай! – потребовал величественный голос. – Время наступает.

– Для чего? – хотел спросить я, но только давился землей и не мог справиться со спазмами. – Что должно произойти? Кто ты?

Вместо ответа, в другое ухо закричали:

– Живой! Еще один!

Я попытался выдохнуть и не смог, грудь сдавливало со всех сторон. С лица посыпались комья черной земли. Я заворочался, чувствуя капкан свежей могилы и желая поскорее выбраться наружу. Человек, от крика которого я очнулся, забеспокоился. Заползал вокруг меня, привставая на четвереньки, высматривая в пелене сизого дыма неизвестное. Низко клубящееся по большой свежей просеке марево скрывало следы катастрофы.

Рядом на четвереньки упал старый капрал. Мокрая листва сразу налипла на колени. Грузно завалился и тоже принялся обеспокоенно смотреть по сторонам. От прежнего холеного вида ничего не осталось. Новый мундир порван, залит кровью, запачкан грязью и прожжен в нескольких местах.

– Господин капрал, еще живой, – прошептали рядом. Я снова заворочался, но на меня навалились, а капрал, положил тяжелую ладонь на лицо, вжимая в землю. Комья земли попали в рот. На зубах заскрипел песок.

– Тихо, – прошептал мне капрал, – тихо. – Я закрыл глаза не в силах справиться с удушением. – Закапывайте его. Быстро. – Со всех сторон на меня стали нагребать землю и засыпать листвой. Старик медленно убрал руку с лица, так что я смог снова дышать, и глянул в жерло.

Глаз.

Я увидел знакомый глаз, преследующий меня теперь постоянно. В каждом видении. В каждом бреде, горячке и яви. Такой зрачок ни с чем не спутаешь.

С секунду немигающий глаз рассматривал меня, а потом старый солдат прошептал:

– Мы обязательно вернемся за тобой, лейтенант, – и его рука сравняла землю, погружая сознание во мрак.

2

– Ваня. Ванечка. Иван, очнись, – нежно звал меня женский голос. Я увидел смазанный образ белокурой женщины, которая стала поливать меня из большого фарфорового кувшина.

Холодная капля закатилась за шиворот, и я попытался открыть глаза.

Дышать.

Легкие жгло.

Заворочался, трамбуя землю и, собрав все силы и отчаяние для последнего рывка, начал подниматься. Схрон могилы рушился, неохотно выпуская, и я сел, упираясь руками в мокрые комья земли по краям ямы. Мягкая почва крошилась под истерзанными ладонями, гася вспышки боли.

Я тяжело задышал и начал оглядываться: черные от влажности стволы деревьев; заросли папоротника; перепаханное поле катастрофы, но самого остова транспортника не видно. Где все? Где люди? Уже утро или легкий сумрак вечера? Непонятно. Прошло время, и дождь практически залил чадящие остатки. Мелкие струи холодной воды лились с неба, не переставая. Я начал дрожать. Руки затряслись. Окостеневшие пальцы не хотели распрямляться. Живот свело, и тело сразу заболело, выворачиваясь наизнанку. Первая струйка грязи потекла по лицу, заливая глаза. Свинцовое небо вдавило обратно в могилу, и я упал, не в силах бороться с навалившейся слабостью.

Сволочи. Крик застрял внутри. Бессильная злоба душила, крепко сжимая горло. Отчаяние накатывало волнами, мутя сознание.

Сволочи. Бросили меня. В горле запершило, и я закашлялся, проглатывая комок ненависти и страха.

Надо брать себя в руки. Надо найти людей. Надо выбираться. Надо найти капрала и придушить его.

Я здесь точно не один. Не может такого быть.

Со второй попытки я снова сел. Тело дрожало, готовое завалиться навзничь. Пальцы сжимались, сгребая склизкую опавшую листву. Я увидел в метре от себя большой сухой лист, прогибающий под собравшейся водой, и решился, выползая из ямы.

Силы покинули меня, когда до листа оставался последний рывок, я так и пролежал с открытыми глазами, то ли в беспамятстве, то ли наяву. Глядел, как лист прогибается под тяжелыми каплями дождя, пока наконец одна из сторон не наклонилась набок и вода тонкой струйкой не потекла по коричневому боку и не стала уходить в землю.

Я протянул руку, притягивая листок, и жадно напился.

Люди. Где-то должны быть. Я чувствовал.

Меня ведь не могли забыть и потерять. Я ведь лейтенант флота. За спасение офицера всегда дают медаль или внеочередной отпуск. Я вспомнил, как меня закапывали солдаты, и весь передернулся. Без сил опустился на землю, и, кажется, тяжело и протяжно вздохнул. Подувший ветер принес холодные капли с ближайшей кроны. Оросил меня и землю вокруг, выбивая фонтанчики, как от ковровой бомбардировки.

Закапать живьем лейтенанта. Это как же надо ненавидеть флот? Я доберусь до вас, крысы сухопутные! И обязательно каждого достану, чего бы мне это не стоило.

Сволочи.

Ладно. Без паники. Надо найти рубку транспортника. Наверняка там уже все. Послали сигнал и теперь сидят и ждут команду спасателей. Чай пьют и галетами хрустят.

До меня отчетливо донесся хруст пережевывания пищи. Как едят галеты, ни с чем не спутаешь. Я повертел головой, но никого не увидел. Надо вставать. Поляна, где разбили пикник, рядом. Сейчас я к вам приду и испорчу праздник.

Только палку найду.

Под опору подошло молодое деревце. Гнулось, но вес тела выдерживало. На хрупких веточках зеленные листочки скрутились от бушевавшего недавно жара. Теперь я видел повсюду следы катастрофы и мог оценить масштаб. Транспортник развалился на километры. В поваленных деревьях виднелись обрывки парашютов и разбитые кресла, куски пластика внутреннего салона, изоляционная желтая пена. Отдельно лежало крыло. Я добрел до него и некоторое время пережидал ливень под навесом, думая и отдыхая. Пассажирского блока не видно. Наверное, протащило дальше. Ближе к кабине пилотов. Тем лучше. Солдат тоже не видно. Устроили лагерь поближе к аварийному передатчику. Что ж, логично. Там и большой парашют – можно сделать навес, и сам салон – почти готовый дом. Еда в лесу для солдат не проблема.

А вот я могу стать проблемой.

Да что там могу.

Я хочу стать проблемой. Общей и быстро нерешаемой. Едят галеты, пока я тут мокну. Всему должен быть предел.

От злобных мыслей у меня появились силы. Заковылял, обходя завалы, быстро переставляя палку и ноги. Два раза чуть не упал. Спешил, как мог! Новые ботинки месили грязь и тяжелели с каждым шагом, но я не сдавался. Не хотел потерять напор и боялся, что запал ненависти может быстро иссякнуть.

Вышел на поляну и замер. Отсек для пассажиров метрах в двухстах лежал. Аварийный парашют не сильно помог. С правого края тросы, видно, оборвались еще в воздухе, и весь удар на эту сторону пришелся: крепкий сплав смят в гармошку. Металл лопнул местами и на стенах замер причудливыми трещинами на корпусе. Ветер слабо шевелил цветную материю. Почетным флагом накрывая отсек, как свинцовый гроб. Повезло таким, как я. Тем, что первыми улетели в отдельных креслах и спустились хоть как-то на землю. Но много ли было таких счастливчиков? Судя по трупам, которые быстро сжирали маленькие панцирные твари – нет.

Вот откуда хруст стоял.

Я поморщился. Большинство юрких трупоедов трусливо скрылись от меня в черном зеве прохода в отсек. Вряд ли они боялись, имея такие зубы и безразличие в мутноватых глазах. Скорее действовали по привычке и по желанию убраться с глаз непонятного существа. На поляне остались самые смелые и голодные. Один такой как раз доедал моего сержанта.

– Ну-ка! – я замахнулся на тварь палкой, имея твердое желание отогнать падальщика от мертвого товарища. Признаться, мне еще и водолазный тесак на поясе приглянулся, да и я вдруг понял, что могу разглядеть нашивку с именем на груди погибшего. Тогда узнаю, как звали сержанта. Может, вспомню что-нибудь полезное. Лишняя информация мне не помешает.

Только тварь почему-то решила, что я покушаюсь на ее ужин. Недоверчиво задрала морду в сторону острого конца палки, с удивлением посмотрела на меня и, широко разинув зубастую пасть, пронзительно заверещала, высовывая длинный черный от крови язык.

Клич моментально поддержали, и уже добрая сотня распахнутых пастей было обращено в мою сторону.

Я инстинктивно отшатнулся, пугаясь от неожиданности.

А потом ко мне вернулась ненависть. И я решил – ну что может сделать маленький трупоед против хорошей палки с расщепленным концом? Зато я добуду нож и узнаю, как звали сержанта. И двинул по раскрытой пасти наотмашь.

И не попал.

Панцирная тварь ловко извернулась и сомкнула челюсти на молодом деревце, впиваясь в ствол до сердцевины. Раздался знакомый хруст. И конец деревца сразу полегчал. Падальщик упал, перекусив ствол, и злобно посмотрел на меня, видно испытав при ударе с землей неприятные ощущения. Секундная пауза. Глаза блеснули жаждой мести и, выплюнув кусок дерева, трупоед засеменил ко мне, смешно переставляя маленькие ножки.

Поляна ожила. Панцирная волна спешила ко мне. Катилась целенаправленно в одну сторону. Из черного зева отсека вылезали новые хищники. Недолго оценивали ситуацию, сразу вычисляя обидчика, а потом с большим энтузиазмом присоединялись к колонне.

Я с тоской посмотрел на деревце в своих руках и подумал, сердито сплевывая: «Ну зачем мне нужен был нож?»

* * *

– И что ты такой неугомонный? – сердито спрашивал капрал, поливая вокруг землю из огнемета. Оранжевое пламя, чадя черной каймой, жадно пожирало визжащих в камикадзевой атаке маленьких злых тварей. Солдат, стоящий рядом с капралом, устал смотреть на геноцид, выстрелил из плазменной винтовки и положил конец бойне. Синяя вспышка разметала животных, поваленные деревья, разбитое оборудование, останки товарищей почти до самого отсека, прочертив широкую черную полосу. Старый вояка под гробовое молчание перекрыл красный вентиль огнемета и осуждающе посмотрел на подчиненного. Остро запахло разряженным озоном.

– Что? – спросил тот нерешительно, опуская винтовку дулом книзу. На всякий случай. Соблюдая все правила, как на учениях на полигоне.

– Что сделал-то? – Суровый дядька теперь злился на него. Седые обвислые усы его мелко подрагивали, выражая полное негодование хозяина.

– Да зачем мучиться! – быстро возразил рядовой. – Раз, и готово!

– И сколько у нас зарядов осталось? – грозно спросил капрал.

– Нисколько, – солдат радостно улыбнулся, подмигивая мне. Тоже мне, заговорщик, друга нашел. Хотя, что скрывать – радостно и мне стало. С трудом подавил в себе ответную улыбку. Жизнерадостный здоровяк мне понравился. Такому что дождь в джунглях, что теплый душ перед сном – все едино.

– И у меня половина от половины! – старик грозно посмотрел на меня, а я стушевался еще больше и оперся об палку, тупя глаза. – Ты что, не мог полежать? Я же сказал, что вернусь! Пехота своих не бросает!

– Я – моряк, – тихо напомнил я, переминаясь с ноги на ногу – тяжело стоять. Силы быстро уходили, смываясь непрекращающимся дождем. Капрал запыхтел, краснея:

– Ну ты… – слова у него подходящего не было, не сразу нашел, – лейтенант! Хоть бы не портил момент!

Я не успел ответить. В разговор влез задумчивый новобранец. Кадык на его шеи смешно дернулся. Цыпленок, да и только. Доходяга. Даже синий такой же.

– А их есть можно?

Капрал поперхнулся. Задумчиво сдвинул пилотку на макушку дулом огнеметом и на всякий случай переспросил:

– Это падальщиков-то?

– Ага.

– Протеин! – обрадованно засопел здоровяк и потянулся вперед, желая сделать первый шаг к обгоревшим тварям.

– Стоять! – оборвал его капрал. – Они товарищей наших жрали!

– А теперь мы их!

– Так можно или нельзя? – спросил с большой надеждой новобранец у меня и посмотрел печальными глазами. Я вздохнул. Странная троица. Взять того же капрала: мундира нет, тельник разорван, весь в саже, синяках и царапинах. Зато в пилотке. Самоуверенность так и прет. И дело тут не в огнемете. Не в седых бакенбардах. Что? Транспортник разбился, и ты непонятно где в джунглях? Ерунда. Сейчас все решится. Это же армия! Здоровяк с плазменной винтовкой ему под стать. Знай улыбается, скаля огромные белые зубы. Для полного счастья ему как раз поесть не мешает. Появились из ниоткуда. Устроили истребление фауны. Что теперь местные жители скажут? Конечно, солдатам чихать до дипломатии.

Я с надеждой посмотрел на новобранца.

Пожалуй, самое слабое звено. Поможет разобраться в происходящем. С него и начну.

– Кто офицер?! – привычно рявкнул я. Мальчишка смешался и вжал голову в плечи. Только сейчас я заметил у него в руках нелепый топор. Не аварийный, привычно оранжевого цвета, а какой-то аборигенский: с вытравленным по железу знаками, с перьями на топорище и цветными веревочками. Весьма странное оружие. Особенно в руках космического рейнджера.

– Я спрашиваю: кто офицер?

– Вы, – неуверенно ответил новобранец. Лицо его исказилось, и он неожиданно заплакал, выронив топор в грязь.

* * *

Я растерялся. Капрал осуждающе покачал головой и чуть приобнял пацана, говоря мне:

– Что ты от него хочешь?

Такого хамства я снести не мог. Поэтому, решив, проигнорировать старика, обратился к здоровяку:

– Офицеры есть?

– Ага, – радостно улыбнулся рядовой. Я облегченно перевел дыхание, машинально приглаживая хохолок справа у затылка, – всегда торчит, как ни стригись. Проверил, застегнута ли пуговица на воротнике. Посчитал, что привел себя в полный порядок: грязь все равно не счистить. Теперь готов к встрече полностью. Наконец-то все решится. Выходит, ошибся и не с того начал. Мог бы время сэкономить. Хорошо, когда ситуация под контролем, и старшие офицеры уже решают сложные вопросы.

– Где? – спросил я, сердито хмуря брови, а сам попытался вглядеться в мокрые деревья и найти среди стволов штаб. Чутье подсказывало: парни с лампасами рядом. Не удивлюсь, если парочка наблюдает за нами в бинокль и тихо давится в смешках.

– Здесь, – здоровяк улыбался во все тридцать два зуба. Я с непониманием смотрел на него. – Да ты у нас и офицер.

Я долго справлялся с заминкой. Солдат похлопал меня по плечу и сделал шаг вперед, глядя на побоище. Покряхтел то ли восхищенно, то ли недоуменно. Поприседал, разводя руками, создавая ракурс объема, спросил, не выдержав:

– А ты зачем на себя атаку шиши спровоцировал?

– Кого? – не понял я, не сразу приходя в себя: мир рушился – нет штаба – нет старших – из офицеров только я.

– Шиши, – здоровяк повернулся ко мне и снова расплылся в улыбке, – стаей они кого хочешь загрызть могут. Мы на базе от них только огнеметами и спасаемся, когда они помойки оккупируют. Не пойму: ты же один был против стаи? Зачем так рисковать? Или повод серьезный?

Капрал кашлянул и принялся сбивать с уха засохшую глину. Видно, мои действия проняли и старика, но в беседу он предпочел не вклиниваться.

Я замялся, подыскивая веский и серьезный повод:

– Да тесак хотел у своего сержанта снять и с груди наклейку с именем отодрать, – мой ответ никого не вдохновил. Ветеран равнодушно смотрел на меня и тер очищенное от грязи место. – Для отчетности, – подумав, добавил я, сжимаясь под пытливым взглядом старика и чувствуя неловкость.

– Ага, – солдат кивнул. Такой вариант его устраивал. Отчетность в армии святое. Он отошел от нас метров на семь и вернулся довольным. Протянул мне тесак в чехле.

– Рукоять немного оплавилась, – опечалился он, – и с наклейкой беда. Обгорела сильно.

Я принял предметы. Прочитал на клочке материи начальные буквы имени Дж… И прислушался к себе.

Ничего. Молчание. Вздохнул.

– Вот что… морячок, – начал бывалый капрал, который устал от нашей бесполезности, – давай без амбиций. Мы тебе не подчиняемся. Но ты можешь пойти с нами.

– Вы меня зарыли, – напомнил я и засопел от негодования.

– Так то не со зла! – развел руками старик. – Не взыщи. Нойдманы шастали. Передовой отряд за нами увязался. После сражения из восемнадцати нас только трое осталось. Дрались почти голыми руками.

– А потом я нашелся винтовку! – радостно сообщил здоровяк. – Случайно!

– И вовсе не случайно, – загорячился капрал, – я знал, где примерно должны быть боеприпасы. Вот и привел отряд к месту.

– Знал он! – хохотнул рядовой. – Нойдманы, видно, тоже знали. Сориентировались на месте и тоже нашли винтовки. Хорошо, что плохо стреляют.

– Плохо? – изумился старик. – Почти всех выкосили!

– Да где там. Половину точно с собой в плен увели. Теперь запытают. Я стрелял несколько раз по нашим, но не достал – далеко.

Новобранец заплакал. Дождь смывал слезы. Гримасы страха и отчаяния оставил. Я содрогнулся.

– Лучше бы все полегли, – согласился капрал. – Нойдманы – звери.

– Вот-вот, – поддакнул здоровяк.

Я кашлянул, привлекая к себе внимание. Покачнулся, упираясь о ствол деревца, и тихо спросил:

– А кто такие нойдманы?

3

Солдаты переглянулись. Хотели заговорить разом. Каждому было, что сказать, но капрал поднял руку, призывая к молчанию.

– Ты с какой планеты?

– Кенариум восемь, – машинально ответил я и удивился, замирая от боли в пояснице. Вот оно что, оказывается, я с Кенариума восемь. Мир пошатнулся, готовый рухнуть. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Взять себя в руки и немедленно побороть в себе страх. Я ведь только справился со стрессом: нашел себя, для того чтобы снова потерять? Нет, не должны быть воспоминания такими сокрушительными для психики. Кенариум восемь! Я посмотрел вверх на свинцовые небеса, надеясь увидеть далекую планету.

Конечно, ничего не увидел.

– Понятно, – старик разочаровано выдохнул. Он даже не удивился, – вы там что, для титанов строите? Город подводный? Хозяева любят потайные места. Как упрячут какой город, потом сами не найдут. Да не тушуйся ты. Все знают про ваш Кенариум и подводный город, – капрал покривился, воспринимая мою реакцию по-своему. – У нас тут сложнее обстановка. Кенариум – дикая планета. Там местных теперь почти нет. Титаны их сразу истребили. Зачистили территорию. Не стали мудрить. Вы там больше для проформы плаваете. Мы же у титанов самый действенный полицейский кордон. У нас настоящая служба. С вашей колонией эта планета никак не сравнится. Здесь, лейтенант, периодически война происходит.

– Плавает, знаешь, что? – обиделся я. – Мы ходим по морю. Патрулируем.

– Ой, морячок, – капрал от меня отмахнулся. – Пошли уже. Патрулировать. По пути расскажу остальное.

– Так их едят или нет? – жалобно спросил новобранец, с тоской смотря на обугленные шары шиши.

– Нет, – рявкнул старик. – Кто падальщиков ест?

– Давай парочку возьмем, – настойчиво зашептал здоровяк своему товарищу. – Они вкусные. Посмотришь. В панцире запечем – пальчики оближешь.

Заговорщики чуть отстали, и капрал сделал вид, что так и надо. Мы брели вперед. Старик, кажется, знал цель. Я – нет. Я ничего не понимал, голова кружилась от новой информации: Кенариум восемь; колониальные планеты; полицейские кордоны и хозяева над всеми титаны. А мы-то кто для них? Союзники, вспомогательные войска или просто расходный материал? Сдается мне, что все разом. И какая моя роль во всем этом?

– Куда мы идем?

Солдат снял пилотку, стряхнул капли. Посмотрел с тоской на свинцовое небо – мрачность и под его взглядом не рассеялась. Большая капля воды сорвалась с носа, и старик вздохнул. Видно, курс просчитал. Сплюнул, беря себя в руки. Надел головной убор, проверил кокарду. Мне стало неуютно. Свою фуражку я потерял.

– К кабине пилотов. Отряд наш на холм поднимался, видели, куда упала передняя часть. Часов шесть хода. К ночи будем.

Я долго не мог поверить, что нас всего четыре человека. Думал, сейчас из-за деревьев остальные выскочат и закричат что-то типа: «Ну как тебе шутка, лейтенант?» или «Хорошо мы тебя прописали? Это тебе не вода, это джунгли. У нас тут свои правила, как принимать новичков! Даже транспортник по такому случаю грохнули». Но только видел я кругом одни следы катастрофы, где-то их было больше, а где-то меньше.

Проклятый дождь усилился. Вроде накрапывал периодически, а тут с неба полился без остановки, заливая душу. Все живое исчезло, и звуки стихли. Капрал остановился, я, шедший за ним, чуть не врезался в баллоны на его спине. Опасливо покосился на оружие. С трудом подавил зевок и неожиданно начал икать. От холода, наверное. Как такое можно таскать на спине?

Старик кивнул дулом огнемета в сторону, указывая на обглоданные человеческие останки, утащенные в папоротник, и сказал:

– Сержант Ченч. Мы с ним вместе в двести двенадцатом служили. Всегда в покер мухлевал. Нелепая смерть. Кто бы мог подумать.

– Похороним? – тут же предложил веселый здоровяк из-за моей спины. – все-таки друг ваш.

– Друг? – хмыкнул старший солдат и сплюнул, вспоминая, видно, про покер. – Звери похоронят, а не успеют, так команда скоро прибудет – нас забирать – и всех похоронит.

– Ладно! Как скажите! А знаете? Нам, наверное, медали дадут! – не унывал здоровяк. – Мы же заслужили! В таком аду выжили.

Я покосился назад. Он уже жевал что-то, и счастливая до неприличия здоровенная морда с ярко выраженным волевым подбородком блестела от жира. Я понял: солдат меня бесит. Я устал, а он нет?

– Не дадут, – спокойно сказал я.

– Это почему? – обеспокоился рядовой, на миг мрачнея.

– Вы живьем лейтенанта закопали.

– Начинается, – протянул капрал и повернулся к нам. – Что? Снова обидка заговорила? Так мы не со зла – для дела. Понимание иметь надо. Может, еще и извиниться? – дед поджал сердито губы: понятно кто я для него – перед таким точно не извиняются. Выдержал паузу и добавил своим солдатам: – Всем все дадут: и отпуска, и пайки, и медали.

– Паек – хорошо, – здоровяк кивнул, не переставая жевать, вытер жир с подбородка, – отпуск не нужен. У меня скоро дембель. Конец контракту! И не нужна мне ваша квартира. Сваливаю я из армии. В печенке сидите. Чуть шею не сломал под конец службы, а оно мне надо? А под дождем шагать надо? Кто страховку выплатит, если заболею? Скорей бы уже спасатели прилетели, да забрали домой.

– Пошли, – сказал капрал, показывая направление, – а то не дойдем никогда.

Со мной поравнялся новобранец. Некоторое время он шмыгал носом. Стряхивал капли с лысой головы. Чесался. Поправлял на поясе две обугленные тушки шиши. Кряхтел и противно сопел. Таращился безумными глазами по сторонам. Пытался мне под ноги встать. Мешал, как мог. Я не выдержал такого напора и спросил:

– Чего тебе? – и громко икнул.

– А ты точно, лейтенант? – сразу оживился паренек, переставая кряхтеть.

– Точно. Морской, правда.

– Да мокрый он, а не морской, – подал голос здоровяк. – Мокрый, как ты.

Капрал обернулся на шум и покрутил головой. Ему наши разговоры казались озорством. Ему вперед смотреть надо было, чтобы вовремя поджарить незваного гостя или охотника.

– Хорошо, – протянул салага и улыбнулся как-то виновато и облегченно. А я подумал, хорошо, когда в твоей жизни есть лейтенант, всегда решение за тебя примет, подскажет или научит новому. В подтверждении моей догадки рядовой сунул мне кулак под нос, так что пришлось отшатнуться, и раскрыл ладонь. Там, в круге покрасневшей кожи, лежала, свернувшись калачиком, мохнатая оранжевая гусеница. Омерзительная. Я брезгливо поморщился.

– Ее есть живьем можно? Или ждать, когда сдохнет?

– Я не знаю!

– Но ты же лейтенант! – озлобился сразу солдат. Старик обернулся.

– Выбрось! – поспешно сказал он. – Она же ядовитая.

– Выбрось, – посоветовал и я. Паренек шумно вздохнул – авторитета у меня явно поубавилось.

– То-то она мне так кожу жжет. – Гусеница полетела в траву. – Можно было и сразу сказать, теперь из-за вас рука болеть будет.

* * *

Я, когда обломок крыла увидел, подумал, что мы кругами ходим. Но место точно другое было. Камней больше, трупов не видно. Хлама кругом меньше. Да и крыло почти лежало на земле. Старик пнул обломок ногой и скомандовал:

– Привал. Навалились на крыло дружно, поставим на камень. Сделаем крышу.

Капрал дело говорил.

И про привал. И про крышу. Устали очень.

Я громко икнул и всем телом навалился на деревце-палку, переводя дыхание, а рядовые, чувствуя отдых и скорую трапезу у веселого костра, дружно навалились на обломок крыла. И как только стали двигать, из-под жести спиралью раскрутилась огромная пятнистая змея. Пригрелась, видно, наевшись халявной мертвечины. А тут мы. Атаковать она решила салагу, видно приняв его синюшный вид за особый вид цыплятины. Парень, ничего не подозревая, порыкивал от усилия, улыбался несмешным шуточкам здоровяка-дембеля и точно бы получил свое, не шагни я вперед, взмахнув привычно тесаком. Раз, и нет у змеи головы. Два, и шагнул обратно, с интересом рассматривая водолазный нож. Острый, оказывается.

Крыло выпало из рук солдат, накрывая бешено бьющиеся в агонии кольца огромной змеи.

– Меняю на винтовку! – сразу восхищенно предложил здоровяк, от возбуждения потирая руки, – как ты ее! Одним ударом и отсек голову! Патроны потом найдешь! Бери! Хорошая винтовка. Новая!

– Не нужна мне винтовка! – пробормотал я, перестав икать. Покосился на отрубленную плоскую голову. Пятнистая желто-зеленая гадина продолжала энергично грызть челюстями невидимого противника. – Зачем мне винтовка? У меня нож.

– Хороший, – с сожалением сказал рядовой. – Тоже такой хочу. Мне на дембель надо. На пояс бы прицепил для форса. Потом маме подарил бы, пускай картошку чистит.

– Захотел, чтоб она без пальцев осталась? Ты точно моряк? – на всякий случай уточнил капрал, сплевывая в дождь на змею. Попал точно в немигающий глаз рептилии. – Ловко ножом орудуешь. Как спецназовец. Где тренировали? Какой лагерь? Может, знаю кого из инструкторов. – Он упивался своей важностью. Словно голову змее сам отсек.

– А ее есть можно? – спросил новобранец, кивая на змею. В животах у всех тревожно заурчало. Здоровяк осторожно приподнял свой край крыла, поглядел на кольца и радостно сказал:

– Ее есть нужно!

– Не благодарите, – сказал я, махая головой, стряхивая капли дождя и вытираясь рукой. Дрожать начал. Видно адреналин стал отпускать.

Трое пехотинцев непонимающе посмотрели на меня. Потом капрал хмыкнул и отвернулся, поддевая ногой палку, типа начал хворост собирать. Я кивнул – еще помучаемся костер разводить из мокрых палок. Новобранец вдруг понял и, раскрыв объятия, начал шагать ко мне, приговаривая:

– Морячок! – на лице застыла гримаса радости. Страшнее я ничего не видел. Поспешно наклонил в его сторону деревце, отгораживаясь, и перекрывая путь к себе.

– Достаточно спасибо сказать. Не надо объятий.

– Спасибо! – подал голос здоровяк. – За ужин спасибо. Тебе лучший кусок будет.

– Спасибо, морячок, – новобранец выглядывал из-за веток моего деревца, и лицо его светилось от счастья. Близко стоит. Опасно. Я даже оробел немного, глядя на топор в его руках. – Слышал? Тебе лучший кусок будет.

Я кивнул, отворачиваясь. Палка в руках подрагивала. Рядовой отступил. Я облегченно вздохнул.

Скорей бы за нами спасатели прилетели. Тут я поддерживал высказанную вслух мысль дембеля.

Что-то мне на душе очень беспокойно.

После ужина тревога ушла. Разморило. Идти никуда не хотелось. И, видно, не мне одному. Под крылом было удобно, почти как у тещи на веранде. Нескончаемый дождь барабанил по жести. Пламя в костре мирно волновалось, убаюкивая. Курорт. Жаль, змея быстро кончилась. Рядовые запекали шиши. Я полулежал, прижимаясь спиной к камню. Капрал подкидывал мелкие сучья в пламя, больше забавляясь.

– Меня, кстати, Илья зовут, – добродушно улыбаясь, неожиданно сказал неунывающий здоровяк.

– Рядовой! А тебя кто-то спрашивал? – нахмурился ветеран и ветка в его руках угрожающе хрустнула.

– Нет. Вот я и представился!

– Представился он, – заворчал старик, веткой шевеля угли в костре, и неожиданно заявил. – Капрал Гнедович.

– А по имени? – Илья улыбался. Капрал привычно нахмурился, свел кустистые брови, сердито стрельнул глазами:

– По отчеству что ли?

– Ну да. По отчеству. Раз имени нет, – здоровяк махнул палкой с насаженным куском шиши.

– Прохорович.

Мы примолкли. В костре громко стрельнул уголек.

– Ничего себе отчество, – сказал Илья, – ели выговоришь. Тебе бы лучше подошло Порохович. Ты как порох. Спичку поднеси, и рванешь. Точно, как порох, я тебе говорю!

– Я как капрал тебе говорю, – задумчиво начал старик, – объявляю тебе два наряда вне очереди.

– За что?!

– За неуставные отношения со старшим по званию!

– Есть, два наряда вне очереди, – уныло отозвался Илья. – А тебя как зовут, салага? – Новобранец получил тычок локтем. Хотел расстроиться, но здоровяк протянул ему палку с мясом, и печаль тут же сменилась радостью. Обжигаясь, паренек задорно прочавкал:

– Сережка!

– Ну и имечко, – отожравшийся на армейских пайках дембель покачал головой, и я заметил большую складку у шеи – вот куда жирок отложился.

– Мама так всегда звала! – Сережка скривился, вспоминая дом, и снова обжегся.

– Да ты хоть дуй! – подсказал со своего места капрал. – Тут мамок нет. Но черт с тобой, будешь Сережкой.

Все покосились на меня. Я понял, что настала моя очередь. Прокашлялся для порядка и чинно, коротко представился:

– Иван, – кивнув головой.

Пехи недоверчиво посмотрели на меня. Сережка перестал есть и пугливо улыбнулся, растягивая перепачканные от жира губы. Капрал нахмурился, сдвинул пилотку на глаза. Илья не удержался и начал громко смеяться, хлопая себя по коленки. Через секунду к нему присоединился Сережка, решив, что понял шутку.

Глядя на их веселье, я, ничего не понимая, осторожно спросил у Прохоровича:

– Что?

Тот кашлянул, словно поперхнулся и отвел глаза.

– Да что не так-то? – я недоверчиво смотрел на пехотинцев.

– Какой ты Иван, если ты – Виктор, – пробормотал капрал и постучал себя по нашивке на груди. Я скосил глаза на свою нашивку и растерянно хмыкнул. Там было написано: Виктор Рябин, третий лейтенант ВМФ.

Странно. Но я-то себя Иваном ощущал. Всегда думал, что меня так зовут. И опять же красивая девушка из винтажного сна, где много кружева и тяжелых бардовых штор на высоких узких окнах, меня так звала. И потом я ее голос слышал, не такой уже ласковый – больше тревожный. И снова она меня Иваном называла. Будила меня, спасая от опасности. Шептала в уши. Не простая ментальная связь у нас, сразу видно, что родные души и космос не помеха. Такая женщина не обманет и просто так не придет. Значит, была у меня с ней связь.

А оказывается, я – Виктор. Ничего не понимаю. Какая-то нестыковка в моей голове. Может, у меня два имени? Предположим одно тайное, скрытое и доступное только для близких и родных, а другое для пехов и серой повседневности. Не может же во мне быть две личности. Я бы тогда являлся нескончаемым кладом для корабельного психолога. И в плаванье меня бы взяли не водолазом, а крысой для опытов.

Я напряженно замер, думая над новой информацией.

– А Витюля-то наш не прост! Наверное, под прикрытием работает! Вот и раскрыл себя! – хохотал Илья, вытирая слезы. Ситуация забавляла рядового. Я на такого даже злиться не мог.

– Мнимый морячок! – поддакнул ему развеселившийся Сережка, опасно помахивая топором. Наточенное лезвие лихо разрубило свисающий лист папоротника. Плаксой он мне больше нравился.

– Два наряда вне очереди! – рявкнул капрал. Смех у Ильи оборвался на высокой ноте. – Каждому!

Сережка расстроился и шмыгнул носом. Смахнул с уха большую каплю дождя, которая щекотала кожу, размазывая сажу по щеке из-за резкого движения. Закусил печаль горелым мясом. С неохотой начал жевать жесткое волокно, отстраненно, глядя перед собой. Тревожно вздохнул, вздрагивая всем телом. Его снова обидели и слезы готовы были сорваться с остекленевших глаз. Но драматическую ситуацию оборвал дембель, привычно ударяя салагу локтем в бок:

– Слышишь! – Молодой боец задохнулся от боли и кусок мяса застрял у него в горле. Не обращая внимания на такие мелочи, дембель продолжил:

– Это у меня уже четыре наряда? – Илья задумался. – Быстро я ими обрастаю.

– На дембель не уйдешь, пока все не отработаешь. – Капрал, похлопал Сережку по спине, не давая парню задохнуться, и покосился на меня. Оценил мой хмурый вид и кивнул, извиняясь за всех – нервы, непрекращающийся дождь, джунгли без края. Одно небо чего стоит – свихнуться можно. Люди устали, много пережили за короткое время. Понятно без слов. Прими и прости.

Я принял, но не простил.

А еще я все сидел, застыв в одной позе, боялся дышать и пошевелиться и думал: «Какой Виктор, если я – Иван?»

4

К ночи дошли до кабины.

Выглядела рубка ужасно: побитая, исковерканная, обшарпанная. Словно пролежала здесь с прошлого года. А всего-то меньше суток прошло. Я даже вовнутрь не захотел заходить, глядя на выбитые иллюминаторы и мрачный проем люка. Однако капрал думал по-другому. Он с Ильюхой скрутили из подручных материалов два факела и призывно замахали огнем, приглашая за собой. Старик дождался меня, пинком отсылая в кусты шиши, которая взялась невесть откуда и попыталась укусить меня за ногу.

– Специально, что ли, пряталась, – беззлобно проворчал Прохорович, провожая звериный полет пристальным взглядом. – Рядовых не тронула. А на тебя кинулась. Не любят тебя звери, лейтенант, не любят.

Я кивнул, соглашаясь, а самого передернуло, когда вспомнил, как подобная шиши перекусила деревце. С такими бы зубами да на флот – быстро бы применение нашли.

– Можно, конечно, и не идти, – сказал капрал, привычно сплевывая в дождь, молча проклиная мрачный и утомительный день, – но здесь хоть крыша над головой – для нас первая защита. Слышишь, лейтенант? – Я прислушался, жадно ловя звуки, а старик продолжил в зловещей тишине, так как ничего, кроме его тяжелого сопения я не услышал. – Там мертвое все. Чую. Пошли, пока рядовые что-нибудь не доломали.

Довод подействовал, но я остался стоять на месте, мрачно предполагая:

– Может, еще кто выйдет к рубке. – Ведь хорошая мысль. Правильная. Все, кто выжил, непременно бы пришли к рубке.

Старик посмотрел на меня, как на полоумного, и отрицательно покачал головой.

– Все здесь.

В темноте раздался пронзительный крик Сережки, и мы в едином порыве бросились вперед, к следующему темному проему. Из него посвятил Илья, крикнул:

– Эй, Прохорович! Не балуй огнеметом!

– Что у вас там, черти, происходит?! – вскричал капрал, тревожась за судьбу солдат.

– Да салага в темноте на себя топор уронил. Все в порядке. Отрубил три пальца. Будет жить.

В проеме показался бледный Сережка, в ладони он протягивал окровавленные комки плоти. Губы паренька дрожали.

– Спрячь. Потом пришьют, – посоветовал капрал, шарахаясь назад и прижимаясь баллонами к черной стене.

– Мне не надо, – прошептал рядовой.

– Не надо? – нахмурился старик. Он искренне не понимал, как можно отказываться от пальцев. Пришьют же. Главное успеть донести. Его взгляд искал поддержку у нас, но все завороженно смотрели в раскрытую ладонь рядового пехотинца. Факел у Ильи нещадно закоптил, затрещал, и пламя заволновалось, готовое потухнуть.

– Больше не надо.

– Вот ведь заладил! Почему?!

– Потому что это не мои пальцы!

Мы с Прохоровичем посмотрели на Илью одновременно. Здоровяк отмер, задышал и пожал плечом: с кем не бывает, попутал самую малость.

– Дайте, теперь я посмотрю, – потребовал капрал, шагая вперед. – Пальцы спрячь! Найдем хозяина – отдадим.

Внутри рубка выглядела еще хуже, чем снаружи. Ни одного целого предмета. Все разбито. Уничтожено в труху. Пострадала не только техника, но и мебель.

– Тут или граната какая разорвалась или жгли из трех огнеметов, – сделал вывод Илья, подсказывая капралу основную правильную мысль. Старик не поверил. Повернулся на голос, грозно зыркая из-под мохнатых бровей и спрашивая:

– Какая граната?

– Зажигательная? – наивно предположил Илья, голос его дал «петуха».

– Где ты такие гранаты видел? – Прохорович поднял ногу, угодившую в большую лужу крови.

– Может, морская? – спросил Ильюха, уже обращаясь ко мне. Я отрицательно покачал головой. Какая граната? Тут, похоже, зажигательный снаряд разорвался. От пилотов три пальца остались. Я зажмурился непроизвольно. Подумать только. От семи человек три пальца. Да, это уже не война. Это истребление звездной пехоты. Со всеми последствиями и привлечением главных сил. Однако капрал не сдавался и что-то продолжал искать в мусоре.

– Есть! – через некоторое время нашел. В голосе его не было радости. Он же искал? Вот и нашел. Армейская логика сработала и привела к успеху. В руках старик держал обугленный пенал. Открыл. И из-под черной трухи извлек новенькие часы. Я такие носил, когда по кораблю бегал. Шагомер называется. Это, конечно, был аварийный передатчик, и он только внешне походил на фитнес-браслет.

– Работает. Вот техника у титанов! Верхние сгорели, а нижний, как со склада! Работает! Учитесь, черти! Ага. Запустил. Теперь нас точно найдут. Жаль, только одни. Придется держаться вместе и никому, – ветеран посмотрел на Сережку и почему-то на меня, – не потеряться. Пошли. Говорил же: ничего здесь нет.

– Опять в дождь, что ли? – уныло протянул Илья. Сережка пальцем стал чертить в саже на стене кривую линию, глядя на меня невинными глазами. Я тяжело сглотнул, поперхнувшись спертым воздухом и вязкой слюной.

– А ты хочешь остаться в могиле? – зловеще протянул капрал и первым пошел к выходу.

* * *

В могиле никто не захотел задерживаться. Меня даже пару раз толкнули, когда выходили. Так и не понял кто. На свежем воздухе взял себя в руке и решил поиграть в лейтенанта: отдал приказ, что будем ночевать рядом с рубкой. Не покидала меня мысль о других уцелевших. Не верил я до конца, что остались мы одни. Да и если прилетят поисковики, то с головы транспортника начнут искать уцелевших.

Такая же мысль пришла в голову капрала, но сразу старик не сдался, решив повредничать. Он явно не возразил, но всем своим видом показал, как ему дороги моряки, особенно третьи лейтенанты.

Мысль никуда не идти на ночь, очень понравилась рядовым. У меня даже очки авторитета появились, и через полчаса мы сидели под навесом и ели изловленную Ильей шиши. Не удивлюсь, если ту самую, что минут пятнадцать назад хотела откусить мне ногу. Парень мастерски умел охотиться на падальщиков – сказывались года службы, проведенные на колониальной планете, и еще лучше умел готовить тварей на углях. Сносно получилось. Главное, чтоб на аромат никто из хищников не пришел. Я подозрительно вглядывался в зловещую темноту и передергивался иногда от резкого шелеста листьев. Тогда капрал хмыкал и любовно поглаживал ствол огнемета.

Еда сближает. Под конец Сережка мне подмигивал, пытался напеть мне детскую песенку про северный флот, который не подведет. И даже наряд вне очереди и первая смена ночной вахты никак не испортили настроение новобранца. Капрал надулся, когда его страшные приказы были проигнорированы. Илья похлопал его успокаивающе по плечу и решил отойти за деревья. Ел он в последнее время больше других, но не все подряд, как его молодой товарищ.

– Пацаны! Смотрите! – закричал Илья из темноты через некоторое время. Я вздрогнул от неожиданности, а салага на всякий случай вжал голову в плечи, обрывая свои бессмысленные бормотания. Старик сразу нашел, что ответить:

– Слышь! «Пацан»! Я, между прочим, капрал. А Виктор у нас – лейтенант. Хоть и морской.

– И что? – невозмутимо отозвался неунывающий здоровяк. Факел, где он стоял, подрагивал небольшим пятном, практически ничего не освещая. – Он что? Не человек, что ли?

– Морячок, – блаженно протянул Сережка. Пламя костра осветило его счастливое лицо. Я покосился на лопоухие уши и незлобно выругался в полголоса:

– Да идите вы, заморыши.

– Что там у тебя? – грозно рявкнул капрал, косясь в мою сторону – услышал.

– Идите скорее сюда и сами увидите! У меня нет слов для описания! Нисколько не пожалеете!

– Смотри, как бы самому потом жалеть не пришлось, – проворчал старик.

Не хотелось, конечно, никуда идти. Пригрелся. У меня все ломило: каждая мышца, суставы и сухожилия. Я сам сломался. Развалился на сотню частей. В жизни не поднимусь. Капрал сразу понял мое состояние и захотел вернуть себе потерянный авторитет. Поднялись мы одновременно. Слишком резко. У меня хрустнуло колено, а старика повело вправо. Чуть не упал! Тоже устал. Капрал незлобно ругнулся вполголоса:

– Да черт с ним.

Я тоже выдохнул свободно. В самом деле: глупо. Нашли, что делить. Тем более я все равно старше по званию, как ни крути. Опять же зарыли меня – вину должны чувствовать, вот это – настоящий промах в венце капральской карьеры. А тут зачем соревноваться?

Так я думал, пока мы шли к Илье. Парень призывно махал факелом по круговой, а потом ткнул в черный валун рядом с собой, говоря:

– Вот.

– Что «вот»?! – сразу огрызнулся Прохорович.

– Камень, – многозначительно сказал рядовой.

– Ты идиот, что ли? Мы ради камня сюда шли?! – взорвался сразу капрал.

Я вспомнил, как пару раз запнулся в темноте о сплетенные корневища и тяжело вздохнул – надо еще обратно возвращаться. Сережка завыл. Тоненько и жалобно. Худенькая его рука вытянулась, а скрюченные грязные пальцы стали показывать на валун. У меня выступил пот под мышками. Рука, сжимающая деревце-палку, начала мелко подрагивать. Испуг не проходил, и сердце непривычно застучало в груди, отбивая незнакомый ритм.

– Ага, – обрадовано протянул Илья, – проняло, салага? А меня, представляешь, как проняло? Я сел, а он как захрипит, как заморгает!

Сережка сильнее завыл.

– Свети! – буркнул старик.

Теперь и я увидел. Но не поверил. Мозг отказывался верить. Я не мог сложить картину. Восприятие не работало. Мне показалось, что на валуне, в расщелину, засунут человек по грудь. Но я не видел никакой расщелины! Человек поднял голову и на черном лице его блеснули глаза. Он смотрел на нас и губы его медленно раскрывались.

Сережка присел, озираясь по сторонам.

– Черт, – пробормотал капрал, включая огнемет, – ловушка!

– Нет никакой ловушки, – покачал головой Илья. – Захотели бы, давно бы нас накрыли.

– Точно, – старик расслабился, но огнемет не выключил. – В рубке могли бы. Мы там, как котята в мешке, были.

Я подошел к камню. Осторожно потрогал шершавую поверхность. Приблизился к человеку. Илья услужливо подсветил. Я с ужасом смотрел на идеально выточенный пилотский костюм, в черное лицо, в сумасшедшие глаза и с каким-то запозданием понимал, что передо мной человек в камне. Но кто? Кто мог туда его засунуть? И где ноги? И как… Казалось, он просто рос из камня. Шевелил губами, вращал глазами, силился что-то сказать. Внезапно я понял: он живой!

– Старина, – зашептал я, забеспокоившись. – Сейчас мы тебя вытащим.

– Не трогай его, – остановил меня капрал. – Ему не помочь. Теперь он – камень.

– Как не помочь? Он же живой!

– Он – камень! Остынь, Витюля.

– Вот и пилота одного нашли, – шмыгнул носом Илья. – Неожиданно, правда? Заметили? В этой жизни все случается неожиданно. Незавидная жизнь у пилотов. Летят, бороздят космос. Чистенькие и наглаженные мундирчики. Кушают всегда вкусно, и фрукты им по утрам дают. У них питание особое, Серега, не каша, как у нас с тобой. А потом ты – камень и ничего тебе не нужно.

– На его месте мог оказаться и ты! – огрызнулся капрал.

– Я? – засомневался рядовой. – Вряд ли. Я бы не дался! У меня разряд по бегу!

– А у них, думаешь, не было?! – вскипел Прохорович. – Разряд у него! Мы тут в шахматы, что ли, играем?!

– Кто это сделал? – зашептал я. Меня не слышали. Я смотрел на полуживого человека в камне и не знал, чем помочь бедолаге. Как облегчить его боль?! Как вообще можно оказаться в камне? – Кто это сделал?! – закричал я.

Илья и Прохорович замолчали, перестав бурно спорить. Рядовой потер щеку. Уныло посмотрел в сторону морского лейтенанта, смиряясь с мыслью о бесполезном существовании данного вида военных, и пробормотал, отвечая:

– Вестимо кто.

– Кто?! – вскричал я, чувствуя, как заалели щеки и начинают гореть уши.

– Так ведь, – рядовой нерешительно посмотрел на старика и виновато на меня, – нойдманы и сделали. Кто же еще!

Прохорович степенно кивнул, подтверждая его слова.

* * *

Мы сидели возле костра. Маленькие язычки почти не грели и в спину поддувало. Сон не шел. Каждый думал о своем. Я пытался расспросить капрала о странном народе, но старик толком сам ничего не знал. Давал какие-то отрывки информации, которые походили на пазлы весьма сложной картины. Цветные, яркие они пестрели островками в черном квадрате и никак не хотели складываться. Прохорович знал весьма поверхностно о нойдманах, об их религии – о карме и кармической связи рода, о влиянии прошлого на настоящее. А я удивлялся, как можно верить и поклоняться какой-то карме, когда истина очевидна: надо поклоняться Первому Колонисту – вот истинная религия, вот правда в каждом слове. Но что взять с дикарей? Куда бы ни прилетел, везде у племен свои верования. Старик осторожно рассказывал о ненависти титанов к непокорным рабам колониальной планеты. И не мог объяснить мне очевидного: как пилот оказался вросшим в камень. Я стыдился признаться себе, что боюсь нойдманов до икоты. Я не понимал простую логику. Дикари вызывали у меня страх. Я бы мог попытаться объяснить для себя жестокие пытки простых солдат, надсмотрщиков титанов, но превращение людей в камень я ни с чем и никак не мог увязать. Это же против любых правил!

Поэтому план, предложенный капралом, показался мне настолько абсурдным, что я замер, похолодев.

Старик же горячился и нервно потряхивал кулаком, рубя воздух:

– И что мы имеем? – грозно спросил Прохорович, обводя всех сердитом взглядом, после краткого предложения по спасению оставшихся пленных, которых надо было найти в непроходимых джунглях и отобрать у дикарей, умеющих людей превращать в камень.

– Нож, топор, винтовку без патронов и огнемет на два-три запала, – с готовностью отозвался Илья. Потом он развел руки в стороны, обнимая ночной бескрайний мир, и добавил, – почти проигрышное дело получается.

– Нет. – Старик упрямо махнул головой. – Нет!

– Разве?

– А если бы ты оказался на их месте?

– Я бы точно сбежал!

– А они не могут! – гнул упрямо Прохорович свою линию.

– Слабаки, – Илья махнул рукой и зевнул. – Проиграем. Можно даже и не начинать. Но помочь надо. Согласен.

– «Проиграем», – привычно передразнил капрал здоровяка, – балда ты. Верить надо!

– В чудо? – Илья замер, пораженный в самое сердце.

– В какое еще чудо? – нахмурился старик. – В передатчик слежения. По нему за нами придет подмога. Какая разница куда? Сюда или в лагерь нойдманов.

– Точно! По пеленгу за нами вышлют группу спасателей, а то и роту морской пехоты, – оживился Илья. – И мы как раз наведем отряд на банду. Получается, двойное дело сделаем: и нойдманов уничтожим, и своих спасем. Медали нам обеспечены, – дембель удовлетворенно потер ладошки.

– Точно, – согласился капрал. – Только не будет никакой роты морпехов. Пришлют одного титана. В принципе, и его должно хватить. Лейтенант!

Я вскинул голову, заглядывая в глаза старика, наполненные тревогой.

– Витя, ты с нами? Я пойму, если откажешься. Все-таки моряк. Ты же знаешь: пехота своих не бросает. У нас так принято.

– Морячок, – протянул Сережка и хотел меня погладить, но не дотянулся. Я покосился на него. И неожиданно для себя сказал:

– Конечно, я с вами.

– Отлично. Осталось разобраться, кто станет обладателем браслета. Вещица очень важная и нужная. Надо не потерять, – капрал в упор смотрел на Илью. Тот перестал улыбаться, осознавая важность момента, и сказал:

– Мне нельзя. Никак нельзя! Я молодой и хочу умереть героической смертью!

Старик вздохнул.

– Что еще удумал? Жить надоело?

– И вовсе не надоело. Просто я себя жалеть не буду в каждом бою! Мне медаль на дембель нужна. Такая, чтоб все завидовали. Пускай хоть руку оторвет.

– Понятно, – протянул капрал и тяжело вздохнул.

– Тебе тоже нельзя, – сказал Илья, – ты старый и можешь подохнуть во время перехода.

– Два наряда вне очереди, – будничным тоном бросил Прохорович.

– Есть, два наряда вне очереди, – гаркнул рядовой, и поинтересовался затем спокойно, – а за что?

– Просто так, если не понимаешь, что старших надо уважать.

Они посмотрели на Сережку, тот увлеченно рассматривал гриб на тонкой ножке с фиолетовой юбочкой в крапинку, и оба тревожно вздохнули одновременно.

– Выбрось, – посоветовал капрал.

– Ядовитый! – поддакнул Илья.

Сережка нерешительно покрутил в разные стороны гриб, забавляясь тем, как вспыхивает искорками юбочка и прижал гадость к груди.

– Не выкину. Красивый. Потом съем.

– Да после него руки надо мыть с мылом! – не удержался здоровяк.

– «Руки»! – назидательно хмыкнул старик. – Дезинфекцию надо проходить полностью и в карантине месяц лежать.

– Выкинь! – в один голос сказали они.

Сережка отчаянно затряс головой, но сдался под натиском и выбросил гриб в кусты. Раздался хлопок. Яркая вспышка от взрыва разметала в стороны легкий кустарник.

– Ничего себе, – пробормотал Илья, и теперь они уже втроем смотрели на меня.

– Что? – нерешительно спросил я. Капрал ловко кинул мне браслет, и я поймал.

– Одевай. Тебе носить.

Я с секунду смотрел на тонкий ремешок с черным циферблатом, потом кивнул, соглашаясь, не видя никакого подвоха, и надел передатчик.

Переиграли, и вахту выпало нести мне.

Я немного постругал деревце, решив сделать из него кол, и посмотрел на Прохоровича. Кажется, все уже спали, кроме него. Старик вертелся, хмурился и никак не мог найти себе место.

– Да чтоб тебя, – тревожно прошептал он и пояснил мне: – Раньше засыпал всегда моментально, стоило только горизонтальное положение принять – армия научила время для сна ценить, а сейчас не могу. Кости ломит. Проклятые джунгли.

– Прохорович, можно с тобой серьезно поговорить?

Старик сразу место нашел, притих, вскинулся и начал агрессивно:

– Так и знал, что тебе эта мысль покоя не дает! И не проси! Да будь ты хоть капитаном-лейтенантом, огнемет бы я тебе все равно не отдал! К черту субординацию. Огнемет только мой! Здесь старшинство не уместно. И звание твое ни при чем, тут опыт нужен и серьезный подход к оружию.

– Да я не про огнемет, – я поморщился. – При чем здесь оружие!

Старик притих о чем-то думая, повисла неловкая пауза.

– Не про огнемет? О чем ты серьезно хотел поговорить? – И вдруг его озарило. Старик даже разволновался и чуть привстал, удерживаясь на локте. – Ты гей, что ли?!

– Да я не гей! – в сердцах выкрикнул я, хлопая себя по коленке. Илья моментально сел в своей лежанке. Ведь секунду назад храпел. Сейчас смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

– Лейтенант – гей? Так и знал!

– Да не гей я!

– Да ты не тушуйся. Нормально все, – заверил меня Илья. – Среди офицеров это обычное дело. Не веришь? Сейчас Серегу разбудим.

– Да не надо его будить!

– Серега! – не унимался здоровяк, тряся пацана за плечо. – У вас в учебке среди офицеров много геев было?

– Полно, – сонно отозвался тот.

– Ну сколько? – не унимался Илья. – Один, два?

– Да все! – Сережка поджал под себя ноги, сворачиваясь в позу эмбриона и отворачиваясь.

Илья стал медленно опускаться в лежанку, разводя руки в сторону:

– Вот видишь. Люди с этим живут. И ты жить будешь.

– Да я не гей!

– Тогда, о чем ты со мной хотел серьезно поговорить? – насупился капрал. Его понять можно: про оружие тема закрыта, про геев, видать, тоже. Больше серьезных тем в армии не существовало. Знай живи по уставу, и будет тебе счастье. Я перестал ожесточенно строгать кол и посмотрел на него, поджав губы.

– Спят парни. Говори спокойно.

Я на всякий случай прислушался, улавливая ровное дыхание солдат.

– Понимаешь, Прохорович, иногда мне, кажется, что я не Виктор…

– То есть? – у капрала сон как рукой сняло. В глазах появился интерес.

– Посуди сам. Странно все это. Джунгли, пески и тут два пловца-подводника появляются. Зачем мы командованию? Не находишь, что это очень необычно? И не ощущаю я себя Виктором. Имя какое-то чужое. Не родное. Словно выдуманное. Словно история вся выдуманная от начала до конца.

– Подожди, – Илья снова сел в своей лежанке.

– Ты же спал! – в сердцах сказал я.

– Я помочь хочу!

– Ну помоги, – тяжело вздохнул я. Проблема и в самом деле меня угнетала. Неразрешенная, она так и висела над головой невидимым мечом.

– Давай думать логически. Методом исключения.

Мы с капралом с интересом посмотрели на Илью. По-новому, что ли.

– Ты точно не гей?

– Нет.

– Значит, ты – Виктор. Третьего не дано. – Рядовой спокойно улегся в лежанку, умиротворенно прикрывая глаза, словно задачку решил для себя тяжелую и мне помог, подсказав ответ.

– А кем ты себя ощущаешь? – спросил, хмурясь, старик. – Ведь третье есть. Правда?

Я воткнул в дерево нож, глянул на него.

– Мне покоя не дает одна мысль.

– Какая?

– Помнишь, я Иваном представился?

– Да, – протянул старик. – Посмешил тогда ребят. Да что с тебя взять? На флоте вы все смешные. Это из-за постоянной качки: что-то с вашим мозгом происходит, и вы превращаетесь в потерянных для общества людей.

– И вовсе мы не потерянные! – вспыхнул я. – И у нас на кораблях стабилизаторы стоят – качки не чувствуется. Так что мозг у нас в порядке!

– Ну да. Ну да, – деланно согласился со мной капрал Гнедович.

– Морячок, – сонно подал голос Сережка. Я дождался, пока он затихнет и продолжил:

– Так вот, мне кажется, что я – Иван. Что это мое настоящее имя. Что миссия у меня есть какая-то. И вот это все, – я потрогал себя за отворот мундира, где в якорях покоились лейтенантские звезды, – чужое. Не мое.

Настало время старика тяжело вздыхать.

– Я думал, у нас в отряде Сережка слабое звено. Кстати, надо бы у него топор отобрать. Опасно. Доиграемся ведь!

– Не отдаст, – пробасил Илья со своего места, не оборачиваясь.

– Не отдам, – протянул Сережка, продолжая спать.

– Да я серьезно хотел поговорить. А вам лишь бы поржать, – обиделся я. – Садисты! Крысы сухопутные. Чего только не услышал в свой адрес за короткое время, – и я протянул, передразнивая Сережку: – Морячок! Это, между прочим, самое безобидное было.

– Зарыли еще! – напомнил Ильюха со своего места, приставая на локте и невинно хлопая сонными глазами.

– Вот именно! – сразу вспомнил я.

– Ладно, – утешил меня капрал. – Серьезно так серьезно. Буду развеивать твои сомнения. Форма, говоришь, не твоя? Она не просто сшита под твой размер. Вся одежда тщательно подогнана под тебя. Понимаешь? Это кропотливый труд. Это годы практики. Твоей практики.

– Ты – Виктор, – сделал заключение Илья, не открывая глаз.

– Два наряда вне очереди!

– За что?!

– Не перебивай старших.

– Понял. Молчу.

– Ну и я знаю, зачем здесь подводники, – спокойно сказал старик.

– В самом деле? – растерянно спросил я.

– Конечно. Я тридцать шесть лет в армии. Планету как свои пять пальцев знаю, и новости, даже самые секретные, до меня тоже доходят – надо знать с кем выпивать, – старик потянул паузу, давая возможность нам оценить услышанное. Мы оценили, и он продолжил. – Местные аборигены затопили маяки. Вы будете чистить.

– Зачем? – ужаснулся я. – Зачем топить маяки?

– Чтобы не прилетали! – резонно отозвался старик.

– Дикие! Мы же все равно будем прилетать!

– Точно, – согласился Прохорович, – как дети! Ты не поверишь! Они культ создают вокруг маяков.

– Как это? Какой культ? – ошеломленно спросил я, не представляя, как астрономические постройки можно использовать по-другому. У них одна цель: ставить на траекторию курса корабли и выводить на орбиту. А тут культ: боги, жрецы, жертвоприношения. Куда катится мир!

– Какой? Священный культ. Да и такое может быть: туземцам так понравились пирамиды – наши маяки, что местные шаманы, а это, заметь, авторитеты, начали их воспевать и рисовать на камнях гравировки. Конечно, без сюжета, – капрал хмыкнул и покрутил рукой у головы, показывая, насколько в них нет смысла. – Четкой мысли ни у кого нет. Но сам факт! Даже интересно, что придумают и к чему приведет. Захотелось прожить лишнюю пару тысяч лет.

– Ни к чему не приведет, – Ильюха тоже был авторитетом, особенно среди новобранцев. – Могу спорить на два пальца. Маяки придут в негодность, останутся лишь пирамидальные строения, и станут их за деньги показывать.

– Кому? – усомнился капрал.

– Другим туземцам! – воскликнул Илья.

– Чего? – протянул Прохорович, придя в ужас от таких диких мыслей.

– А чем плоха моя мысль? Маяки вечные! За небольшие деньги желающих посмотреть будет много. Мыслите глубже: дикари смогут прикоснуться к вечности, к застывшему времени, может даже поцеловаться у пирамиды. Да мало ли. Потянутся люди.

– Идиот! И мысли у тебя идиотские.

– Не романтик вы, Прохорович. Нет в вас предпринимательской жилки.

– Спи давай, вечно голодный рядовой! Балабол!

Я трагично молчал, не представляя, насколько надо быть темным народом, чтобы начать воспевать маяки. Откинулся к стволу дерева, ощущая спиной неровную поверхность и, попытался думать в другом направлении.

Вот оно что.

А я ведь знал основное из сказанного капралом, понял это, стоило ему только начать разговор. Конечно, чистить маяки. Как я мог забыть?

Я точно вспомнил последнее задание! Как стоял перед столом начальника штаба, как выслушивал приказ и козырял, не меняя каменного выражения на лице, а в душе проклиная умственные способности старших офицеров. И ведь не ошибся! Где я сейчас? Наверное, в списках пропавших без вести и точно к маякам никогда не выберусь.

Информация всплыла очередным буйком, и я с благодарностью посмотрел на Прохоровича. Тот кивнул, принимая мой жест, как должное.

– Поспи, Витюля. Тебе надо отдохнуть. День сегодня слишком непростой. А я посижу, посторожу. Все равно не спится. Кости ноют.

5

В ухо попытался влезть жучок, и я сразу проснулся, затряс головой, садясь в лежанке. Зажал гада между пальцами и остервенело растер, ломая упругий панцирь и лапки. Выкинул остатки насекомого в кусты.

Сережка печально вздохнул. Выходит, подглядывал.

Только светать начало. Самое время для сна.

Жаль, нет его ни в одном глазу. И, кажется, ни у кого.

– Витя, а ты охоту любишь? – вдруг спросил Илья, когда я созерцал темные просветы деревьев вокруг. Парень зевал, явно что-то вспомнив из прошлого. Сразу проснулся, стоило мне встрепенуться. У всех нервы на пределе. Может, пора в путь?

– Лейтенант, – машинально поправил его капрал, не открывая глаз, и зажевал губами. Комичный старик. Даже во сне сердится и не забывает про свои обязанности старшего солдата. Я перестал крутить головой, все равно шум в голове не проходил, и внимательно посмотрел на рядового. Тот беззаботно рассматривал небо, пытаясь посчитать в дымке знакомые звезды. Я тоже посмотрел вверх и ничего не увидел.

– Я люблю, – решил за меня ответить Сережка, расценив мое молчание по-своему.

– Ты-то понятно, – вздохнул Илья и скрестил руки на груди, ежась от холода.

– А что? – осторожно спросил я. От таких парней можно ожидать что угодно.

– Тут охота знатная! – начал Илья, садясь.

– На жуков, что ли? – я все еще осторожничал и заранее передернулся: не все насекомые маленькие, некоторых между пальцами не разотрешь.

– Какие жуки? – отмахнулся от меня завтрашний дембель. – Тут другая охота. О ней внукам можно рассказывать.

– Я люблю охоту! Я люблю! – тут же перебил его, заканючив, Сережка.

– Слышите вы, охотники, дайте поспать! – рявкнул на них сердитый старик. – Не слушай его, лейтенант. Нет тут никакой охоты.

– Как это нет? – Илья резко подпрыгнул в свой импровизированной постели из веток. – Есть, и еще какая! Я в патруле был. Делали мы обход базы по третьему периметру. Вдруг вижу его! Голова, как эти три кабины. Стоит, верхушки деревьев ест. Огромный. Конца-края не видно. Я в него половину обоймы всадил, и только тогда он упал.

– Кто упал? – осторожно спросил я.

– Я таких никогда не видел! В нем мяса было на два транспортника. Из штаба сказали, что я последнего дино убил. – Илья насупился. – Думал, медаль дадут. Все-таки два транспортника мяса для армии добыл. Так нет. Не дали.

– Ничего не дали? – опечалился Сережка и громко шмыгнул носом – простыл.

Илья покривился, как от зубной боли.

– Да дали, конечно. Три дня к отпуску. Только зачем мне дополнительные дни, если у меня скоро дембель? Мне медаль нужна! Восемь лет в армии, и даже значка нет.

– Поэтому и дали дни к отпуску, – назидательно сказал капрал и поднял палец вверх, не открывая глаз. – Потому что ты в армии. Гражданскому бы дали медаль, а тебе – три дня к отпуску. Справедливо.

– Да уж, – поежился рядовой. – Штабные офицеры самые умные и справедливые из военных. Могли бы и значком наградить. Да хоть морским! – парень покосился в мою сторону, и я вздрогнул.

– Главное в твоем рассказе что?

– Что? – эхом отозвался Илья.

– Два транспортника мяса? – предположил вездесущий Сережка и в животе его тревожно заурчало.

Капрал от него отмахнулся.

– Главное, это то, – он сделал многозначительную паузу, – что ты убил последнего дино. Понимаешь? Последнего! И втираешь тут лейтенанту про отличную охоту.

– Так, может, он еще найдет. Джунгли большие.

– Не найдет. Балабол. Спите.

– Зачем человека сразу расстраивать, – забубнил Илья со своего места. – Может, и нашел бы.

– Да я не охотник, – попытался я утешить расстроившегося парня, но тот от меня отмахнулся, не скрывая явную досаду. Старик умел портить настроение, хорошо хоть наряды не прописал вне очереди.

– Два транспортника мяса, – прошептал Сережка, впадая в дремоту, и громко икнул.

– А что будет, когда мы найдем нойдманов? – спросил я, ни к кому не обращаясь.

– Парней вытащим! – загорячился Илья. – Мне бы только раньше заряды к винтовке найти.

– Поедим, – предположил Сережка. – Может, варится у них там что-нибудь. Можно котел с супом украсть. Или с кашей, – парень немного подумал и добавил: – Я люблю кашу.

– Дождемся команды спасателей. Присоединимся к роте и выкурим ублюдков из их крепости, – зло прочеканил капрал.

– У них крепость? – поинтересовался я, перестав строгать палку. Сразу представил: узкие бойницы, высокие башни, зубчатые стены и много серого камня на фоне свинцового неба без облаков. И над всей неприступной и несокрушимой красотой развевается сотня желто-черных флагов. Крепость! Да такая картина кого хочешь раздавит, не то что меня с плохо обструганным деревцем и разбитой психикой. Чего одни голоса в голове стоят!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.