Александр Долгирев
Запах снега

Глава 1

В порту

Вода в Токийском заливе безобразно грязная и дурно пахнет. Мутная, склизкая, она будто большое уродливое зеркало показывает прибрежному городу всё самое отвратительное и ничтожное, что в нём есть. Наталья ненавидела прибрежные города. Острые иглы воспоминаний пронзали её разум и уносили её в большой прибрежный город, в котором больше не было жизни. Судьба в своей неподражаемой манере раз за разом швыряла Наталью на замусоренные берега, как будто давая шанс на искупление или заставляя искать в прибрежных вавилонах хоть что-нибудь не отвратительное. И Двуреченская находила. Находила в Хельсинки, в Стокгольме, в Гамбурге и в Токио. Только Петербург так и остался для неё непроглядно-чёрным, холодным и мёртвым.

Наталья обругала себя – грустные мысли могли отразиться на её лице, а сейчас ей нужно было выглядеть дружелюбной. Снова захотелось курить, но было нельзя. Японцам-то всё равно на занятия иностранки, но вот Вильгельм всё ещё не знал, что его жена курит, и Наташа не собиралась ему об этом говорить. С возрастом она смогла понять, что внутренняя свобода намного важнее её внешних атрибутов. А ещё, что свобода, это выдумка.

Наталья с усилием оторвала взгляд от зелёных мутных вод и часто заморгала – глаза заслезились. Спешащие японцы сновали по пристани туда-сюда. Все действия этих людей были наполнены совершенно муравьиной деловитостью и целеустремлённостью. Наташа немного завидовала им. Всепоглощающая подчинённость своему ремеслу освобождала этих людей от тревог по поводу великих потрясений мира, делала их, как бы, не при чём. Что, впрочем, вовсе не распространялось на весь муравейник. Японская империя вела экспансию за многие вёрсты от своих островов. И Токио теперь был центром притяжения, претендуя на звание столицы не только Японии, но всей Восточной Азии. Война, пусть и шла очень далеко отсюда, накладывала свой отпечаток. Люди в военной форме были частью токийского пейзажа столь же органичной, как продавцы лапши или школьники.

Наталья впервые оказалась в Токио в 1932-ом, и Япония уже вела войну. Уже ходили по улицам серьёзные, весьма самодовольные мужчины, большинство из которых было на пол головы ниже Двуреченской. Как ни странно, эта картина показалась ей до боли знакомой – в той России, которую Наташа помнила, люди в военной форме тоже были неотъемлемой частью городского мира. Серьёзные, весьма самодовольные мужчины, почти все из которых изрядно превосходили её ростом. Впрочем, такое совпадение не было странностью – для России, как и для Японии, состояние войны было естественным, а мир лишь кратким мгновением между войнами.

И всё же ей очень хотелось курить. Привычка эта не была для Натальи наваждением, она вполне спокойно обходилась и без табака, просто сегодня меланхоличная задумчивость не покидала её ни на мгновение. Очень не вовремя. Вильгельм будет уставшим и соскучившимся. Он не заслуживает скверного приёма от жены.

Ветер переменился. Подул с севера, со стороны берега. Неожиданно холодный и резкий. Наташа придержала шляпку и немного прикрыла лицо. Очертания океанского лайнера всё не появлялись на горизонте. «Зря приехала так рано! Вполне можно было бы на час позже уйти от Митико… Хотя нет, всё правильно – хоть мозги проветрила немного».

Мимо Натальи прошли две девушки. Школьницы последних классов или институтки. Окружающий мир их не интересовал вовсе. Большой город, бесконечная война, заходящее солнце и немилосердный ветер были для них мелочью на самой грани осознания. Зато книга, в которую они обе обратили взор, была центром мира. Девушки почти не смотрели перед собой, потешно подпихивая друг друга локтями всё время. Было немного странно видеть их в порту. Наталья не удержалась и проводила эту парочку взглядом.

Ещё одна игла впилась в её разум, только на этот раз это была игла шприца с наркотиком. Не беспощадный ледяной Петербург, а скромно-прекрасная в сентябре Москва. Стихи, доставаемые с большим трудом, взгляд любимого человека и молодость, безудержная юность, в которой было неважно всё, кроме литературы. Обыкновенно воспоминания о тех временах вызывали у Натальи тянущую боль в области души, но сейчас они стали лекарством.

Она ещё раз посмотрела вслед уходящим школьницам и улыбнулась. На горизонте мелькнул огонёк, который вскоре превратился в большое океанское судно. Зелёные воды залива красиво подсвечивались вечерними огнями огромного города и в свою очередь, казалось, сами подсвечивали город. Было что-то привлекательное в этой зелёной пучине, которая теряла прозрачность уже возле самого края причала. Наташа всматривалась в сероватую пенку и нежную рябь, набегающую на берег, так, будто в них была сокрыта душа этого моря. Она ещё не видела двух одинаковых морей – все моря имели свою неповторимую душу.

Лайнер всё приближался, но Наташе казалось, что это берег движется к кораблю, а не наоборот. Людей на пристани прибывало. Наталья вспомнила открытки с фотографиями Японии, которые видела в Москве в прошлой жизни. Теперь эта страна была совсем другой. На тех открытках люди в военной форме и европейской одежде казались пришельцами из другого мира, белыми воронами. Теперь же в глазах пестрило от фуражек и шляп, от пальто и кителей, а немногие люди в халатах и конусообразных шляпах казались пережитком навсегда ушедшей эпохи.

Наконец, большой корабль пристал к берегу. Начался шум и мельтешение. Наталья всматривалась в лица людей, спускавшихся по трапам. Где-то половину из них составляли иностранцы. Очень легко было среди этих иностранцев вычленить тех, кто прибыл в Японию впервые. Удивление и непонимание уже захватило их лица, и было очень выразительным. Где-то заиграл оркестр. Это было странно и казалось немного неуместным.

В один момент Наталья увидела среды прибывших знакомую массивную фигуру и поспешила к нужному трапу. Вильгельм, казалось, погрузнел ещё больше, хотя времени с его отъезда прошло не очень много. Круглое его лицо было серым и равнодушным, он крепко сжимал челюсти и был сосредоточен на своем багаже даже больше, чем давешние школьницы были сосредоточены на книге. Наталья улыбнулась и крикнула по-немецки:

– Вилли, я здесь!

Он услышал её возглас, обратил свой взгляд на толпу, но не смог найти лица Натальи в море японских лиц. Вильгельм спокойно и аккуратно спустился вниз, продрался через толпу и быстрым шагом направился прочь от неё. Выйдя на более-менее свободное место, он позволил себе расслабиться и перевести дух. Наташа подошла сзади и положила руку ему на плечо:

– Не убежишь, Вилли.

Он, ничего не ответив, обернулся и крепко обнял её, переложив на плечи жены изрядную часть своего веса. Она ответила на объятия.

– Как ты добрался?

– Тяжело, как всегда… У тебя здесь всё хорошо?

– Да, всё нормально, соскучилась только без тебя. Как дела в Германии?

Вильгельм глубоко вздохнул, и Наташе показалось, что она попала на гребень небольшой волны.

– На самом деле не очень, дорогая, хотя все почему-то уверены в обратном. Они всё-таки затащили меня в свою партию. Разумеется, при этом пришлось выслушать много чуши – руки потом с мылом пять минут мыл… Поехали со мной в следующий раз – без тебя невыносимо тоскливо!

Наталья посмотрела мужу в глаза и грустно улыбнулась:

– Я теперь буду тебе там только мешать.

– Это почему?

– По национальности.

Вильгельм громко фыркнул:

– Глупости! Одно дело махать правой рукой и совсем другое всерьёз верить в то, что говорят эти люди, Ната.

– Давай не будем об этом.

Наталье действительно не хотелось сейчас говорить об очередном мракобесии захватывающем Европу. Слова, которые произносились в Берлине, её не очень волновали, но вот дела, которые там творились, начинали не на шутку пугать… Наталья была счастлива перебраться в Японию подальше от всех этих свастик и коричневых рубашек – бесконечный побег продолжался. А ведь когда-то Финляндия казалась ей крайней точкой этого побега.

Шумный причал остался позади. Они вышли к стоянке такси. Вильгельм так и не выучил японский язык за четыре года работы в этой стране, зато его очень неплохо освоила Наташа. Она объяснила водителю, куда им нужно. Тот поклонился, улыбнулся, вывалил все известные ему английские слова и после этого не произнёс ни слова за всю дорогу. Вильгельм начал было ворчать о том, что «мог бы и выучить уже…», но Наталья прервала его, резонно заметив, что так они смогут нормально поговорить в такси. В общем и целом, всё было хорошо. Дети Вильгельма были в порядке, внуки тоже. В общем-то, он был им не очень нужен. Наталья здесь тоже вполне справлялась, правда ей Вильгельм нужен был.

Как только они добрались до дома и остались вдвоём, Вильгельм поцеловал её, она ответила на этот поцелуй, хотя и не смогла заставить себя ответить по-настоящему. Вильгельм заметил эту фальшь. Он знал, что жена в него не влюблена. Знал он и то, что она вовсе никогда не испытывала по отношению к нему этого чувства. Но ему это и не было нужно. Он заглянул в глаза Натальи и произнёс:

– Я очень тебя люблю, Ната.

– Да, спасибо тебе за это, Вилли.

Глава 2

Митико

Женщин подобных Митико Эндо в нынешней Японии называли «модан гяру» – современные девушки. Европейская одежда, европейский быт, европейское отношение к жизни. Естественный продукт времени, когда женщины вовлекаются в экономическое существование общества не только в качестве домохозяек. Япония любила «модан гяру». Для них издавались журналы, на них рассчитывалась реклама, они были лицом эпохи наряду с военными.

В случае Митико образ «модан гяру» был лживым. Дома она носила кимоно и любила делать причёски в традиционном стиле. Муж Митико был армейским капитаном и сейчас, как и обыкновенно, прибывал на материке, предоставив свою жену самой себе. Зарплата армейского капитана, скорее всего, была вполне приличной, но точно Митико не знала. Он, конечно, присылал ей что-то, но этого «чего-то» хватало только на еду. Можно было, разумеется, вернуться в родительский дом, но при живом муже жить с родителями было странно. Даже хуже – это было унизительно. И Митико пришлось становиться «модан гяру».

Оказывается, в девушке, воспитанной в семье, все члены которой были связаны с живописью или фотографией, дремала любительница иностранцев. В отличие от многих других японцев, Митико искренне любила европейских варваров. Высокие мужчины с голубыми глазами и потрясающие белокожие светловолосые женщины притягивали к себе её взгляд. Всё в иностранцах было Митико интересно. И, как она вскоре поняла, этот интерес был взаимным. Изучение английского языка потребовало от неё серьезного душевного и умственного труда, но освоив английский, Митико смогла общаться с большинством иностранцев свободно.

В один нехороший период, когда пришлось попросить денег у бабушки – у родителей Митико не стала бы просить деньги даже перед лицом голода – ей показалось неплохой идея стать проституткой, специализирующейся на иностранцах. В тот вечер она пришла в закусочную, где часто обедали иностранцы. Только спустя время Митико поняла, насколько сильно ей повезло в тот раз – вместо невежливого, шумливого моряка-американца или француза на Митико обратил внимание пожилой англичанин с внимательным взглядом школьного учителя. Он, казалось, более всего был впечатлен её познаниями в английском языке. Митико провела англичанина в своё жилище и до самого утра общалась с ним на все мыслимые темы. Англичанина не интересовали прелести Митико, хотя она была вполне красивой женщиной – его интересовала история её семьи, традиционный способ создания гравюр, личность её мужа и родных, история Японии до того предела, до которого Митико её знала. Англичанин, казалось, открывал новый мир через неё. Этот горящий взгляд широких иноземных глаз Митико запомнила навсегда. Когда поток вопросов англичанина наконец иссяк, она перешла в контратаку – этот варвар и его далёкая страна интересовали её чрезвычайно.

Через два дня англичанин вернулся, чтобы учиться у неё японскому языку и правилам этикета. Он вёл дела в Японии, и для него было очень важно не выглядеть невоспитанным. Так Митико стала учительницей японского языка. Иностранцы платили ей за возможность научиться пониманию её страны, а она, в свою очередь, не только имела источник дохода, причём весьма немалый – иностранцы мало считали иены – но и узнавала об их причудливых странах и обычаях.

В один из дней середины октября девятого года Сёва¹ или 1934-го года по календарю иностранцев порог дома Митико переступила невероятная иностранка. Светловолосая и зеленоглазая с лицом, которое создано для улыбки, но на котором улыбка была весьма редким гостем. Иностранка не была молодой, она была больше чем на десять лет старше Митико, а весь облик её дышал скитанием. Митико трудно было объяснить себе это, но она сразу поняла, что эта иностранка идёт по миру шагом, отягощённым грузом дурных воспоминаний.

Иностранку звали Натальей, но видя трудности Митико, она разрешила называть себя Наташей или Натой. Она не очень хорошо говорила по-английски, но очень неплохо по-французски и здорово по-немецки. Для Митико это был клад – её французский был плох, а немецкий не имел места быть. Так Митико стала учить Нату японскому, и сама училась у неё тем языкам, которые Ната знала. Через время пятницы стали самыми желаемыми, самыми ожидаемыми днями в жизни Митико – Ната приходила именно по пятницам. Митико поняла, что влюблена. Именно влюблена, а не просто очарована, как это часто бывало с ней прежде.

Жизнь превратилась в бесконечное ожидание пятницы. В одну из пятниц Ната осталась на всю ночь. Для Митико это было в новинку, а Ната была, как выяснилось, весьма опытна в подобных делах. Она целовала Митико настолько буднично и привычно, что у той скоро вовсе пропало ощущение неестественности их чувства. Тогда же Митико выяснила, что эта волшебная иностранка была совсем не той, кем казалась изначально. Оказывается, ни французский, ни немецкий не были для неё родными – родным для неё был русский.

Русские были намного более редкими гостями в Японии, чем англичане и французы. Митико мало знала об их стране. Она знала, что это очень большая страна, что там очень холодные зимы, а люди, живущие там, суровы и бородаты. В старые времена их бы назвали северными варварами. Тридцать лет назад Япония вела с Россией войну, и эта война была одной из самых тяжёлых в истории, пусть и разрешилась успехом Империи. Отец как-то рассказывал Митико, что во время той войны бывал в лагере, где держали русских военнопленных. Он работал тогда художником в газете и хотел посмотреть на врага вживую, чтобы потом изобразить его на рисунке, показывающем славную победу Японии. Отец говорил, что это помешало, а не помогло – те, кого он увидел, вовсе не были похожи на униженных покорённых варваров, которых ему требовалось изобразить. Отец всё равно сделал рисунок, но больше держа в уме айнов², а не русских.

У Наты не было бороды по вполне очевидным причинам, в остальном же она была именно такой, какой Митико и представляла русских. Вечная обращённая в себя задумчивость, продирающая до костей душевная зима и странная, порой почти бесчеловечная жестокость, в первую очередь по отношению к самой себе. И всё же Митико с готовностью распускала свои волосы для этой иностранки.

Муж Наты работал при германском посольстве, именно отсюда брался её немецкий язык и желание спрятать русскую речь от всех, кроме Митико. Мужа она не любила, но очень уважала и никогда не говорила о нём дурного. Он часто отсутствовал. Такие дни были лучшим временем в жизни Митико – Ната оставалась на ночь и даже не всегда спешила уйти поутру.

Теперь была чёрная, глубокая ночь. Даже Токио затихал в такие часы. Они грели друг друга в осенней промозглости. Дело было сделано, лишь ладони так и остались сцепленными после пика. Митико очень тяжело давался русский, поэтому Ната сейчас, когда разум дремал, говорила с ней по-немецки:

– Тебе, правда, не больно?

– Да, мне хорошо!

– Просто ты почти плачешь, молишь будто бы о чём-то.

– Да, Ната, я плачу от счастья и умоляю продолжать!

– Всё никак не могу привыкнуть к этому.

– А разве женщины иностранцев не делают так? Я имела в виду, другие женщины…

Представить Нату умоляющей Митико не могла совершенно.

– Делают, но это совсем не похоже на то, как делаешь ты. Чувствую себя насильником.

Митико нахмурила брови – последнего слова она не знала. Наташа пояснила подруге значение этого слова, и на лице Митико появилось странное испуганно-извиняющееся выражение:

– Нет, ты не… в общем, ты не этот человек. Я больше не буду так кричать, обещаю!

– Ну, уж нет! Кем же я буду, если буду запрещать тебе кричать от удовольствия? Не беспокойся об этом.

– Хорошо.

Митико чувствовала себя виноватой за то, что заставила Наташу почувствовать себя злодеем, а Наташа чувствовала себя виноватой за то, что теперь Митико опять будет себя в чём-нибудь винить. Она всё время боялась сделать что-нибудь неправильно. Это было мило и отталкивающе одновременно. Наталья была рада, что продолжения этого разговора не последовало. Мир начал подёргиваться нефтяными разводами сна без сновидений.

– Ты иногда начинаешь шептать одно слово, когда уже не владеешь собой. Оно по-русски?

Наталья кивнула, потом поняла, что Митико, положившая голову ей на грудь, не могла увидеть этот кивок и заставила себя ответить вслух:

– Да, это по-русски.

– А что оно значит?

Наташе не хотелось отвечать на этот вопрос. Она выбралась из объятий Митико и села на татами спиной к подруге. Можно было соврать, но врать Наталье тоже не хотелось. Она провела ладонью по своему горяченному лицу, будто бы рисуя на нём морщины кончиками пальцев.

– Это имя. Так звали мою подругу.

Митико молчала где-то минуту. Долго – Наталья успела замёрзнуть насмерть за это время. Наконец, Митико спросила:

– А где она сейчас?

– Она умерла. Это было давно. Давай не будем об этом…

Митико ненавидела Нату в такие моменты. Только что они были самыми близкими существами во всём мире, но теперь Ната в один момент выстроила высокую стену, через которую было не перебраться. Митико положила руку на обнажённую спину подруги – та была очень холодной.

– Ты замерзла?

Наталья вернулась под одеяло, погладила подругу по щеке своим любимым жестом, грустно улыбнулась и только после этого ответила:

– Очень.

– Я могу тебя согреть?

– Ты и так согреваешь меня.

Следующие минуты были для Митико до обидного краткими, потому что были наполнены нежностью. Когда жар ушел, Наталья устроила свою голову на животе подруги и позволила себе закурить. Спать больше не хотелось. Бодрствовать, правда, тоже.

– Расскажи мне что-нибудь о России.

Наталья немного покачала головой – Митико сегодня была любознательна даже больше обычного. Хотя, возможно это Наталья сегодня была необычайно молчалива.

– А что ты хочешь услышать?

– Не знаю, что угодно! Расскажи о городе, в котором ты родилась. Ты говорила, что ты не из Москвы, но никогда не рассказывала о своём родном городе. Как он называется?

– Он называется Екатеринодар.

– А он далеко от Москвы?

Наталья хмыкнула – как и многие иностранцы, Митико все расстояния в России мерила от Москвы.

– Да, он довольно далеко от Москвы – около тысячи трехсот километров почти строго на юг.

Наталья знала, что сейчас Митико будет прикидывать это расстояние к Японии. Она почувствовала, как подруга гладит её по волосам. Через минуту Митико задумчиво произнесла:

– Хм… примерно, как от Токио до Кагосимы… Он на границе России?

– Совсем нет, хотя много лет назад был.

– А что означает это название? Или в России названия городов ничего не значат?

– Название города всегда что-то значит. Его название означает «Подарок Екатерины».

– А кто этот Ека… Кто сделал этот подарок?

– Екатерина, это русская императрица, она правила полтора века назад. А подарок потому, что Екатерина подарила землю, на которой был построен город, казакам. Казаки, это что-то вроде русских самураев.

Митико зашевелилась и села, Наталье тоже пришлось сесть.

– Ты так сказала, как будто она действительно правила, как Государь…

– Так и было. Она была императрицей… как это сказать? Тэнно!

– Но ведь Тэнно, это только мужчина. Тэнно, это… Хозяин неба. Неужели в России Государем была женщина?

– Была и даже не единожды.

– Но как мужчина мог терпеть женщину-императора?

– Ну, Екатерину мы всегда называли Великой. Судя по делам, совершённым мужчинами при её правлении, они терпели её с большим удовольствием и искренней любовью.

На лице Митико появилось задумчивое выражение. Наталья убрала густые волосы подруги назад, открывая её оттопыренные уши – Митико всегда прятала их за причёской, а Наталье эти части Митико нравились не меньше всех остальных. Она не выдержала и поцеловала подругу в лоб, одновременно мягко опрокидывая на постель. Митико не сопротивлялась и легла, Наталья легла рядом. Митико немного неожиданно спросила:

– Ты говорила, что твой муж вернулся. Как у него дела?

– Вроде всё хорошо. А к чему ты спросила?

– Ты осталась на ночь, это обычно не случается, если он дома.

– А он не дома. Уехал в Йокогаму на второй день после возвращения. Я не хотела быть одна сегодня. Ничего, что осталась?

– Ты же знаешь, я всегда только рада этому.

– Знаю, Митико.

Ладони вновь были сцеплены, слова сказаны, наступало время сна. Митико спросила с закрытыми глазами:

– А в твоём городе было море?

– Нет, море было рядом, всего в ста верст… километрах. На самом деле даже два моря были рядом.

– Ух, ты! Какие они?

– Не знаю, я ни разу не бывала ни на том, ни на другом.

– Жаль… А каким было море, когда ты увидела его впервые?

– Оно было замёрзшим.

Глава 3

Несчастный случай

Когда ты встречаешь свой двадцать второй день рождения в полном одиночестве, на продуваемом злыми ветрами поле, запутавшись в колючей проволоке, как муха в паутине, ты либо становишься истово верующим, либо социалистом. Райнхард стал социалистом. Вытащивший его с того поля Йогги Леманн тоже в итоге стал социалистом, правда, здесь дело было скорее в рабочем происхождении, чем в военно-религиозном опыте. С тех пор прошло двадцать лет. Двое изрядно побитых жизнью друзей уже неделю сидели в Шанхае и через два дня должны были отправиться в Японию.

В германском посольстве в Токио знали об их приезде. Там ждали двух журналистов из берлинской «Дойче Альгемайне Цайтунг», которые должны были заняться написанием репортажей о Японии, её традициях и политике. В Германии в отчаянном поиске союзников против СССР ныне Японией очень интересовались. Такова была «легенда» агентов Главного управления государственной безопасности НКВД СССР Райнхарда Циглера с агентурным псевдонимом «Макс» и Йоахима Леманна, которому отводилась роль радиста-шифровальщика в забрасываемой группе.

Их задача выглядела предельно ясно: Циглер и Леманн, пользуясь созданной «легендой», должны были войти в окружение германского посла в Японии фон Дирксена и сообщать в «Центр» о настроениях и новостях в посольстве, а также об интенсивности дипломатического общения между Японской империей и Третьим рейхом. Помимо этого, Райнхард должен был искать информаторов в японской армии, флоте и политике – везде, где только можно.

Циглер сотрудничал с советской разведкой с 1927-го года. В основном работал в обширной агентуре, развёрнутой в Германии, но имелось и несколько командировок. Ещё одно растерянное лицо в целом море растерянных лиц эпохи. Железный крест и бескрайнее разочарование вместо военной пенсии. Иногда Циглер чувствовал себя предателем Родины, работающим на старого врага, но потом он выходил на улицу и видел, как коричневая чума всё больше захватывает Германию. У него было бы не так много претензий к коричневой чуме, если бы та не тянула за собой новую волну милитаризма. Пускай карта Европы сильно переменилась с 1914-го года, одно её положение осталось незыблемо – война Германии против всех могла привести Германию лишь к поражению. А на проигравшей стороне Циглер уже бывал и накрепко усвоил, что сторона эта не блещет удобствами и комфортом.

Нынешнее дело казалось агенту Максу немного обидным – работать на благо скорейшего освобождения Германии от нацистов, это одно, но ехать на другой край света, в Японию, чтобы выуживать слухи из посольства, это совсем другое. Впрочем, дисциплинированность всегда была одной из добродетелей Райнхарда.

История Йоахима Леманна носила всё менее идейные и всё более реакционные черты. Бессмысленно промыкавшись до второй половины двадцатых и споткнувшись обо все неприятности эпохи, Леманн легко пошёл на сотрудничество, предложенное старым товарищем Циглером. В 1931-ом он уехал в Москву, где прошёл обучение в школе радистов-шифровальщиков, а после этого оказался в Польше, в составе группы действовавшей при Министерстве обороны. Получив направление в Японию, Циглер сам попросил рассмотреть кандидатуру старого друга в качестве радиста в создаваемой группе. К счастью, Леманн оказался не занят, и «Центр» решил прислушаться к пожеланию резидента.

Пароход уходил послезавтра с утра, а сегодня старые приятели решили немного покутить. Рейхсмарки, которые у них были для обмена на иены в первый период, ясное дело, были неприкосновенны, но вот местных денег, выданных шанхайским «контактом» на восемь дней бытования в этом городе, оставалось более чем необходимо. Идея поступила от Йогги, и Райнхард не увидел причин отказаться. Шанхай угнетал Циглера. Тысячи лиц каждый день, даже в Международном сеттльменте³, несмолкающий гомон, грязь и кромешная нищета в китайской части города, по сравнению с которой даже Германия начала двадцатых была вполне благополучна. По представлению Райнхарда что-то похожее ждало его и в Токио, кроме разве что нищеты. Хорошая попойка на фоне подобных перспектив была очень кстати.

– Не грусти, Циглер! Скажи-ка мне лучше, как это мы с тобой оказались так далеко от дома?

Они были в довольно богатом месте, которое при этом считалось китайским заведением. Кроме них здесь обнаруживалось только одно европейское лицо, весьма обескураженное и растерянное. Циглер намеренно выбрал именно такое место – пускай «легенда» и позволяла им, в общем-то, быть собой, всё же слишком рисковать не стоило. Райнхард отпил весьма дурного пива и ответил:

– Ну, лично я сдуру записался добровольцем осенью 14-го – кажется, именно тогда всё и полетело к чертям.

– Не знал, что ты был добровольцем… А вот меня призвали. Меня и так должны были призывать, но тут получилось, что не на подметание плаца, а на войну… Это что же получается, что у меня и выбора вовсе не было?

– Да, не было. Вот так нас сюда и занесло, дружище – не в той стране и не в ту эпоху мы решили родиться. Для того и делаем то, что делаем – чтобы те, кто будет после нас, родились в правильной стране и в правильную эпоху. Просит!

– Ага, Циглер, просит!

Райнхард сделал несколько больших глотков, потом убрал бокал от лица и увидел хитроватый прищур друга:

– А я ведь помню, как ты разглагольствовал о том, что важно только то, что делаешь для других. Это вообще не к месту было в окопе.

– А мне кажется, что там этому было самое место.

– Хорошо ты устроился, Циглер – тепло и сухо. Тогда воевал за кайзера и оправдывал себя заботой о других, теперь за Коминтерн, а оправдание то же самое!

Леманну хватило ума говорить негромко, но Райнхард всё равно оглянулся вокруг в поисках навострённых ушей. Ничего похожего рядом не было.

– Не шуми, Йогги – наше дело шума не любит. Оправдание, может, у меня прежнее, да вот только сам я сильно изменился. И если уж на то пошло, то твоё оправдание в чём?

– А причём здесь я? Меня призвали. Призвали в 14-ом, призвал ты в 28-ом.

– Так кто здесь хорошо устроился, Йогги? Хочешь сказать, что если бы тебя призвал Гитлер, ты бы и за ним пошёл? А своей головы у тебя нет?

– Почему нет? Есть. Моя голова подумала и решила, что лучше быть живым. Этим я и занимаюсь. В этом моё оправдание. Гитлер тащит страну к новой войне, которую мы опять проиграем. Мне уже повезло один раз вернуться с войны, но испытывать свою удачу снова я не хочу.

Циглер улыбнулся – Леманн немного врал сам себе, и Райнхард это прекрасно понимал:

– Справедливо, дружище! Мне вот только вспоминается момент один: помнишь, я в проволоке запутался в марте 16-го? Меня ранило в ногу, я повалился на заграждение, а заграждение повалилось на меня. Рота ушла вперёд, потом откатилась, а меня забыли. Я, кстати, кричал. Всё горло себе изорвал – больно было неимоверно… и умирать ещё очень не хотелось. Только к ночи я затих – сил больше не было. Помню, что когда пришёл в себя, то увидел небритую грязную рожу, которая мне кривозубо улыбнулась, сказала: «держись, дружище» – и взвалила на свою спину. Вы двое ведь рисковали с Вольфи. В темноте прошли от нашего окопа… сколько? Двести пятьдесят, триста метров? Гауптман потом чуть голыми руками вас обоих не придушил. Кстати, прав был бы полностью, если бы придушил – сам знаешь. Скажи-ка мне, Йогги, тогда твоя голова тоже думала только о том, чтобы быть живой?

Леманн ничего не ответил на этот вопрос. Он хмыкнул и отпил пива из очередного бокала. Потом неожиданно спросил:

– А сколько в итоге в банк положили?

– Ты про что?

– Ну, помнишь, мы, когда узнали о том, что всё кончилось, решили создать ротный «общак»? Дураки были… Я лично пятнадцать марок скинул.

Идея была не такой уж дурной. Родилась она ещё в 1916-ом и изначально выглядела весьма экстремально – каждый, исключая офицеров, скидывает в кассу по пятнадцать марок, а последний, кто останется в живых, забирает весь банк. Гауптман прознал и надавал по шее за такие инициативы. В итоге идея трансформировалась в создание чего-то вроде фонда взаимопомощи. Со всех, кто числился в роте к концу войны, собрали те же пресловутые пятнадцать марок и передали гауптману, который от себя добавил целую сотню. После демобилизации гауптман положил их в банк под небольшой процент. Планировалось, что в случае трудностей каждый из бойцов сможет обратиться к гауптману и взять часть денег, которая позволит ему протянуть до лучших времен. Благая идея без шансов на реализацию. Была ещё идея насчёт ежегодных взносов в этот фонд, но вот она развалилась ещё в декабре 18-го, сразу после столкновения с непрезентабельной послевоенной реальностью. Отчего-то воспоминания о тех деньгах вызвали у Райнхарда сильную печаль. С годами даже само течение времени стало причинять ему боль. Возможно, так и выглядела старость.

– В начале декабря 1918-го года гауптман открыл счёт в «Берлинер банк», куда положил тысяча двести сорок марок.

– Интересно, что с ними сейчас?

– Неинтересно. Их нет. Гауптман погиб в 1920-ом, банк разорился в 1922-ом.

Немного неожиданно для Райнхарда Йогги рассмеялся, услышав эти запоздавшие новости. Не видя ничего иного, Циглер поддержал этот смех.

Через час они засобирались в гостиницу. Был уже поздний вечер, но идти было сравнительно недалеко. Улицы, наконец, почти опустели. Леманн немного покачивался при ходьбе, да и Райнхард чувствовал себя выпившим. Им оставалось лишь перейти на другую сторону улицы, пройти ещё несколько кварталов, подняться в свои номера и крепко обняться с подушками. Циглер сделал несколько шагов по проезжей части, а затем услышал громкий механический визг. В следующее мгновение из-за угла вылетел грузовик, совсем забывший о существовании тормозов. Он нёсся прямо на Циглера, ослепляя его пронзительным пламенем своих фар. А агент Макс застыл на полушаге и отупело уставился на смерть, которая явилась к нему не в виде мрачной фигуры с косой и даже не в облике французского солдата – смерть была трёхтонным грузовиком. В тот момент, когда беспощадный свет фар уже заслонил собою все сущее, какая-то сила вдруг толкнула Райнхарда в спину. Он никак не мог ей противиться и полетел в сторону с пути неуправляемой машины. В следующее мгновение Циглер услышал звук. Теперь все сущее было заслонено одним этим звуком. Оглушительным звуком мощного удара твёрдого о мягкое.

Райнхард пришёл в себя уже через несколько секунд и обнаружил себя лежащим на грязной мостовой. Он резко перевернулся на спину и посмотрел на дорогу. На том месте, где Циглер стоял всего пару мгновений назад, теперь лежало чьё-то тело. Тело было «чьё-то», потому что даже в уме Райнхард не хотел произносить фразу: «тело Йогги Леманна». Грузовик остановился, проехав после столкновения ещё пару десятков метров. Когда Циглер начал вставать на ноги, грузовик вновь тронулся, затем резко дёрнулся вперёд и начал уезжать. Райнхард не нашёл ничего лучше, чем достать пистолет и несколько раз выстрелить по улепётывающему мерзавцу. К сожалению Циглера, грузовик это не остановило.

Райнхард прислушался к себе. Он больно ударился грудью о бордюр при падении, да получил несколько царапин и ссадин – вроде бы на этом было всё. В следующую секунду Циглер уже был рядом с Леманном, который совершенно не двигался, но всё ещё был жив. Райнхард аккуратно перевернул его на спину. У Йогги была страшно сломана левая нога – из голени торчал обломок большой берцовой кости, а сама нога вывернулась под неестественным углом. Это только то, что сразу бросалось в глаза. А в уши сразу бросился хрип в дыхании Леманна. Йогги был в сознании. Он усмехнулся, но тут же скривился от боли.

– Глупо получилось…

– Не говори, не трать силы впустую. Сейчас я вправлю тебе кость, а ты постараешься изо всех сил и не заорёшь от боли.

– Оставь. Я нежилец.

– Не мели чушь!

– Оставь, я сказал! Задание, агент Макс! Мои документы во внутреннем кармане пиджака. Бумажник тоже забери – там фотографии и Железный крест.

– Да пошел ты, я не брошу тебя здесь!

– Бросишь, не спорь. Ключи к шифру в номере, в моем чемодане, в тайнике… найдёшь…

Райнхард не хотел, противился всей душой, но всё же забрал из кармана пиджака Леманна паспорт и бумажник. Йогги кивнул, а после этого неожиданно сильно оттолкнул Циглера от себя.

– Проваливай, дружище!

– Я вызову скорую помощь.

– Я не уверен, что она здесь есть, да и… лёгкие пробиты, ниже груди ничего не чувствую, а в груди чувствую только боль. Впрочем, как хочешь… Прощай, Циглер.

Райнхард встал и приказал себе успокоиться.

– Хочешь, я пристрелю тебя?

– Нет, предпочитаю захлебнуться кровью… Уходи, скорее!

– Прощай, Йогги.

Глава 4

Гости

Обыкновенно токийское немецкоязычное общество встречалось в доме у посла фон Дирксена. Старый, ещё имперской закалки дипломат производил впечатление человека флегматичного и уставшего, однако вполне искренне интересовался всеми возможными новостями из Европы, даже теми, которые не касались непосредственно его работы.

Вильгельм с Натальей были частыми гостями в доме посла. Для Вильгельма это было частью работы, а Наташе просто нравилось сопровождать мужа, что изрядно удивляло даже её саму. Скорее всего, дело было в том, что обстановка подобных посиделок почти всегда разительно отличалась от берлинских официальных вечеров, пропитанных насквозь политикой и криками – прямо как у большевиков. Сам фон Дирксен в партии не состоял, свастикой не укрывался, крикунов не жаловал. Зато ценил разговоры об искусстве и культуре, а также хорошую музыку.

В этот вечер в доме фон Дирксена собрались: сам посол, что разумеется; военный атташе Ойген Отт; экономический атташе Вильгельм Хартманн с супругой; двое младших работников посольства и несколько предпринимателей – некоторые из них тоже были с супругами. Разговоры были всё больше праздные и простые. Все ожидали двух берлинских журналистов, прибывших из Шанхая только вчера вечером и приглашённых фон Дирксеном в гости. Вильгельм просветил Наталью о том, что эти двое должны были прибыть ещё неделю назад, но задержались в Китае. Задерживались господа журналисты и теперь.

Сегодня Наташе было скучно здесь. Журналисты её не очень интересовали, а особенных друзей, кроме мужа, у неё среди сегодняшних гостей посла не было. Разговоры о «варварских традициях» японцев вызывали у Натальи отторжение, а именно эта тема отчего-то оказалась центральной в сегодняшних беседах. Вильгельм жаловался на то, что местные не хотят учить европейские языки, а некрасивая женщина визгливым голосом вещала о том, что безбожность японцев делает их дикарями. Она приходилась женой антиквару, который вполне преуспевал в продаже богатым японцам предметов европейской старины, но совершенно не преуспевал в урезонивании своей раззадоренной супруги. Хозяин дома сонно поглядывал на своих гостей сквозь стекла очков и, казалось, получал от их шумливости вполне искреннее удовольствие.

В один из моментов в гостиную вошли двое мужчин. Один возрастом чуть за сорок, красивый, немного растерянный, слегка прихрамывал. А второй… Наташа смотрела на него во все глаза. Чёрные волосы, тёмные глаза, бледная кожа и абсолютно непроницаемое лицо, которое, казалось, отрицало саму возможность изображения ярких и глубоких чувств. Как же ей хотелось не узнать эти черты и их носителя, но сомнения отступали с каждой секундой. И тогда ей захотелось уничтожить это лицо.

Правая рука обрела собственную волю и незаметно для своей владелицы переместилась к сумочке – в сумочке лежал небольшой пистолет, без которого Наталья не выходила из дома никогда. Она отдёрнула руку от сумочки и заставила себя успокоиться. Наташа искала взгляд черноволосого, но он будто специально избегал её. Это не было странно – на его месте Двуреченская тоже боялась бы встретиться с собой взглядом. Наконец, он перестал блуждать. Черноволосый заглянул в её глаза, и Наталью сдуло мощным порывом ледяного ветра. Теперь ей пришлось прятать взгляд.

Наташе захотелось вырваться из этой удушливой четырёхстенной клетки, убежать, куда глядят глаза, но она заставила себя остаться на месте, надела на лицо умеренный интерес и попыталась услышать начавшийся разговор, несмотря на оглушительный стук собственного сердца. Одного из них звали Райнхард Циглер. Черноволосый назвался Йоахимом Леманном. Гости немного устроились, улыбнулись глуповатым ободрительным шуткам, какие произносятся, чтобы создать у новичка ощущение, что ему здесь рады, и получили свои напитки. Теперь пришло время фирменного допроса от фон Дирксена. Через этот допрос проходили все новоприбывшие в их маленькую немецкоязычную компанию.

– Что же привело вас двоих в Японию?

На этот вопрос ответил Циглер. Очевидно, право вести разговор было предоставлено ему:

– Мне довелось довольно много путешествовать по миру, господин посол. Я бывал во Франции, в Англии, в США… теперь вот побывал в Китае. Но согласитесь, это лишь малая часть мира! Сплошь Старый цивилизованный Свет, кроме Китая. Даже Америка, несмотря на то, что находится в Новом Свете, всё же являет собой ту же самую старушку Европу, просто под другим углом. Но ведь самое интересное кроется в стороне от проторенных маршрутов! Мне хотелось бы увидеть и познать Индию, Австралию, Россию, Японию… Все страны, до которых ходят корабли и летают самолеты! Однако в Индии и в Австралии британцы, а в России большевики, поэтому я решил начать с Японии.

Циглер замолчал и улыбнулся. Наталья хмыкнула немного громче, чем хотела – ответ этого человека был витиеват настолько же, насколько не соответствовал заданному вопросу. Фон Дирксен рассеянно кивнул и обратился непосредственно ко второму журналисту:

– А вы, господин Леманн? Не тушуйтесь – так далеко от дома негоже землякам не доверять друг другу.

– Хорошо, господин посол. Я фотограф. Любитель, конечно. Япония хранит целый клад удивительных образов природы и человека, почти не запечатлённый европейцами – хочу взять из этого клада пару-тройку монет. Кроме того, работа. Точнее, это фотография кроме работы. Буду писать о местных традиционных спортивных развлечениях. В Германии это многим будет интересно.

В разговор немного неожиданно вмешался солдафонистый Отт:

– О, да! Это очень интересно! Особенно единоборства и фехтование. Всё это настолько не похоже на состязания привычные нам! Представьте себе, господин Леманн: у японцев очень популярна борьба между огромными толстяками. Двое парней, каждый весом по сто пятьдесят килограмм, а то и больше, пытаются выкинуть друг друга из круга. За этим наблюдают тысячи человек, а иногда даже император приходит посмотреть на это зрелище!

Леманн безжизненно-вежливо улыбнулся и кивнул:

– Что же, в таком случае я хотел бы попросить вас о помощи, господин Отт. Я не знаю японский, и поиск интересного материала для статей по этой теме видится мне весьма трудной задачей. Было бы здорово, если бы вы смогли указать мне, на что стоит обратить внимание и к чему стоит прислушаться. Если это будет не очень обременительно для вас, конечно.

– Разумеется, господин Леманн, с большим удовольствием!

Фон Дирксен поспешил прервать военного атташе, почуявшего соратника по интересам, и задал вопрос, который привлёк внимание Натальи много больше, чем разговоры о борьбе толстяков:

– Господин Леманн, у вас немного странный говор, откуда вы родом?

Черноволосый ответил легко и без всякой заминки:

– Я из Москвы, господин посол. Мой прадед происходил из Саксонии, из Хемница. Он переехал в Россию в 1850-х, а я в Германии впервые оказался только в 19-ом году.

Ответом на эти слова стала вязкая тишина. Столкновение с недавним прошлым частенько вызывало в их маленькой компании оцепенение. Наталья не попала под это оцепенение. Она точно знала, что Леманн лжёт. Лжёт во всём, начиная со своего имени и заканчивая национальностью. Двуреченская смотрела на него и не могла понять, как и зачем этот человек здесь оказался. Из всего, что сказал «Леманн», только одно было правдой – он действительно был родом из Москвы. В действительности его звали Иваном Алданиным, он был сыном надворного советника Андрея Ивановича Алданина, а ещё Наташа уже семнадцать лет считала его мёртвым.

Установившуюся тишину нарушил хозяин дома, вновь обратившись к Циглеру:

– Господин Циглер, ваш интерес к путешествиям понятен и похвален, но чем, собственно, вы будете заниматься в Японии?

Мысли своевольно вились и запутывались, но Наталья заставила себя следить за разговором очень внимательно – это могло быть важно. Циглер ответил:

– Новости. Специальный корреспондент, если угодно. Буду писать о делах посольства, о германско-японских отношениях, ну и просто сообщать о том, что здесь происходит, на Родину. На досуге постараюсь заняться написанием книги о Японии. Хочу понять их, залезть им в душу.

– И что же вы хотите там найти?

– Пока не знаю. Просто… мне кажется, что мы очень мало понимаем… причём, не только японцев, но иностранцев вообще. Обычно мы всё сразу сводим к очевидным стереотипам. Японцы обязательно самураи в кимоно, испанцы всё время убегают от быков, итальянцы ленивы, но поголовно хорошо рисуют… немцы, если угодно, все до одного всё время едят одну только квашеную капусту с сосисками, а из напитков признают лишь пиво. Но ведь жизнь большинства людей совершенно другая!

Во всём свете люди тяжело работают изо дня в день, чтобы прокормить себя и своих близких. Это объединяет нас, даже роднит. Многие в нашей стране смотрят на Америку и думают, что это страна возможностей, где у тебя всё получится сразу и легко. Но я видел, как люди работают там – их хлеб с маслом достаётся им ничуть не легче, чем нюрнбергским лавочникам, лондонским докерам или токийским носильщикам.

– То есть вы хотите сказать, что люди на Земле ничем не отличаются друг от друга?

– Нет, в том-то и дело, что отличаются! Просто эти отличия намного глубже внешних признаков и тех самых стереотипов, не на пустом месте возникших, кстати. Меня интересуют как раз эти различия. Почему немец и японец, оказавшись в одинаковых ситуациях, поведут себя по-разному?

Жене антиквара ответ на этот вопрос был известен:

– Ну, здесь всё просто – мы более цивилизованные, чем они, поэтому там, где они трусят, мы стоим твёрдо.

– Позвольте, фрау – боюсь, что здесь всё не так просто. Это естественно для человека – ставить равенство между понятием «другой» и понятием «плохой». Но ведь иногда поведение человека другой культуры оказывается более рациональным, чем наше собственное. Наш способ поведения определяется не в последнюю очередь нашим окружением и воспитанием. Вот мне и интересно, что в окружении и воспитании иностранцев делает их не такими, как мы? И если уж на то пошло, что делает нас нами?

В Европе со времён открытия Японии миру видели лишь одну её сторону: самураи, женщины в расшитых кимоно, нынешний милитаризм. А мне хочется увидеть другую сторону: быт рабочих и ремесленников, быт семьи, воспитание детей…

Вечер продолжался в подобном ключе в течение ещё примерно часа. Харизматичный Циглер болтал за двоих, отвечая на вопросы и вступая в диспуты. Иван Алданин вполне комфортно чувствовал себя в его тени и всё больше молчал. Военный атташе рассказывал ему о японских единоборствах с жаром искреннего ценителя. Иван кивал и поддакивал – у него достаточно убедительно получалось выглядеть заинтересованным.

Наконец, к десяти часам все начали разбредаться. Наталья уже с трудом удерживала себя на месте. Умом она понимала, что не стоит искать встречи с Иваном, по крайней мере, прямо сейчас, но только ум в этой битве никаких шансов на победу не имел. Ей нужно было увидеться с Алданиным один на один. Сегодня. Немедленно. Вильгельм зевнул и положил руку ей на плечо:

– Ну что, пойдём домой, дорогая?

– Иди, Вилли, я ещё немного побуду.

Он посмотрел на неё тяжелым взглядом – разумеется, он заметил интерес жены к спортивному журналисту Леманну. Эти взгляды украдкой, это едва скрываемое волнение. Вильгельму даже показалось, что Ната узнала Леманна, что видела его не в первый раз. Это было обидно. Ему нужно было очень немного от жены – спокойные вечера и ощущение нормальной семьи. Ната давала ему и то, и другое, а он взамен не заставлял её себя любить. Но в такие моменты Вильгельм буквально чувствовал, как у него растут рога. Он справился со своим возмущением и подавил гнев. Как всегда. Вильгельм понимал, что он может встать в позу, может сказать: «но я ведь муж!», может попытаться принудить её, но тогда те самые спокойные вечера в объятиях близкого существа и ощущение нормальной семьи пропадут без следа. Ната просто исчезнет из его жизни, как уже чуть не исчезла однажды. Вильгельм прикрыл глаза, потратил силы на то, чтобы изобразить у себя на лице улыбку, и в очередной раз поблагодарил Бога за то, что у них с Натой так и не вышло сделать детей. Потом он наклонился к её уху и сказал так, чтобы услышала только она:

– Ната, пожалуйста, сделай всё так, чтобы я об этом не знал.

Она резко повернулась к нему, Вильгельм увидел молнии в её глазах и в душе даже обрадовался этому, но черты её лица почти мгновенно смягчились, Ната грустно улыбнулась, погладила его по щеке и произнесла:

– Не беспокойся, Вилли, не узнаешь… Жаль, что в немецком языке так мало слов для благодарности.

– Скажи по-русски.

Глава 5

Под клёном

От дома посла фон Дирксена Циглер с Алданиным направились пешком. Это было хорошо для Натальи. Она увязалась за ними, держась на некотором отдалении. Токио постепенно ложился спать. В последние часы уходящего дня этот город будто вспоминал самого себя эпохи рубежа веков. Будто со старых открыток врывались в прохладную осеннюю темень те времена, когда Токио ещё не был забит автомобилями и проводами. Наталья не вполне могла объяснить себе то, что происходило с этим городом к ночи. Фонари продолжали светить, автомобили спешить, неоновая реклама звала в самые шумные места, простая реклама лезла из каждой стены, даже люди не успокаивались в домашних заботах, а продолжали спешить по своим делам до самого позднего часа, и всё же запах Токио менялся.

Двое впереди остановились на перекрёстке и начали говорить о чём-то. Наталья укрылась за углом ближайшего дома, чтобы избежать случайных взглядов, брошенных назад. Старая японка, тащившая за собой тележку, остановилась и посмотрела на неё с изумлением, а после заспешила прочь, непрестанно ворча о «безумных иностранцах». Наталья улыбнулась словам старухи, аккуратно выглянула из-за угла и увидела удаляющуюся фигуру Циглера. Ивана Алданина у перекрёстка уже не было.

Двуреченская пробормотала под нос немецкое ругательство и выбралась под свет фонаря. Это никак ей не помогло – Алданин как сквозь землю провалился. Наташа быстрым шагом прошла до перекрёстка, на котором останавливались Циглер с Алданиным, и огляделась по сторонам. Справа отсюда был виден угол здания гостиницы, в которой вполне могли жить эти двое, а дорога налево от перекрёстка вела, насколько помнила Наталья, в один из богатых районов города. Был ещё путь вперёд – в неосвещённый парк, который не закрывали на ночь. Циглер в одиночестве ушёл в сторону гостиницы, значит Алданин, если он всё же не привиделся ей этим странным вечером, направился, либо к особнякам больших чинов, либо в тёмный парк.

Наталья закурила. Она неотрывно смотрела на черноту парка. Отчего-то она совершенно не сомневалась, что Алданин направился именно туда. В таком мрачном лишённом всякого тепла и света месте он был бы в соответствующем себе окружении. Двуреченская затравленно глядела на парк, а он, в свою очередь, хищно озирал её, как зачарованный лес из детской сказки. Ей очень не хотелось входить в этот лес. Сигарета догорела. Нужно было решаться. Наталья достала из сумочки пистолет, взвела его и решительно шагнула в сторону умирающих деревьев.

Холодало. Сейчас Наташа явственно чувствовала приближение зимы, хотя на дворе был только октябрь. Деревья обступили её сразу же, как только Наталья вошла в парк. Какие бы причудливые формы их голым ветвям не придавало её напряжённое сознание, деревья не могли напугать Двуреченскую. Сейчас она боялась лишь человека, который скрывался где-то впереди, и грядущей встречи с ним. Была ещё одна вещь, которой Наташа по-настоящему боялась – что эта встреча так и не состоится.

В один момент он выступил из черноты плотной тенью:

– Добрый вечер, Наталья Константиновна.

– Добрая ночь, Иван Андреевич. Подойдите ближе, но без глупостей – я вооружена.

– Действительно?

Плотная тень превратилась в мужскую фигуру. Эта фигура продолжала неумолимо приближаться. Когда между ними осталось не более десяти шагов, Наталья навела на Алданина пистолет.

– Стойте!

Это не подействовало. Иван даже не замедлился, увидев пистолет в её руках. Наталья поняла, что не выстрелит. Ей хотелось этого, но рука перестала быть послушной ей, стала ветвью дерева с застрявшей между ветками растрёпанной цветной лентой-пистолетом. Наталья отступила на шаг назад, потом ещё на один. Иван был уже настолько близко, что она могла рассмотреть его лицо – оно было спокойно и вовсе не несло на себе печать страха. Алданин был абсолютно уверен в собственной смертности, а потому ничего не боялся.

Наталья упёрлась во что-то спиной. Она в растерянности пошарила левой рукой и нащупала грубую, сырую кору дерева. Иван был уже в пяти шагах от неё. В трёх. В одном. Она задрала руку с пистолетом выше головы и упёрла короткий ствол в левый висок Алданина. Он будто вовсе не заметил этого. Иван неотрывно смотрел ей в глаза, раздевая до самых костей. Потом положил руку на её правое запястье и медленно перевёл ствол пистолета со своего виска на грудь.

– Мне, как Маяковскому – всегда не хватало духу для того, чтобы умереть от выстрела в голову. Не хватает и сейчас. Лучше в сердце, если соблаговолите.

После этого Алданин закрыл глаза и шумно вздохнул. Наталья вдруг не смогла больше держать пистолет – он упал в мёртвую листву к её ногам, к счастью, не выстрелив от столь грубого обращения. В следующую секунду Наталья уже колотила Ивана по плечам и груди.

– Как ты посмел выжить?! Почему?! Почему? Почему…

Она начала проваливаться в бездну истерики. В один момент Иван грубо перехватил её руки и широко развел их в стороны.

– Как ТЫ посмела не выполнить данное мне обещание?! Ты пообещала, что не оставишь мою сестру даже на краю света, и вот ты здесь, но её я рядом с тобой не вижу.

Эти слова выбили из Натальи весь воздух. Истерика улетучилась, оставив за собой лишь совершенную опустошённость. Мир насквозь почернел, а когда обрёл оттенки вновь, Наталья обнаружила себя крепко обнимающей Алданина. Иван не отвечал на её объятия и держал руки по швам, как какой-то гвардеец. Наталья судорожно зашептала ему на ухо:

– Прости меня, Иван. Да, не исполнила! Да, обманула! Прости… Она мертва. Она погибла в ту же ночь. На льду. Я не смогла…

– Успокойся.

Приказ Алданина, а был это именно приказ, не оставлял пространства для сопротивления. Наталья сразу подчинилась, даже не удивившись собственной покорности. Она оторвалась от Ивана и вновь прижалась спиной к облетевшему клёну. Слова пошли из неё, спрессованные в небольшие колючие сгустки боли:

– Ты остался в том кабаке, чтобы выиграть для нас время. Все вещи тоже остались там. Мы добрались до залива и успели уже довольно далеко уйти от Петрограда. А потом встретили того мерзавца. Он, видимо, специально поджидал таких, как мы. У нас ничего с собой не было, и он приказал Фросе снять шубку. Мы ещё в Москве вшили туда несколько серебряных приборов и серёжек с кольцами, чтобы продержаться в Финляндии первое время – может, он смог их нащупать, когда пытался обыскать Фросю. Она не пережила бы ту ночь без тёплой одежды. Мы обе не пережили бы ту весну без этих побрякушек. Фрося понимала это не хуже меня и не хуже этой сволочи. Она начала сопротивляться, тогда этот ударил её ножом в живот. А я… у меня руки очень замёрзли, пальцы не слушались совсем, я слишком долго возилась с револьвером – не успела ему помешать. Ничего не успела. Я помогла Фросе подняться на ноги, повела обратно в Петроград – это был её единственный шанс… У меня ничего не получилось. Я оставила её на льду, Иван… Она легла на лёд, я упала рядом с ней лицом в снег. И запах, только этот запах везде. И ещё ветер…

Наташа почувствовала, что всё ещё падает, что тонкий лёд под ней проломился, и она стремительно проваливается в ледяную воду, уходя всё глубже. Издалека раздался приказ, направленный неодолимой волей:

– Стой.

И Наталья устояла. Иван смотрел на неё безо всякого выражения. Наташе казалось в этом равнодушии проявление глубокой ненависти и совершенного презрения. Вполовину меньше ненависти и презрения было бы в его крике, в ругани, в гневе. Она захотела спрятаться от этого равнодушия и вновь обняла Алданина.

Через минуту он заговорил:

– Мне просто повезло, Наташа. В самый разгар разборки с той пьянью ворвалась новая пьянь, которая решила, что её касается перестрелка в дешёвой харчевне. Наутро пришёл в себя в своей квартире. Поломанный и без средств, зато живой за каким-то одному Богу известным чёртом. Родни нет, смысла нет, души нет. Только работа есть…

Неожиданно Наталья почувствовала, что Иван ответил на её объятия. Она вдруг стала молодой и слабой. Она только что приехала в Москву, она только что познакомилась с Фросей и ещё видит в ней лишь подругу по литературным поискам. Это было, как полёт над облаками. Но лишь на краткое мгновение. Молодость была надёжно погребена под тоннами песка времени. Наталья снова была в Токио, в осеннем парке и снова прижималась спиной к голому клёну. Иван снова неотрывно смотрел на неё, но теперь на его лице было выражение. Он хотел её. Это не была похоть – так измученный жаждой смотрит на глыбу льда. Алданин приказал:

– Поцелуй меня.

Наталья бросила отчаянный взгляд на огромный мир, открывавшийся за пределами того тесного пространства, в котором она ныне прибывала. Этой птичьей клетки между недомёртвым деревом и недоживым человеком. Она попыталась оттолкнуть Ивана, но это завершилось ничем. Тогда Наталья дала ему пощёчину. Алданин едва дёрнулся, но даже взгляд не отвёл.

– Поцелуй меня.

– Ты не Фрося. Твой поцелуй не оживит её ни на мгновение! А от себя самой я убегаю так упорно не для того, чтобы ты пришёл и заставил меня собою быть!

– Ты бред несёшь, Наташа. Поцелуй меня.

– Отпусти!

Наталья снова попыталась оттолкнуть Ивана и на этот раз ей это удалось. Получив немного пространства, она резко нагнулась и почти сразу смогла нашарить пистолет в листве. Алданин уже снова был совсем рядом, и Наталья вновь приставила пистолет к его виску. Он, как и в прошлый раз, закрыл глаза и глубоко вздохнул, понимая, что, возможно, больше ему дышать не доведётся. Смерти от её руки Иван жаждал почти так же сильно, как и поцелуя. Наташа почти нажала на крючок, она уже представила в уме, как звучит выстрел, но представила она и этот поцелуй. Эта фантазия была не менее причудливой и странной, но Наталья к собственной досаде захотела в ней оказаться. Из двух фантазий она выбрала ту, которая не требовала ничьей смерти.

Иван больше не держал её, но она больше не хотела вырваться. Наталья ощущала спиной неровную поверхность древесного ствола. Теперь не чувство страха, а Иван Алданин прижимал её к сырой коре. Наташе показалось, что лицо её стало раскалённым, как чугун в домне, утратило свою форму и растеклось. В её голове заиграло злое фортепиано. Уже очень много лет Наталья не чувствовала себя настолько восхитительно слабой в чужих руках.

А потом всё внезапно прекратилось. Иван стоял всего в двух шагах от неё, но казалось, удалялся с каждым мгновением. Его лицо вновь было непроницаемо и безразлично, что вновь казалось Наталье признаком лютой ненависти.

– Простите меня, Наталья Константиновна, не стоит нам этого делать. Я бы сказал, что нам не стоит видеться вовсе, но это, судя по всему, не очень-то возможно.

Наталье нечего было на это ответить. Она посмотрела на свою правую руку и не нашла там пистолета, впрочем, Иван тут же передал его ей. После этого он отошёл теперь уже на пять шагов, посмотрел на небо, шумно вдохнул и произнёс:

– Кажется, ночь будет прохладной… Вам далеко до дома, Наталья Константиновна?

– Очень. Как и вам, Иван Андреевич.

Алданин неожиданно легко улыбнулся и отступил ещё. Пять шагов. Семь. Десять. Вскоре Наташа осталась лишь в компании старого клёна.

Глава 6

Последние новости

О том, что Йогги Леманн действительно погиб, Циглер узнал на следующее утро из местной англоязычной газеты, которая писала о трупе европейца без документов и с множественными переломами. Райнхард до последнего сомневался, что «Центр» продолжит операцию. Потеря квалифицированного радиста-шифровальщика, да ещё с «легендой» была почти невосполнима. Однако русские, как ни в чём не бывало, вытащили из рукава джокера в лице хмурого неразговорчивого Владимирова.

Райнхард не до конца понимал, зачем «Центр» продолжил придерживаться «легенды» про двух журналистов. Люди гибнут под колёсами автомобилей каждый день и это не вызвало бы в германском посольстве никаких серьёзных подозрений. Однако «Центр» всё же решил оставить «легенду» в силе и теперь Циглер был вынужден называть Владимирова именем старого друга.

Это порождало всё новые поводы для тревоги у Райнхарда. Например, у него не было вразумительного ответа на возможный вопрос о том, почему их пребывание в Китае продлилось на неделю дольше запланированного. Впрочем, фон Дирксен и его окружение вполне удовлетворились словами о том, что Китай вызвал у них с Леманном интерес, для удовлетворения которого не хватило изначально задуманной недели пребывания. В действительности эта неделя была нужна для того, чтобы сделать Владимирову нужные документы и встроить его в «легенду».

В целом же дела группы агента Макса шли неплохо. Райнхард пробыл в Японии уже три недели и успел немного сблизиться с некоторыми людьми из немецкой диаспоры. Общество, сформировавшееся вокруг фигуры фон Дирксена, оказалось открыто и доброжелательно. Пускай мотивация и личность берлинских журналистов привлекали внимание, Циглер не заметил, чтобы на них с Владимировым был направлен чей-нибудь подозрительный взгляд. Лишь раз, в вечер знакомства с обществом господина посла Райнхарду показалось, что за ними следят, но это чувство вскоре исчезло без следа. Похоже, «легенда» работала.

Возможно в «Центре» были полностью уверены, что подозрений возникнуть не должно, а возможно решили, что плюсы именно этой «легенды» перевешивают минусы. А плюсы действительно были. Например, частые встречи Циглера со своим новым радистом не вызывали ни у кого подозрений. Если верить словам шанхайского «контакта», через несколько месяцев «Леманну» должно было прийти письмо с сообщением о скоропостижной смерти матери. Владимиров немедленно уедет, наладив перед этим передачу данных в «Центр», а его место займёт человек с более надёжной «легендой».

Пока же Владимиров развил деятельность не менее кипучую, чем сам Циглер. Страсть военного атташе Отта к спортивным соревнованиям в целом и к традиционным японским игрищам в частности стала для группы Макса нежданным подарком, которым грех было не воспользоваться. За эти три недели Владимиров успел завязать с военным атташе приятельские отношения. Отт не производил впечатления человека слишком умного или проницательного, зато ему было скучно, а скучающие люди часто бывают разговорчивы.

Сам Райнхард между тем занялся поиском источников информации среди японцев. Создание сети местных информаторов тоже было его заданием, пусть и менее важным, чем работа с посольством. Циглер, следуя советам шанхайского связного, достаточно быстро смог выйти на контакт с японскими коммунистами.

Вообще, словосочетание «японский коммунист» казалось Райнхарду оксюмороном подобным «сухой воде» и «живому трупу». Со стороны японцы производили впечатление людей, поголовно поддерживающих империализм своей страны. Фигура самого императора обладала просто-таки священным ореолом, а его решения не подлежали никакой общественной критике. Впрочем, Россия до Войны тоже казалась Циглеру страной, где царская власть совершенно незыблема именно из-за отношения к ней забитого и необразованного народа. Вышло иначе.

Японских коммунистов били. Били беспощадно. Полиция разгоняла собрания и арестовывала активистов. Цензоры зарезали любые статьи или книги, которые казались им разносчиками коммунистических идей. Почти все видные партийцы либо были арестованы, либо находились под плотным колпаком Кэмпэйтай⁴, так как воспринимались именно как потенциальные предатели в случае войны.

Такими методами к середине тридцатых японские коммунисты были доведены до состояния раннехристианских общин в Римской империи. Глубоко законспирированные одиночки или маленькие ячейки, оторванные от друга, видящие провокаторов даже в зеркале, лишённые единого командования. И всё же они могли быть полезны.

На Рё Ватанабэ Циглеру дал наводку ещё шанхайский «контакт». С девяти утра до шести вечера Рё был полностью преданным Империи гражданским чиновником в Министерстве военно-морского флота. С шести вечера до девяти утра Ватанабэ становился, по крайней мере на словах, преданным сторонником дела Маркса и Ленина. Насколько Райнхард мог судить, Ватанабэ был профессиональным предателем. Связной предупредил Циглера, что задействование Рё Ватанабэ в резидентурной сети будет стоить немалых денег. Райнхарда всегда настораживали такие люди – ему больше нравилось работать с идейными. В ином случае Циглер предпочёл бы вовсе отказаться от услуг подобного человека, но Ватанабэ имел ценные связи и источники информации в Министерстве флота, кроме того за годы торговли Родиной он успел развернуть собственную небольшую сеть информаторов, услуги которой могли быть весьма кстати для Райнхарда.

В этот вечер у них была назначена встреча в одном из заведений в Гиндзе⁵. Ватанабэ выглядел и вёл себя, как настоящий денди, даром, что был уже не очень молод. По японцам трудно судить, но Циглер дал бы Рё свой собственный возраст плюс-минус пара лет. Ватанабэ организовал встречу в специальной комнате для приватных разговоров, какие пользовались большой популярностью в богатых японских заведениях. А ещё нанял гейшу. Райнхарда это разозлило – поняв, с кем имеет дело, он в самую первую встречу попросил Рё не привлекать к их встречам лишнего внимания и посторонних глаз. Говорили по-английски.

– Вы опять устроили из нашей встречи рождественскую ярмарку, Рё…

Ватанабэ усмехнулся словам Циглера, очевидно ему понравилось подобное сравнение.

– Не беспокойтесь об этом, Циглер. Я могу позволить и частенько позволяю себе проводить вечера в подобных местах. Так стало не сегодня, об этой моей привычке знают, как знают и о дружеских отношениях со многими иностранцами. Так что встреча с модным немецким журналистом, пишущим книгу о Японии, не должна привлечь особого внимания.

– Я бы хотел, чтобы она не привлекала никакого внимания, чтобы о ней вообще не знали. Ваше и моё начальство может неправильно нас понять.

– Какое из своих начальств вы имеете в виду?

Циглер легко подавил свой гнев и кивнул на гейшу, негромко игравшую на японской лютне. Рё тоже глянул на неё и вновь усмехнулся:

– Она нас не понимает, успокойтесь.

Райнхард ещё раз недоверчиво посмотрел на увлечённую игрой молодую женщину, а после этого попытался ловко отправить в рот, обёрнутый водорослью комок риса с рыбой. Рё говорил ему, как называется это блюдо, когда делал заказ, но Циглер, разумеется, не смог запомнить. Райнхард поставил перед собой цель научиться пользоваться палочками для еды. Насколько он успел заметить, отношение японцев к иностранцам кардинально менялось, если иностранцы начинали следовать местным традициям. Рё следил за его неловкими движениями всё с той же ухмылкой. Циглер наконец справился с непокорной едой и решил перейти к делу:

– У вас есть новости для меня?

– Не очень много. На континенте всё без перемен. Мелкие стычки здесь и там, но ничего серьёзного. Командующий Квантунской армией⁶ генерал Уэда заявил, что с коммунистическими повстанцами в Маньчжоу-го⁷ будет покончено к весне следующего года. Его предшественник заявлял то же самое прошлой осенью, в итоге весной этого года его убрали. Источники постоянно говорят о китайских провокациях, но пока никто не спешит их раздувать – есть мнение, что армия не будет готова к полномасштабной войне на континенте ещё, как минимум, год…

Рё прервался и занялся едой. Его новости были отсутствием новостей, и он это знал. Наверняка всё это можно было прочитать в японских газетах, а за услуги переводчика Ватанабэ явно брал многовато. Циглер был разочарован.

– Вы для этого вытащили меня сюда?

– Вы сами спросили, есть ли у меня новости – вот те новости, которые у меня есть. Есть ещё кое-что, но это уже из разряда умозаключений.

– Говорите.

– В министерство из штаба флота проскальзывают слухи о смене курса. Несколько офицеров проталкивают идею большего развития палубной авиации. Им противостоит старая гвардия, делающая ставку на линкоры. Вообще, этому противостоянию уже не первый год. Ямамото, Одзава, Гэнда, многие другие, особенно поучившиеся за границей, говорят, что линкоры будут в новой войне лишь металлоломом, а все силы мы должны направить на строительство авианосцев, самолётов для них и эсминцев сопровождения. Всё это натыкается на сопротивление офицеров старого воспитания, да и мы в министерстве смотрим на это без особенного энтузиазма. Речь идёт в первую очередь о деньгах – на конец следующего года уже запланирована закладка «Ямато» – линкора, каких ещё не видывал свет! Вы только представьте себе, Циглер: больше двухсот пятидесяти метров длины, больше шестидесяти тысяч тонн водоизмещения и все это при скорости в двадцать семь узлов… И вот это всё они хотят отменить, говорят, что это будет металлоломом!

Ватанабэ открывался перед Райнхардом с новой стороны. Впервые за время их недолгого знакомства Циглер видел Рё, рассуждающим о чём-то с искренним интересом, а не со своим обычным насмешливым полупрезрением. Ватанабэ выдавал агенту другой страны информацию о технических характеристиках новейшего военного судна просто, чтобы поделиться своим восторгом от этого грандиозного проекта. Несмотря на то, что теперь Райнхард вернее поверил бы в скорое Второе пришествие, чем в то, что Рё действительно является коммунистом, он, пусть и невольно для себя, испытал к своему информатору некоторую толику симпатии. Ватанабэ между тем продолжал:

– Похоже, что «Партия авианосцев» начинает побеждать. Во всяком случае, через министерство прошли намётки требований к новому палубному истребителю, значит, готовится заказ, а в Йокосуке планируется спуск на воду второго авианосца по программе пополнения флота при том, что первый значительно превысил смету. Более того, вслед за авианосцами, строящимися сейчас, уже готовятся заказы новых. В перспективе это означает очень многое, Циглер. Это означает подготовку к столкновению на море с сильным противником. С противником, который, как минимум, не уступает Объединённому флоту Империи. Таких флотов в мире всего два. Советский не из их числа.

– Вы хотите сказать, что Япония не планирует военных действий против Советского Союза?

– Я хочу сказать лишь то, что говорю. Я человек гражданский и некомпетентный. Да, я имею определённый доступ к информации, но доступ этот достаточно ограничен и говорить о том, что я вижу всю картину, не приходится. Я могу предложить вам свою оценку, но не могу гарантировать её истинность. Так вот, по моей оценке, для того, чтобы контролировать побережье материка от Тайваня до Берингова пролива, Японии достаточно крейсеров и эсминцев Западного флота, возможно, в сопровождении одного или двух линкоров старых серий. Этих сил хватит, чтобы русский… советский Тихоокеанский флот даже высунуться с рейда Владивостока не смог. Задач для Объединённого флота в регионе нет со времён Цусимы, и в ближайшие годы их появление не предвидится, но укрепление флота дальних операций продолжается. В то же время о реальном усилении Квантунской армии я не слышал, впрочем, тут я действительно могу многого не знать. Значит ли это, что Япония не планирует наступление на север, решать вам. Точнее даже не вам, а вашему начальству.

Ватанабэ замолчал, и тишину теперь нарушала лишь негромкая лютня. Циглер старался не подавать виду, но пребывал после слов Рё в некотором смятении. Информация и умозаключения Ватанабэ были, безусловно, весьма ценны и интересны, но по иронии они были интересны скорее для тех двух стран, которые могли выставить морские силы сопоставимые с Объединённым флотом. Впрочем, лишних знаний не бывает. Райнхарду только нужно было уложить флотские дела в своей голове и попытаться сделать из них внятные выводы. Впрочем, всему было своё время.

– Спасибо за информацию, Рё. Это в любом случае будет полезно. На этом всё?

– Да, всё.

– Хорошо. Вы не забыли о моей просьбе?

Ватанабэ помотал головой и вытащил из своего портфеля несколько газет, а также толстую тетрадь. Пускай Циглер и не был в действительности журналистом, ему нужно было порой создавать видимость работы. Этот вопрос Райнхард планировал, по крайней мере, в первое время решать дёшево и сердито – он будет отправлять раз в две недели подборку интересных статей, взятых из японских газет и переведённых на немецкий. В «Дойче Альгемайне Цайтунг» они, конечно, опубликованы не будут, ложась в стол надёжного человека в Берлине, который и организовал для Циглера с Леманном эту «легенду».

Использовать услуги Рё Ватанабэ для перевода газет с японского на английский, наверное, было не самой лучшей идеей, но другого переводчика Райнхард пока не успел найти. Циглер взял в руки тетрадь и пролистал исписанные аккуратным почерком листы. Он и надеяться не смел на такой объём и тщательность. Райнхард поднял взгляд на Ватанабэ:

– Это вы написали?

– Нет, моя жена. Ей это, кстати, было весьма интересно. Не каждый день доводится переводить с японского, а не на японский.

Вновь последовала немного неприятная ухмылка, а Райнхард подумал о том, что как-то сразу записал Рё в холостяки, глядя на его образ жизни и поведение. В данном случае это не было большой ошибкой, но Циглер сделал зарубку в памяти – больше не делать скоропалительных выводов о японцах. Он ещё раз пролистал исписанную тетрадь – внезапно Райнхарду стало совестно за то, что старательный труд госпожи Ватанабэ был не для чего, просто для отвлечения внимания. Впрочем, ни она, ни её муж никогда об этом не узнают.

– Тут намного больше, чем мне нужно, но спасибо большое и вам, и вашей жене. На что мне обратить внимание в первую очередь?

– Не знаю. А что было бы более всего интересно европейским читателям?

– Как всегда: секс, криминал, политика…

– Ну, тогда «Асахи симбун» пишет о новых подробностях дела Сады Абэ. Статья пустая и совершенно «жёлтая», а без контекста и вовсе непонятная, но само дело Сады Абэ может быть интересно в Европе.

– Чем же?

– Сада училась на гейшу, потом была нелицензированной проституткой, а после этого устроилась работать в ресторан, где у неё быстро завязался роман с хозяином. Женатым, разумеется. В середине мая этого года они на несколько дней укрылись в Оге, где почти всё время занимались любовью, причём ему нравилось, чтобы она его душила. В одну из ночей Сада слегка увлеклась и задушила своего любовника насмерть. Она говорит, что сделала это от большой любви и по его просьбе. После этого Сада взяла нож для суши и отрезала ему… признаться, не знаю, как это по-английски… его мужскую часть, причём целиком. Говорит, что тоже от большой любви. Она хотела всё время быть с ним и поэтому взяла его часть с собой. Так и носила в своей сумочке до самого ареста. Сначала сообщалось, что он был выдающихся размеров, но потом выяснилось, что вполне обычных…

Ватанабэ откровенно потешался над Райнхардом. Циглер снова пытался справиться с куском суши – он всё же вспомнил, как называется эта еда. По замыслу японца мрачная история Сады Абэ в сочетании с прохладной рыбой должны были произвести сильное впечатление на иностранца. Однако Рё стоило выбрать другой способ для того, чтобы шокировать Райнхарда. Подобные кровавые истории его не впечатляли. Циглер вполне уверенно донёс комок риса с рыбой до рта, степенно прожевал его и получил очень подростковое удовольствие от разочарования, написанного на лице Рё.

Глава 7

Наблюдатель

Огромный толстяк с грохотом вывалился за пределы очерченного круга. Отт поднял кулак правой руки в победном жесте и удовлетворённо крякнул. Публика, пришедшая понаблюдать за сумо, взорвалась овациями. Иван сделал в своём блокноте небольшую запись касательно того, что даже показательные выступления молодых бойцов приковывают к себе внимание публики. Эти записки нужны были, чтобы показать их Отту в случае чего. Алданин успел немного сдружиться с военным атташе на почве японского спорта. Раз в несколько дней они выбирались в город, чтобы посетить какое-нибудь соревнование. Иван старательно изображал интерес. Впрочем, порой это действительно было интересно.

Особенно Ивана впечатлили показательные выступления армейских конников на Токийском ипподроме. Алданин с некоторым удивлением узнал от Отта, что японцы являются превосходными наездниками и имеют свою собственную старинную традицию коневодства. Иван смотрел на безукоризненную выучку кавалеристов и видел в их уверенных жестах какую-то другую Японию. Эта Япония была заповедной и дремучей, но по-своему обаятельной. Японским всадникам совершенно не шли европейские мундиры, впрочем, только так они могли рассчитывать на успех в современном мире. Само течение времени велело доспехам остаться лишь на старых рисунках. Алданин оглянулся на лица зрителей на трибунах – эти люди были вынуждены носить европейские одежды. Они были потешны и неловки в них, как европеец всегда будет неловок в кимоно, но только в этом они видели дорогу в будущее. Точнее, не они, а их император. Япония была обречена на плен европейского мундира до той поры, пока желала играть в мире значительную роль.

Собственно, вся программа была лишь подготовкой к главному действу – выезду олимпийского чемпиона 1932-го года в конкуре барона Такэити Ниси. Иван смотрел на выездку в исполнении старшего лейтенанта Ниси и не мог оторвать взгляд. Он никогда специально не интересовался конным спортом, ни разу даже не бывал на Московском ипподроме, и сейчас Ивана больше заинтересовал сам этот человек, а не его навык. Невысокий и худой, как и многие профессиональные наездники, Ниси имел тонкие черты лица и улыбку, которая пугала. Ему был совершенно послушен огромный конь по кличке Уран, а на левом бедре барона нашлось место кавалерийской сабле, которую Ниси взял с собой даже на развлекательное выступление. Иван представил на мгновение, как этот красавчик, имеющий репутацию сердцееда, несётся прямо на него со своей хищной улыбкой и обнажённой саблей. По спине Алданина пробежали мурашки.

После окончания зрелища Алданин с Оттом обыкновенно обедали в каком-нибудь местечке европейского стиля и делились впечатлениями. Военному атташе было скучно в Японии – старый солдат был здесь совершенно вырван из своей среды. Вспомнить прошлое ему было не с кем, держать пари на победу того или иного ёкоздуны⁸ тоже. Дел же по профессиональной части у Отта было немного. Благожелательная риторика между Берлином и Токио, в общем-то, не касалась военных дел. Во флотском мастерстве Японии у Германии учиться было нечему, а Германии у Японии некогда. В армейских же вопросах Берлин пока что делал большую ставку на сближение с Китаем. С тем из нынешних Китаев, в котором правил Чан Кайши⁹. Отт писал для посла фон Дирксена отчёты о нынешнем состоянии дел в Императорской армии, но особенного рвения в её изучении не проявлял. Поэтому основной информацией, которую Иван извлекал из общения с ним, были весьма обширные знания военного атташе о сумо, японском коневодстве и бароне Ниси.

Алданин пытался между разговорами о сумо вклинивать вопросы, касающиеся японской армии, но быстро понял, что Отт просто-напросто не знает практически ничего интересного. Он охотно рассказывал о делах в Маньчжурии, ругал состояние Квантунской армии, рассуждал о том, что полномасштабная затяжная война в Китае была бы для Японии гибельна, а нападение на Советский Союз стало бы верхом идиотизма. Впрочем, по поводу последнего военный атташе едко добавлял, что: «нет такого идиотизма, на который не пойдет японский офицер, если будет считать, что это на благо императора».

В действительности Иван занимался чужим делом и прекрасно это осознавал. Он был здесь на время, и налаживание связей с военным атташе не должно было его заботить, впрочем, Отт сам шёл на контакт, и отмахиваться от него было бы недопустимой расточительностью для резидентуры.

Помимо совместных дел с военным атташе Алданин занимался фотографией. Это уже было пусть и второстепенной, но всё же частью его задания. Иван должен был попытаться сделать фотографии стратегических объектов в Токио, особенно в порту. Весной, отбывая из Японии, он должен был взять плёнку с собой на материк и переправить в «Центр».

За прошедшие недели Иван смог сделать несколько фотографий военной академии, зданий штаба армии и штаба флота, но большего ему пока увидеть не довелось, и у Алданина были серьёзные сомнения, что доведётся – даже попытка сфотографировать здание Токийского университета обернулась неприятным разговором с полицией. Особенно неприятным этот разговор был потому, что Иван не понимал полицейских, а полицейские не понимали его. Пока что большую часть снимков составляли общие городские виды и женщины в кимоно.

Всё это было почти совершенно неважно для Алданина. Ему быстро надоели и стали противны встречи с Оттом, ему не нравилось таскаться по городу, выискивая виды получше – всё, о чём он мог думать без неприятия, это Наталья Двуреченская, выпрыгнувшая из прошлого, как убийца с ножом. Иван всё ещё был в том тёмном парке, он прижимал её к опавшему клёну и чувствовал лишь жар её губ. У Ивана никогда не получалось любить, и сейчас он не был влюблен. Чувства морфиниста к своему роковому зелью, какими бы сильными они не были, никогда не зовутся любовью – они зовутся пристрастием.

Алданина самого изрядно удивляло это неожиданно возникшее пристрастие. Они впервые остались наедине ещё в вечер знакомства, и тогда Иван не испытал по отношению к этой женщине ничего подобного. Наташа с Фросей нашли его в Петрограде в один из вечеров начала марта 19-го года. Усталые и очень напуганные. Измотанная Ефросинья скоро уснула прямо на диване в комнате, которая когда-то была гостиной, а Иван с Натальей перешли на кухню, чтобы ей не мешать. Алданин отчего-то очень хорошо запомнил, каким взглядом Наталья посмотрела на кастрюльку, в которой он грел воду для чая, а после этого на него. Так, должно быть, Цезарь смотрел на галлов. Его это даже не уязвило тогда, он просто отметил этот взгляд и заговорил о насущном, о наивной попытке к бегству двух отчаявшихся душ.

За эти годы Наталья, конечно, изменилась. Поникли плечи, прибыло морщин и усталости, но взгляд остался прежним. В тот вечер Алданин ничего не почувствовал к ней. Не почувствовал, насколько сильно ему нужно, чтобы на него так смотрели каждый день. Возможно, дело было в том, что тогда Наталья была влюблена, и он это заметил почти сразу, а возможно, Иван вообще не был способен чувствовать в тот момент ничего, кроме озлобления и одиночества. Зато его угораздило почувствовать сейчас, когда этому вовсе не должно было быть места.

По-хорошему, Алданину нужно было покинуть Японию как можно скорее, пока Наташа не раскрыла никому подложность личности Йоахима Леманна. Оставаясь, он ставил под угрозу не только себя, но и агента Макса. Причём с каждым днём всё больше и больше. Однако замены ему, скорее всего, на данный момент просто-напросто не было – он сам был такой заменой. Алданин оказался в Японии благодаря навыкам радиста-шифровальщика, опыту подпольной работы и свободному владению немецким – вряд ли «Центр» имел на Дальнем Востоке большой резерв кадров с подобным сочетанием навыков. Потому Ивана и сорвали с такой срочностью из харбинской резидентуры, почти не дав времени на подготовку. Впрочем, попросить «Центр» о более скорой замене, чем та, которая была запланирована на следующую весну, он всё же мог. Только не хотел.

Уже на третий вечер после встречи в парке Алданин проследил за мужем Натальи – экономическим атташе Хартманном – и узнал, где они живут. Начиная с этого момента, почти каждый незанятый делами или сном отрезок своего времени Иван тратил на наблюдение за Натальей. Это было наваждением. Умноженным стократно помутнением подростка лет четырнадцати, который старается украдкой бросить взгляд на соседскую дочку, преобразившуюся в последнее время причудливым и странным образом. Он чувствует непонятное смущение, но никак не может удержаться от ещё одного взгляда. Только если у подростка это выглядело милым шагом к взрослению, то для Алданина это было сродни форме извращения, и он это понимал, только поделать ничего с собой не мог. Ноги будто сами несли его к дому Натальи каждый свободный вечер.

История с полицейскими стала хорошим уроком для Алданина. Чтобы иметь возможность нормально передвигаться по городу Иван освоил несколько простых слов и предложений на японском, но плотно изучением языка всё же не занимался. Алданин видел, как японцы создают вокруг иностранцев что-то вроде свободного пространства, как стараются обтекать их по широкой дуге. Это совершалось даже помимо осознания, происходило просто из укоренившихся традиций. Однако его японцы как будто приняли за одного из них, даром, что Иван почти не мог с ними объясняться. Похоже, что правду говорил отец, когда рассказывал про предка-якута, который попал в Москву ещё при Екатерине. Это ли было причиной такого отношения японцев или какие-то повадки Ивана, но так или иначе, для передвижения по городу и его странной слежки за Натальей умение раствориться в окружающих людях было очень полезно.

Алданин не опускался до того, чтобы подглядывать в окно её спальни. Обычно он просто бродил рядом с домом, получая странное удовольствие от того, что Наталья где-то рядом. Удовольствие это не носило характер лихорадочного возбуждения, но скорее было вызвано ощущением покоя, чувством полного умиротворения, какое испытывает иной вдовый супруг на могиле своей утраченной половины. Если Иван и заглядывал в окна, то лишь для того, чтобы увидеть её домашнюю рутину – уборка, вечернее чтение, ужин, спрятанные от мужа перекуры, вполне искренняя любезность с ним, работа на печатной машинке под его диктовку.

Впрочем, безвылазной домохозяйкой Наталья не была. Только один день Алданин смог полностью посвятить слежке за ней, и был изрядно удивлён – у Наташи нашлись дела в самых разных частях города. Большинство из этих дел были саморазвлечением, например, она любила смотреть на публичные партии в сёги – японскую игру немного похожую на шахматы. Её светловолосая голова была единственной в своём роде в скоплении темноволосых голов японцев, склонившихся к двум игрокам. Алданин иногда становился прямо напротив Натальи, делая вид, что наблюдает за игрой. Ей достаточно было отвлечься от доски и поднять голову, чтобы увидеть его. Иван в глубине души хотел этого, хотел встретиться с ней взглядом, хотел, чтобы она удивилась и даже испугалась немного. Но Наталья всегда следила за игрой очень внимательно и не отвлекалась вплоть до окончания партии, а к этому моменту Иван уже скрывался за спинами других наблюдателей.

В вечер пятницы Наталья обычно приходила к госпоже Митико Кавагути – довольно известной среди иностранцев преподавательнице японского языка. Алданин был изрядно удивлён, когда увидел госпожу Кавагути впервые – она оказалась намного младше, чем он ожидал. По опыту трёх прошлых пятниц Иван знал, что их занятия обыкновенно длятся два-три часа. После них Наталья уходила домой рассеянной и отчего-то раскрасневшейся, но в хорошем настроении – Алданин научился наверняка определять её настроение и состояние по позе, по взмахам рук при ходьбе, по скорости и форме шага.

В эту пятницу Наташа занималась с госпожой Кавагути уже пятый час. Вечер перетекал в ночь. Было уже совсем темно. Падал снег, который не имел никаких шансов лечь надолго. Иван замёрз и устал. Он смог бы вспомнить фасад дома госпожи Кавагути даже через двадцать лет, проснувшись среди ночи – настолько тщательно успел его изучить. Полтора часа назад Иван поужинал в ближайшей закусочной, в которой было много иностранцев, а потому понимали даже его скромный английский.

Мысли до сего момента ленивые и отстранённые вдруг упорядочились и сложились в формулу: Хартманн уехал вчера вечером, а теперь Наталья оставалась у госпожи Кавагути столько, сколько не длятся занятия иностранным языком в пятницу вечером. Алданин понял, что сегодня Наташа вообще не пойдёт домой. Он опёрся спиной о фонарный столб и почувствовал себя полным идиотом. Захотелось смеяться. Потом почему-то погорячело лицо.

Неожиданно дверь дома госпожи Кавагути открылась, и Наталья вышла на улицу. Растрёпанная, в распахнутом пальто, накинутом на лёгкое домашнее кимоно. Иван не дал своему удивлению помешать себе скрыться за углом ближайшего дома. Наталья поймала порыв холодного ветра прямо в лицо и запахнула пальто посильнее, но в тепло не вернулась. Она уверенно прошла к фонарю, у которого только что стоял Алданин, и внимательно посмотрела на прожжённые дыры, оставшиеся в тончайшем снежном одеяле там, где он ступал или останавливался на время. После этого Наталья проследила взглядом за дорожкой следов, которая шла от фонаря, переждала очередной порыв ветра, норовивший распахнуть её пальто, и пошла вдоль этой дорожки следов, оставляя вторую рядом.

Иван стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел в ночное пасмурное небо, любуясь падающими снежинками. Наталья почти что выбежала из-за угла. Она несколько мгновений смотрела на него своими летними глазами, потом погладила по щеке. Он не сопротивлялся.

– Сильно замерз?

– Немного.

– Не жди меня. Я сегодня у Митико на всю ночь. Завтра в первой половине дня я буду в квартале Дзимботё – там много книжных магазинов, хочу купить что-нибудь. Потом планировала заехать домой, а вечером мы с Вилли, скорее всего, пойдём на посиделки к фон Дирксену, если Вилли будет не слишком утомлён после поездки. Или останемся дома…

Алданин кивнул, ничего не ответив. Наталья легко улыбнулась и поцеловала его. От неё пахло постелью, теплом и бумагой. Последнее изрядно удивило Ивана, но он не стал прерывать поцелуй и спрашивать её об этом. Наконец, Наталья оторвалась от губ Алданина, взяла его холодные руки в свои и попыталась немного согреть их своим дыханием. Иван произнёс:

– Иди. Я хотя бы одет тепло, а ты так заболеть можешь.

– Ты прав, да и Митико будет беспокоиться. До встречи. Надеюсь, что завтра снова замечу за собой «хвост».

Глава 8

Добропорядочность

Протокол допроса задержанного.

Дата: 01.10.1932 (7-й год Сёва)

Задержанный: Кавагути Митико.

Подозревается: Уклонение от уплаты налогов.

Дата задержания: 30.09.1932 (7-й год Сёва)

Допрос провёл: комиссар Накамура Инокити.

Протокол: сержант Нагатомо Синсукэ.

Накамура Инокити (далее Н.И.): Назовите ваше имя.

Кавагути Митико (далее К.М.): Меня зовут Эндо Митико, господин.

Н.И.: В ваших документах указана фамилия Кавагути. Почему вы называете другую фамилию?

К.М.: Да, господин, простите. Всё верно, как указано в документах – Кавагути, это фамилия моего мужа.

Н.И.: Почему вы не хотите называться ею?

К.М.: Дело в том… (пауза)

Н.И.: Отвечайте на вопрос.

К.М.: Да, простите. Я почти не общаюсь с мужем и во всех смыслах не чувствую себя замужем за ним, поэтому использую фамилию своего отца, господин.

Н.И.: Понятно. Сколько вам полных лет?

К.М.: Двадцать два, господин.

Н.И.: Вы знаете, в чём вас обвиняют?

К.М.: Да, господин.

Н.И.: Хорошо. Вам есть, что ответить на эти обвинения?

К.М.: Нет, господин. Я простая женщина и никогда не пыталась обмануть государство.

Н.И.: В таком случае расскажите о своих доходах. Кем вы работаете?

К.М.: Я не имею работы, господин. Весь мой доход составляют денежные передачи от мужа.

Н.И.: А кем работает ваш муж?

К.М.: Он капитан армии, служит, насколько я знаю, в Маньчжурии.

Н.И.: Вы хотите сказать, что не знаете даже о месте службы вашего мужа?

К.М.: Я просто не хочу ввести вас в заблуждение, господин. Переводы от него идут из Маньчжурии, но я не уверена насчёт точного места его службы.

Н.И.: Понятно. Получается, что вы не хотите носить фамилию мужа, живя на часть его жалования и не имея собственного источника доходов?

К.М.: Получается, что так, господин.

Н.И.: Хватит, госпожа Кавагути! Вы оказываете иностранцам услуги за деньги?

К.М.: Я много общаюсь с иностранцами, господин. Иногда они делают мне подарки.

Н.И.: О чём вы общаетесь с ними?

К.М.: Я… (пауза)

Н.И.: Отвечайте, госпожа Кавагути.

К.М.: Я рассказываю им о Японии и учу нашему языку.

Н.И.: Вы имеете надлежащее образование?

К.М.: Нет, господин.

Н.И.: А специальное образование вообще?

К.М.: Нет, господин.

Н.И.: То есть, вы оказываете услуги преподавателя японского языка, не имея никакого специального образования. Вы берёте деньги за свои уроки?

К.М.: Как я уже сказала, господин, мне делают подарки иногда.

Н.И.: Не стоит делать этого, госпожа Кавагути. Не стоит вам сейчас юлить. Если я вызову на допрос одного из ваших учеников, и он укажет, что оплачивал ваши уроки, вы окажетесь в весьма затруднительном положении, как человек, давший заведомо ложные показания полиции. Даже если вам удастся выкрутиться каким-то образом, ваша репутация в глазах иностранцев будет навсегда испорчена тем, что одного из ваших клиентов привлекли к расследованию полиции, а то и к даче показаний в суде. Спрашиваю ещё раз: вы берёте деньги за свои уроки?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Японии параллельно с летоисчислением от Рождества Христова действует и традиционное летоисчисление, которое ведётся от начала правления действующего императора. Взойдя на престол, новый император присваивает эпохе своего правления определённый девиз, который после его смерти становится так называемым «посмертным именем» императора. Таким образом, девятый год Сёва, это девятый год правления императора Хирохито под девизом «Сёва» – «просвещённый мир».

Вернуться

2

Айны – коренной народ японского архипелага. В исторический период айны населяли Хоккайдо, Сахалин, Курилы, а также низовья Амура и юг Камчатки. Некогда же были обитателями и южных островов будущей Японии. В XX веке японские айны были почти полностью ассимилированы. Для японца ассоциация айнов с русскими вполне очевидна – в отличие от японцев, айны были коренасты и носили густые бороды, а одним из главных культовых животных для айнов был медведь.

Вернуться

3

С середины XIXв и до 1943-го года часть городской территории Шанхая находилась под международным управлением. Несмотря на то, что формально этот район города оставался под китайским суверенитетом, здесь действовали свои законы, существовала своя полиция и вооружённые силы. Подобный обособленный район имел место не только в Шанхае, но и в других крупных китайских городах, например, в Нанкине и Тяньцзине.

Вернуться

4

Кэмпэйтай – Корпус безопасности (жандармерия) Сухопутных сил Японской империи. Помимо решения обычных задач военной полиции занимались так же контрразведкой, являясь полноценной спецслужбой. Кроме того, именно Кэмпэйтай следили за «соблюдением законности» на оккупированных Японией территориях, став карательным органом оккупационного режима.

Вернуться

5

Гиндза – один из районов Токио. Торговый и развлекательный центр города.

Вернуться

6

Квантунская армия – группа войск Императорской армии Японии, действовавшая в Северном Китае.

Вернуться

7

Маньчжоу-го – марионеточное государство, созданное в 1932-ом году Японией в оккупированной Маньчжурии – северо-восточной части Китая. Существовало до 1945-го года.

Вернуться

8

Ёкодзуна – высший ранг борца в сумо.

Вернуться

9

В 1936-ом году Китай формально был единым государством со столицей в Нанкине. На деле же Тибет был де-факто независим с 1912-го года, Маньчжурия оккупирована Японией, а прочие регионы весьма слабо зависели от нанкинского правительства партии Гоминьдан и маршала Чан Кайши, проводя собственную внутреннюю, а порой и внешнюю политику, далеко не всегда согласовываемую с Нанкином. В китайской историографии этот период известен, как «Нанкинское десятилетие».

Вернуться