Ольга Удачи
Что с тобой не так?

Глава 1 «Славный парень»

-Это чудесный вечер, чудесный, – широко улыбалась Вера, – спасибо, что взял меня с собой.

–Не говори ерунды, – сказал я, – как я мог тебя не позвать.

На самом деле мог. И в общем-то хотел поступить именно так. Вера в последнее время всё больше навязывала своё общество. Или мне так только казалось? Возможно, просто наши чувства переживают какой-нибудь кризис. Но раздражение, поселившееся маленьким котёнком где-то в груди, постепенно росло, и я боялся, что однажды оно превратится в леопарда. И чем настойчивее я отстранялся за глотком свежего воздуха, тем настойчивее она наступала. Чаще звонила сама, могла прийти ко мне домой, когда я вовсе её не ждал. Нет, мне нечего было скрывать, я не заводил подружек на стороне, но мне очень хотелось освободиться из цепких коготков красивой и ещё молодой женщины. Она была самодостаточна и уверена в себе. У неё была неплохая и даже любимая работа, Вера следила за собой, ходила в спортивный зал. И я просто не мог понять, откуда же у неё столько свободного времени меня доставать? Это прозвучало слишком грубо. Откуда у неё было столько времени на меня. Я ведь работал не больше, в зал ходил редко, а дома почти ничего не делал, Вера приходила три-четыре раза в неделю. Она убиралась, гладила мне вещи и готовила еду на два дня. Конечно, после этого мы вместе ужинали, смотрели кино, занимались сексом, и она оставалась на ночь, а утром уезжала на своей машине на работу. Мне было хорошо, нравились такие вечера, но меня не покидала забавная мысль, что у меня есть личная горничная. Я бы никогда не посмел так пошутить при ней, её бы это, конечно, сильно обидело. Мне и самому было стыдно за эту мальчишескую выдумку, но она меня веселила. К происходящему меня вернуло чьё-то лёгкое прикосновение. Это была Кристина, моя коллега.

–Я думала, ты решил не приходить.

Она была в красном платье на бретельках, которое едва закрывало колени, одновременно скрывая и приоткрывая их красоту. Чёрные блестящие волосы она уложила крупными волнами. В руке стакан с соком, она не пила спиртного.

–Я так решил. Но сделал по-другому.

Она улыбнулась.

–Хорошо. Я волновалась за тебя и Анжелу, вы всегда всё пропускаете.

В её голосе не было и нотки обиды, она всегда искренне расстраивалась, когда кто-то не приходил на такие мероприятия. Это была её стихия. Руководство всегда поручало Кристине организацию разного рода торжеств, и всё проходило на очень достойном уровне.

–А что, Анжела действительно здесь? – спросил я.

–Представляешь, – ответила Кристина, изящно взмахнув рукой, – даже не одна, с мужем!

Это было неожиданно. За все три года, что я работал в этом коллективе, ни разу не видел её мужа. Он не забирал её с работы, а корпоративные мероприятия она не посещала ни одна, ни с мужем. В этот момент часть гостей расступилась, и я сам увидел Анжелу рядом с высоким, довольно красивым мужчиной. Он был одет в простой, но элегантный костюм. Элегантный – слово, которое никогда мне не нравилось, а тут пришлось как нельзя лучше. Он стоял ко мне вполоборота и улыбался, но не Анжеле, которая стояла прямо перед ним. Он смотрел поверх её головы, но из-за обступивших нас и их людей я не мог увидеть, кому он улыбался.

–Перестань так пялиться! – со смехом одёрнула меня Кристина.

Я тоже засмеялся. Ситуация была забавная.

–Хочу с ними поздороваться, – я заговорщически подмигнул Кристине. Она закатила глаза, и я счёл это благословением «Иди!».

Нарочито пружиня походку, чтобы хоть как-то сдерживать свой дурашливый настрой, я направился к интересующей меня парочке. «Парочка, парочка, еврей да санитарочка», – напевал я про себя. Когда я приблизился, они уже стояли ко мне спиной, оживлённо общаясь с ребятами из соседнего отдела. Мой шутливый настрой сделался ещё более несдержанным. Я резко, но осторожно положил руки на плечи Анжелы и её мужа, оказавшись посередине, и отчётливо громко выпалил:

–Так он всё-таки не вымышленный?!

Анжела вздрогнула, резко отдёрнула плечо и уставилась на меня испуганными глазами. К счастью, её страх быстро прошёл, когда она увидела, что опасаться нечего. Это был всего лишь я.

–Дурак, – с шумом выдохнула она и легонько толкнула меня в грудь.

Я рассмеялся и попытался приобнять трусиху, но она юрко отстранилась от меня, глядя на своего мужа. Он, к слову, не проявил той же пугливости. Наоборот, стоял неподвижно, слегка повернувшись ко мне, и моя рука до сих пор покоилась на его плече. Он смотрел прямо мне в глаза. Теперь уже я отдёрнул руку. Мне показалось это странным, потому ничего страшного в этом человеке не было. Он широко улыбнулся и протянул мне руку:

–Стас.

После этого мы ещё долго болтали. Об искусственном интеллекте, о неинтеллектуальном современном искусстве, о праведности, греховности и глупости. Стас оказался очень знающим и интересным человеком. Я был восхищён его умением копнуть так глубоко, что определённые вещи словно переворачивались с ног на голову.

–Нужно не только уметь копать, но и знать, куда воткнуть лопату, – подмигнул Стас, когда я отметил эту его способность.

Несмотря на свою эрудицию, Стас постоянно удивлялся, как много знаю я. Мне казалось это несколько преувеличенным, однако, моему эго было приятно. Я давно уже не мог похвастаться той феноменальной памятью, которая отличала меня в детстве и юношеском возрасте, но глупым не чувствовал себя никогда. «Как просто, как всё-таки просто повысить человеку процент уверенности в себе», – размышлял я, выйдя на балкон и закуривая.

–Ты же бросил!

От неожиданности я чуть было не выронил тлеющую сигарету на свои ботинки. Вера. Я совсем забыл о ней! Какой же я олень!

–Дорогая! Где ты была? – лучшая защита это нападение, решил мой инстинкт самосохранения.

–Я тебя искала, – насупилась Вера.

–Значит, плохо искала, – посмеиваясь, я обнял её и поцеловал в нос.

Я ещё слышал недовольное сопение в моё плечо, но она уже не злилась. Её отходчивость была изумительным женским качеством. Что происходило дальше я помню не с особой точностью. Надо полагать, что связано это было с темпом поглощения спиртного, который я набрал сразу же, как мы вышли с балкона. Стаса и Анжелу я в тот вечер больше не видел, хотя, по отрывочным воспоминаниям, что скупо мне подкидывала память, упорно их искал. Точнее, только Стаса. Периодически мелькающим и расплывчатым образом мне встречалась Кристина. Она много танцевала и громко смеялась. И я тоже смеялся. Вера не отходила от меня ни на шаг. А проснулся я у неё на диване, который служил постелью. Видимо, я не смог внятно объяснить местоположение моих ключей в машине, которую оставил на стоянке рядом с пунктом глобальной корпоративной интоксикации. Я терпеть не мог, когда диваны имитировали постель. Это было основной причиной, по которой я игнорировал настойчивые приглашения в гости. Я предлагал ей поменять этого не первой свежести велюрового мастодонта на ортопедическую кровать с ортопедическим матрасом в качестве подарка на… да на любой праздник. Я не понимал, почему она отказывалась каждый раз и меняла тему, может, эти разговоры каждый раз сами сходили на нет, и я был недостаточно настойчив. Почему вообще я сейчас думаю об этом? Я хочу только холодной газировки – колы или пепси, которая ждёт меня в холодильнике. А то, что она меня ждёт там, я не сомневался. Доза глюкозы для похмельного организма – как свежий морозный воздух после душного помещения – просто необходима. Веры уже не было, её выдернули с выходного. Она знала это, и всё равно пошла со мной. А сейчас невыспавшаяся и уставшая торчит в своём офисе. Я дошёл до холодильника и открыл дверцу. Вот она, драгоценная, на месте. Я открыл пробку и с жадностью стал вливать в себя холодную пузырящуюся сладкую жидкость. Мозги тут же оледенели, желудок сжался в лёгком спазме, но я чувствовал одно сказочное облегчение.

В тот день я не стал задерживаться у Веры в гостях, и, съев заботливо приготовленную яичницу, ретировался домой, где отлёживался все выходные. Нельзя не помнить о вреде чрезмерного употребления алкоголя, но нельзя и забывать о его чудодейственном влиянии. А если серьёзно, я ведь не шучу. Каждый раз, просыпаясь с ужасного похмелья, главной задачей является пережить утро. В это время тебя посещают самые жестокие отходняки. Иногда даже кокаиновая шипучка оказывается бесполезной. К обеду становится немного полегче, исчезает хотя бы этот противный похмельный тремор. Но вот вторая половина дня, а особенно вечер – это удивительное время, которое идёт как-то иначе, плавней, тягуче. Твоя обычная суетливость берёт выходной, и ты начинаешь мыслить. Не думать, судорожно и рвано, где ты опять облажался, куда опоздал и что забыл сделать, а именно мыслить. И мысли – как облака, такие же лёгкие и невесомые, плывут по небу – твоему сознанию, иногда, раз, зацепятся за высокую пику, дадут себя изучить, и дальше уплывут.

***

Я курил на балкончике на втором этаже здания, где расположился наш офис. Кристина подошла так тихо, что я буквально подпрыгнул от неожиданности, когда она похлопала меня по плечу. Её звонкий смех стал подтверждением того, как глупо я выглядел в этот момент. Но смеялась она недолго, скорее, это был рефлекторный смешок, продлившийся, однако, дольше необходимого. Как только этот смешливый спазм прошёл, я увидел озабоченность и грусть на её лице.

–Что случилось?

–Представляешь, – Кристина подняла на меня свои большие, немного влажные глаза и замолчала.

–Что? Крис, что случилось?

–Мужа Анжелы, Стаса, вчера сбила машина. Насмерть. Представляешь? Ты помнишь Стаса?

–Помню, – ответил я. С той вечеринки прошло не больше недели, конечно, помню. Это было одно из самых моих приятных знакомств за последнее время. – Я собирался с ним выпить как-нибудь на выходных.

–Теперь не выйдет, – вздохнула Кристина, – так жаль его, молодой и, кажется, славный парень. Хотя один раз у меня мурашки от него побежали.

–Нашли того, кто сбил? – спросил я.

–Нет, – округлила она глаза, – водитель скрылся. Сволочь! Камер там не было, где-то возле бывшего Дворца культуры. Машина то ли красная, то ли чёрная. Издалека её видели двое подростков, но что они скажут.

–Как Анжелка?

–Шеф дал ей отгулы. Столько, сколько потребуется. Он знает, что она в любом случае выйдет раньше.

–Почему?

–Кроме работы у неё ничего не осталось.

***

Спустя пару дней, когда прошли похороны, я набрал номер. Номер был не красивый, но по какой-то причине быстро запоминался. Возможно, в мире цифр также существует какая-то особенная раскладка, предполагающая более удобное их использование. Хоть их всего десять. Это тебе не тридцать три.

–Да, – раздался в трубке приглушённый голос.

–Анжела! – и все слова, что я собирался сказать, как можно было предполагать, вылетели из головы. – Привет.

–Привет.

И тишина.

–Как ты? Узнала?

–Нормально. Да.

–Анжел, – я глубоко вдохнул, – давай я приеду и помогу тебе. Что нужно? Вещи разобрать? Что-то с юристом обсудить?

–Ничего не нужно, спасибо.

–Нет, так не пойдёт. Диктуй адрес, – и тут я понял, что понятия не имею, где они жили. Где она теперь живёт.

–Не стоит, правда, – не особо уверенно пыталась сопротивляться Анжела.

–Диктуй.

–Ну хорошо, – вздохнула она и смирилась.

Когда положил трубку, сказав, что буду через час, я задумался, а какого это остаться одному? Реально одному. У меня всегда был кто-то. И сейчас, как бы не складывалась жизнь, есть мама и старшая сестра. Мы находимся не рядом. Все в разных городах. Но «рядом» значит не «на соседней улице». Рядом – это в твоём сердце. Тот, кому можно позвонить в любую минуту, и тебя выслушают, у кого для тебя всегда есть вот эта самая минута, что так бывает нужна. В этом смысле я избалованный ребёнок, а Анжела теперь сирота.

***

Она открыла дверь сразу, как будто стояла за ней, ожидая, когда я позвоню.

–Привет.

Выглядела она, как и подобает в таких случаях, уставшей, опухшей, бледной. Но… было в ней что-то такое, чего я не узнавал. Или не замечал. Я не мог понять, что это. Так выглядят люди, у которых умерли близкие, но уже выжившие из ума родственники. Ты оплакиваешь их смерть, и в то же время чувствуешь облегчение, что всё это, наконец, закончилось, и ты можешь начать жить. Но этот случай явно не про неё. Её муж был здоров и в своём уме и вряд ли ходил под себя в последние дни своей жизни.

–Привет. Ты как? – я протянул ей упаковку итальянских пирожных, которыми Вера часто меня угощала. Я всегда сильно сомневался в их итальянских корнях, но вкус у них был что надо. Поэтому, не имея понятия, что можно взять с собой, я взял то, что не вызвало во мне диких противоречий и сомнений.

–Спасибо, – улыбнулась Анжела, – ты очень заботливый.

–Я знаю, – зачем-то ляпнул я, тут же распял себя в своей голове и попытался перевести тему, – с чего начнём?

–Не знаю, – пожала она плечами, – пошли в комнату.

–Конечно, – спохватился я и стал стягивать ботинки.

Мы прошли по широкому коридору, уставленному коробками с вещами. Где-то лежала одежда, некоторые были запечатаны. И тут я подумал, что даже не знаю, кем работал её муж, чем он занимался. Наверняка что-нибудь интересное. Как минимум, важное.

–Слушай, – сказал я, – а кем работал Стас?

–Не знаю, – спокойно сказала Анжела.

–В смысле? – я так удивился, что просто замер на месте.

–Что? – непонимающе взглянула на меня девушка.

–Как ты не знаешь, кем работал мужчина, с которым ты прожила..

–Два года.

–Два года!

–Не знаю, – эхом повторила Анжела, – я никогда не спрашивала.

–И он ничего не говорил тебе?

–Нет, а зачем?

В её глазах я видел неподдельное непонимание, словно я спросил, почему она не штопала ему носки, а покупала новые. Несмотря на всю максимальную странность последних минут, я понял, что подсознательно был готов к странностям. И поэтому просто снова сменил тему.

–Ты планируешь остаться жить здесь? Или, может, хочешь переехать? Мой друг как раз решил сдавать свою квартиру.

–Спасибо, я останусь тут, – тихо сказала Анжела. Её голос действительно стал каким-то глухим, – это ведь моя квартира. Он переехал сразу ко мне.

Я опять удивился. По какой-то причине во мне жила уверенность, что это Стас привёз её из другого города и поселил у себя. На той вечеринке он не раз подчёркивал, как любит этот город и свой дом. Но ведь я тогда был пьян, контекст вполне мог быть мной не воспринят. Я ничего не сказал, сделав вид, что ничем не удивлён. Хотя, скорее всего, Анжела бы даже не заметила ни моего удивления, ни озадаченности. И это было понятно, ей совершенно нет и не должно быть никакого дела до вопросов, рождающихся в голове, по сути, постороннего мужчины, с которым за всё время знакомства перекинулись не более, чем тысячью слов, и то, последние шестьсот были сказаны на том самом вечере. Но что-то всё таки казалось мне странным. Во всём этом. В них, в этой семье. Я чувствовал нарастающее беспокойство. Это хорошо было заметно по моему организму, так как обычное моё душевное состояние – это носорог, которому пытаются досаждать комары и мухи – беспокойства, волнения и переживания. Но сейчас было ощущение, будто одна муха нашла трещину в этой шкуре и упорно в неё лезет. Очень неприятно. Как же должны себя чувствовать те, чьё тело сплошь трещина, в которой копошатся мухи. От такого малоприятного сравнения меня передёрнуло.

–С чего начнём? – спросил я, отгоняя от себя плод чересчур разыгравшегося воображения.

–Не знаю.

И тут я осознал, что самый раздражающий в мире ответов ответ это «Я не знаю». Глубоко вдохнув, я взял Анжелу под руку, она была такой холодной и невесомой, и повёл её в ближайшую комнату. Это был зал. Чистый, просторный зал, однако, моментально складывалось ощущение, что здесь никто не живёт. Было ли дело в странной расстановке мебели по комнате или в отсутствии мелких деталей, но не ощущался уют, который должен чувствоваться в доме, даже когда всё вверх дном, а по середине свой запашистый автограф оставил некастрированный кот. И я опять не стал задерживать своё внимание на этой мысли. Во-первых, это бессмысленно, а, во-вторых, вполне хватает и во-первых. Тем временем Анжела открыла шкаф, стоящий близко к окну, чем, как мне казалось, мешал полноценному поступлению солнечного света в комнату. В этот раз Анжела проявила удивительную наблюдательность, проговорив:

–Это он так захотел поставить.

Всё это прозвучало как оправдание. Но она не оправдывала себя за то, что не поспособствовала адекватной расстановке мебели, не оправдывала его за это неразумное решение. Это было оправданием самой абсурдности ситуации, в которой находились она и её дом. Почему-то я подумал, что так оправдывают своё безумие. Что-то я слишком много сегодня думаю, и при этом всякие глупости.

–Давай поступим следующим образом, – предложил я, более не готовый ко всякого рода размышлениям, – начнём с этого шкафа, разберём все вещи, что-то выбросим, если захочешь, а потом передвинем его и поменяем местами со столиком?

Анжела кивнула и открыла верхние дверцы. Мне не нужен был стул, чтобы дотягиваться до верхних полок, поэтому я стал доставать оттуда всё, хранившееся там, должно быть, годами, и подавать их вниз Анжеле, которая осторожно, но не слишком бережно опускала их на пол. Я задумался (опять!), всегда ли Анжела была такой немногословной и, откровенно говоря, странной? Как давно я вообще её знаю? Ответ ко мне не пришёл. Когда все коробки с верхних полок были спущены вниз и теперь подлежали разбору, я улыбнулся Анжеле и закрыл дверцы.

–Ну, готово, – похлопал себя по карманам брюк. Что за нелепые жесты мы иногда демонстрируем, чувствуя себя не в своей тарелке.

–Кажется, да – улыбнулась мне в ответ Анжела.

Она снова ничего не предложила, словно это был мой дом, а она просто на подхвате или решила оказать благородную помощь странному коллеге.

–Давай разберём их? – предложила моя мисс-инициатива. – Если что нужное, оставим, остальное выбросим, о`кей?

–О`кей.

Следующие полчаса, что мы потратили на разбор коробок со всяким среднестатистическим хламом, прошли в том же духе, что и предыдущие. Я сам придумывал важность или ненужность каждой вещи и таким образом определял её судьбу. Так настенные часы с кривыми стрелками (по замыслу автора) отправились в новую жизнь на помойку, а нежно-персиковая подушка переехала на диван, изжив с него подушку с неприятными черными ромбами. Кстати, среди этих заброшенных вещей оказалось много довольно красивых и дизайнерски успешных предметов, совершенно не заслуживающих тёмных недоступных закоулков семейной квартирки.

Когда всё, что не приглянулось моему придирчивому взгляду, оказалось в коробках у двери, я удовлетворённо потёр руки, ощущая власть над бесполезным хламом, а себя господином всея обновлённой, очищенной комнаты. То, что не требовалось для использования каждый день, я аккуратно и с определённой логикой убрал обратно в шкаф, который предварительно передвинул ближе к двери. Это был обычный ДСПшный шкаф, который я смог сдвинуть с места даже с минимальной помощью хозяйки квартиры. После этих манипуляций я принялся за стол, чувствуя, что вошёл в азарт. В нём было всего три ящика, поэтому я даже почувствовал лёгкое разочарование. В первом ящике были канцелярские принадлежности, обрывки бумажек с записями, визитки и разные флаеры. Всё это, за исключением пишущих ручек, без сожаления отправилось в мусорный мешок. Второй ящик был наполнен какими-то бумагами, договорами и счетами.

–Разбери это, – сказал я Анжеле, – здесь есть важное?

–Не знаю, – она вновь дала самый раздражающий в мире ответ, – это его стол, я не знаю, что там.

Я сам не успел понять, как принял решение всё это выбросить. Я просто захотел так сделать. С ума сойти, я даже не спросил разрешения у хозяйки. Хотя что-то мне подсказывало, что её ответ ничего бы не изменил. Когда я сгрёб всё, что было в ящике, и вытащил, чтобы опустить в пакет, из этой бумажной кучи что-то выпало и с небольшим, но всё же шумом приземлилось на пол. Я посмотрел вниз. Это был толстенный блокнот с вложенной в него не менее толстой тетрадью. Убрав макулатуру в мешок, я наклонился и поднял его, переведя взгляд на Анжелу.

–Что это? – но увидев её глаза, я понял, что она что? Правильно, понятия не имеет.

Я открыл блокнот на первой попавшейся странице где-то на середине. Пробежав глазами по исписанным некрупным ровным почерком страницам, я выхватил один абзац и прочёл его про себя.

«Слова! А что они вообще значат? Это же просто слова! Мы ведь можем говорить всё, что пожелаем. Я могу сказать «Я завтра отправляюсь в Перт», и это не значит, что я должен это сделать. Поехать куда-то. Вот глупости. Я ненавижу играть на флейте. Нет, я очень люблю играть на флейте. Чёрт побери, я вообще не умею играть на флейте! Всё смешно очень»

Я снова поднял глаза на Анжелу.

–Тебе не интересно посмотреть? – спросил я, но в глубине души я почему-то ужасно хотел, чтобы она сказала нет.

И она сказала, равнодушно пожав плечами. Что это? Может, Стас писал книгу? А, может, уже написал? Я боролся с болезненным любопытством, что такое написано в этом талмуде. Боролся. И проиграл.

–Могу ли я взять это и изучить? – спросил я, едва сдерживая возбуждение. – Вдруг это что-то важное.

–Как хочешь, – был её ответ.

Мне с трудом хватило сил довести до ума порядок в комнате, мои торопливые и сделавшиеся неловкими движения выдавали мою спешку. Впрочем, Анжела этого не заметила. Закончили мы ближе к десяти вечера. Я был голоден, ужасно хотел курить, но все эти желания были ничем по сравнению с желанием заглянуть в рукопись. Скорее всего, это действительно роман. Конечно же, я верну его Анжеле. Но сперва прочту сам. Я чувствовал, что моё желание чересчур навязчивое и неоправданное. По сути, я не имею права так поступать. Нельзя просто так взять и забрать из чужого дома понравившуюся вещь. Хотя Анжела была не против. Да, Боже ты мой, она не была бы против, даже если я предложил бы ей забрать у неё этот чёртов шкаф и отправить его нуждающимся в Нигерию. И ведь это тоже очень странно. В смысле, Анжела и её поведение, а не нужда нигерийцев в шкафе. Но, с другой стороны, она неплохо держится для человека, потерявшего близкого. Может быть, у неё сейчас шок. Я читал, что люди, похоронившие кого-то, могут некоторое время не воспринимать случившееся, так как это сильнейший стресс, и жить в каком-то анабиозе, заторможенные и отстранённые. В таких размышлениях я добрался до своего дома. Открыл ключом дверь и едва сдержал желание выругаться. Дома была Вера. У меня дома. Без приглашения и договорённости. Она просто взяла и пришла в мой дом. Открыла моим запасным ключом дверь и зашла. Она готовила ужин. Услышав, как щёлкнул замок, она вышла в коридор.

–Привет! – радостно улыбнулась она. На ней был фартук. Где она только его взяла. Неужели принесла с собой?

Я попытался изобразить улыбку, но плохо у меня это получилось, надо признать. И Вера это заметила.

–Я не вовремя? – в голосе зазвучали нотки отчаяния.

–Нет, что ты, – спохватился я, хотя поздно уже было спохватываться, – просто я помогал коллеге.

Вера молча смотрела на меня. Я должен был оправдаться за свой холодный приём.

–У не.. у него умерла жена на днях, я помогал ему разбирать вещи. Ведь самому это очень сложно делать.

Я почти не соврал. И это помогло. Лицо Веры смягчилось.

–Это очень печально. Мне жаль твоего коллегу. А ты молодец, – сказала она, погладив меня по щеке, – пойдём я тебя покормлю, а потом сделаю горячую ванну.

Я уже не хотел есть, я не хотел эту дурацкую ванну, я хотел только одного, чтобы меня оставили в покое и дали побыть наедине с загадочным романом в блокноте. Но сказать Вере об этом я не мог, она бы ни за что не поняла и сильно обиделась.

–Слушай, – сказал я, когда мы сели за стол, – оставь мне свой ключ от моей квартиры. Я не могу найти один из своих, и мне кажется, что я потерял его. Я поменяю замок и дам тебе новый.

Сейчас я соврал. Это моя территория, нельзя появляться без приглашения. Пока мы ужинали запечённым цыплёнком, я был сплошное напряжение. От ванны я ловко отвертелся, сославшись на давление, но присутствовало серьёзное переживание, что Вера решит остаться на ночь. Но, к счастью, этого не произошло. Ей нужно было рано на работу, а я, изобразив грусть-печаль, быстренько выпроводил её.

***

Наконец оставшись наедине со столь мучавшим моё воображение толстым блокнотом, затянув в лёгкие горьковатый дым, я смог спокойно обдумать свой поступок. Пользуясь уязвимым положением недавно овдовевшей женщины, я утащил из её дома некую рукописную работу, чем бы она по итогу не оказалась. Может, это вообще личный дневник её покойного мужа или сборник понравившихся цитат (я вёл такой в юности), или действительно настоящая рукопись несостоявшегося писателя? А вдруг состоявшегося? Что если Стас всё это время был писателем. Писал под псевдонимом, что даже его жена не знала об этом. Я заставил себя перестать об этом думать, слишком уж это напоминало вспышку больной фантазии. Но если в порядке бреда? Так, стоп. И я принял единственное верное решение в сложившейся ситуации. Я набрал номер Анжелы.

–Алло, – услышал её тихий далёкий голос в трубке, – я слушаю.

–Анжела, это я.

–А, привет. Ты что-нибудь забыл?

–Нет. Но это важно. Помнишь, я взял у тебя блокнот с тетрадью.

–Да.

–Я точно могу его прочитать? Может, там что-то личное твоей семьи.

–Моей семьи больше нет. Если тебе хочется, прочти. Или выбрось. Мне всё равно.

И она повесила трубку.

В целом этого мне было вполне достаточно. Я наконец-то мог погрузиться в загадочную рукопись, боясь лишь одного, что это окажется чем-то неинтересным, например, личным дневником ОКРщика, тщательно расписывающего свой день. Я решил начать с блокнота. Отложив тетрадь в сторону, я открыл его.

«В некоторых первобытных племенах нравы отличались определённой долей жестокости в пределах разумной защиты. В племенах, живших, например, на другой части материка, жестокость как таковая могла отсутствовать совсем, и того, кто проявлял агрессию, могли даже изгнать из племени, что, впрочем, было равносильно смерти. Но существовали, а, может, и существуют, племена с другими менталитетом и обычаями. И вот среди таких дикарей насилие и убийства были совершенно обыденными событиями. Знаете, способность убить была даже возведена в область некого искусства. Ведь не так-то просто убить кого-то там, где все это умеют и всегда к этому готовы. И что же они предпринимали? А вот что. Если один захочет убить другого, он сблизиться с ним, войдёт в его дом и в его доверие. Будет есть с ним одну еду, пить одну воду. Будет делить с ним все тяготы. Будет отдыхать и работать рядом с ним. Это может длиться месяцами, иногда годами. Он назовёт его другом и будет ждать подходящего момента. Вот что он сделает. И скажите на милость, не великолепно ли это? Посвятить свою никчёмную жизнь этой потрясающей игре?»

Интересная мысль, подумал я. К чему это? Моё желание читать дальше только усилилось. Было похоже на то, что я оказался прав, и это действительно рукописная, вероятно, художественная работа. Однако пока не очень понятно, о чём. Но исправить это было совсем несложно, и мои глаза снова побежали по ровным строчкам с красивыми завитушками у букв «в» и «з».

«Наверно, это удивительный опыт – прожить жизнь, в которой смех и улыбка строго запрещены, а угрюмость возведена в добродетель. Знаете, на что похожа такая жизнь? На поле бесконечной баталии реализуется гоббсовское истинное предназначение всех человеческих существ. И каждый стремится отнять у каждого любую радость жизни. Какой бы это был впечатляющий мир. Я бы, пожалуй, пожил в таком. Но не слишком долго»

После слова «долго» стояли кавычки, и следующий абзац начинался с новых кавычек. Перед первым словом было неразборчиво что-то начёркано. Я не стал уделять этому время и продолжил читать.

«Справедливости ради, стоит заметить, что такие интересные общества, в которых царит культ угрюмости и жестокости, не особо-то прогрессируют. Сложно представить мировую державу с таким менталитетом. Само её существование было бы антонимом к слову «развитие». К сожалению, у мирового порядка свои правила и условия, которые они предъявляют тем, кто хочет забраться повыше. Игнорировать их способны только невероятно могущественные. Нет, это даже не вообразить, какой площадью, военной мощью и количеством природных ресурсов нужно обладать, чтобы наплевать на необходимость сотрудничать и при этом постоянно стремиться заставлять страдать всех остальных. Но образование такого государства невозможно априори – для такого развития необходимо объединение всех людей, а попробуйте заставить забыть о своём впитанном с материнским молоком образе мышления. Проще заставить волка сотрудничать с медведем в поиске и раздирании лисьей норы»

Какая странная метафора, подумал я. Зачем вообще волку с медведем искать лисью нору. Хотя, с другой стороны, какой вид совместной деятельности двух этих хищных четвероногих не придумай, всё равно будет глупость, поэтому поиск лисьей норы не лучше и не хуже всех прочих вариантов. Ощущение лёгкого непонимания происходящего на страницах только подстёгивало моё воображение. Мне пока не очень понятно, к чему ведёт это повествование о гипотетическом гоббсовском мире. Было очевидно, что этому отрывку предшествует целая история, вероятно, скрывающаяся на страницах толстой тетради. Но я решил потравить свою душу, потянуть интригу. Это было одной из моих особенностей. Я с удовольствием мог прочитать последнюю книгу целого цикла, или посмотреть третий сезон сериала, или вторую половину фильма. А потом уже познавать историю с самого начала. Это как будто ты сам определяешь, что будет приквелом. Ощущение хозяина ситуации. Подумав об этом, я расхохотался. Нет, ну это насколько нужно быть жалким, чтобы, насилуя своё воображение таким способом, доказывать себе, что ты хозяин хоть чего-то. Зачем я вообще сейчас это придумал. Я, наоборот, не хочу чувствовать никакого контроля над происходящим. Этого вполне хватает в реальной жизни. А в мире художественного вымысла хочется лишь отдаться полёту фантазии автора. Полностью отдаться. Это его ответственность. Довести нас до пика удовольствия, такого душевного оргазма, или разочаровать. Чего же мне ждать от автора данного предполагаемого (кем? мной?) бестселлера? Высокочастотных душевных вибраций, полёта в бездну дурновкусия (вообще есть такое слово?) или самое ужасное из возможного ни-че-го? В этот раз я решил не забегать вперёд, как решил раньше потянуть интригу. Вдруг, в конце концов, это окажется всего лишь мыслесборником некого Стаса, которого я практически не знал, мужа Анжелы, которую я практически не знаю, и всё это время, что я потрачу на развёртывание интриги будет довольно сомнительным удовольствием. Но я всё же хочу рискнуть. Бесбашенный парень. Открывая новую страницу, я к своему собственному удивлению был совершенно спокоен.

«Что такое агрессия, и кто способен её проявлять? Очевидно, что человек. А кто ещё? Мир диких животных пестрит яркими примерами зверств. Но можно ли считать это агрессией? Стоит выделить жирным шрифтом – нет, нет и ещё раз нет. Всем диким животным свойственен только один вид агрессии – оборонительной. И зачастую она выражается в бегстве, а не в драке. Но способны ли дикие животные на настоящую агрессию? Садистскую, неконтролируемую и необъяснимую. О да, способны. Ещё как. Они способны кусать друг друга, рвать когтями, отбирать пищу и делать много других ужасных вещей. Но есть одно НО. Для появления такого вида агрессии необходимы специфические условия, а именно, ограничение пространства или искусственно созданная среда. Вы видели обезьян в зоопарке? Просто чудовища. Они злые и обижают своих соседей. Как говорят учёные, в природе они намного дружнее. Если это справедливо для обезьян, то справедливо и для нас. Ведь мы, по сути, живём в огромном зоопарке, который сами себе построили и сами себя там закрыли»

Волнение захватило моё тело. Я всегда реагировал такой волной возбуждения, когда сталкивался с новой и захватывающей информацией. Все мои внутренние органы словно начинали бурлить. Как я только не обзывал это состояние. И жадная жадность, и интеллектуальный токсикоз. Что я только не пытался с этим делать. И глубоко дышал животом, и медитировал на эту волну, но чёртов душевный тремор раз за разом выплывал следом за интересной статьёй в журнале, которая открывала новые грани малоизвестных явлений, следом за новостью, что выходит сериал по любимой книге. Накатит, помотает меня в силе своей стихии, и плавно отступит, словно ничего и не было. Я знал, что сопротивляться бесполезно. Нужно расслабиться и наслаждаться. Ведь это предвестник приятного времяпрепровождения за изучением чего-то нового. Но, откровенно говоря, непросто расслабиться, когда твой желудок буквально сжимается, а по телу то и дело проходит дрожь. Вдохнул выдохнул. Ещё раз вдохнул и ещё раз выдохнул. Ну говорил же, не работает! Надо покурить. Курить, на самом деле, тоже не помогает. В особо сложных случаях даже наоборот. Я до сих пор так и не разобрался, как это работает. Табак не успокаивает. Успокаивает концентрация на действии. А если не концентрируешься? Но в любом случае ты выполняешь рекомендуемые всеми йогами вдох-выдох. Я сделал глубокий вдох грудью. Однако вдыхал совсем не воздух. Это был табачный дым, который обжёг мои лёгкие. А потом длинный выдох. Вдох-выдох. В лучших традициях медитации. Пока я был не занят чтением, мои мысли захватили рассуждения о том, чем же всё-таки является то, что я читаю. Это не очень похоже на роман, скорее, на, как там сейчас говорят, нонфикшн, то есть плод личного опыта писателя и его размышлений по этому поводу, в идеале подкреплённое какими-нибудь доказанными фактами или научными данными. Ибо насочинять можно всего, что угодно, а легко внушаемых людей, тех, кто верит, что успех мужчины пропорционален вдохновению от его женщины, что результатов добиваются те, кто пьют воду по утрам, ну и всё в этом роде, очень и очень много. А спекуляция дело святое. Особенно на доверии. Я посмотрел на часы. Было давно за полночь. Завтра, то есть сегодня, мне уже нужно было идти на работу. Но разве я сейчас усну. Я вернулся в квартиру, оставив балконную дверь в положении проветривания. Так в комнату поступал свежий воздух, пусть и с примесью сигаретного дыма. Меня сейчас это мало волновало. Меня сейчас вообще почти ничего не волновало.

Глава 2 «Вечная ошибка атрибуции»

Я не выспался. Это было совершенно закономерно. Меня спасло только отсутствие алкоголя в крови. Поэтому я был в общем-то бодр, насколько это может себе позволить человек, пребывавший в морфеевском царстве каких-нибудь три часа. Я прочитал примерно одну десятую часть блокнота. Это были рассуждения о природе агрессии человека в довольно, стоит отметить, циничной манере и местами с непонятным восторгом. Читалось легко, я не страдал. Надо полагать, что писал он это на вдохновении, на едином порыве. Во-первых, мысль шла ровно. Когда работаешь и развиваешь одну мысль продолжительное время, черновик похож на рваную цепочку. Чем больше погружаешься, тем больше новых фактов открываешь, и взгляд на объект изучения становится широким, как бы с разных сторон. Здесь такого не наблюдалось. А, во-вторых, всё было написано одними чернилами. Возможно, у автора для этих записей была выделена специальная ручка, но бардак в письменных принадлежностях в верхнем ящике стола говорил об обратном.

«Агрессия как вид страсти. Ведь страстями мы утоляем свои экзистенциальные потребности. Миром правят не инстинкты, а две страсти – любовь и деструктивность (с) Фромм. Поэтому в сексуальной страсти, если она достаточна сильна, присутствует лайтовая агрессивность. Прижать, придушить, вцепиться в волосы, расцарапать спину. Любовь и деструктивность – две крайности, которые, достигнув своего пика, переходят в свою противоположность»

Сексуального подтекста вообще было достаточно много. Это добавляло остроты. Мне нравилось. В конце концов, стремление к сексу входит в тройку основных функций мозга, наряду с иерархическим подчинением и инстинктом самосохранения. Да, об этом я тоже узнал несколько часов назад. Ещё мне понравилось рассуждение о том, что мы чужаки на этой планете. Что только человек так глуп, что может какую-то любовь возносить настолько, что готов даже в петлю залезть. Ну дурость же несусветная. Как наш мозг обманул врождённые инстинкты самосохранения? Непонятно.

***

После подробного отчёта о состоянии Анжелы на обеде в комнате отдыха я пристал к Кристине. Анжела, к слову, сегодня не вышла. И это меня радовало. По-человечески, что она восстанавливается, а по-эгоистически мне было спокойнее, ведь внутри я всё равно чувствовал неловкость от своего вчерашнего поступка.

–Как ты думаешь, почему страсти становятся важнее жизни? – серьёзно спрашивал я.

–Не знаю, – смеясь, отвечала Кристина, – может, с мозгом что-нибудь случилось?

–Что? – не успокаивался я.

–То! – отбрыкивалась девушка. – Будешь много знать, и у тебя сломается.

–Чёрта с два.

–С три. Отстань, а.

–Кристина, – я был весьма настойчив, – ты когда-нибудь хотела покончить с собой из-за любви?

–Что? Нет. Хотя, постой.

Она закатила глаза и взмахнула веером ресниц.

–То ли в десятом, то ли в одиннадцатом классе я была влюблена в мальчика из параллели. Он был загадочным, неплохо учился, играл на гитаре. Моя подруга меня сдала, а он сочинил песенку про несчастную Золушку, которая влюбилась в принца, и спел её на школьном концерте. Мне кажется, я готова была тогда выпрыгнуть из окна. Актовый зал был на втором этаже, поэтому прыгать пришлось бы вниз головой.

–А что было в той песне, ты помнишь слова?

–Нет, конечно, это было сто лет назад, – отмахнулась Крис.

–Не ври! Пара рифмованных строчек точно до сих пор крутятся в твоей голове.

–Отстань, ничего не помню.

–Как там было? О-о-о… у дурнушки дурной вкус, как запала на меня?

–Заткнись, заткнись, – закрыла лицо руками, её плечи вздрагивали от сдерживаемого хохота.

–На меня, на меня, в мире лучшего коня!

–Коня? Ты серьёзно? – сдерживать смех она больше не могла.

–Не старайся для меня, я люблю только себя-я-я.

–Ладно! Только заткнись. Там было что-то вроде «Я не умею нежным быть, и не проси меня любить». Бла-бла.. Что-то там про одиночество мой крест.

–А Иисус Христос воскрес!

–Ты дебил, – констатировала Кристина, – не поминай всуе.

–Зато меня поминать всуе можно.

–Богохульник, – вздохнула девушка.

–Все влюбляются в придурков, – я погладил её по плечу, – это как ветрянкой переболеть. Чем старше, тем сложнее.

–Может, тебе профиль сменить и пойти в психологи?

–Хорошо, что ты всё-таки решила тогда не прыгать.

–Я только сделала новую стрижку. Хотела с ней хотя бы пару дней походить.

***

День тянулся. Работа не делалась. Кофе не помогало. Когда до конца рабочего дня остался час, и новых задач не предвиделось, я достал из сумки блокнот. Да, я взял его с собой.

«Сознание делает человека аномальным явлением природы (с) Фромм. Мы обычные животные, которые по стечению обстоятельств оказались способны осознавать свою жизнь. Её конечность, отсутствие в ней какого-либо смысла. Мы понимаем законы, по которым приходится жить, но ничего, совершенно ничего не можем с этим поделать. Мы не согласны и бессильны. Возможно, именно поэтому все мировые религии стремились научить нас смирению. Ведь только для человека его существование является проблемой»

Входящий вызов, сопровождаемый громким настойчивым треньканьем, заставил меня вздрогнуть. Звонила Вера.

–Привет, какие планы на вечер?

Её голос был бодрым, ожидающим интересных предложений. У меня было одно предложение – оставить меня одного на два-три дня. Разумеется, вслух я произнести это не осмелился.

–Да какие планы, работой завалили, буду до ночи разгребать.

–Понятно, – разочаровано протянула Вера.

–Извини, сладкая, сегодня никак. Если вдруг освобожусь раньше, дам знать.

–Хорошо. Люблю тебя.

–И я.

Ну вот, кажется, домой я сегодня отправлюсь не раньше десяти. Врать и палиться не было моим коньком. Если решил врать, делай это нормально. Не нужно унижать людей глупой ложью. На самом деле я не сильно расстроился. В кабинете атмосфера, особенно когда весь офис опустеет, что надо. В дверь поскреблись, на пороге появилась Кристина.

–Ты домой едешь? Подбросишь?

–Нет, Крис, извини. Я сегодня здесь допоздна.

–Почему? – удивлённо подняла брови девушка.

–Хочу побыть один.

–Странный ты, – пожала плечами Кристина, – ну давай, хорошего вечера.

–И тебе, – улыбнулся я.

Когда за ней закрылась дверь, я перевёл телефон в авиарежим, слегка приоткрыл окно, потянулся и поудобнее устроился в кресле. Пару страниц, которые также были посвящены нам, нашей непростой природе, сознанию и бессмысленности, я прочитал довольно быстро. Последнее предложение гласило «Мы трахаемся, убиваем, долбим наркоту в безумных попытках заткнуть голос разума. И все эти попытки обречены».

Оптимистичненько, конечно. На этом, видимо, вдохновение покинуло обладателя. Или ручка закончилась. После отступления в полстраницы новый текст был написан уже другой пастой. И сверху значились цифры, больше всего напоминающие даты. Моё сердце упало. Неужели это всё-таки обыкновенный дневник. Разочарованный, я приступил к чтению, решив, что если там будет что-то личное, я просто верну его Анжеле или выброшу. Копаться в чужом грязном белье мне хотелось меньше всего.

«Сегодня я хотел придушить её. Нельзя же быть такой жалкой. Чем мягче она себя пытается вести, тем больше меня это бесит. В последнее время это всё начинает напоминать качание на качелях с человеком, у которого очень слабый вестибулярный аппарат, тебе весело и нравится, он плачет, и его рвёт. Но самое интересное в том, что если этот человек будет качаться с тобой достаточно долго, он привыкнет. Нет, ему также будет плохо, может, даже хуже, но слезть с этой качельки для него будет уже трудновато. Ну и что, что желудок выворачивается, на подъёме-то дух захватывает. Каждый раз одно и тоже. Если не вывозят, зачем лезут качаться?»

Я отложил блокнот. Кто хотел придушить? И кого? Стас Анжелу? И какое странное сравнение с качелями. Я был совершенно сбит с толку. Мне захотелось разобраться.

«Что вы ищете? Ну что?! Вы этого не получите!» была следующая строка. Одна на всю страницу. Это интриговало. Столько драматизма. Я невольно ухмыльнулся. Да, детка, дай мне страсти. Я перевернул лист.

«У меня прекрасное настроение. Наконец-то я по-настоящему счастлив. Это такое облегчение. Я снова обвёл вокруг пальца этого беловоротничкого идиота. Как? Очень просто. Я показал ему, что он умнее меня. Дал почувствовать это. Можно сказать, расписался в своих недалёкости и слабоумии. А потом опрокинул его на лопатки перед всеми. И, конечно, вздрючили Ванюшку. Так ему и надо. Его дело пахать и прикрывать мою задницу, а не вопросы задавать и лезть в мои дела. Не лезь, убьёт. Как? Как такой дегенератишка как Стасик может быть опасен и кому? Ответ таков – каждому, кто так подумает!»

Я был обескуражен. Теперь текст шёл очень отрывочно, поэтому невольно приходилось делать паузы. А как только я заканчивал читать, сразу же набегали мыслишки-муравьишки и атаковывали сознание. Где-то в глубине души я прекрасно осознавал, что мне пора давно закрыть блокнот и отдать его Анжеле, а лучше выбросить. Что-то мне подсказывало, что ей лучше этого не читать. Осознавать осознавал, но как-то не спешил поступать таким образом. С другой стороны, мне же дали карт-бланш делать с этой информацией всё, что сочту нужным. А я хотел продолжить. Привет, грязное бельё чужой семьи. Супер-Эго с голосом, подозрительно смахивающим на голос моей властной бабули, было явно мной недовольно. «Молодой человек! Вам не следует совершать таких безнравственных поступков. Ты провоцируешь моё негодование!». Жуть. Зачем только вспомнил. Но я давно научился его игнорировать. Впрочем, как и постоянные придирки бабы Кати. То, что я прочитал на следующей странице, заставило меня закрыть злополучный блокнот.

«Она не понимает, что происходит. Её охватывает паника. Такая сильная, красивая. Что с тобой случилось, а? Малышка? Ты же такая распрекрасная. Все тебя любят. Да-да, все, конечно. Как же. Размечталась. Дура. Как же я тебя ненавижу. Ты будешь ползать у меня в ногах и молить хоть о капельке моей любви. И я, быть может, снизойду.. или нет. Скорее нет. Я заберу у тебя всё, что смогу забрать. Ох, какая прелестная жизнь тебя ждёт. Прелестная жизнь для прелестной Анжелы»

Меня обдало жаром. Я встал. Это не абстрактные фантазии или цитаты, это дневник. Дневник Стаса, который ненавидел свою жену и желал ей зла. Я, должно быть, даже слышал тот звон, с которым разбивалась моя уверенность в том, что я видел раньше. Это было настолько абсурдно, что не укладывалось в голове. Я вспомнил о тетради, которая была вложена в блокнот. Почему-то мне казалось, что она была написана раньше. Возможно, эта мысль пришла из-за её пошарпанного вида. Если он вёл дневник и раньше, до мудрствований о природе человека, то есть шанс узнать причину такой лютой ненависти к жене. Мне стало жизненно необходимо узнать эту причину. Вопрос о моральной составляющей прошелестел где-то далеко на заднем плане. Я сделал вид, что ничего не заметил.

***

Когда я добрался до дома, была уже половина двенадцатого. Выйдя из офиса, я долго колесил по опустевшим улицам. Заехал выпить кофе. Прошелся по торговому центру. В общем, убивал время как мог, чтобы отвлечься от суетливой спешки поскорее раскрыть тайну этой странной семейной пары. Дома было прохладно и свежо. Утром я оставил открытым окно именно с этой целью. Умывшись, я отыскал тетрадь. Открыв её, я убедился в своей правоте насчёт её более раннего появления. Первая запись была двадцатилетней давности. И почерк был детским, крупным и забавным. Начав читать, я не заметил, как и куда сел.

«Не знаю, с чего начать. Странно это всё. Непривычно. Я писать-то не умею как следует. Ладно, попробую сначала. Полтора месяца назад умерла моя мать. Ей было тридцать пять лет, и её сбил автомобиль. Так, она, кажется, сказала написать о том, что я почувствовал тогда и что чувствую теперь. А что я чувствую? Мне её жаль. Умирать страшно, особенно когда не готов. А бывает так, что готов? Так, нет. Что я чувствовал тогда? Я плакал? Вроде бы да. Я грустил? Я боялся? Очень трудно вспомнить, скорее всего, да, ведь это именно то, что испытывают все люди, когда случается подобная трагедия. Очень трудно писать… Это совсем не моё. Вы всё равно это прочитаете, так не мучите меня, зачем всё это нужно? Я чувствую себя хорошо, мне не нужна помощь. Но тётушка конечно заругает, если я буду брыкаться. Так вот, что я чувствовал? Я помню, было какое-то сильное чувство. Мне было тяжело и… я злился. Да, я злился. Я был очень зол. Моя мать не должна была бросать меня так рано, она сделала недостаточно, чтобы так быстро уйти. Она была так глупа, чтобы увидеть, что нужно её сыну! Она никогда этого не знала и даже не удосуживалась поинтересоваться. Была занята всегда только собой и своими дружками. Невообразимо пустая женщина. Сложно понять тот факт, что на её похоронах было столько людей. Большинство из них я даже не знал. Кто они? Откуда знали мою мать? Как же я хотел спросить у них у всех: Кто вы? Кто вы все такие??

Нельзя, нельзя так было говорить… Зачеркнуть? Переписать заново? А что я напишу заново? Лучше ничего не выйдет. Но говорить так было нельзя. Мама она всегда мама, какой бы не была. Может, мы не всегда понимали друг друга, но она заботилась обо мне, любила меня, как же я могу говорить о ней дурно. Тем более после смерти. У неё ведь было так много замечательных черт. Она была добрая, хотя часто это скрывала. Даже от меня. Просто кто-то её обидел, и она решила не показывать свою слабость больше никому. Её можно понять. Отсюда и одиночество, которое передалось мне. Это отличный способ спрятаться. Спасибо, мама, ты многому меня научила. Я тебя люблю. И сейчас мне очень горько, что тебя нет рядом со мной. Да, я чувствую одиночество и печаль. Зачем ты умерла, мама»

Я почувствовал комок в горле. Потеря родителя это всегда трагедия. Тем более, было очевидно, что это случилось в детстве. Пережить такое крайне трудно. Когда умер мой отец, мне было пятнадцать. Я не плакал, когда узнал об этом. Не плакал и на похоронах. Мне потом сказали, что это был шок. Тогда-то я и стал изучать тему состояния человека в стрессовых ситуациях. Осознание пришло ко мне через месяц. Я просто выл не переставая несколько часов. Мои мама и бабушка думали, что я тронулся умом. Следующая запись была сделана, если верить датировке, через три дня.

«Сегодня мы опять встречались с этой женщиной. Её зовут Ирина Павловна. И фамилия дурацкая. А если я сейчас напишу то, что на самом деле о вас думаю, как вам это? Вы мне не нравитесь. Не нравитесь, не нравитесь, не нравитесь. Она говорит, что нужно больше писать и чаще. Каждый день. Делать мне больше нечего. Это глупо всё, неужели за это платят?»

Картинка выстраивалась довольно ясная. Стас, судя по всему, рано оказался сиротой. Видимо, отца у него не было, и с потерей матери он остался без родителей. Но не один. Его приютила и взяла под опеку тётя. И по какой-то причине отправила его к психологу. Из-за травмы от потери? Но между этими событиями прошло приличное время, почему не обратились сразу? Может, есть другая причина? Возможно, в перспективе этот момент прояснится.

«В школе всё было нормально. Как обычно. Ничего интересного. Сложного было только принимать массовую идиотию моего класса. Как умудрились запихать в один класс столько придурков? Утром ел кашу, в обед суп, на ужин тётушка сделала рыбу. Я купил резинового червя. Набор червей. И одного спрятал в рыбе сестры. Как она визжала. Я боялся, что стакан треснет. Но пока она была в истерике, я его вытащил и спрятал в карман. Когда тётушка прибежала разбираться, она ничего не нашла. Было здорово выставить эту тупицу психованной истеричкой. Но, конечно, мне очень жаль, что я так поступил»

Последнее предложение словно было дописано немного позже и казалось каким-то фальшивым и бессмысленным. Как когда говорят не обижаться, а потом выливают на тебя целый ушат помоев. Так у него была и сестра, которой доставалось. Но все подростки такие. Шалость и только. Не страшно. Хотя и неприятно. Бедная девочка. Она, должно быть, ужасно себя чувствовала, доказывая матери, что червяк был. Складывалось довольно странное чувство. Так близко знакомиться с человеком, который уже мёртв. Вероятно, такие ощущения испытывают исследователи-историки, занимающиеся изучением жизни исторических личностей. Ведь рано или поздно начинаешь проникаться судьбой этой личности, её мыслями и делами. Не зря говорят, что понять человека – это уже наполовину простить его. Если есть, конечно, за что прощать. Да всегда есть за что. Ну разве что святые. С другой стороны, Николай II тоже причислен к лику святых, но грешков на его совести не меньше, чем у Ленина. Кто вообще занимается этими делами? Кто ответственный за святоназначение? Не вздумай это гуглить сейчас. Следующие, довольно отрывочные записи были однотипными, описывающие кратко события дня, что ел, что пил, где был, и скромное изложение главных мыслей.

«Я сегодня понял, что лучше грустить в одиночестве, потому что в этот момент все вокруг бесят ещё сильнее»

«Мне скучно»

«Это всё скучно»

«Это вгоняет меня в тоску»

Складывалось ощущение, что этот мальчик испытывал в своей юной жизни только два сильных чувства – тоску и раздражение.

«Если я контролирую её, то и она контролирует меня? Ведь своими высказываниями боли она просто стимулирует моё желание продолжать»

Было совершенно непонятно, о чём идет речь. То есть смысл, разумеется, был очевиден, но контекста не предусматривалось. Кому он делал больно? И зачем? Видимо, эту глубокую мысль не оценила и психолог, потому что в этот же день была сделана ещё одна запись.

«Сегодня в ответ на мою идею она рассказала мне анекдот про крысу, тренирующую экспериментатора. Её чувство юмора находится просто на примитивнейшем уровне. Этим она продемонстрировала мне свою глупость и никчёмность. Человек без чувства юмора всё равно что труп»

Это было очень грубо, учитывая действительную уместность данного замечания со стороны психолога. Очень сложный пациент. Я давно не испытывал настолько противоречивых чувств. Этот парень Стас вызывал целую гамму эмоций. Он был таким обаятельным в жизни, ребёнок с трагическим сценарием детства, но таким неприятным и злым в этом детстве. Будет ли тот поворотный момент, когда из гадкого утёнка он превратится в прекрасного лебедя? Признаться, я ждал. Но то, что я прочитал дальше, серьёзно пошатнуло мою надежду.

«Я долго ничего не писал. Мне было некогда, я был занят. Одним важным делом. Сейчас я расскажу про него. Теперь можно. Больше эта курица не будет читать то, что ей не следует читать. Как можно быть такой слепой и тупой? Психотерапевт. Или кто она там. Теперь она больше не сможет морочить мне голову своими никчёмными идеями о моих проблемах. Теперь проблемы у неё. Хочешь я расскажу, как я это сделал? Конечно, хочешь. Когда всё это начало уже действовать на нервы, ёе жалкие попытки докопаться до чего-то в моей голове, а как ты считаешь, а что ты чувствуешь? Ужасно бесит даже сейчас. Надо было сделать что-нибудь пожёстче, слишком легко она отделалась. Я писал два дневника. Она же сама говорила, что писать надо больше и чаще. Ах-ах-аха, это очень смешно. Так вот, мой второй дневник содержал описание наших с ней встреч. Но вот прикол в том, что эти встречи я выдумывал сам. И темы, на которые мы общались. Господи, у меня потрясающая фантазия! Так легко и просто избавиться от мерзкой заумной тётки, ну кто бы ещё догадался. Вот пусть и ходят дальше и слушают её бред. Ах, нет же, теперь никто к ней ходить не будет. Потому что моя тётушка сделала всё правильно, королева-скандалистка. Такая же тупая. Так вот, про дневник. На самом деле мы обсуждали на наших конфиденциальных встречах такие интересные вещи как, был ли у меня половой опыт, с кем он был, что бы я хотел попробовать, нравятся ли мне взрослые женщины. А я так смущался, мне так всё это было неприятно. Но я всё честно выполнял, я же хороший мальчик. Тем более она уже перестала читать мои записи, поверила, что я встал на правильный путь. И так почти три месяца терапии. А потом я случайно, просто невероятно случайно, случайно-преслучайно оставил этот «самый настоящий» дневник у себя в открытом ящике стола. Ну дальше понятно, что было. У тётушки любопытство прямо из ушей лезет, не знаю, что должно было случиться, чтобы она упустила такую возможность засунуть свой нос в мои дела. И ничего и не случилось. И она таки засунула. Потрясающая истерика, браво-браво, моя недалёкая тётушка. Всё как по нотам. Истерика дома, скандал в школе, и, та-дам, психологиня увольняется, я свободен. Занавес. Я победил. Ну а уж этот дневник я спрячу как нельзя лучше»

Я закрыл толстую тетрадь и потер переносицу. Что я только что сейчас прочитал? В моей способности размышлять как будто произошло короткое замыкание, в результате которого дальнейшее функционирование было под большим вопросом. Я всё ждал и ждал, что в конце всё таки появится «п.с.», что-то вроде «о, это была шутка-минутка, всем спасибо». Недалёкая, несмешная, бессмысленная, но шутка. Шутка, шутка. Но никакого «п.с.» не было, и это было ужасно. В моей голове стоял гул. Но не такой, какой бывает, когда стоишь недалеко от взлётной полосы, а такой, как на смотровой вышке за городом, где внизу остается и шум леса, и голоса птиц, и твоё каждодневное состояние. Только в тот раз, когда я стоял и смотрел на холмистую местность далеко внизу, я чувствовал себя умиротворенно, а сейчас мне хотелось спрыгнуть с этой вышки. В голове не могло уложиться, что такой хладнокровно рассчитанный план по, по сути, профессиональному уничтожению человека, стремящегося помочь, созрел в голове у четырнадцатилетнего мальчишки. И ещё больше не укладывалось, что он был им блестяще реализован, если верить его записям. А им веришь. Не хочешь, но веришь. Я закрыл тетрадь и вышел с ней на балкон, достал сигареты. Закурив, я открыл на том месте, где остановился.

«Теперь можно не беспокоиться, что кто-то будет лезть в мою голову. Никому нельзя читать мой дневник. Не лезь, убьёт»

Я больше не хотел читать. Не хотел ничего знать. Мне было противно. Я не был святыми человеком, но и не был конченым. А Стасик был. И те грани, которые стеной стоят передо мной, давно остались у него позади в четырнадцать лет. Гибель близких травмирует нас разными способами, но моральными уродами мы становимся самостоятельно.

***

Эту ночь я провёл в беспокойном сне. Все пережитые эмоции активно переосмысливались мозгом, показывая мне странные и неприятные сны. Хоть я и не просыпался, но мой сон больше был похож на дрёму. Нельзя сказать, что я совсем не выспался, но и бодрым себя не чувствовал. Налив кофе, я бросил взгляд на стол, где оставил тетрадь. Ночью эмоции сильнее. Сейчас я уже не чувствовал того тошнотворного отвращения, которое испытывал несколько часов назад. Снова проснулось любопытство. Когда-то давно, ещё на электронной книге, я читал скачанное с просторов интернета произведение «Дневник налётчика». Главный герой, Крис Бенсон, эгоист и мизантроп, он грабил банки и убивал людей, но при этом вызывал у меня определённую симпатию, как человек, живущий исключительно по своим правилам. Другой персонаж книги Винс, отмороженный псих, умудрившийся на пейнтболе до полусмерти искалечить половину игроков, тоже в какой-то извращённой степени казался обаяшкой. Вот и в Стасе было нечто такое, что не позволяло относится к нему однозначно. Мне хотелось разобраться, как такие люди способны вызывать симпатию, а иногда даже безоговорочную любовь. Что их делает такими? Под «ними» я, конечно, подразумевал таких людей как Стас, а не вымышленных налётчиков из романа Дэнни Кинга. Я задумчиво полистал тетрадь. Таких длинных записей, как последняя мной прочитанная, было немного. В основном, отрывочные строки, идущие одна за другой, обязательно датированные.

«20.03 Хамство упрощает взаимопонимание»

«04.04 Шли нахер. И это касается всех, кто пытается тебя использовать»

«10.05 Переживать по этому поводу я не собираюсь. Зря они стараются»

Всё было достаточно однотипно. Он считал себя самым умным, способным обвести вокруг пальца любого. Не гнушался откровенным враньём, при случае мог заплакать, чтобы убедить всех в своих переживаниях и избежать сурового наказания. Я восхищался и оторопевал. Он не был безупречным лжецом, судя по записям, его часто ловили на обмане, но он легко мог перекрыть это новым враньём. И таких наслоений могло быть бесконечно много.

«Дашка (так ученики между собой называли учительницу) сегодня решила вызвать тётку к себе на разговор. Из-за какой-то тупости, типа я курил в туалете. Но я не курил. Только одну затяжку. Я ей сказал, что тётка в больнице с сердцем. Она от меня отстала. Но через урок опять меня позвала и начала орать, что я всё вру, и никто в больнице не лежит. Наверно, эта сука Ася сказала. Короче, орала она долго, написала в дневнике красным, но это фигня, этот дневник для них, пусть пишут, что хотят. Дашке я сказал, что тётку сегодня увезли утром с аппендицитом, а Ася просто ещё не в курсе, я её берегу. Дашка мне не поверила. Тогда я сказал, что тётка правда серьёзно больна, она много ходит в больницу, но никто об этом не знает, кроме меня, потому что я подсмотрел её карточку, и что сегодня тётка сама позвонит и всё объяснит»

Он много врал, но как-то глупо, без логического костяка, без учёта последствий. Он даже не удосужился как-то продолжить этот обман, и на следующий день был грандиозный скандал, его лишили телевизора и заперли дома на неделю. Всё это он описал очень сухо, оставив лишь короткий комментарий «Тупая овца». Следующая длинная запись была посвящена сестре Асе. Естественно, ничего хорошего с девочкой в этот день не случилось.

«Сегодня был праздник, день рождения Аси. Это моя сестра. Двоюродная. Я как-то упоминал о ней, кажется. Или нет. Это неважно. Ася и сама неважная. У неё кривые ноги и глупая улыбка. А ещё меня бесит, что она постоянно ко мне пристаёт со всякой ерундой. То давай погулять сходим, то, давай, я тебе помогу. Всё время ей что-нибудь нужно, доставала. Так вот, к ней должны были прийти её друзья, та еще сборная по идиотскому времяпрепровождению. Как соберутся, всё время ржут в её комнате на всю квартиру. Но больше всего мне не нравится Коля. Николяшка я его называю. Ему почему-то не нравится, но смешно же звучит. Один раз он меня даже ударил, но это ничего, за это он уже расплатился. Потом об этом напишу, сейчас это уже неинтересно. Ася дура, раз он ей нравится. А он ей нравится, я видел как они целовались в её комнате (там в стене между нашими комнатами есть отверстие, оно там появилось, когда рукожопый дядя Валера хотел полку повесить, но не рассчитал расстояние, и в итоге осталась довольно большая дырка, и если отодвинуть с полки несколько книг, то очень хорошо видно то, что происходит в другой комнате). Я иногда смотрю за тем, как она переодевается. Тощая и сиськи маленькие. Я позвонил Коле и спросил его, кто такой Макс. А ещё сказал, что его на день рождения позвала Ася, а я не знаю, кто это, и мне стало интересно, и я решил спросить у него. А Макс всё время трётся вокруг неё, он тупой борец, она не хочет с ним общаться, и он её напрягает (она сама говорила своей подруге по телефону об этом). А Николяшка всегда злится, когда этот Макс где-то неподалёку от Аси. Какие же они все тупые. Ну и Коля не пришёл на день рождения, а тётя успокаивала Аську полчаса в комнате, потому что тот грубо ответил ей по телефону, а потом совсем не брал трубку. Все гости были невесёлые, и, слава Богу, сидели тихо и быстро разошлись. А я съел почти половину торта, потому что никто почему-то не хотел»

Наверно, это невыносимо жить в мире полных идиотов и беспросветных тупиц. Хотя что-то мне подсказывало, что мир Стас видел несколько искажённо, и его окружение было, мягко говоря, не совсем уж таким никчёмным. Я посмотрел на часы и понял, что пора выходить из дома, чтобы успеть к утренней планёрке. Я решил оставить тетрадь дома, моё увлечение казалось чрезмерным. Работа сама себя не сделает, нужно вернуться в строй. Я допил кофе, завёл машину и пошёл обуваться.

***

В офис я зашёл в приподнятом настроении. Любое событие в жизни, вызвавшее существенный интерес, держит тебя в возбуждении. Однако такое напряжение для организма может сказываться довольно плачевно, и потому организм сам себя стабилизирует. Ну как организм. Наш мозг. Он за всё отвечает. Мы и марионетки нашего мозга, и, одновременно с этим, мы и есть наш мозг. Презабавнейшая ситуация. Словом, я успокоился. Как будто открыли клапан и снизили давление. Мозг снова ясно соображал, если я, конечно, могу так выразиться. Просто доминировать стала другая его область. Или, как говорят учёные, сменилась доминанта. Я бодро шагал в свой кабинет, улыбаясь встречаемым по пути коллегам. Они тоже улыбались мне в ответ. Спасибо, зеркальным нейронам. Кажется, знания из пары научных статей о мозге наконец-то получили власть и теперь верховодили. Наш мозг ужасно сложная штука и при этом до безумия интересная. Пожалуй, я бы хотел стать нейробиологом. У меня ещё довольно много времени впереди, по крайне мере, я очень надеюсь на это, возможно, я смогу сменить кардинально сферу своей деятельности. Но пока это всего лишь мечты. Пару лет назад я мечтал стать физиком-ядерщиком, и что-то не вижу себя корпящим над кандидатской по синтезу лёгких ядер. В общем, Остапа понесло по незакрытому гештальту «буду кандидатом наук». Боковым зрением я зацепил что-то, что заставило меня остановиться. Повернув голову, я понял, что это была Анжела. Через открытую в её кабинет дверь я видел, как она разбирала бумаги на своём столе, стоя вполоборота ко мне. Я тихонько подошёл к проёму.

–Привет.

Анжела вздрогнула и повернулась.

–Нельзя так подкрадываться! Привет.

На её лице была растерянная улыбка. Я видел, что она смущена и вместе с тем рада меня видеть.

–Как ты? – спросил я как можно мягче.

–Всё в порядке, – ответила она, – как видишь, уже готова приступить к работе.

–Вижу, – улыбнулся я, – ты уверена, что готова? Насколько я знаю, шеф не торопит тебя с возращением. Мы справляемся.

–Знаю. Но я в порядке, правда.

В подтверждение своих слов она выпрямилась и победно оскалилась. Я был очень рад видеть её такой. Особенно после того вечного «не знаю». Я чувствовал наигранность в её словах и позе. Но и прежнего флёра забитого мышонка не ощущалось. Это уже внушало веру в то, что ей действительно лучше.

–Ты сильная, – одобрительно покачал я головой, – если понадобится какая-нибудь помощь, ты знаешь, где меня найти.

–Конечно.

Я уже почти вышел из кабинета, как почувствовал, что волна возбуждения снова накрывает меня. Стоя в дверях, я повернулся.

–Анжела, скажи, твой муж был хорошим человеком?

Девушка недоумённо смотрела на меня. Нельзя было не заметить её озадаченного вида.

–Да, – через минуту ответила Анжела, – он был… хорошим.

–Он не обижал тебя?

–Ну… у всех бывают трудные времена.

Другого ответа я не ждал. Продолжать было бы жестоко по отношению к ней и её чувствам.

–Прости пожалуйста, я надеюсь, что не обидел тебя своим наглым любопытством.

–Всё в порядке, – она изобразила улыбку.

Мне было дико стыдно. Но и не спросить я не мог. Опустив глаза, я поспешил выйти.

Рабочий процесс шёл на удивление продуктивно и ударными темпами. Я разобрал всю почту, ответил на письма недельной давности. Ну те самые письма, ответ на которые не предполагает дедлайна, а задачи, в них содержащиеся, слишком бессмысленные при тех энергозатратах, которых они требуют. Но я всё-таки нашёл в себе силы разобраться в них и даже оптимизировать их исполнение. От количества выполненных к обеду задач мой мозг щедро наградил меня порцией дофамина, и потому чувствовал я себя царём мира. Этого многоэтажного, похожего на гигантский муравейник, мира. Я совершенно позабыл и о дневнике, и о странном Стасе, и об Анжеле, с которой я, конечно же, столкнулся в коридоре по пути на обед. Мы перекинулись растерянными улыбками и, отведя взгляды в разные стороны, изучая стены офиса так, будто это не обычные стены, а произведения искусства, дошли до комнаты отдыха. Народу было немного, так как большинство предпочитало спускаться на первый этаж в столовую. Чайник уже вовсю кипятился, в воздухе пахло разогретым мясом и пюре, негромкие разговоры сливались в единый поток фонового гудения. Всё это создавало довольно уютную атмосферу. Я налил себе кипяток в кружку, где его появления уже заждался пакетик с «эрл греем», и уселся на угол стола. Я надеялся избежать разговоров. Говорить о работе я не хотел, о чём-то ещё тем более. Поэтому, прикинувшись шлангом, я спокойно наслаждался уединением со своими мыслями. Боковым зрением я наблюдал за Анжелой. Она больше не казалась мне потерянной и странной. На её лице была милая улыбка, с которой она ловко разливала оставшийся кипяток по кружкам сотрудников, прозевавших первую раздачу. Мне казалось, она чувствовала себя весьма комфортно, в её глазах не было печали. Я думал о том, как она преобразилась с того дня, когда я был у неё дома. Это и радовало, и вызывало много вопросов.

Анжела же на меня совсем не смотрела и ничего не спрашивала. С другой стороны, о чём она должна была меня спрашивать. Она, в отличии от меня, не придавала никакого значения моей находке в столе. Плавно мои мысли опять устремились к загадочной личности Стаса. Интересно, что может заставить ребёнка стать таким злым и жестоким по отношению к своим близким. Или это некая врождённая особенность, генетически заданная. Он ничего не говорил о своём детстве до смерти матери. Ни о том, как он жил, ни об отношениях с ней. Казалось, он вообще не скорбел. Хотя я, кажется, уже понял, что каждый имеет право переживать боль по-своему, и совершенно не обязательно говорить об этом, показывать это. Неужели ненависть к Анжеле была обусловлена его перманентной ненавистью ко всем. Но появление сестры и тётки никак не зависело от него, тогда как женитьба, надо полагать, стала его личным выбором. Зачем было жениться на человеке, которого ненавидишь? Зачем этот мазохизм? Впрочем, возможно, Анжела совершила некий проступок, который он ей не смог простить. Но опять же, почему было просто не развестись? От недостатка фактов в моей голове выстраивались всё более странные и бессмысленные гипотезы. Я постарался отвлечься и, вопреки недавнему желанию помолчать, повернулся к сидящему рядом со мной коллеге.

–Игорёк! Говорят, ты собираешься в отпуск в Финляндию? Планируешь ли ты посетить страну мумми-троллей?

***

День прошёл быстро, продуктивно. Разговор за обедом поднял мне настроение, я узнал много нового о Финляндии. Оказывается, Игорёк едет туда не в первый раз. У него там живут друзья, старые из России и новые финны. Мне и самому захотелось отправиться туда при первой возможности. Особенно меня привлекло обилие саун и групп тяжёлого металла, и тех и других приходится на душу населения больше, чем в любой другой стране. Очень заманчиво. Я размышлял об этом ещё с полчаса, как вернулся в свой кабинет. После я быстро смог сконцентрироваться на рабочей задаче, так как позвонил заказчик и в срочном порядке просил разъяснить ему два важных (по его мнению) вопроса, возникшие в связи с последней доставкой. Это не было утомительно, с адекватными людьми вообще работать не утомительно, сколь сложные бы не складывались ситуации. Я закончил еще до того, как истекло рабочее время, и решил заварить себе кофе, но передумал и открыл браузер. «Почему люди рождаются злыми?» спросил я у поисковика. Шведские учёные, как было сказано на сайте «Social new», злыми не становятся, а рождаются. «Симптомы того, что человек будет убивать проявляются ещё в детстве» утверждал некий Брайан Мастерс, биограф серийных убийц. Даже примерный возраст указал – пять лет. Судя по всему, у него было много оппонентов, утверждавших, что криминальное будущее зависит от генетики только на пятьдесят процентов, остальное берёт на себя социальная среда. Неоднозначненько. Что там ещё есть? Статья на сайте психологов (он именно так и назывался) предложила мне на выбор две гипотезы. Первая заключалась в том, что человек по природе злой и агрессивный, а социум, и в первую очередь школа, учит его сдерживать эту агрессию, пропагандируя и обучая добрым поступкам. Вторая гипотеза была прямо противоположна первой, а именно, что человек изначально рождается добрейшим существом, а уже социум учит его быть злым. Лично автор придерживался второй гипотезы, о чём сразу сказал и начал объяснять почему, правда совершенно игнорируя доказательную базу. Как-то не научно что ли. Сплошная вода. «Десять признаков плохого человека». Отлично. Наслаждаются несчастьем других, имеют склонность контролировать людей, жестоки, нечестны, плохие друзья… Наверно, они ещё сквернословят и не уважают старших. Версии про чистый лист, которым рождаются дети, я даже читать не стал. Конечно, генетическая память вообще никакой роли не играет. Tabula rasa. Я был несказанно разочарован. Хотя и не удивлён. Каков вопрос, таков и ответ. На что я вообще рассчитывал. Конечно, можно было удовлетвориться простым объяснением, что зависимость от генетики пропорциональна зависимости от средовых факторов, и при этом не особо погрешить против истины. Но мне было этого недостаточно. Это всё объясняло и одновременно не объясняло вообще ничего. Я начинал понимать, что копать придётся глубже, чем я планировал, если действительно хочу разобраться. А я хочу? Разобраться в чём? Я подумал об Анжеле. Честно ли это по отношению к ней, её семье? Ответа на этот вопрос у меня не было.

Вечер этого дня я решил посвятить оставшимся записям в тетради. Последняя датировалась годом, когда Стасу должно было быть двадцать шесть лет. Меня это удивило. При всём желании, ведя дневник, даже если делать это через день и по две-три строки, девяносто шести листов тетради не хватило бы ни при каком раскладе. Разгадка нашлась на шестидесятой странице. Когда ему было семнадцать лет, его семья переехала в новую квартиру, и при переезде была утеряна одна коробка с книгами и прочей «макулатурой». Стас был уверен, что это «глупая баба сгребла все тетради со стола и запихнула их в этот чёртов ящик», и поэтому ему пришлось завести новую тетрадку. Где она теперь, было неизвестно. Сама же тетрадь оказалась среди документов, которые нельзя терять, но и пользоваться ими приходилось крайне редко, поэтому его тётя обнаружила её так поздно и поспешила вернуть племяннику. Интересно, читала ли она про те чудовищные думы, которые хранил этот дневник? А если прочитала, то испытала шок или давно подозревала? Об этом я вряд ли когда-нибудь узнаю. Запись, сделанная спустя почти десять лет, сильно отличалась почерком, он стал изящнее и не таким крупным, в нём чувствовалась уверенность и какая-то странная сила. Разумеется, последнее это не более, чем моя фантазия. Не изменились только грубость и ненависть, сочащаяся сквозь каждое слово. После полоскания бабской невнимательности и природного тупоумия, размышления и фрагментарные сообщения о событиях дня и ведущих умозаключениях продолжились, словно никакого временного промежутка не было. Вероятнее всего, та новая, или промежуточная тетрадь, велась точно также и закончилась или потерялась. Скорее всего, в ней сохранились самые безбашенные и жестокие поступки этого человека. С четырнадцати до семнадцати лет прослеживалось чёткое нарастание напряжённости в его душе, крепло чувство ненависти и усиливались проявления агрессии, чаще скрытой или пассивной.

Пятнадцать лет:

«У меня была черта, которой были все окружающие и которую нужно было преодолеть»

«Мне интересно, как у меня дела, и только»

«Не сметь критиковать!».

Шестнадцать лет:

«Совесть? Забудь! Не нужно оценивать мои поступки с вашей точки зрения. Она убога!»

«Я грустил, о да, я грустил. Минут пятнадцать. Я даже испытывал некое чувство, похожее на депрессию. Но оно было слишком поверхностным, чтобы оставить хоть какой-то след в душе или памяти».

Семнадцать лет:

«Вы психи. По крайней мере, все вы немного не в себе»

«Она так часто мне доказывала, что я первый, что это в конце концов стало раздражать. Можно подумать, я этого не знаю. Кому ты нужна вообще, пугало. Но я очень не люблю, когда она лезет ко мне, слюнявить ещё пытается, поэтому каждый раз говорю ей «Иди сосись с тем, с кем трахалась до меня». Работает безупречно»

«Бегите! Бегите, не оглядываясь. И никогда, слышите, никогда не возвращайтесь!».

Собственно, это и была последняя запись перед потерей. К чему она относилась, я так и не понял, но это было неважно. Все эти записи сами по себе несли мало информации, подробные описания каких-либо событий были, скорее, исключениями. Однако, если смотреть на них сквозь знание о странностях личности автора и делать это целостно, то складывалась вполне понятная картина. Это как рисовать по номерам, вблизи мазня мазнёй, а повесишь на стену, отойдешь, красота! Водопады там или пионы. Здесь принцип был такой же, только вместо цветов и пейзажей – мрак человеческой души. Я потратил ещё около часа, выписывая самые жуткие, просто поразившие моё воображение, мысли. Кажется, я и сам немного не в себе раз всерьёз этим занимаюсь. Но останавливаться уже не хотелось. Я впервые за многие годы, наверно, с тех пор, как закончил учиться, не сталкивался с чем-то, что вызывало бы столько вопросов и совершенно не давало ответов. Для меня не было открытием, что в мире живут и коварные, и злые, и жестокие люди. Но когда видишь такого человека на экране или тебе рассказывают о нём, и даже если это вообще твой близкий, ты не способен видеть его таким, каким он является на самом деле. Всё потому, что никто не может избавиться от призмы своего мировосприятия, и все смотрят исключительно сквозь неё. А у большинства она в розовых тонах. Поэтому мы не верим, что люди могут творить зло, потому что просто хотят его творить. Мы придумываем им оправдания – жестокое обращение в детстве, неудачная социализация, тотальное одиночество или страх, ведь это же дикость какая-то, не может такого быть. И я всегда так считал. Но уже пересчитал. Залезть, можно сказать, в голову такому персонажу и посмотреть на мир его глазами, это как под ЛСД утратить собственное «я» и попытаться объяснить другому, что ты ощущаешь. Человек, это не испытавший, ни за что не поймёт.

«-Эй, я прирежу твою собаку, если пи…ешь об этом кому-нибудь, – сказал я ему. И он поверил. Пове-е-рил. Испугался за свою шавку. Как он, интересно, себе это представляет. Как я должен был порезать его ротвейлера. Он же огромный. И зубы у него огромные. И гуляет с ним только его батя. Это просто смешно. Я могу сказать всё, что угодно, и в это поверят. Неужели все вокруг такие идиоты?»

Это был комментарий относительно истории, изложенной до этого, которую я не стал переписывать себе. В ней рассказывалось о том, как мальчик, хозяин ротвейлера, застукал героя дневника за не самым приличным делом в школьном мужском туалете, или, как написал сам Стасик, «передёргиванием». По сути, ничего гадкого в самом этом занятии не было, тем более учитывая переходный возраст и буйство гормонов. Но было что-то в этой истории мерзковатое, какой-то неприятный душок, впрочем, как и от всех страниц в этой тетради. То, как он сам относился к тому, о чём рассказывал, превращало даже безобидные, на первый взгляд, поступки в жестокое, даже преступное, липкое и грязное. В конце этой истории с туалетом и угрозой, он дописал: «Плохо, что тётка не разрешает заводить пса. Я бы проверил, умеет ли он также ловко приземляться на асфальт, как коты».

Всем известно, что маленькие дети иногда способны мучить животных. Но делают они это не из желания сделать больно, а от неразвитости многих областей мозга. Грубо говоря, ребёнок не способен осознавать, что кошка или собака такие же одушевлённые существа, как и он сам. Поэтому когда больно ребёнку – это боль, а когда кошке – это смешно. Но это недолгий период, и в результате непрерывного формирования нейронных сетей маленький человек учится тому, что все вокруг такие же живые, как и он сам, и чувствуют они всё практически одинаково. Жестокость к животным в четырнадцать лет это уже патология. Я продолжал структурировать в своей голове добытую информацию. Добытую, надо сказать, довольно аморальным образом, я до сих пор чувствовал жгучую вину перед Анжелой. Но не перед Стасом. Уже нет. Этот человек, даже будучи ребёнком и подростком, сумел причинить другим людям и своим близким столько боли, сколько я, наверно, не сделал за всю жизнь. Больше всего в тупик меня ставила бессмысленность его жестокости, она была деструктивной в самом своём корне. Для меня было очевидно, что вся эта история тянется из его глубокого детства. Нет, я не пытался оправдать жестокость и насилие, но он же не мог родиться с подсознательным желанием мучить. Или мог? Может, это как раз нечто врождённое, что обуславливает все эти серьёзные психические отклонения? От недостатка информации мой мозг просто изнывал. Я не мог больше гадать. Спустя пару гудков Олеся взяла трубку.

–Алло, привет, всё хорошо?

Если я звонил ей позже восьми вечера, её первый вопрос неизменно был, всё ли у меня хорошо. Собственно, она начинала волноваться, даже если я звонил ей и до восьми часов. Наверно, это связано с тем, что довольно продолжительное время я крайне редко выходил на связь и звонил только тогда, когда что-нибудь случалось. Один раз я заболел гриппом, в другой собрался в армию. Мама всегда меня прощала за это, а сестра очень злилась. Я давно исправился, но внутреннее напряжение от моих звонков у Олеси, видимо, так и не прошло.

–Нет, ты что! – я постарался сразу же успокоить её. – Всё отлично, правда. Я просто хотел кое-что попросить у тебя.

–Что же? – опять напряглась.

–Да успокойся пожалуйста, я хочу посоветоваться, что бы мне такого почитать.

–Почитать? – я сразу представил, как она изогнула бровь.

–Ну да, знаешь, мозги после работы разгрузить. Ты же у нас большой знаток литературы, у кого мне ещё спрашивать.

–Ты же понимаешь, как странно это звучит? Но я тебе подыграю и не буду выяснять в чём дело, потому что мне ещё Сашу укладывать. Так что, например, тебе посоветовать?

–Я попытаюсь объяснить. Вот знаешь, есть люди, которые становятся убийцами, маньяками, а есть такие, которые дома жён бьют и детей насилуют, вокруг всем проблемы создают, ну вот что-то общее между ними точно есть, врождённое или приобретённое. Мне про вторых интересно, хочу почитать, какое должно быть детство, чтобы вырасти в таких уродов. Понимаешь?

–Про психопатов что ли?

–Не знаю, возможно.

–Ты в курсе, что ты меня пугаешь всё сильнее? Это ты таким образом решил мозги разгружать?

–Сложно объяснить. Знаешь, я просто столкнулся с необъяснимым поведением человека и пока не разберусь, с чем это связано, не успокоюсь.

–Ох уж эта твоя открытая рубрика «хочу всё знать», – вздохнула сестра. Успокоилась наконец-то.

–Олесь, я серьёзно, поможешь?

–Записывай, что сходу вспомню. «Дурное семя». Это книга, и по ней снят фильм. Найти её трудно, поэтому не знаю. Она меня очень сильно впечатлила, мне кажется, это примерно про то, про что ты спрашиваешь. И ещё как-то встретила рассказ, короткий совсем. Как его… Чёрт. Кажется, что-то вроде «Куда ты идёшь?» или «Откуда пришла?». У Стивена Кинга был роман про мужа психопата, помнишь? Ты же любил в детстве Кинга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.