Виктор Новоселов
Действительность

Лера

Здравствуйте, меня зовут Лера. Полгода назад я родилась в семье Демидовых, что живут в маленьком городке на севере Калужской области. Всей семьей мы ютимся в небольшом собственном доме, при котором у нас разбит сад, где высажены самые разные плодовые деревья. Вообще, на этих деревьях должны расти вкусные фруктики и ягоды, но, к сожалению, сейчас зима, и на деревьях совсем ничего нет.

Откуда же я знаю, что они там будут? Так об этом мне часто рассказывает мама, когда мы с ней прогуливаемся по нашему саду. Еще она говорит, что когда я родилась, как раз стояла теплая пора, и она собирала урожай, чтобы потом закрыть варенье в баночки. Я еще не знаю что такое варенье, но мама говорит, что это такая кашица из плодов, что позволяет сохранить вкус фруктиков и ягод на всю долгую зиму. Мама как бы крадет кусочек лета и прячет его в баночку, чтобы, пока на улице стоит трескучий мороз, можно было взять ее и вспомнить о теплом лете.

Эх, как жаль, что я совсем не помню лето. Интересно, какое же оно на самом деле? Жду не дождусь, когда сама смогу увидеть листочки на деревьях и зеленую травку. Ведь я столько о них слышала, что теперь мне уже не терпится с ними познакомиться.

Мама говорит, что к тому времени я уже научусь ходить сама и даже смогу выходить гулять во двор. Но мне кажется, что мама меня немного обманывает. Ведь совсем недавно мне надоело сидеть одной в комнате, и я решила доползти до кухни, чтобы проверить как там дела у моей мамочки. Не знаю почему, но все так обрадовались, будто бы я сумела залезть на самую высокую гору в мире. Хотя, на самом деле, я еще не очень понимаю, что такое горы, знаю только что они очень высокие.

Так вот, в тот день я так сильно устала, что уснула, едва мы с мамой вышли на вечернюю прогулку. А представляете, сколько сил надо для того, чтобы самостоятельно ходить? У меня их точно столько нет! Я устану еще до того, как выйду в сад и это будет очень обидно.

Но я не унываю, ведь есть тот, кто всегда мне поможет. Это Данька – мой братик. Ему уже целых четыре годика, он у меня уже совсем взрослый и самостоятельный. И больше всего мне в нем нравится то, что он очень любит со мной играть. Особенно ему нравится катать меня по дому на большой игрушечной машине, которую он возит за собой на веревочке.

Кстати, еще мой Данька очень умный, недавно он показывал мне, как умеет ручкой писать буквы на листочке. Конечно, у него еще не получается писать так же красиво, как мама и папа, но я все равно им очень горжусь.

А когда я ползу куда-нибудь по своим делам, он всегда пристраивается рядом и ползет вместе со мной. Вы представляете?! Он ведь уже умеет ходить, но ради меня готов снова начать ползать. А когда у меня кончаются силы, то он всегда поднимает меня на руки и несет туда, куда я собиралась. Правда, он не может это делать так же ловко, как мама, и частенько мы оба падаем на пол, но так даже веселее.

Моя мама – самая лучшая! Она всегда дома, всегда рядом с нами, что бы ни случилось. Она очень любит готовить и у нас в доме всегда очень вкусно пахнет самыми разными кушаньями. Правда, сама я еще не пробовала то, что она готовит, мне еще рано есть еду для взрослых, но мне очень нравится тот запах, что разносится по дому, когда мамочка занимается готовкой.

Вообще, моя мама не всегда была дома с нами.  Когда-то давно она ходила на работу совсем как папа.  Однажды, когда мы гуляли в саду, она рассказала мне, что раньше работала в той самой больнице, где я родилась. Она сказала, что лечила людей, у которых болят животики. Но потом родился Данька, и она решила, что важнее быть дома рядом с ним, чем лечить животики. Я с ней согласна, ведь мама у нас с Данькой одна, а чужие животики могут лечить и другие люди.

Например, мой папа тоже ходит на работу для того, чтобы лечить животики. Как он сам говорит, он помогает тем, кому уже не может помочь моя мама. Как сам он объяснил мне, сначала людей с больными животиками лечит моя мама, а если у нее ничего не выходит, то их приходится лечить уже папе. Для этого папа проводит «операции». Я не знаю, что это такое. Знаю только что эти «операции» всегда разные и позволяют людям, которых не может вылечить моя мама, вновь стать здоровыми. Я не поняла, зачем тогда вообще нужна мама, которая может вылечить не всех, если есть папа, который может вылечить всех. Но я много чего еще не понимаю, хоть и очень стараюсь.

Но совсем недавно папа тоже перестал ходить на работу. Одновременно с этим он почему-то стал очень грустным и перестал с нами играть. Теперь каждое утро он вставал рано утром, одевался, брал старое охотничье ружье дедушки и куда-то уходил до самого вечера. Это называлось «охота». Я не знаю, что он там делал, но, видимо, он там очень уставал, потому что однажды папа пришел с «охоты» домой и лег спать прямо на полу около двери.

Я не знаю, чем теперь занимается мой папа, но мне это очень не нравится. Раньше он приходил с работы и с удовольствием с нами играл. От его рук сильно пахло кремом, а сам он хоть и выглядел уставшим, но всегда с удовольствием возился с нами до тех пор, пока мама не заставляла нас идти спать.

 Теперь же он всегда был очень грустным и напрочь отказывался с нами играть. От его рук больше не пахло кремом, но почему-то из его рта теперь часто пахло чем-то неприятным и резким. А недавно папа и вовсе стал меня пугать. Однажды вечером Данька, как всегда, взялся покатать меня на машинке по дому. Как раз в тот момент в дом зашел папа и Данька, не заметив его, со всего хода в него врезался. Папа очень разозлился и так сильно накричал на Даньку, что тот сильно напугался и убежал. И теперь, когда вечером папа приходил домой, Данька всегда прятался от него в шкафу в моей комнате.

Братик отказывался выходить из шкафа до тех пор, пока папа не засыпал в спальне, громко храпя на весь дом. Тогда к нам в комнату обычно приходила мама, вытаскивала Даньку из шкафа и усаживала его  к себе на колени.

Недавно Данька спросил у мамы:

– Почему папа теперь такой злой?

– Понимаешь, папа недавно ошибся, когда чинил животик одной тетеньки и теперь он какое-то время не сможет ходить в больницу и чинить животики.

– А что стало с той тетенькой, которой папа неправильно починил животик?

Мама ненадолго замерла.

– С ней все в порядке, – ответила она. –  Папин друг перечинил ей животик, и она выздоровела. Просто папа из-за этого так сильно переживает, что не может вернуться в больницу.

– Надо ему помочь, а то папин друг не сможет долго чинить животики один, – рассудил Данька.

– Да конечно же, мы ему поможем. Просто сейчас надо дать ему немного времени, а потом ты, я и Лерочка обязательно ему поможем.

– А зачем папа ходит на охоту? Разве у нас нет еды?

– Дело в том, что сейчас папе очень нужно побыть наедине с собой. Привести голову в порядок. Но наш папа такой человек, что не может просто пойти погулять в лес, ему обязательно надо быть чем-то занятым. Вот он и решил ходить на охоту. Вроде и занят, а на самом деле весь день один в лесу. Но скоро все будет по-прежнему. Я обещаю.

Но время идет, а папа все не меняется и все ходит каждый день на свою «охоту». Каждый вечер он приходит все более уставший и все чаще без повода ругается с мамой. Она же молча все это слушает и все чаще остается спать в нашей комнате, запирая на ночь дверь.

Но сегодня, кажется, наконец-то что-то начало меняться, ведь папа вернулся домой намного раньше, чем обычно. За окном было еще светло, и я, лежа в собственной колыбельке, видела, как снежинки медленно опускаются на деревья, стоявшие в нашем саду, и на которых уже очень скоро непременно появятся листочки.

Когда папа появился на пороге, Данька, как всегда, прибежал и закрылся в шкафу. А отец, раздевшись, начал тяжелыми шагами ходить по дому, постоянно останавливаясь и что-то бормоча себе под нос. Он просто бродил по прихожей без цели, постоянно врезаясь в мебель и роняя какие-то вещи на пол.

Вдруг в прихожей что-то разбилось, и мама вышла из кухни, чтобы проверить, что же тут стряслось. Какое-то время они просто разговаривали, а потом мама стала кричать на папу. Я никогда не слышала, чтобы мама так сильно кричала. Честно говоря, я вообще в первый раз в жизни слышала, как моя мамочка на кого-то кричит.

Затем из прихожей донеслись странные звуки, как будто кто-то с кем-то боролся. Вдруг мама что-то громко крикнула и тут там у них в комнате что-то очень громко бухнуло.

Я напугалась и стала звать маму, но там мне почему-то не ответила. В доме вообще стало как-то очень тихо, даже папа, кажется, стоял на месте и не двигался.

Тут дверь шкафа открылась, Данька медленно вылез из шкафа и, испуганно озираясь по сторонам, направился в прихожую, где совсем недавно что-то бухнуло. На нем были лишь кофточка с нарисованным самосвалом и серенькие колготки в белую полосочку.

Как только Данька вышел из комнаты и оказался в прихожей, то он очень громко закричал, а затем что-то снова очень громко бухнуло, и Данька тут же перестал кричать.

На какое-то время в доме снова воцарилась тишина, но затем я услышала частые приближающиеся шаги.

Это был Данька. Он с ног до головы испачкан какими-то красными капельками и шел так, словно ноги не слушаются его. Он молча достал меня из колыбельки и куда-то понес, его руки при этом сильно дрожали.

Он пронес меня через прихожую. Здесь на полу лежали мама и папа. Папа лежал совсем рядом с мамой и почему-то все еще держал в руках свое ружье. Оба они при этом лежали в какой-то большой красной луже, где плавали какие-то маленькие кусочки.

Я все поняла! Это же то самое варенье, о котором мне рассказывала мама! Тот самый кусочек лета, что она припрятала на долгую зиму. Странно, неужели оно такое вкусное, что они едят его прямо с пола и не могут оторваться? Мне надо непременно его попробовать, надеюсь, они меня угостят.

Но Данька прошел мимо лужи варенья и открыл входную дверь. Мы идем гулять? Здорово! Я, конечно, недавно уже ходила гулять с мамой, но я готова гулять сколько угодно.

Данька вынес меня на улицу, и только тут я сообразила, что он не только забыл меня одеть, но и забыл одеться сам. Данька, миленький мой, я точно так же, как и ты, очень жду лета, но оно еще не наступило. И для того чтобы выйти погулять, нам надо сначала одеться.

Но вместо этого прямо в кофточке и колготках Данька выходит на снег. Покуда мы идем к ограде, Данька почему-то начинает всхлипывать.

Данька, если ты замерз, то еще не поздно вернуться и одеться.

Но Данька не понимает меня, и вскоре мы уже выскальзываем за ограду, где Данька тут же поскальзывается и падает. Я падаю прямо на снежок и впервые понимаю насколько он на самом деле холодный. Но Данька довольно быстро поднимается за ноги сам, подхватывает меня, и вот мы уже куда-то бежим.

Тут мы замечаем соседа, что с лопатой вышел расчистить снег у своей калитки. Данька громко окликает его и тот, увидев нас, секунду ошарашено смотрит в нашу сторону, а затем отбрасывает лопату в сторону и бежит нам навстречу.

Данька, зачем нам этот дядя? Я не хочу к нему. Давай вернемся домой и все вместе поедим варенья? А завтра все будет так, как обычно, мама пойдет со мной гулять в сад и будет рассказывать мне о том, какие фруктики совсем скоро будут расти на наших деревьях.

Странные обстоятельства

Когда ты засыпаешь днем, то должен быть готов к одному неприятному последствию – проснувшись, ты не сразу осознаешь себя, поймешь, где находишься, зачем и когда. И это немного пугает, согласитесь. Вот ты просто прилег на диван, чтобы немного передохнуть после утренней суеты. Тело тут же налилось приятной истомой, а мысли водоворотом понесли тебя куда-то вдаль, странно перемежая воспоминания о любимой и мечты о покупке нового мотоцикла. Как вдруг ты словно бы падаешь в пропасть и резко подскакиваешь на кушетке, не до конца понимая, кто ты и как здесь оказался.

Если верить наручным часам, я проспал всего пятнадцать минут, но мои разум и тело словно бы пребывали в анабиозе долгие годы. Сердце громко колотится в груди, ноги наполнены свинцовой тяжестью, а сознание словно бы не сразу возвращается на свой пост, чтобы сообщить мне вводные данные для этой реальности.

Когда я понял, что на самом деле сейчас мне ничего не угрожает, то с шумом выдохнул, протер глаза, подошел к окну и распахнул его настежь. Порывистый осенний ветер сразу же начал забрасывать мелкие капли дождя прямо на пол у окна. Сквозь яркий аромат прелой листвы и мокрого асфальта я чувствовал горькие нотки неприятных запахов костра и бензина. Все это утро они преследуют меня и от этого уже начала болеть голова. Посему я закрыл окно, вновь изолировавшись от внешнего мира, и лишь ветер с прежней яростью продолжал швырять капли дождя о стекло, сквозь которое можно было видеть соседний дом, расположенный выше по улице.

Немного постояв в задумчивости, я развернулся и направился к двери, переступая через кучи вещей, хаотично разбросанных на полу. Мама всегда ругала меня за беспорядок в комнате. И самое удивительное в том, что она делала это по сей день. Хотя недавно мне стукнуло восемнадцать, и в глазах всего мира я уже являлся взрослым, состоявшимся мужчиной.

Занося ногу над очередной грудой одежды, я увидел желтую футболку с логотипом моей любимой музыкальной группы. Я остановился, выудил из общей кучи слегка ношенную, мятую вещь и понюхал ее. От нее не разило потом, что по моим стандартам считалось синонимом чистоты и я, небрежно перекинув футболку через плечо, наконец, покинул комнату.

Комната располагалась на втором этаже, прямо напротив угловой лестницы, что вела вниз в прихожую. Слева по коридору, напротив друг друга, расположились две двери, что вели в родительскую спальню и комнату сестры, а справа, за приоткрытой дверью, находилась ванная комната, где из незатянутого крана сейчас капала вода, громко ударяясь о гладкую поверхность ванны.

Я решил спуститься на первый этаж и выйти на крытую веранду перед домом, чтобы устроить себе там перекур. Держась за перила, я преодолевал довольно крутой спуск и смотрел на фотографии, которыми была буквально увешена вся стена вдоль лестницы.

Вот лысеющий мужчина в возрасте обнимает за талию приятную женщину, что, улыбаясь, предпочитает не обнажать зубы. На следующей фотографии эти же люди, но уже в компании своих детей – шестнадцатилетней дочери и восемнадцатилетнего сына. Девушка улыбается во весь рот, обнимая отца. Парень же сдержанно поддерживает под руку мать, стараясь казаться на этом фото взрослее и самостоятельнее, чем он есть на самом деле.

 На следующем фото семья запечатлена на фоне праздничного дерева, увешанного гирляндами, под которым лежит целая куча подарков. Мужчина здесь еще не облысел, а его жена тогда еще предпочитала спокойным тонам яркий и броский макияж. Девочка все так же широко улыбается, а мальчик смущенно смотрит на фотографа, сжимая в руках большую машину на радиоуправлении.

Помню ее. Благодаря этой игрушке я сумел как познать радость обладания чем-то желанным, так и горечь безвременной утраты.  Тогда, прямо накануне торжеств, в магазины завезли первую партию таких машин, и все мальчики как один желали видеть в качестве подарка только ее одну и ничего другого.

Вот только за внешней привлекательностью и колоссальным размером скрывались слабый мотор и хрупкий корпус, отчего столь желанные некогда игрушки оказывались на помойке самое большее через пару месяцев. Забавно, миновало много лет, а мои пальцы еще помнили на ощупь тот дешевый пластик, из которого была сделана та машина.

Я улыбнулся своим воспоминаниям, вышел на веранду и сразу же закурил. Только так можно было перебить вездесущий аромат костра и бензина. Отец всегда ругал меня, когда я курил в доме или подле него, но я вообще не был послушным ребенком и частенько нарушал его запреты.

На веранде стояли небольшой деревянный стол и подле него четыре раскладных стула. В целом это было замечательное место для того, чтобы всей семьей сидеть тут и пить чай долгими летними вечерами. Но время и непогода сделали свое дело, уличная мебель давно нуждалась в ремонте, еле следовало хотя бы покрасить или проморить. Однако облагораживание уличной мебели всегда составляло ту часть плана работ по дому, что ты постоянно хочешь сделать, но так никогда за это не возьмешься. И я предпочел постоять, опершись плечом на одну из опор, державших крышу веранды.

Я стоял и смотрел, как мелкий дождик постепенно наполняет лужи на асфальтовой дороге, что шла мимо дома и скрывалась где-то вдалеке за поворотом. Этот коттеджный поселок возводился одномоментно и был застроен типовыми частными домиками, что практически не отличались друг от друга. Посему тут имелась тщательно продуманная проектировщиками система дорог, которая мне больше всего напоминала человеческие легкие. Сами одинаковые внешне дома были чем-то похожи на крошечные альвеолы, а эта узкая двухполюсная дорога словно бы была веточкой бронхов, что, уходя вдаль, постепенно соединялась с другими такими же веточками и, превращалась в бронх, что затем становился полноценным шоссе, что, согласно аналогии с легкими, напоминало трахею. А это самое шоссе уже соединяло поселок с центральной частью города, расположенной в восьми километрах к северу отсюда.

Да, аналогия с легкими немного странная, но я очень любил анатомию и часто с удовольствием замечал черты нашего внутреннего мира в возводимых людьми конструкциях. Представляете, совсем недавно, до того, как меня выгнали из мединститута за один неподобающий поступок, я учился на медика, вполне успевал в учебе и даже регулярно претендовал на повышенную стипендию. И даже сейчас я иногда позволяю себе мечтать, что в будущем смогу вернуться к учебе и все-таки стану врачом. Но пока я могу лишь прикурить вторую сигарету от первой, совершая тем самым еще один неподобающий поступок.

Вдруг на лужайку перед домом выскочила перепуганная собака. Грязный косматый пес неизвестной породы двигался рывками и постоянно приподнимал заднюю лапу, шерсть на которой была грязной от крови. Он был очень напуган и подскакивал на месте от любого шороха, даже порывы ветра пугали бедное животное. Меня пес заметил лишь в тот момент, когда я громко свистнул. Пес развернулся в мою сторону и инстинктивно прижался к земле, в его глазах-блюдцах без труда читался ужас. Такой резкий маневр, очевидно, разбередил рану на его лапе, отчего четвероногий теперь жалобно поскуливал.

Я хотел было подойти к нему поближе, осмотреть его лапу. Но пес тяжело поднялся на лапы и, поджав хвост, начал пятиться в противоположенную от меня сторону. Но там он тоже заприметил что-то пугающее, и с капающей из пасти слюной, забыв про боль в лапе, рванул в том направлении, откуда пришел.

Уже через пару секунд на лужайке показался мужчина в полном армейском обмундировании, именно он и спугнул пса, заставив того вернуться восвояси. Мужчина был в полной выкладке, но его автомат был небрежно закреплен на рюкзаке, а в руке он тащил тяжелую зеленую канистру на двадцать литров.

– Собаку спугнул, – сказал я ему.

– Ой, дружище, это к лучшему. Так-то они еще пару дней будут тут, как безумные носиться. И хрен его знает, какая в их маленькую собачью башку взбредет умная мысль, понимаешь? – ответил запыхавшийся мужчина, ставя канистру на деревянный настил веранды.

– Усек.

– Прикинь, во всем городе бензина не осталось, – мужчина постучал ладонью по канистре отозвавшейся глухим звуком. – Пришлось аж чей-то гараж вскрыть, да прям из машины сливать. Никогда бы не подумал, что придется таким заниматься. Ты тут все сделал? Документы нашел?

– Да, все готово. Паспорта всей кучей в родительской спальне лежали, прямо в ящике комода. Все упаковал, в формуляр данные переписал.

– Это ты молодец. А где автомат твой?

– На кухонном столе лежит.

– Он при тебе должен быть, понимаешь, при тебе! Я тебя уму-разуму учить не должен, конечно. Но это одна из тех истин, что всегда доходит до людей слишком поздно, понимаешь? Ты ж медик потенциальный, должно ведь что-то в котелке твоем вариться, верно?

– Усек.

– Очень надеюсь. О, я смотрю, ты прибарахлился, – он указал пальцем на желтую футболку, висевшую на моем плече.

– Да, взял тут кое-что.

– Так! Ну, ты главное не забывайся и очень сильно думай, не будет ли тебе, потом эта вещица ночами сниться, ага?

– Кажется, я понял. – С этими словами я сдернул футболку с плеча, аккуратно сложил и положил на один из тех раскладных стульев, что стояли на веранде.

Мужчина кивнул, молча вытер нос, на котором собралась большая тяжелая капля пота, затем крякнул, поднял с настила тяжелую канистру и вошел в дом. Я молча проследовал за ним.

Проходя вглубь дома, мы обошли стороной лестницу, ведущую на второй этаж, и оказались в просторном помещении, выходившем на задний двор панорамными окнами. Это была кухня, совмещенная со столовой. Еще вчера семья из четырех человек собралась здесь за большим антикварным столом, чтобы сытно покушать, любуясь видом на далекие горы.

Но теперь от этой идиллии не осталось и следа, на кухне был полный разгром. Панорамные окна были разбиты вдребезги, от них ничего не осталось. Определенная разрушительная сила ударила по ним снаружи и теперь их мелкие осколки ровным слоем покрывали все помещение, хрустя под подошвами армейских ботинок. Вся мебель, кроме массивного стола в центре помещения, была разломана, хотя сам стол каким-то чудом отделался лишь небольшими сколами да царапинами. Стены и потолок помещения были покрыты ямками и рытвинами, а местами прямо из стен торчали довольно крупные металлические фрагменты. При всем этом на кухне стоял отвратительный смрад – смесь запаха земли, металла и пороха.

Стараясь глубоко не дышать, я подошел к столу, на котором лежали мой автомат и тяжелый походный ранец. Я приладил автомат к рюкзаку таким же образом, как мой сослуживец и закинул рюкзак за спину. Затем, пробираясь по останкам мебели и битому стеклу, мы с ним вышли на задний двор, где, прямо у дома в земле была вырыта неглубокая, но довольно широкая воронка, по краям которой остались висеть обгоревшие куски вырванного газона.

Аккуратно обойдя воронку по краю, мы прошли чуть дальше и остановились у небольшого деревца на самой границе участка. Кажется, раньше это был молодой дуб, но та же сила, что выбила панорамные окна в доме, перебила молодому дереву ствол, не оставляя тому никаких шансов на выживание.

Под погибшим деревом, аккуратно сложенные в кучу, лежали останки четырех человек. Вот лысеющий мужчина, вот его жена, вот их шестнадцатилетняя дочь и восемнадцатилетний сын. В момент взрыва отец и мать семейства сидели спиной к окнам и погибли мгновенно. Их сыну крупный осколок угодил в грудь, и он вряд ли протянул больше двух минут. Меньше всего повезло их дочери, получив многочисленные ранения, она еще какое-то время была жива. Несчастная девушка сумела доползти до прихожей и даже попыталась куда-то позвонить по телефону. Мы так и нашли ее – лежащей на полу и сжимавшей в том, что осталось от ее руки телефонную трубку.

Она была очень милой и сильно напоминала мне мою собственную младшую сестру, ведь той через неделю тоже исполнится шестнадцать. Но моя сестра сейчас сидит в школе за партой и ждет не дождется момента, когда можно будет, наконец, пойти домой, а этой девушки больше нет. И мы с сослуживцем, словно мешок с картошкой, оттащили на задний двор и положили рядом со всей ее семьей, что в одночасье перестала существовать.

Мы так и нашлись что сказать, никто не произнес прощальную речь и не вспомнил добрым словом этих людей. Мой сослуживец молча облил тела погибших бензином и поджег. По сути, это значило лишь то, что теперь и мы внесли свою лепту в тот нестерпимый смрад, что с самого утра стоял сегодня над этим мирным пригородом.

Только подумать, еще вчера вечером мы получили приказ о начале спецоперации, целью которой была ликвидация противника, что предположительно вторгся на нашу территорию, занял этот пригород и укрепился в нем. Когда на поселок опустилась ночь, началась артподготовка. А уже утром, перед самой высадкой, мы узнали, что в разведданные оказались неверными и противник использовал этот пригород лишь как транзитную точку. После разведывательной вылазки они временно укрылись здесь, а потом, под покровом ночи вернулись на свои рубежи. Отчего получалось, что наша артиллерия полночи поливала огнем населенный пункт, в котором, кроме нашего же гражданского населения никого не было.

И этим утром мы неожиданно сами для себя превратились из солдат в могильщиков, что сжигали трупы и искали в полуразрушенных домах документы тех, кто еще вчера планировал жизнь на годы вперед, а сегодня догорал в погребальном костре.

Кто был во всем этом виноват?

Не знаю.

Виноват ли политик, из-за которого накалилась обстановка на границе? Виноват ли разведчик, который по снимкам с беспилотника ошибочно предположил, что противник занял пригород? Виноват ли командир, что приказал начать обстрел, не дожидаясь подтверждения полученных данных? Виноват ли расчет миномета, что, выполняя поставленную задачу, точно опустил мину во двор этого дома? И, наконец, виноват ли я, что теперь должен был предать огню триста пятьдесят тел безвинно убиенных людей?

Все мы, по отдельности, казалось бы, не были виноваты в том, что произошло. Все мы были в целом неплохими людьми и, в сущности не желали никому зла. У каждого из нас были те, кто любит нас, и те, кого любим мы.

Но вот я вижу, как огонь пожирает тела тех, кто как две капли воды был похож на тех людей, что ждут меня дома. Кто-то убил эту пожилую пару, что готовилась, наконец, выпустить своих птенцов из гнезда. Кто-то убил эту прелестную девушку, что еще только готовилась влюбиться в жизнь. И кто-то убил этого юношу, что был так похож на меня, что носил одежду одного со мной размера и любил ту же музыку, что и я.

Я мечтал быть врачом, помогать людям. Но вместо этого я уже был виновен во всех тех смертях, что случились в этом пригороде накануне ночью. Эта семья – лишь крохотная часть того мира, что разрушился вчера. Я был тем, кто его разрушил. Я убийца.

В горле встал ком, который я никак не мог проглотить.

– Нам надо идти, нельзя вот так просто стоять и смотреть. У нас тут еще уйма работы, – сказал сослуживец, стараясь не смотреть на меня.

– Усек! – ответил я без какого-либо выражения.

На разных берегах

Предисловие

Тихий, спокойный и ничем не примечательный воскресный вечер в середине марта. Всю прошедшую неделю весна уверенно выдавливала зиму с занятых ею позиций. Это было то самое время, когда, выйдя утром из дома и сделав первый вдох, ты сразу чувствуешь, что грядет теплая пора. Однако, как это часто бывает, данное чувство оказалось преждевременным, слишком уж уверенно весна наступала, и мы совершенно зря поверили в то, что она уже пришла насовсем.

И вот, именно сегодня, зима внезапно и коварно нанесла ответный удар. Утром поднялся очень холодный, порывистый ветер. Он как будто пытался остудить наши души, уже было немного оттаявшие под влиянием столь желанной, но недолгой оттепели. А когда стемнело, и вовсе ударил самый настоящий крепкий мороз, что превратил улицы в ледяные дорожки, отражавшие свет фонарей, словно зеркала.

Редкий человек сегодня вечером решался выбираться из дома, да то он лишь быстрым шагом проходил по улице, стремясь поскорее сделать свои дела, да вернуться восвояси. Все как будто отказывались верить, что весна нас обманула и сидели дома, ожидая, когда она вернется.

Однако даже в такой непогожий день находились люди, что никуда не спешили. Возможно, их никто не ждал? Или им некуда было идти? Спрашивать о таком не принято. Ведь чужая тоска заразна, словно вирус, и прикладывать к собственным проблемам чужое горе – излишняя ноша.

Вот и на старой лавке, в сиденье которой не хватало несколько досок, а краска, облупившись, обнажала многочисленные предшествующие слои самых разных оттенков, в полной тишине сидели два человека. Оба они ждали задержавшийся сегодня последний автобус. Конечно, логичней было бы ждать автобус в стоявшем совсем рядом павильоне остановки, ведь там можно спрятаться от пронизывающего ветра. Но там, судя по всему, недавно прошел какой-то праздник не слишком притязательных людей и теперь в радиусе десяти метров стоял смрад.

А лавка стояла так удачно, что подходящий автобус было видно чуть ли не за квартал и оба человека без проблем успели бы пройти на посадку, как только транспорт появится в поле зрения. По обе стороны лавки стояли фонари, один из них не горел, а второй то и дело помаргивал, угрожающе при этом гудя. Урна, стоявшая рядом с лавкой, была переполнена и из нее, трепеща на ветру, торчали самые разнообразные цветастые обертки, а рядом с урной в ряд стояли несколько пустых пивных бутылок.

Мужчина, сидевший ближе к урне, от нечего делать разглядывал этикетки этих бутылок. Он нетерпеливо елозил на месте, то и дело менял позу и периодически потирал руки, чтобы хоть как-то согреться. На вид ему было около тридцати. Он был одет так, словно просто приходил в бутик, показывал продавцам обложку модного журнала и скупал все те вещи, что были представлены на модели. У него было гладковыбритое загорелое лицо, по которому можно судить, что он либо недавно был в теплых краях, либо пользовался услугами солярия. А модная стрижка лишь дополняла образ этого, безусловно, обеспеченного человека. Что же делает этот человек на автобусной остановке затерянной посреди серых «хрущевок» в столь поздний час? На этот вопрос я позволю себе ответить несколько позже.

Неожиданно человек, сидящий рядом с нашим холеным модником, тяжело закашлялся. Молодой человек крайне брезгливым взглядом окинул своего соседа и, следка отодвинувшись, с выражением полного презрения на лице вернулся к созерцанию пивных бутылок.

Его сосед совершенно не обратил внимания на этот акт презрения. Пожилой мужчина, которому на вид было уже далеко за семьдесят, сидел и, глубоко уйдя в свои мысли, смотрел куда-то вдаль. Иногда ход мыслей этого мужчины принимал приятный оборот, и тогда на его испещренном морщинами лице мелькала едва заметная улыбка.

На нем были надеты очень старые сапоги, подошва которых уже давно стопталась внутрь, а старенькие шерстяные брюки, покрывавшие ноги, хоть и были чистыми, но были поглажены кое-как и много раз латаны. Так же на мужчине была старая, потрескавшаяся от времени кожаная куртка, молнию на которой давным-давно заклинило, и застегивалась она теперь только на кнопки.

Отечное лицо мужчины было покрыто неровной недельной щетиной, а копна нечёсаных седых волос с самого утра хранила след от подушки. Подбородок и нос этого персонажа были покрыты паутинкой тонких красных прожилок – та черта, по которой можно было безошибочно определить сильно пьющего человека. Но прямо сейчас от него не пахло, более того, он давно был абсолютно трезв, это я могу вам гарантировать.

Вот к такому необычному соседству привела задержка последнего автобуса этим холодным весенним вечером.

1

Степан сидел на остановке и ждал этот проклятый автобус уже добрых сорок минут. Вообще, он редко когда пользовался общественным транспортом, и его гардероб был рассчитан так, что по городу он будет передвигаться исключительно на собственном автомобиле. Но сегодня ведь был особенный день. Счастливое воскресенье. Нынче такой день выпадает всего раз в неделю, а ведь еще каких-то пять лет назад, ему случалось уезжать этим автобусом пару раз в неделю, а бывало и чаще. Но те время осталось далеко позади, и Степан теперь жил лишь мечтами только о том, чтобы вернуть эти самые  «счастливые времена». Иногда он даже позволял себе желать чего-то большего, но пока это были лишь несбыточные грезы.

Последний автобус еще никогда не задерживался, куда чаще он приходил даже раньше расписания, ибо водителю, как и всем его пассажирам, хотелось только одного – поскорей попасть домой. Но именно сегодня что-то пошло не так, и теперь Степану приходится сидеть на лавочке и мерзнуть вместе с этим чахоточным пьяницей. Степан часто видел этого мужика, каждое воскресенье этот пьянчуга неизменно уезжал вместе с ним на последнем автобусе.

Интересно, что он тут делал? Может быть, как и у Степана, у него есть какая-то тайна?  Да увольте?! Какая у такого человечка может быть тайна? Скорее всего, по  воскресеньям у них товарищеская сходка в уютном подвале какого-нибудь неприметного подъезда какого-нибудь неприметного дома. Они там крепко выпивают и в жарких спорах решают судьбы нашего мира куда эффективней политиков, экономистов и топ-менеджеров вместе взятых.

Степан улыбнулся. От уголков его глаз по лицу разошлась паутинка морщин. Да, он выглядел заметно моложе своих лет, на самом деле его возраст уже приближался к пятому десятку, но, благодаря различным косметическим процедурам, на вид ему вряд ли можно было дать больше тридцати.

Он родился в семье банкира и домохозяйки, и все его детство прошло в их огромном загородном доме. Отец в ту пору редко бывал дома, ему хватало времени обращать внимание на Степана, только если тот добивался каких-либо успехов или, наоборот, в чем-то не преуспел. Матери же было откровенно плевать на ребенка, она думала только о том, что сегодня одеть, где это снять и куда завтра поехать.

Естественно, отдать ребенка в общеобразовательную школу родителям не позволил статус, и Степан пошел в специальную школу для таких же, как он. Элитная школа-интернат с забором столь же высоким, как и плата за обучение. Там он стал тем, кем должен был стать сын столь обеспеченного отца. Школа озлобила его, он научился понимать очевидные истины. Например, что все те, у кого меньше денег, чем у его отца, недостойны общения с ним. Круг его общения должен напоминать закрытый клуб, а на его личной карте города должны быть отмечены места, в которые положено ходить людям его статуса, ибо все остальное для плебеев.

В какой-то момент его отец спохватился и взялся за воспитание сына. Он часто ругал Степана за такой «денежный» подход к людям. Ибо сам отец никогда не бахвалился богатством, что лишь давало людям повод пошептаться у него за спиной, а его друзья-алкоголики, с которыми он сидел в дешевом баре или ходил на охоту, и вовсе заставляли Степана краснеть.

Мать заступалась за Степана, говоря, что мальчику повезло родиться у таких родителей, и он имеет полное право пожинать плоды такой жизни в полной мере. В ту пору Степан был благодарен ей за это. Но, ради справедливости стоит сказать, что ее участие в воспитании мальчика этим и ограничивалось.

Когда Степан подрос, отец пригласил в дом гувернантку. Ее звали Елизавета Сергеевна. Это была кроткая женщина сорока трех лет, муж которой, за месяц до найма пьяным замерз насмерть прямо под окнами их съемной квартиры. Он жила в их доме вместе со своей дочерью Машей, помогавшей матери в свободное от учебы время.

Степан не понимал, зачем они здесь вообще были нужны, но этих людей нанял отец, а его слово закон. Мать тоже была против этого, но отец пригрозил ей урезанием дотаций, и она перестала настаивать, хотя впредь никогда не упускала возможности насолить Елизавете Сергеевне и Маше. Степан с удовольствием перенял у матери эту необъяснимую злобу и очень часто доводил Машу до слез, делая какую-нибудь пакость. Например, прямо у нее на глазах мог вылить на только что вычищенный ковер чашку свежезаваренного кофе.

Но времена меняются, меняются и люди. С возрастом Степан сумел найти некий баланс между тем, что в него вбивали в школе, и тем, что пытался до него донести отец и вырос во вполне самодостаточного молодого человека. А Маша, в свою очередь, выросла в прекрасную в своем естестве девушку, увидев которую на улице невольно посмотришь ей вслед, просто чтобы попытаться сохранить в памяти ее светлый образ.

Степану теперь было стыдно за свои прошлые, и он, наоборот, даже принялся помогать Маше. Вскоре их связала дружба, а потом и нечто большее. Первая любовь, первый поцелуй – все эти прекрасные моменты Степан пережил именно с Машей, дочерью их гувернантки.

Но, та самая богатая жизнь, которую Степан столь высоко ценил, скоро сделала крутой вираж. Окончив институт, в котором он был ровно два раза, Степан устроился в банк отца на малопонятную должность с большим окладом, и казалось, что теперь все будет хорошо. Но однажды пьяный вдрызг отец зашел к нему в кабинет и показал фото какой-то девушки с накачанными губами и жутким синтетическим лицом.

Отец долго не решался что-либо сказать, затем почему-то расплакался и, наконец, собравшись с мыслями, сказал, что эта девушка будущая жена Степана. Оказалось, что эта ошибка хирурга – дочь его вероятного партнера. Отец сквозь слезы признался, что дела его идут очень плохо, и единственное, что теперь можно сделать, так это устроить слияние двух бизнесов через этот брак.

Степан был опустошен, он не знал что сказать. Перед глазами его почему-то появился образ Маши. Образ из того дня, когда он пообещал девушке, что обязательно женится на ней. Это было летом. Двое молодых людей сидели на лавочке, взявшись за руки и любовались алым закатом. На Маше было легкое платье кремового цвета, а волосы ее были подвязаны красной ленточкой. Смотря на нее, Степан не выдержал и сказал, что хотел бы видеть такой в день их свадьбы.

– Ты что делаешь мне предложение? – спросила она в шутку.

– Да, я обязательно женюсь на тебе.

– Правда? – она ухмыльнулась.

– Обещаю.

Степан сказал это с таким горячим порывом, что Маша взглянула на него с какой-то невиданной доселе теплотой. И теперь это ее лицо стояло перед глазами Степана и терзало его сердце.

Отец Степана снова заплакал и признался, что ему в свое время пришлось поступить точно так же. Что его женитьба на матери Степана произошла лишь по причине того, что отцу нужен был стартовый капитал.

– Я всегда любил другую, сынок! – причитал отец. – Всю свою жизнь. И сейчас я, как никто, понимаю тебя.

– Да, – пробормотал Степан. – И кто же она?

– А ты не догадался до сих пор?

И в этот момент Степан все понял. Так вот почему в их доме появилась гувернантка. Вот почему Елизавета Сергеевна терпела все заскоки Степана и его матери и не увольнялась. Она тоже любила отца, и эта любовь пережила все, пережила свадьбу отца ради денег, пережила неудачный брак Елизаветы, после которого женщина с ребенком на руках осталась на улице, и, судя по тому, что сейчас творилось с отцом, эта любовь пережила даже смерть Елизаветы Сергеевны от рака два года назад.

Внутри Степан сгорал дотла. Больше всего в жизни он в ту минуту хотел прогнать отца и сдержать некогда данное Маше обещание. Но он так и не смог пойти на поводу эмоций. То, что дала ему элитная школа-интернат, так и осталось глубоко на подкорке. Он слишком ценил все те удобства, что дарят нам деньги. Посему он лишь дал сам себе обещание, что поступит точно так же, как его отец. Ради денег и общего благополучия он сумеет прожить жизнь с этой куклой, но когда-нибудь обязательно найдет способ воссоединиться с Машей, если та сумеет его принять.

И теперь-то вы уже верное дело догадались, куда скрытно на автобусе ездил Степан каждую неделю, пока его жена посещала элитный загородный спа-комплекс. Он приезжал к Маше. Здесь в этом районе, подальше от собственного дома, он купил ей уютную квартиру, и только здесь ровно один день в неделю он мог почувствовать себя дома. И сейчас он вынужден был вернуться «домой», где его ждали «любимая» жена, что невероятно устала после косметических процедур, и вечно орущий, избалованный сын, которому скоро стукнет пять лет.

Степан ненавидел своего сына. Он стеснялся этого, но его отеческое чувство практически сразу уступило место ненависти. Ведь именно пять лет назад, в момент рождения сына, закончились счастливые времена, когда Степан мог гостить у Маши два раза в неделю.

Однако, совсем скоро они с женой «обретут покой». Ведь они уже определили своего ребенка в тот же интернат, где некогда учился его отец. А сам Степан недавно открыл дизайнерское бюро и нанял туда невероятно перспективного специалиста – девушку по имени Маша. А, значит, все будет хорошо, и скоро снова настанут счастливые времена.

2

Анатолий Васильевич никуда не торопился, он сидел и покорно ждал, когда приедет автобус. Анатолий был бы даже рад, если бы автобус и вовсе не приехал, ведь тогда бы появился благовидный предлог вернуться туда, откуда он сегодня не хотел уходить. Но это было то, о чем Анатолий не смел и мечтать.

Рядом с ним на лавке сидел молодой щеголь, тот очень замерз и все время прямо-таки скакал по лавке в попытках согреться. Анатолий видел его пару раз, они уже встречались на этой остановке и уезжали вместе на последнем автобусе. Пожилой мужчина был уверен, что молодой щеголь приезжал сюда к своей любовнице. Богатые всегда живут так, будто бы им за их деньги будут прощены все грехи.

Когда этот экземпляр попадет на страшный суд, та чаша, на которой будут представлены его хорошие поступки, будет пуста, как и вся его жизнь: ни семьи, ни любви, только деньги. Щеголю не понять, что значит дом, в котором тебя ждут. Раз в неделю пошалить – вот его главная отрада.

Хотя если не лукавить, то Анатолий Васильевич и сам некогда утратил это прекрасное чувство домашнего уюта, правда, совсем по другой причине. Подумав об этом, ему стало тошно, и он закашлялся, удостоившись презрительного взгляда щеголя.

Анатолия часто беспокоила боль в груди и в последнее время все чаще. Видимо, костлявая уже готовилась принять его в свои объятья, несмотря на то, сейчас Анатолию шел лишь шестой десяток. Врачи пытались бороться с его недугом и выписывали ему все более длинный список лекарств, а он, напротив, использовал их все реже, стараясь использовать дорогие пилюли только в те моменты, когда темнело перед глазами, на что была определенная причина.

Когда то этот побитый жизнью мужчина жил счастливой жизнью. Жизнью человека, которому есть что терять. У него были жена Татьяна и сын Женя. Его Танечка была школьной учительницей, она учила деток рисовать и лепить поделки из пластилина. Светлая и легкая, она так и осталась его Танечкой, даже когда она состарилась и стала прихрамывать на левую ногу. Их сын Женя был для них надеждой и опорой. Мальчик пошел в отца и с малых лет тянулся ко всему механическому, прогрессивному и автоматическому. Он стремился выяснить и понять, как работают все приборы в доме. Он хотел знать все и впитывал знания как губка. Немало приборов он разломал в попытках понять их принцип работы, покуда Анатолий Васильевич не отвел Женю на барахолку и не начал каждую неделю покупать мальчику на растерзание старые и практически неработающие приборы. Женя горел техникой и, естественно,  с легкостью поступил на бюджетное отделение известного столичного института. Благодаря чему юноша стал предметом гордости уже не родителей, но всего двора.

– Как у Жени дела в институте? – смущенно спрашивала девушка Тома, соседка Анатолия по лестничной клетке. Она была безумно влюблена в Женю, но так и не решилась тому признаться, покуда он не уехал.

– Все хорошо, он приедет в выходные, заходи на чай. – Отвечал Анатолий.

– Обязательно.

Но она так и не набралась смелости зайти к ним и поговорить с Женей. Кто знает, может, будь Тамара немного смелее, то все сложилось бы совсем по-другому.

И вот однажды им на квартиру позвонили из военкомата, к которому был прикреплен институт Жени  и спросили, давно ли родители видели своего сына. Родители всегда перегибают с беспокойством, особенно когда речь заходит об их детях, на то они и родители. Но Анатолий и Татьяна были настолько уверенны в своем сыне, в его целеустремленности и непогрешимости, что даже не допускали в свои головы мысли о том, что с их сыном что-то может пойти не так. Они решили, что в институте просто что-то перепутали и не передали вовремя бумаги в военкомат.

И уже в следующие выходные Женя явился лично подтвердить, что у него все хорошо. Они традиционно посидели с чаем и большим тортом. Анатолий традиционно предложил выпить вина, все традиционно отказались, и непочатая бутылка так и осталась стоять неприкосновенной, как она стояла уже пятый год.

Женя выглядел немного уставшим. Под его глазами залегли синяки, и он почему-то очень сильно потел, хотя в их квартире всегда было прохладно. Анатолий списал эти явления на приближающуюся сессию, ибо и сам был студентом, и знал, какого это совмещать учебу, веселье, девушек и подработку. От Жени немного пахло бензином, и тот признался, что подрабатывает в автосервисе недалеко от общежития, чем подтвердил догадки Анатолия и успокоил сердце Татьяны.

Вечером того же дня, выйдя в магазин за покупками, Анатолий Васильевич встретил на лестнице Тому. Та, к этому моменту уже окончила фармацевтический колледж и работала в аптеке рядом с домом. Анатолий Васильевич заметил, что на Тамаре отчего-то лица нет, и решил с той поговорить.

– Тамара, ты чего такая печальная? Сегодня Женька приезжал, все о тебе спрашивал. Уж отчаялись мы с Татьяной дождаться, когда вы, наконец, с Женей встретитесь за одним столом.

– Дядя Толя, я…

Тамара прикусила нижнюю губу. По ее щеке потекла слеза.

– Милочка моя, кто тебя обидел?

– Сегодня Женька ко мне в аптеку заходил…

– Как поговорили?

– Он меня не узнал, дядя Толь…

– И ты из-за этого в слезы?

– Он купил… Он сказал, что ему нужны инсулинки, физраствор и что-нибудь в стекле. Он сказал, что ему надо для кошки. Они всегда так говорят…

– У нас нет кошки! Может, это ты обозналась?

– Я ему продала все это, дядя Толя. Я всегда им продавала, я думала, что лучше пусть у меня все купят, чем бог знает где! Поэтому они все ко мне и ходят. Простите… Простите меня!

– Да за что, Томочка?

– Уже поздно, тут уже не поможешь. Я такое не раз видела. Простите меня! Пожалуйста, простите, если сможете.

С этими словами, рыдая в голос Тома вбежала в свою квартиру и захлопнула за собой дверь, оставив Анатолия Васильевича стоять на лестнице в полном недоумении.

А на следующее утро Татьяна Викторовна не смогла найти свои серьги. У стариков было много свободного времени, и они обыскали весь дом, но серьги так и не нашли.

Татьяна списала это все на забывчивость, мол, запрятала получше, а теперь не знает, куда их засунула. Но, как позже выяснилось, это было только начало. Женя с того самого дня странно зачастил с визитами, и после каждого раза Татьяна снова «забывала», куда спрятала все новые и новые свои украшения.

Анатолий Васильевич не был глупцом, просто он был человеком старой закалки и не верил в то, что у этой жизни есть еще одна, темная сторона, и путь со света во тьму можно преодолеть всего за пару минут. Посему с большим опозданием Анатолий, наконец, впустил в сердце тревогу и начал действовать.

Первым делом, поняв, что что-то случилось, он позвонил в деканат, где ему сообщили, что его сына, который, по его мнению, учился на третьем курсе, отчислили после зимней сессии второго курса за академическую неуспеваемость.

Затем они попытались поговорить с Женей, но тот разозлился и в гневе пытаясь вырвать из рук отца старенький утюг, сломал Анатолию кисть. С тех пор Женя на пороге их дома больше не появлялся. А несчастные родители не стали заявлять в полицию на своего сына. Ведь так нельзя! Это же Женька… Их Женька.

И вот одним хмурым ноябрьским утром к ним домой пришли полицейские. Следователь, участковый и еще один человек в штатском. Участкового звали Митя. Он жил в соседнем подъезде. Когда-то давно его отец и Анатолий Васильевич вместе по распределению попали в этот город и были по сей день крепкими товарищами. Теперь, когда их дети стали взрослыми, а выходить на улицу становилось все труднее, они постоянно созванивались и рассказывали друг другу новости.

Митя прятал взор, топтался на месте и никак не мог выдавить из себя ни слова.

– Анатолий Васильевич, Татьяна Викторовна, – наконец промямлил он. – Это следователь Булычев из УБОП, и оперуполномоченный Лемов из ФСКН. У них к вам несколько вопросов.

Мужчины пожали руку Анатолию Васильевичу и кивнули Татьяне.

– И я… Это… Пойду наверно, да? – заискивающе спросил Митя своих коллег.

– Мы не задерживаем. – Спокойно сказал Лемов.

– Это он так помог, да? Так и знал, что он свалит. А началось-то как всегда. Помогу, поддержу, потом еще у них останусь на какое-то время. Тьфу, ты. – Пробурчал себе под нос Булычев, когда дверь за участковым закрылась.

Анатолий Васильевич проводил гостей на кухню. Они долго раскладывали свои бумаги и что-то тихо обсуждали между собой. Наконец слово взял Лемов.

– Присядьте, пожалуйста, должен сразу предупредить, что разговор будет непростым.

– Если у вас есть валерианка или вам может потребоваться что-то для сердца, то приготовьте, пожалуйста. – Сказал Булычев, оставшись стоять рядом со стариками. Видимо, на всякий случай.

Когда все приготовления были осуществлены, Лемов сел за стол напротив стариков и, стараясь говорить как можно четче, сказал: «Знаете ли вы, что Женя довольно продолжительное время употребляет героин?»

В ту секунду в голове Анатолия помутилось. Он слабо помнил, что говорил Лемов, лишь какие-то отдельные фразы. Хроническая зависимость от опиатов. Достиг дна. Подозревается в кустарном изготовлении и распространении. Это были по большей части незнакомые ему слова, но Анатолий почему-то понимал, что они значат для их семьи. Эти сухие формулировки таили за собой самый страшный приговор не только для Жени, но и для Анатолия и Татьяны.

Затем Булычев услужливо подал Анатолию стакан воды с лекарством. И к тому несколько вернулось самообладание. Анатолий помнил, что отрицал тот факт, что Женя у них что-то украл, а руку он, дескать, сломал сам, упав со стремянки, когда полез на антресоль. Полицейские не выразили никакого удивления услышав это, лишь зафиксировали на бумаге слова Анатолия и попросили эти бумаги подписать.

Затем Лемов вывел на балкон Татьяну Викторовну, чтобы та подышала воздухом. А Булычев подсел к Анатолию Васильевичу поближе и так же сухо и профессионально, как Лемов сказал:

– Ваш сын находится в розыске по подозрению в организованном разбое. Он и двое его друзей ограбили микрофинансовую контору.

– Вы его только подозреваете? – Анатолию не хватало воздуха, но услышал в словах Булычева некую соломинку и попытался зацепиться за нее.

– Они убили охранника и сотрудницу этой организации. Они застрелили двоих людей за пять тысяч рублей. Это все, что было в кассе на тот момент.

– Но он же только подозреваемый?!

– Понимаете, – Дикин немного замялся. – На самом деле это формальность. Суд сразу же установит факт его вины. Дело в том, что у нас есть видеозаписи с места преступления, на которых идентифицируются все члены группы. Есть многочисленные свидетели. И… И на самом деле, мы имеем все основания полагать, что это далеко не первое подобное преступление данной организованной группы.

Дальше Анатолий Васильевич уже не смог сопротивляться головокружению и провалился в небытие.

По прошествии трех месяцев с того дня Женя был, наконец, задержан. А еще через год суд вынес свой, невероятно строгий вердикт. Бедная Татьяна Викторовна так и не оправилась от потрясения. Она не дожила до суда и умерла сразу после того, как Женьку арестовали. Анатолий Васильевич, кстати, тоже не был на суде. С момента смерти Татьяны он начал так много пить, что терял поначалу дни недели, а потом и месяцы, посему просто забыл о том, что его сына ждет суд.

А спустя еще два года любимый и единственный сын Анатолия – Женя умер в тюрьме от целого букета заболеваний.

И когда Анатолий Васильевич приехал за телом, то увидел скелет, обтянутый желтой кожей, на которой красовались уродливые тюремные татуировки. Искореженный рот покойника не закрывался, и сквозь обветренные губы были видны сгнившие, черные зубы. Честно сказать, Анатолий Васильевич не узнавал покойного.

– Это не он! – растерянно сказал Анатолий сотруднику морга.

– Евгений Анатольевич?

– Да.

– Это он. Те, кто положительные приезжают и без тубера-то не очень выглядят, а этот еще и лечиться отказывался, хотел, видать, последние деньки в госпитале откиснуть. Фтизиатр еще месяц назад предупреждал, что этот кони двинет скоро, так и получилось. Отмучался, нарколыга чертов. – Сотрудник достал откуда-то из-под фартука пачку сигарет и закурил.

– Тубер? Положительный? Ничего не понял, если честно.

– Вы недавно работаете что ли?

– Я не работаю здесь. Я его отец.

– Ой, божечки! – сотрудник быстро бросил на пол едва зажженную сигарету и притушил ее. – Простите, ради бога, я не знал! Я думал вы из конторы. Я… Это…Их просто… Никогда родные не забирают. Простите еще раз, извините, пожалуйста. Сейчас я за документами сбегаю.

Вот так Анатолий узнал, что его Женька, его любимый сыночек, «двинул кони» от «тубера» будучи «положительным».

С того дня жизнь Анатолия Васильевича окончательно пошла под откос, и теперь уже ничего не держало его в этом мире. Через два дня после того как он в одиночестве схоронил Женю с ним случился инсульт, а потом и еще один, через полгода.

Но появилась новая искра и в его жизни. Ведь каждому дано право на еще один шанс. Мироздание неожиданно смилостивилось над Анатолием Васильевичем,  и раздался однажды стук в его дверь.

В тот день, взглянув в глазок, он увидел девушку, что держала за руку малыша. И Анатолий, решив, что брать у него все равно уже нечего, открыл дверь. Девушка при виде него заметно смутилась и явно не знала, что теперь сказать. А малыш, очень похожий на кого-то смутно знакомого спросил: «Мама, кто этот дядя?» Девушка тихо ответила: «Это твой дедушка».

Посмотрев на малыша, Анатолий Васильевич сумел сквозь алкогольный дурман найти в памяти нужный образ и понял, что малыш похож на покойную Татьяну Викторовну словно две капли воды. В ребенке не было ничего от него или Жени, даже на свою мать мальчик совсем не походил. Зато он был вылитой копией свой бабушки до последней щербинки в зубах.

Позже девушка, которую звали Юля, объяснила, что она довольно долго сожительствовала с Женей. Однако когда она забеременела, родственники силой увезли ее в другой город, где она, будучи на лечении в специализированной клинике, разрешилась от бремени.

Родила она еще до того, как Женю осудили. Ребенок, благодаря стараниям врачей, был полностью здоров. Самой же Юле все-таки не повезло, и она страдала от набора характерных болезней, из-за чего теперь была обречена на вечное одиночество.

Избавившись от зависимости, девушка вернулась в родной город и нашла себе удаленную работу, ибо с ее «клеймом» другой здесь было просто не найти. От знакомых она узнала, где живет Анатолий, и решила, что не вправе держать внука втайне от дедушки. Более того, у него, как и у нее, больше никого и нет на всем белом свете, кроме этого чудесного малыша.

И теперь Анатолий Васильевич бывал в гостях у своего внука каждое воскресенье. Рано утром он приезжал сюда к ним и уезжал исключительно последним автобусом. Юля разрешала им встречаться только один день в неделю. Почему только один день в неделю? Неужели Юля была столь холодна, что ревновала внука к деду? Вовсе нет. Анатолий Васильевич вскоре и сам понял причину этих странных ограничений. С каждым своим визитом он замечал, что Юля слабеет. Он понимал, что болезнь съедает девушку, и вскоре ее не станет. Юля просто не хотела, чтобы Анатолий сильно привязывался к ребенку, ведь никто не доверит ему опеку.

Но с тех пор, как он встретил внука, Анатолий словно бы вновь обрел желание жить. С того самого дня, как Юля постучала в его дверь, он не выпил ни капли спиртного. А все деньги, что оставались после оплаты насущных нужд, он отдавал Юле, из-за чего у него самого не было средств даже на новые брюки, не говоря уж о дорогих лекарствах.

Он, почему-то, искренне верил, что где-то за границей есть какое-то чудесное лечение, которое непременно спасет мать его внука. И, возможно, именно те деньги, что он ей дает, будут определяющими в вопросе жизни и смерти, довлеющим над Юлей.

Но Юля знала, что никакого чудесного средства нет. Слишком поздно она попала к врачам и слишком халатно относилась к терапии, когда это было столь необходимо. Поэтому эти деньги она откладывала на счет в банке и все искала способ не разлучать Анатолия Васильевича с внуком. Пока, впрочем, безуспешно.

И вот сегодня, как раз когда ушел Анатолий Васильевич, ей позвонила незнакомая девушка. Вернее, голос ее казался Юле невероятно знакомым, но та собеседницу так и не узнала. И стоит признать, что это был очень странный разговор. Ведь звонившая девушка откуда-то узнала, что врачи отвели Юле полгода, и предлагала взять опеку над Юлиным сыном.

Собеседница была странно осведомлена о судьбе Юли, откуда-то хорошо знала семью Женю и обещала забиться о ребенке Юли, как о своем.

– Но зачем вам это? – удивилась Юля. – Я вас знаю?

– Я уверенна, что вы меня не вспомните. Но это я виновата в том, что с вами произошло. Со всеми вами. – Голос в трубке дрогнул.

– Как вас зовут?

– Тамара. Друзья зовут меня Тома.

– Я не припомню. Знаете, я думаю нам надо встретиться, поговорить. Вы же понимаете, что я не могу вот так сразу на это согласиться?

– Я понимаю.

– Для меня главное, чтобы мой сын был счастлив. Я должна быть уверенна, что вы не пожалеете потом об этом решении и не измените его.

– Я всю жизнь буду жалеть о том, что когда-то давно так и не решилась зайти на чай. – Голос в трубке окончательно сорвался на плач. – В том, что я делаю сейчас, я уверена.

В эту самую минуту замерзший Анатолий Васильевич сидел на лавке, ждал автобус и продолжал верить в чудо. И вот оно произошло. Пускай он сам еще не знал об этом, прямо сейчас он вспомнил, как его внучок сегодня пытался рассказать ему стишок про зайчика и  улыбка тенью пробежала по его лицу.

Вдруг из-за поворота, наконец, показался автобус, что еле ехал из-за наледи на дороге. Степан и Анатолий Васильевич поднялись с лавочки, и пошли на посадку. Да, сейчас они, как всегда, поедут домой. Но только лишь для того, чтобы в следующее воскресенье все повторилось вновь, ведь именно здесь, среди серых пятиэтажек спрятано их счастье.

Шесть сцен из чьей-то жизни

Финал

Я нахожу себя на скоростном шоссе. По какой-то причине я стою прямо посреди широкой автострады, свободной от потока машин. Я не знаю как и зачем я сюда попал. Я даже не могу в точности вспомнить, что предшествовало моему здесь появлению. Но отчего-то я здесь.

Я осматриваюсь, меня немного удивляет то, что мимо меня на полном ходу не проносятся машины, дорога совершенно пуста. Очень странно, ведь на автострадах такого не бывает даже глубокой ночью.

Впрочем, довольно быстро я обращаю внимание на то, что по встречной полосе автострады движение ровно настолько же плотное, насколько ему подобает быть на скоростной трассе. Значит, машин нет именно в попутном направлении.

Я оборачиваюсь. Свет сотен фар неожиданно ослепляет меня. И в тот момент, когда я временно утратил возможность видеть, я неожиданно обрел возможность слышать. Десятки машин по не ясной мне пока причине остановились и теперь хаотично сигналят в беспочвенной надеже проехать. Кто-то что-то кричит. Я слышу, как открываются и захлопываются двери ближайших машин. А затем ко мне возвращается зрение, и я, наконец, могу узреть причину, по которой дорога оказалась заблокирована.

Помехой движению является большая груда металлолома, которая своей бесформенной массой заняла всю дорогу. В этой массе с большим трудом можно разобрать фрагменты двух машин, и… Стоп! Подождите минутку! Это что моя машина?

Я подхожу ближе и различаю в груде металла все больше знакомых черт. Вот задняя дверь, на которой неустановленные лица еще в прошлом году написали гвоздем неприличное слово. Вот знакомый мне металлический фрагмент, в котором невероятно трудно опознать кусок переднего крыла. Я и сам узнаю его только по наклейке, которой я замаскировал появившуюся по весне ржавчину. И наконец, прямо под ногами я замечаю погнутую магнитную доску, на которой дочка вчера нарисовала для меня колокольчик. Доску сильно погнуло, она лежала в луже чего-то похожего на моторное масло, но сам колокольчик не стерся и до сих пор был хорошо различим.

Что происходит? Я делаю еще один шаг, приближаясь к груде металла, и тут откуда-то из глубин памяти возникает изображение. Оно статично, словно фотография. На нем большой, черный внедорожник, словно таран, пробивает ограждение и вылетает на встречную полосу.

Да, я вспоминаю этот момент. Я как раз ехал домой с работы, когда это случилось. Но что же было потом? Как ни стараюсь, я ничего не могу вспомнить. Я не знаю, как выбрался из машины, не помню, как отошел от нее. Осознал себя я уже на дороге в некотором удалении от места происшествия.

Вокруг груды металла тем временем уже начинают суетиться люди. Кто-то стоит поодаль и что-то громко кричит в телефон. Вероятно, вызывает экстренные службы. Двое мужчин робко двигаются по направлению к слившимся в единое целое автомобилям. Их осторожность можно было понять – по асфальту растеклись все возможные автомобильные жидкости, и вероятность возникновения пожара была вовсе не нулевой.

Ко мне никто не подошел, никто не справился о том, как я себя чувствую, никто не поздравил меня с невероятным везением. Вероятно, люди подумали, что я тоже лишь свидетель этого происшествия, а никак не его непосредственный участник.

Я замечаю, что от начавшей скапливаться толпы зевак отделилась девушка в желтой куртке. Она начала обходить место аварии таким образом, чтобы можно было заглянуть на водительское кресло моей машины. Она аккуратно ступает промеж кусков разорванного металла, а я иду за ней след в след.

Наконец, когда мы добрались до того, что ранее было водительской дверью моего автомобиля, девушка аккуратно заглянула в салон автомобиля, но тут же резко отпрянула, как будто там бушевало обжигающее пламя. Девушка начала пятиться, зацепилась за какой-то металлический фрагмент, лежащий на асфальте, и осела прямо в грязь.

 Не вставая, она начала судорожно отползать от машины не в силах встать на ноги. Ее глаза заполнили слезы. Она вся вывозилась в смеси масла и бензина, отчего ее ярко-желтая куртка стала черно-коричневой. Но она продолжала ползти и когда она сумела отдалиться от машины метра на два, ее вырвало. Дрожащей, запачканной маслом рукой она пыталась остановить рвоту, но не смогла этого сделать. Наконец к ней подбежал какой-то мужчина, подхватил на руки и куда-то потащил.

Я же подошел ближе к своей машине, чтобы взглянуть на то, что ее так смутило. И там я увидел…

Себя. За рулем сидел я, собственной персоной. От удара в салоне сработали подушки безопасности. И сработали они вполне штатно, но столкновение было такой силы, что у моего автомобиля просто вырвало переднюю панель, а рулевая колонка сильно выдалась в салон, сместившись вперед и вверх. Моя голова, покоящаяся на задранной подушке, была словно бы немного дальше от туловища, чем это было задумано природой. Более того, она была, повернута так, что слегка склонившийся вперед, я смог бы увидеть крышу своего автомобиля. Сейчас же я сидел так, что пустым взором смотрел вслед той девушке, что так ужаснулась этому зрелищу. Но девушку давно отнесли в безопасное место, так что тому я, что сидел в машине, оставалось лишь безучастно смотреть на горизонт, как раз туда, где не так давно скрылось солнце.

Я заметил, что у меня на животе висит какая-то небольшая сумка, вроде тех, что когда-то давно носили продавцы на вещевых рынках. Странно, я никогда не носил поясных сумок. Я придвинулся поближе, чтобы разглядеть, что же это за сумка такая. И тут с ужасом я понял, что это вовсе никакая не сумка, а подошва моего кроссовка. Более того, в этом самом кроссовке была и моя ступня, отделённая от основного тела. Меня тоже замутило, и я попятился от машины.

– Это неприятно, – вдруг раздался голос сзади.

– Что? – я подскочил на месте и обернулся.

– Я имею в виду, что неприятно видеть свое тело, когда оно столь сильно повреждено, – сказал четко поставленным бархатным баритоном мужчина средних лет.

Мой собеседник был одет в аккуратно подогнанный черный костюм в тонкую красную полоску, под костюмом была белая сорочка, а венчал этот ансамбль красный галстук в тон полоскам на пиджаке. Очень странно что он решил одеться именно так, ведь именно в такой одежде восемь лет назад я вел свою жену под венец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.