Матвей Мазуренко
Пока летит апельсин

Посвящается моей жене Кристине, склад ума которой позволяет ей не искать доказательств очевидного путём утомительной писанины (как это делаю я), а красота ее их и не требует.

Глава первая
Депутат Г. и палладий

Девятого января две тысячи… – го года от Рождества Христова, в первый же рабочий день по окончании длинных новогодних праздников, господина Г., депутата от фракции «Единая Россия», забрали инопланетяне.

Утро начиналось, как обычно. Просыпаться опять нужно было рано, так как водитель приезжал к половине восьмого. Накануне вечером Г., усилием воли воздержавшись от обильных возлияний, неизменно сопровождавших все десять дней новогодних каникул, выпил лишь пару рюмок конька. Коньяк оказался неплох. Г. разогрел дно пузатого бокала теплой ладошкой и, чуть крутнув, попытался вспомнить, глядя на тягуче стекающие по стенкам ароматные капли, кто же его занес ему на Новый год. В сумасшедшем калейдоскопе поздравлений и алаверды последних дней прошлого года это оказалось делом непростым. Бутылки дарились и тут же передаривались. «Все-таки сорок шесть лет, это уже не шутка, память начинает подводить», – сокрушенно подумал Г. «Быть может, это от зиц-председателя строительного кооператива „Подорожник” Руковишникова? Или от представителя гильдии кондукторов троллейбусного депо господина Надругайло? Но тогда, почему такой дорогой?»

Вспомнить было решительно невозможно, поэтому депутат Г., слегка захмелев, выпил второй бокал и бессмысленно уставился в телевизор. Шла передача про путешествия. На фоне синего неба и зеленых оливковых деревьев ведущий ходил между мраморных колонн по древним развалинам и так активно жестикулировал, что Г. покрутил ручку громкости. «…Мы находимся на предполагаемом месте нахождения древней Трои, вот тут, – ведущий повел руками и продолжил: – По одному из мифов, условием несокрушимости Трои было деревянное изображение богини Афины Паллады, которое якобы упало с неба. И Троя пала лишь после того, как оно было выкрадено любимцами богини Одиссеем и Диомедом. Кстати, в честь него был назван астероид Паллад и химический элемент под номером сорок шесть – палладий».

Ведущий продолжал все также скучно бубнить, и депутат Г., больше не слушая, выключил телевизор, задул свечи и, надев ночной колпак, отправился почивать в спальню. Там он толкнул в постели давно спавшую жену, чтобы не храпела, уютно устроился на ее теплом месте, накрылся с головой одеялом и сей же момент уснул. Спал, однако, беспокойно, ворочался, снились то зиц-председатель Руковишников в еловом лесу в костюме Деда Мороза, то секретарша Машенька, вылезающая из подаренного невесть кем и стоящего в приемной огромного троянского коня.

Поутру, позавтракав яичницей с беконом и шоколадными тостами, наспех приготовленными тоже не выспавшейся и слегка опухшей после вчерашнего традиционного похода с подружками в сауну женой, он наспех оделся, схватил неразобранный с того года портфель и вышел из дома. На улице было еще по-зимнему темно, метель швырнула пригоршню снежинок прямо в лицо, морозный воздух тут же попытался проникнуть через расстегнутую дубленку и за шиворот к теплому телу Г., но черная служебная «Камри» уже ждала его у заметенного подъезда. Коммунальные службы, как водится, не чистили снег с прошлого года. «Сегодня на сессии можно вынести этот вопрос на обсуждение, такой пиар никогда лишним не будет, тем более сейчас, перед выборами мэра», – машинально подумал Г., перешагивая через сугроб и плюхнувшись на заднее сиденье. Автомобиль, буксуя и пробивая передним бампером переметы, с трудом выбрался из заснеженного двора. Спустя несколько минут они влились в сплошной поток машин, в три ряда бесконечной вереницей из красных габаритных огней, движущихся в центр.

Далее события развивались совершенно неожиданным образом. В тепле салона под монотонное бормотание автомобильного радио Г., подложив под голову портфель, задремал в очередной пробке, и водитель перестал его видеть. Спустя час, добравшись наконец до здания Думы и припарковавшись среди множества других таких же черных машин-близнецов, он обернулся разбудить шефа, но, к его величайшему изумлению, на заднем сиденье, кроме норковой шапки-формовки, ничего не оказалось. Депутат от фракции «Единая Россия» господин Г. находился в это время уже очень далеко, в звездной системе Альфа Центавра. На расстоянии четыре тысячи триста шестьдесят семь световых лет от черной тойоты «Камри», заметаемого непрекращающейся январской метелью здания городской Думы, теплой жены и всем, что осталось на планете Земля.

Все произошло в одно мгновение. На перекрестке улиц Ленина и Мандельштама светофор мигнул красным, зажегся желтый, что-то ослепительно вспыхнуло, мигнул и зажмурился уже сам Г., но, открыв глаза, обнаружил перед собой не зеленый свет светофора, а огромный яркий экран и сидящих перед ним в глубоких креслах двух небольших существ. «Инопланетяне, – мелькнуло в голове, – какой странный сон». Сам он тоже сидел в большом кресле, наподобие того, что стояло в кабинете председателя фракции, в той же одежде, что и вышел из дому час назад. На коленях лежал портфель с темными мокрыми пятнышками от растаявших снежинок. Г. попробовал пошевелиться. Руки и ноги шевелились как обычно, впрочем, как и все остальное; однако вставать не хотелось, да и идти, собственно, было некуда.

В большом зале размером с кабинет министра Внешних Сношений не было ни окон, ни дверей; темные стены приглушенно мерцали, кроме той, где у министра висел портрет господина Президента и стояло знамя Конфедерации. Эту стену занимал полностью экран, на котором на черном-черном фоне горели яркие звездочки незнакомых созвездий. Однако, в отличие от тех, что видел Г. в новом планетарии в своем округе, изображение было настолько реалистичным, что казалось, это вовсе не экран, а просто окно в космос через двойной стеклопакет, как у него на даче в Матвеевке. В дальнем углу стоял какой-то куб с красными, словно раскаленными шарами, а больше в комнате не было ничего.

– Разрешите представиться, – прервал его наблюдения приятный низкий женский голос с легкой хрипотцой, показавшийся Г. неуловимо знакомым. Говорило одно из существ, что сидели в креслах напротив.

– Меня зовут Снежана, а моего друга Анжела, – продолжило существо. – Будьте, как в сауне, мы не причиним вам вреда. Вы выбраны из населения Земли в результате случайной генерации одного числа из семи миллиардов для непосредственного контакта и затем перемещены сюда, на корабль. Чтобы вам было комфортнее отвечать на вопросы, мы выбрали наиболее приятные для вас имена и голоса.

– Мы прибыли сюда и находимся в непосредственной близости от вашей планеты не случайно, – продолжил второй женский голос, чуть повыше и визгливее. Это говорила Анжела.

Тут Г. вспомнил, кому принадлежали эти голоса. Ну конечно! Он их слышал неоднократно, только обычно не в такой тишине, а среди криков из микрофона в караоке и всплесков бассейна. Это были Снежана и Анжела из сауны на обкомовских дачах!

Анжела тем временем продолжала:

– По правилам Комитета, перед тем как уничтожить вашу планету, нам необходимо опросить случайного аборигена, и если ответы удовлетворят нас, то решение Комитета может быть отложено и даже пересмотрено. Правда, это происходит крайне редко. На моей памяти, – тут Анжела слегка задумалась и вопросительно глянула на Снежану, – последний раз мы отложили решение Комитета два миллиарда лет назад пятой планете в Кассиопее. Там местные аборигены для удовольствия тайком давили пауков на животе, затем перессорились, начали воевать и чуть не уничтожили всю планету вместе с уникальными запасами нейтронного кварцита. Комитет единогласно проголосовал «за», и лишь ответы одного кассиопейца, пытавшегося оправдать уничтожение кварцита появлением новых качественных Нравственных ценностей смогли отложить уничтожение. Однако вскоре выяснилось, что ценности оказались молодыми, плохо сформированными, и их энергии едва хватало даже на одну заправку стандартного галактического рейсового звездолета. Так что планета была аннулирована, а нейтронный кварцит перемещен на соседний склад. Правильно я помню, Снежана?

– Правильно, – томным и чуть развязным голосом подтвердила Снежана и продолжила: – Однако ваш случай гораздо хуже. Вам уже было вынесено предупреждение около трех тысяч лет назад, и ваше нынешнее проживание на Земле, согласно протоколу, считается Комитетом условным. Уже через час время пребывания на Земле заканчивается, и все зависит от вас. – Ну что, – тут в голосе Снежаны появились игривые нотки, – продлевать будете?

– Буду, конечно, буду! Что мне надо делать? – испуганно и с надеждой посмотрел Г. на Снежану.

– Ответить на несколько вопросов. Несколько тысяч лет назад Комитет обнаружил в вашем секторе Вселенной утечку палладия. Проверка показала, что размещенный на ответственное хранение палладий исчезает на складе номер три Солнечной системы – это ваша планета. Был послан инспектор Комитета, который вынес землянам предупреждение, но нам кажется, что вы даже не поняли какое. Поэтому будет предварительный вопрос, и если он останется без ответа, то и продлевать не имеет смысла, уже есть другие заявочки, хех! – Снежана осклабилась и продолжила: – Инспектором со стационарной орбиты было отправлено письмо в ваш крупный город с предупреждением о его уничтожении, если палладий будет продолжать пропадать. Однако предупреждение было игнорировано, и город был уничтожен. Вам знаком этот случай? – Снежана и Анжела замолчали и уставились на Г. в ожидании ответа.

Депутат Г. ошарашенно сидел в кресле, и мысли его лихорадочно неслись. Что они имеют в виду? Он ничего не понимал. А значит, все кончено! Вспомнилась теплая жена, долгие новогодние каникулы, сауна с этими проклятыми девками, потом почему-то опять вспомнилась секретарша Машенька и тот последний эротический сон, когда она в мини-юбочке вылезала из троянского коня в приемной… Так, так, стоп! Что-то вертелось в голове. Машенька, Машенька… коньяк, конь… Г. вдруг внезапно вспомнил вчерашнюю передачу! Изображение Афины Паллады, прилетевшее с неба! Палладий!

– Это Троя! Город, о котором вы говорите! – возбужденно выкрикнул депутат Г, – конечно, мы, земляне, все поняли! Письмо инспектора было нам отправлено, мы его прочли, однако хулиганы украли его, и мэр Трои не смог вовремя принять решение. Произошла чудовищная ошибка, господа Анжела и Снежана, поймите правильно! Мы все исправим, лично я могу послать депутатский запрос в министерство, да что я, вся партия возьмется за эту проблему, и она, несомненно, будет решена в кратчайшие сроки! – голос Г. привычно приобретал знакомые избирателям уверенные нотки, и сам Г. приходил в себя.

Анжела и Снежана переглянулись.

– Ну, что же, это радует, что вы поняли предупреждение. Но тогда главный вопрос – почему, на каком основании вы тратите палладий? Чем вы заслужили это право?

– Наша планета имеет многочисленные достижения во всех отраслях жизнедеятельности! – продолжал все более уверенно Г. – Поэзия, литература, изобразительное искусство, музыка, социальные институты, спорт – у нас все на высочайшем уровне! Кроме того, мы, – Г. неожиданно вспомнил незавидную судьбу своих коллег с Кассиопеи, – производим и обладаем очень качественными Нравственными ценностями! Аннулировать нас будет большой ошибкой. Мы будем продлевать однозначно!

– Ла-а-а-дно, – протянула Снежана. – Ну давай тогда конкретно, – неожиданно переходя на «ты», продолжила она, – как говорится, ближе к телу. Нужны примерчики.

– С чего бы начать? – Г. глянул на Анжелу.

– А что, давай с изобразительного искусства и начнем? – похабно хохотнула Анжела. – Какая картина самая лучшая на планете у вас считается? Ну, самая-пресамая, дорогая или известная?

– «Черный квадрат»! – Г. ничего более не приходило в голову, – художника Малевича.

– Это на которой черный квадрат нарисован? – Анжела недоуменно уставилась на него. – Ты уверен? Просто черный квадрат? Это достижение вашей цивилизации?

– …Ну-у, да – промямлил Г., – ну там еще это, как их… мазки особенные…

– Что, что? Мазки? – захохотала Снежана. – Особенные мазки у тех, кто с тобой в сауну ходит! Вижу, ты совсем расслабился, на вот, чипсов пожуй! – Она кинула пакетик Г. на колени. Чипсы были его любимые – «Принглз» с луком и сметаной.

– Точно черный квадрат? – не отступалась Анжела. – Может, загуглишь на всякий случай для проверки? У нас тут вай-фай есть, не стесняйся!

Г. пошарил в портфеле, сунул в него чипсы, которые постеснялся есть, и достал айфон.

– А сеть какая?

– А сам-то как думаешь? У нас же все для твоего комфорта – делаем привычную тебе атмосферу. Сеть vipsauna. Пароль: один два три четыре пять. Ну? либо qwerty, как больше нравится?

Г. набрал в «Сафари»: «самая дорогая картина» и начал читать:

– «Игроки в карты», Сезанн, цена двести пятьдесят миллионов долларов. На картине мастер изобразил двух игроков в карты, сидящих за столом, – Г. поднял глаза и обреченно посмотрел на инопланетян.

Снежана и Анжела засмеялись.

– Нужны комментарии или перейдем к поэзии?

– К поэзии, – вяло сказал Г. – А что гуглить-то? Самый лучший стих? Или самый лучший поэт?

– А ты, красавчик, тогда объясни сначала нам с Анжелой, что такое стихи, и решим вместе, чего гуглить.

– Стихи… ну, это когда текст идет, только у некоторых слов окончания должны быть в рифму, складные, – чуть подумав, произнес Г.

– А складные, это что значит?

– Складные слова, это значит, их окончания почти одинаково звучат, – объяснил депутат. – Начало у слов разное, а конец одинаковый.

– То есть ты хочешь сказать, стихи – это когда вы рассказываете о чем-то, но так, чтобы некоторые окончания слов повторялись? То есть, чтобы воздух, выходящий из вашего рта, колебался иногда определенным образом? И за это достижение вам надо простить растрату палладия?! А если нет воздуха, и рта нет, тогда как?! Да за кого ты нас принимаешь, за шалав каких-то левых из ПТУ? – истерично взвизгнула Анжела.

– Ну, погоди, погоди, Анжела, успокойся, – торопливо заговорил Г. – Не все стихи в рифму, есть же и белые стихи, и даже хокку японские.

– То есть белые стихи даже и не в рифму? – недоверчиво переспросила Снежана. – Нука, прочитай что-нибудь.

Г. опять уткнулся в айфон.

– Ну вот, например. – Г. стал читать:

Шел трамвай десятый номер
По Бульварному кольцу.
В нем сидело и стояло
Сто пятнадцать человек.
Люди входят и выходят,
Продвигаются вперед.
Пионеру Николаю
Ехать очень хорошо.
Он сидит на лучшем месте…

– Хватит, хватит! – всплеснула руками Снежана, – я все поняла за ваши стихи. Она повернулась к Анжеле. – Их стихи – это такой особый способ кодировки информации! Одна и та же информация в кодировке «стихи» и кодировке «проза» займет разное количество слов, ну или бит, строго говоря. Например, в «прозе» этот идиотский стих звучал бы так: «По Бульварному кольцу города Москвы шел трамвай с номером десять. Он был заполнен, находящиеся в нем люди не только сидели, но и стояли. Их было сто пятнадцать человек, на остановке некоторые вышли, но и многие зашли. Тем вошедшим, кому после входа было тесно, просили и толкали впереди стоящих продвинуться вперед, в середину салона, где было более просторно». Ну и так далее. Вот и весь смысл стихов – в более совершенной кодировке.

– А еще мне кажется, что им так проще их запоминать, у них память очень короткая, – вставила Анжела. – Вот ты помнишь что-нибудь наизусть, фраерок?

– Конечно, вот, пожалуйста, Пушкин. У меня в школе по литературе пятерка была, – сказал Г. и стал цитировать:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.

Анжела всхлипнула и с надрывом продолжила:

Я с вас тащился без понтов кабацких,
То под вальтами был, то в мандраже;
Я с вас тащился без балды, по-братски,
Как хрен кто с вас потащится уже!

По щекам Анжелы побежали слезы, но она их не стряхивала, а бессмысленно смотрела куда-то вдаль, кажется, о чем-то вспоминая. Минуту помолчав, она пришла в себя и печально сказала, обращаясь к Г.

– Вот видишь, то же самое, но какая прекрасная кодировка! Не чета твоей. Это как на «фортране» программу писать, или на «паскале», есть разница? Так что порожняк не гони, фраерок, и телегу эту мне про поэзию больше не задвигай.

– А кто, кстати, автор того примера кодировки, где белый стих был про пионера Николая? – спросила Снежана у Г. – Там было подписано?

Г. глянул на экран.

– Сергей Михалков. Автор гимна Советского Союза. Государство такое было, тоталитарное. Но сейчас нет уже, сейчас у нас демократия! – прибавил на всякий случай Г.

– Демократия – это когда большинство правит меньшинством? – уточнила Анжела. – Так?

– Заслуживающий уважения принцип, – едко прокомментировала Снежана.

– Ну, вот мы и до социальных институтов добрались, – а то время-то идет, меньше пятнадцати галактических минут осталось, да и палладий, смотрю, продолжает убывать, – Анжела щелкнула тумблером и посмотрела на экран, внизу которого появились быстро мелькающие ряды цифр.

– Пушки пока на прогрев поставлю, – она щелкнула еще одним тумблером и повернулась к Снежане, – а то если за пределы одного часа выйдем, Комитет ведь докладными изведет. – А гимн – это что такое? – поинтересовалась она у Г., крутя какие-то ручки на подлокотнике своего кресла.

Г. увидел, как на экране старая звездная картинка исчезла, и вместо нее появилась другая, которую он уже узнал. Это была Земля. Настроив четкость, так что Г. даже узнал очертания Евразии, Анжела повернулась к нему в ожидании ответа.

– Гимн? Это такая песня, которая объединяет людей одного государства.

– А песня – что такое?

– Песня – это стихи под музыку.

– Стихи? Те самые стихи, которые складные? Под музыку? – засмеялась Анжела. – А песня, выходит, это одни колебания воздуха, перемешанные с другими, более гармоническими? Хотя, впрочем, что я смеюсь, чего еще ждать от людей, так безответственно и халатно разбазаривающих палладий. У нас была такая, Машка-босявка, с мусорами якшаться ей было не западло, в общак пыталась залезть, тоже покатилась вниз по шкале. Помнишь, Снежанка?

– А гимн-то зачем все-таки нужен? – Снежана, чуть запрокинув голову, держала в руках перед собой маленькое зеркальце и что-то разглядывала на лице.

– Гимн вызывает патриотические чувства! – гордо произнес депутат и слегка приосанился. Вот скоро Зимняя Олимпиада будет, и, если наши побеждают, гимн играет, и все плачут. А у нас в Думе, например, перед заседанием на сессии, когда гимн играет, все депутаты встают, это даже красиво.

– Так ты не один такой красавчик-депутат, еще патриоты есть? – отвлеклась от зеркальца Снежана и с интересом глянула на Г. – А можно всех посмотреть?

Снежана и Анжела засмеялись.

– Значит, патриотические чувства? Это интересно. А при чем здесь Олимпиада? Времени у нас уже в обрез, продлевать, похоже, не будем, так что давай я сама посмотрю. Дай-ка мне айфон, загуглю.

– Ну-ка, ну-ка, и мне любопытно, – сказала Анжела, – это похоже на то, как на Кассиопее, кто пожирнее паука на животе раздавит?

Снежана отложила зеркальце, и быстро водила пальцем с длинным красным ногтем по экрану.

– Все, я допетрила. Наклон вращения их планеты к плоскости эклиптики в некоторых секторах траектории движения планеты вокруг звезды таков, что на часть поверхности попадает меньше энергии излучения, чем в других секторах. Средняя температура понижается в этих секторах, и именно в этом ее интервале находится то значение температуры, при котором оксид водорода, которым покрыто семьдесят процентов поверхности этой планеты, переходит из одного агрегатного состояния в другое. Находящийся в атмосфере оксид водорода тоже замерзает и падает под действием гравитации на поверхность Земли, покрывая ее порошкообразным слоем белого цвета. В это время, один раз за четыре оборота Земли вокруг Солнца, население планеты привязывает к ногам различные деревянные и металлические предметы и пытается всеми возможными способами, используя этот появившийся белый порошкообразный слой оксида водорода, передвигаться по нему, чтобы выяснить, кто делает это быстрее. Это называется Зимняя Олимпиада.

– А зачем это выяснять, кто быстрее? – спросила Анжела.

– Дело в том, что тот, кто быстрее, становится более известным, знаменитым, у него становится больше денег, и поэтому у него появляется больше выбора из самок или самцов противоположного пола. Такой человек называется «чемпион». Потом с ними он определенным способом получает удовольствие и заодно производит потомство. Так же, как на Кассиопее, ты права.

– А сколько на планете у вас людей испытывают патриотическое чувство, когда проходит Олимпиада? – неожиданно спросила у Г. Снежана. – Есть у меня одна мыслишка.

– Да практически все, семь миллиардов, потому что каждая страна посылает своих чемпионов на олимпиаду. А что?

– Отлично! Вот что мне пришло в голову, – чуть возбужденно заговорила Снежана, – как думаешь, Анжела, если одновременно семь миллиардов человек испытывают одно и то же чувство, Комитет сможет квалифицировать это как Нравственную ценность? Ведь если квалифицирует, тогда мы с тобой зарегистрируем новое Месторождение, продляем им еще время, и вместо палладия пусть земляне для нас Нравственные ценности вырабатывают! Эх, и почему умная мысля приходит опосля?

– Лучше поздно, чем никогда! – подняла вверх палец Снежана. Думаю, ты права. Вот только по определению Нравственной ценности испытываемое чувство – это векторная величина, а не скалярная. Так что испытывать его должны не только все одновременно, но и направленность должна быть одинаковая. А во время Олимпиады вектор патриотизма разнонаправленный. Например, миллиард китайского патриотизма против трехсот миллионов американского, – пояснила Снежана, взглянув на недоумевающего депутата. – А иначе нравственная ценность окажется, как на Кассиопее, будь она неладна, некачественной, рудой пустопорожней.

– А может, нравственную ценность только из одной страны пока возьмем? А потом в следующей подправим вектор патриотизма в нравственной руде, в одну сторону направим, например угрозой инопланетного вторжения? А сейчас возьмем вот только его страну, – Анжела кивнула в сторону Г. – У вас сколько населения?

– Сто миллионов, – ответил депутат.

– Должно хватить для регистрации! Поделитесь патриотизмом? Родину продашь? – грозно спросила депутата Анжела и глянула на цифры на экране.

– Есть вещи, которые не продаются! – гордо ответил депутат.

Цифры на экране дернулись. Анжела что-то черкнула в органайзере.

– Отлично! Та-а-а-к, теперь интегрируем по государственной границе, подставляем сто миллионов, и получим суммарную величину патриотизма в отдельно взятой стране, – перо в руке Анжелы быстро задергалось.

– А вот тут заминочка, я вижу разрыв функции границы второго рода по энсиматической островной дуге на краю Охотской плиты. Южные Курилы, они какому государству принадлежат? – она оторвалась от расчетов, и посмотрела на Г.

– Южные Курилы после победы Советского Союза во Второй мировой войне и подписания Японией Акта о капитуляции были переданы нашему государству! – гордо сказал депутат.

Цифры на экране опять дернулись, глядя на них Анжела удовлетворенно кивнула.

– Хотя, – продолжил Г., – принадлежность их оспаривается Японией во второй статье Симодского трактата и, кроме того, СССР не подписал мирный Сан-Францисский договор, – на всякий случай осторожно добавил он.

– Тогда принимаем их равными нулю и интегрируем как непрерывную функцию. И вам, кстати, так же советую поступить, сотрите их с поверхности, и проблема исчезнет сама собой. Вот, получается существенно отличная от нуля величина! Вашего патриотизма хватит не только, чтобы заправить нам звездолет, но еще и останется вам на отличную новую войну! – радостно взвизгнула Анжела. – Продлеваем?

– Продлеваем, – подтвердила Снежана. Она щелкнула тумблером снова, и пушки на экране стали медленно втягиваться назад, пока не исчезли совсем.

– А вас предупреждаю, после заправки нашего звездолета Патриотизмом он, конечно, станет заметно убывать, но это возобновляемая Нравственная ценность. В отличие от Палладия! – Снежана грозно посмотрела на депутата. Тот вжался в кресло. – Для его возрастания надо всем вашим жителям одновременно спеть гимн, и рекомендую это делать периодически. Мы регистрируем месторождение, и советую поддерживать запасы нравственных ценностей на высоком уровне. Иначе нам придется вернуться для исправления ситуации.

– А ты теперь, можно сказать, спаситель планеты, как Брюс Уиллис, – снова радостно взвизгнула Анжела, – и такой же симпатичный, не то, что твой дружок Руковишников!

Снежана неожиданно встала с кресла и, игриво вихляя бедрами, пошла в угол, туда, где стоял куб с раскаленными шарами. Депутат Г. пригляделся и опознал в нем каменку, однако удивиться не успел, потому что Снежана из невесть откуда взявшегося в руке ковша плеснула что есть силы воды на раскаленные камни. Повалил пар, Г. от неожиданности зажмурился, вцепился в подлокотники кресла, а когда открыл глаза, вновь оказался в другом месте.

Вернее, в том же. Он сидел на заднем сиденье черной «Камри», крепко держась за кожаный подлокотник. На перекрестке Ленина и Мандельштама мигнул светофор и загорелся зеленым. Г. опустил стекло, и словно караулившая этот момент метель опять швырнула ему в лицо пригоршню снега. Г. растер тающие снежинки по лицу, шее и слегка пришел в себя. Руки и ноги шевелились, однако в голове был какой-то ступор, и Г. уставился в окно, пытаясь собраться с мыслями.

Машины сплошным потоком сквозь усиливающуюся метель двигались в сторону центра. Что-то бормотало радио, и Г. невольно прислушался. «…По последним статистическим опросам „Правда-центра”, несмотря на масштабную пропаганду государственным телевидением и другими официальными СМИ, проведение Зимних Олимпийских игр поддерживает все меньшее количество граждан Конфедерации. Одной из возможных причин называется колоссальный уровень коррупции при строительстве олимпийских объектов, однако некоторые западные эксперты заявляют, что не видят здесь прямой связи, так как сильная коррупция в Конфедерации пронизывает абсолютно все сферы жизнедеятельности, а не только связанные с Олимпиадой. А теперь новости фондового рынка…» Дальше пошла отбивка.

«Вот приснится же такое! – отогнал от себя крамольную мысль Г. – Какой сон был правдоподобный. Эта бесконечная новогодняя пьянка точно до добра не доведет». Однако руки продолжали трястись. По радио тем временем заканчивались новости. «…За последние десять дней споты на золото и серебро продолжали падать, но в связи с ростом потребности в электронной промышленности Китая резко подскочили фьючерсы на палладий, который торгуется в положительной ценовой зоне», – умным голосом читала текст дикторша. «Все, с меня хватит!» – чертыхнулся Г. и полез рукой в портфель за коньяком. Однако коньяк он не достал, а выдернул, словно ошпаренный, руку из портфеля, обнаружив в нем то, чего еще утром быть не могло. В портфеле лежала нераспечатанная пачка чипсов «Принглз», его любимых, с луком и сметаной.

– Останови! – крикнул он шоферу. Машина тормознула у обочины. Депутат Г. выскочил из машины и быстро, не разбирая дороги, зашагал, высоко размахивая руками. Расстегнутая дубленка развевалась на ветру, но он словно не замечал холода, и лишь ноги его периодически проваливались и увязали в грязном слежавшемся слое кристаллического оксида водорода.

Глава вторая
Идеальное состояние

В антикварной лавке было пусто. В этот уголок галактики, расположенный на отшибе торговых путей, и раньше-то мало кто забирался, а теперь, после постройки великой трансгалактической магистрали, гравитрички совсем отменили, и добираться сюда, если нет своего транспорта, приходилось лишь на попутных старых грузовых космолетах.

Ехать на своем тоже было рискованно, крупных сетевых заправок тут не было, а на маленьких могли запросто залить разбодяженное тяжелой водой фотонное топливо, и потом лети всю дорогу на половине мощности. После последней такой поездки Макгрегору пришлось полностью чистить фотонную систему в движке, и он зарекся никогда, никогда больше не ездить в эту дыру!

Но страсть коллекционера, как обычно, оказалась сильнее, он опять не смог с ней совладать. Он сразу это понял, как только увидел вчера пропущенный звонок от старого Билла, хозяина этой чертовой антикварной лавки. Тот просто так никогда не звонил, и Макгрегор знал это. Говорить, что у него нового, Билл наотрез оказывался. Старый черт знал, что такое интрига. «Приезжай, сам увидишь», – вкрадчиво говорил он в трубку космофона, – только вчера в гравитационные сети попался этот ящик. В идеальном состоянии! Как раз то, что тебе нужно!»

«А что в нем?» – спросил Макгрегор, но связь прервалась. «Теле-2» всегда на окраинах плохо ловил сеть, за тысячи лет так и смогли поставить нормальные вышки. После изменения принципа связи и замены несущих электромагнитных волн на гравитационные, качество должно было улучшиться, ведь гравитационные волны не так легко рассеиваются в пространстве, однако теперь у «Теле-2» появилась отговорка, что якобы темная материя ухудшает их связь, поглощая некоторые слова и даже целые предложения. Билл же грешит на свои гравитационные сети, мол, они экранируют связь. «Зато минута дешевая, а время для меня значит больше, чем деньги, я же антиквар», – неизменно отвечал Билл на просьбы Макгрегора сменить оператора. Вот и сейчас космофон Билла опять был недоступен. Чертов «Теле-2»!

Билл действительно жил затворником далеко на краю Вселенной, на самом что ни на есть глухом отшибе, и жилось ему несладко. Домом ему служил старый, почти отработавший свое галактический маяк. Когда-то, много лет назад, когда планеты казались большими, а галактики и вовсе безграничными, маленький Билл любил читать книги про космических первопроходцев и приключения звездных рейнджеров. Тогда книги были еще настоящими, иридиевыми, не то что сейчас. С трепетом перелистывая светящиеся страницы, он мечтал, как сам станет кем-то из них, и будет когда-то служить человечеству в борьбе за освоение Вселенной на краю борьбы с темнотой. В реальной взрослой жизни все оказалось куда прозаичнее. Окончив на Земле школу со средними результатами, он не сдал вступительные экзамены в знаменитую Межзвездную академию, куда мечтали поступить все его сверстники, и подал документы в обычное ремонтное училище. Там он обнаружил тягу к скрупулезному копанию в различных деталях и механизмах всего, что касалось устройства космических кораблей. Как раз этому и обучали в училище, так что Билл неожиданно оказался на своем месте. В то время как его одноклассники играли в бесконечные компьютерные игры, он часами проводил время за электромагнитным верстаком в классе труда, занимаясь разборкой и починкой загадочных узлов и элементов космических кораблей. Бозонные гироскопы для ориентации в полях тяжелых черных дыр, квантовые эйнштейновские форсунки, универсальные таможенные датчики для любых типов цивилизаций, коллективные мысленные синхронизаторы для пассажиров сверхдальних перелетов, в общем, все то, без чего невозможно себе представить ни одно транспортное средство, необычайно привлекало и тянуло Билла. Возможно, это также послужило одной из причин, отчего в дальнейшем не было ему скучно жить и находиться на заброшенном маяке на краю Вселенной. К концу срока обучения он прекрасно разбирался в том, что кажется непосвященному человеку абсолютно непонятными предметами с неясным назначением, и более того – обычные люди даже не подозревают о существовании этих вещей, поскольку они скрыты в глубинах конструкции кораблей и служат лишь обеспечению комфортного и благополучного перелета пассажиров от одной звезды к другой.

Постепенно Билл все более отдалялся от сверстников, не находя с ними общих интересов и даже тем для разговора. Их интересовали лишь новые игры и девушки, к чему он стал из-за этого испытывать уже что-то наподобие отвращения. Последних он даже чурался, впрочем, это чувство было взаимным. Потому, когда по окончании училища (которое он, кстати, закончил с палладиевой медалью) появилась возможность работы смотрителем на вновь открытый гравитационный маяк на самом краю видимой Вселенной, он без промедления принял это предложение. Впрочем, кроме него других желающих на эту вакансию не нашлось, несмотря на приличное для молодого выпускника жалование. Дело в том, что, кроме него, на маяке в штате не было предусмотрено ни единого человека – нести вахту надо было в полном одиночестве. И жалование потратить было не на что – магазинов не было в радиусе нескольких световых лет, и деньги представляли собой лишь светящиеся цифры виртуального кошелька. Как и товары с витрины того магазина, они были немного – как себе это представлял Билл – эфемерны что ли, – не совсем настоящие.

Во-первых, заходя на сайт магазина и глядя на снятые на камеру выложенные на полки товары, он понимал, что это лишь изображения товаров, которое летело до него несколько лет! Ведь магазин находился в четырех световых годах от его маяка, а значит, он видит то, что было на полке четыре года назад, а сейчас этого товара, скорее всего, давно уже на этом месте нет. Во-вторых, если он захочет его купить и отправит деньги на оплату, команда эта дойдет от его виртуального кошелька до магазина еще спустя четыре года. Тогда купленный товар, скажем консервированная килька в томате, которую Билл обожал с детства, – будет приобретен и выслан ему.

Еще четыре года консервы будут лететь до маяка, и вот, наконец, каким-то чудом они окажутся у Билла. Спустя двенадцать лет! И конечно, у них к этому моменту закончится срок годности. Ну и плюс неумолимая звездная инфляция. Билл проходил ее на курсе экономики на втором году обучения, но так толком и не понял, почему она происходит.

Словом, выходило так, что товары покупать было бессмысленно, и зарплата из месяца в месяц просто копилась на его уже не маленьком счету. Это единственное, что грело душу Билла, а точнее, то, что от нее осталось. Он мечтал, как в конце службы и жизни все-таки покинет это место на краю света и переселится на один из дублей Земли. Там, на берегу настоящего синего океана из воды он купит на скопленные деньги настоящий маяк! Конечно, он продолжит жить в одиночестве, ему никто не нужен, но зато поутру в окно он будет любоваться рассветом над горизонтом и бесконечной синевой водной глади, и настоящий соленый бриз будет обдувать ему в лицо. А не так, как сейчас, – в иллюминаторах спальной каюты он видит лишь абсолютную черноту границы видимой Вселенной. Так что вообще не понятно, зачем эти иллюминаторы нужны. И циркулирующий, восстановленный воздух его обдувает лишь из-за постоянного избыточного давления в каюте, направленного к фильтрующим элементам станции.

Конечно, он также будет проводить время, как и сейчас, распорядок дня его останется прежним – тут его все устраивало. Подъем в семь утра по сверхточному нейтронному будильнику, зарядка, душ, приготовление завтрака. Затем обход маяка и осмотр элементов жизнеобеспечения. Осмотр показаний основных приборов маяка – гравитационного радара и главного датчика появлений, который показывал, воспользовался ли кто-то сигналом маяка, пока Билл спал. Обычно такие маяки устанавливали около небольших черных дыр, и пролетающие мимо экипажи космических кораблей корректировали по ним свой курс, не позволяя звездолету залететь за радиус Шварцшильда – туда, откуда он уже никогда не вернется. Его же маяк служил другой цели – не дать звездолету улететь в пустоту. Там, в пустоте, за краем видимой Вселенной, нет ничего, абсолютная темнота и невозможно ориентироваться; случайно попавший туда корабль исчезнет так же, как и в черной дыре, обогнав границу расширяющейся Вселенной.

Если такой заблудший звездолет оказывался поблизости, то он мог засечь маяк, на котором в свою очередь его регистрировал главный датчик появлений. Но за все время его службы такого не случалось ни разу. Никогда, ни один корабль не залетал в эту глушь! И ежедневная проверка главного датчика в распорядке дня Билла была лишь традиционным ритуалом, позволяющим ему не сойти с ума в одиночестве. Поэтому он проверял его, делал запись в журнале и продолжал обход. На маяке уже давно был идеальный порядок, и потому обнаружить отклонения от него не составляло особого труда.

С порядком у Билла давно сложились непростые и серьезные отношения. Дело в том, что с некоторых пор он воспринимал его как живое существо. Так что живыми на маяке были только Билл и Порядок, из которых второй всегда пропадал и исчезал, а первому его надо было постоянно поддерживать и восстанавливать.

Еще в училище он усвоил: порядок в вещах – порядок в голове. Биллу казалось, что так сказал кто-то из великих. Во всяком случает, комендант училища ссылалась на кого-то из них. В комнате общежития, где жил Билл, порядок был во всем. Расставленные по толщине и высоте учебники идеально ровно стояли на полках. Кровать стояла точно параллельно стене, а стул перпендикулярно столу, на котором было абсолютно пусто. Стол стоял напротив идеально чисто вымытого окна. Ровным рядком на стене висели рамки с фотографиями, а в кухонном столе также ровным рядком были аккуратно разложены ножи, вилки, ложки и ложечки.

Поход в магазин был целым событием для него, так как нужно было выбрать самую лучшую булку из множества подобных. Как-то раз в начале учебы, Билл даже не пошел на день рождения к однокласснице, поскольку знал, что не сможет выбрать букет. Больше на дни рождения его не звали, чему он был несказанно рад. Прежде чем есть виноград, он предварительно разбирал гроздь на отдельные ягоды.

После химчистки он всегда доглаживал вещи, а заложив после вечеринки грязную посуду в посудомоечную машину, всегда обнаруживал, что в ней оказалось еще свободное место, хотя у его одноклассников вся посуда даже не входила.

Но самой большой заботой и одновременно гордостью Билла был платяной шкаф. Все в нем было размещено идеально. На плечиках, крючочки которых были направлены к внутренней стенке, висели рубашки, рассортированные по цветам; джинсы, свернутые таким образом, что треугольник задней части тоже был направлен к стене; ну и так далее. Все это разительно отличалось от того хаоса, что можно было лицезреть у его сверстников. Как-то раз один из них заглянул к нему в шкаф и, поразившись, попытался поднять его на смех. На что Билл резонно предложил тому показать свой шкаф, и тогда посмотреть, кто из них нормальный, а кто – нет. Уставившись на Билла, парень сперва замолчал, а затем дико захохотал и убежал. Билл счел это за подтверждение своей нормальности.

На маяке хоть и никого не было, однако порядок все равно приходилось наводить постоянно, и потому Билл воспринимал его как живое существо. С порядком как-то было связано понятие энтропии, его Билл проходил тогда же, когда и звездную инфляцию. Энтропия – это мера беспорядка в системе, так запомнил Билл, – у него была хорошая память. Вникать тогда в это он не стал, так как было непонятно и слишком непрактично. На тот момент ему куда интереснее было устройство виртуального кошелька. Как раз такого, какой у него был сейчас, на который ежемесячно поступало жалование.

Со временем Билл даже привык, что, кроме него, на маяке есть еще что-то живое, и он мысленно общался с ним, особенно во время уборки. Если перед началом уборки порядок огрызался, ерепенился и отказывался даже подчиняться, то после уборки порядок успокаивался, становился тихим и покладистым и начинал умиротворенно урчать переборками.

После обеда, который ему готовил кухонный автомат, исходя из необходимых калорий, потраченных Биллом на восстановление порядка, он отдыхал. Перед тем как улечься на диван, он удостоверялся в поступлении ежедневного жалования, заключающегося в появлении новых цифр на табло кошелька, а затем в стотысячный раз представлял себе, какой он купит маяк после выхода в отставку на скопленные деньги. Как им говорили на экономике, денег можно было скопить еще больше, разместив счет в банке, который находился в самом центре Вселенной, а потому в нем звездная инфляция минимальна. Однако Билл этого не понимал, а верил только в наличные.

После обеденного отдыха он занимался починкой обнаруженных во время регламентных работ неполадок, а затем принимался за второе интересное дело (первым была проверка суммы в кошельке). Билл покидал станцию, выходил в космос и проверял гравитационные сети. Раскинутые вокруг маяка, насколько это было возможно, они улавливали все то, что жители Вселенной произвели, а затем потеряли – случайно или в результате катастроф. Или просто выбрасывали за ненадобностью.

Маяк не давал потеряться звездолетам, а гравитационные сети не давали улететь в пустоту звездному мусору, притягивая его в свои ячейки. Билл все это аккуратно извлекал из сетей, перегружал в свой ялик, и вез назад на станцию. Там он в своей мастерской все скрупулезно перебирал, так же как в детстве, в училище. Прежде всего, извлекал палладий из того, в чем он содержался, и раз в год сбывал его скупщикам, которые по слухам, хорошо перепродавали его аффалинам. Кошелек его после такой сделки существенно пополнялся. Ненужные предметы он отправлял в ядерную топку маяка, поддерживая тем самым запасы энергии, а остальные ремонтировал, приводил в товарный вид и продавал. Поскольку вещи эти были утеряны давным-давно, то покупателями его стали старьевщики со всей Вселенной. Им он тоже старался отсылать вещи почтой, но некоторые перед покупкой хотели осмотреть товар лично. Этих Билл не очень любил, но делать было нечего, и поэтому перед их приездом он нацеплял маску вежливости. Так придется сделать и в этот раз, не совсем обычный.

Дело в том, что Биллу привиделось странное. Вчера с ним заговорил Порядок. Да, тот самый, с которым Билл был мысленно давно уже на «ты» и над которым он давно уже размышлял, пытаясь понять его природу и причину, что его постоянно надо наводить. Порядок сообщил ему, что причина его нарушения кроется во втором законе термодинамики, который якобы гласил, что энтропия всегда должна возрастать, и, мол, остановить этот рост можно, лишь остановив расширение Вселенной. Если расширение прекратить и повернуть его вспять, то есть начать сжимать Вселенную назад – в центр, к месту Большого взрыва, то и энтропия начнет уменьшаться. «И главное в этом для тебя, – объяснил Порядок, – что звездная инфляция тоже прекратится, наступит дефляция, и, стало быть, вернутся назад все твои накопления». – «А что с моими накоплениями?» – с тревогой спросил Билл. «Они практически все исчезли, обесценились. Ведь ты не вложил их в банк, находящийся в центре Вселенной, и инфляция съела их. Сейчас их едва хватит на то, чтобы взять билет до Земли, а уж на то, чтобы что-то там приобрести, и рассчитывать нечего. И если ничего не предпринять, их скоро даже и на это не хватит! Вселенная расширяется, а вместе с ней инфляция растет быстрее, чем увеличиваются запасы». – «Но что же мне теперь делать?! – в отчаянии вскричал Билл. – Неужели мои мечты о беззаботной пенсии разбились о второй закон термодинамики?!» – «Выход есть, – ответил Порядок. – Надо повернуть вспять расширение Вселенной». – «Но как я могу остановить Вселенную?» – ужаснулся Билл. «Конечно, ты не сможешь. Это по силам лишь тем, кто находится за границей света и тьмы. Твоя задача гораздо проще. Сегодня твои гравитационные сети уловят артефакт – идеально упакованный ящик. Он прилетит снаружи, из Темноты. Тебе следует отправить его на Землю, так, чтобы вскрыли его только там, и не раньше! Придумай правдивую легенду, чтобы он точно попал на Землю. И это будет первый шаг к остановке Вселенной, а значит, к твоему богатству». На этом Порядок прекратил свое странное вещание.

Билл думал до вечера, не зная, верить или нет происходящему с ним. Но когда сети дернулись, и он увидел в них загадочный ящик, то сомнения его испарились. Доставив его на корабль, он аккуратно выгрузил его в мастерской вместе с другим мелким уловов, и набрал днк-номер одного из знакомых антикваров с Земли.

* * *

Макгрегор засобирался в дорогу, и вот, спустя почти сотню световых лет, он наконец на месте. В лавке, под которую был перестроен один из отсеков старого маяка, почти ничего не изменилось, полки до самого потолка были завалены артефактами. Почему в антикварных магазинах всегда так тесно? Как будто вокруг больше нет места. Может быть, это потому, что в отдельности каждый экспонат не представляет большой ценности, и хитрые продавцы все ставят как можно теснее, чтобы подменить количеством качество? Да и чем вообще измеряется ценность антикварной вещи? Она ведь по определению не может пригодиться, это не нужная в современном мире вещь. Может быть, тогда ценность артефакта определяется спросом на него? Но как можно оценить спрос на вещи, которых крайне мало? А если эта вещь вообще одна, какой на нее спрос? Никакой или максимальный?

Тут черт ногу сломит, логике это неподвластно, и поэтому самое важное в профессии антиквара – это чутье. Антиквар, он отличается от коллекционера тем, что коллекционер тратит деньги, а антиквар их зарабатывает. Поэтому антиквар должен чувствовать, что купит коллекционер, а коллекционеры бывают всякие. Поэтому и лавка Билла была забита всяческим галактическим старьем под завязку.

Тут было все! Старые фотонные ружья. Первые дифракционные, еще расплывающиеся по гурту монеты. Собачьи скафандры. Крем от загара с Меркурия, почти полный тюбик. Старинные иридиевые книги. Первый внутриголовной модуль для Инстаграма. Кресло правителя разумных осьминогов с Мю Цефея. Целый ящик банок консервированного патриотизма с Земли. Справочник современных религий Вселенной с иллюстрациями Шурица, редкое издание, тоже еще иридиевый.

На отдельной полке лежали гравицапы с планеты Плюк, ставшие пользоваться особой популярностью у землян после того, как выяснилось, что фильм «Кин-дза-дза» документальный. Там же, рядом на полке, лежали знаменитые круглые очки миньонов, поработивших на долгие века цивилизацию землян после выхода их культовой игры «Гадкий человек», в которой они заставляли землян часами бить лапкой по экрану планшета. И многое, многое другое, чему Макгрегор не знал не только названия, но и предназначения.

Все это барахло имело ценность, раз старый Билл его выставлял на продажу в своем магазинчике, и его обязательно кто-то купит, чутье Билла не подводило его никогда. За этими размышлениями Макгрегор не заметил, как из боковой двери показался и сам Билл, с трудом таща в руках тяжелый ящик, едва вошедший в дверной проем. Ловко огибая экспонаты, он пробрался до стойки и, аккуратно поставив на нее ящик, выдохнул с облегчением.

– Вот! – торжественно объявил он. – Вот он!

– Что это? – недоуменно спросил у него Макгрегор.

– Артефакт! – гордо ответил Билл, – и заметь, главное: в идеальном состоянии! Полностью цела упаковка. Несколько сотен лет он пробыл в открытом космосе, его не нашли даже мусорщики! Хорошо, у меня в ту ночь стояли сети с мелкой ячейкой, иначе точно улетел бы за край Света! И теперь он у меня! Такого я вообще никогда не встречал! Повторяю – идеальное состояние! Упаковка из платинового картона нигде не нарушена, полностью герметична, ни одной царапинки даже на ней, ни следа от микрометеоритов. Вот акт тоннельной экспертизы! Происхождение тоже неясно, предполагаю, это продукт цивилизации Плеяд, найдено и вновь утеряно мусорщиками в одном из шаров Денделена, плеядцы их строили в огромном количестве у себя в галактике, до великого переселения. Так что артефакт налицо! А в каком прекрасном состоянии! Ему ж цены нет!

Билл продолжал ахать и поглаживать серебристый ящик. Наконец он умолк.

– А что внутри? – не выдержал, не дождавшись ответа на главный вопрос, Макгрегор.

– А я откуда знаю! – удивленно сказал Билл и непонимающе посмотрел на Макгрегора. – Тебе-то какая разница? Да и зачем вообще тебе это знать?!

– Как зачем? – в свою очередь удивился Макгрегор. – Ну, для того, чтобы… чтобы… – он замялся, не находя ответа.

– Во-о-т, – удовлетворенно протянул Билли, глядя на умолкнувшего Макгрегора. – Вот так и становятся настоящими антикварами. Постепенно. Ну смотри, допустим, вскроем мы упаковку и откроем ящик. Что в нем? Да хоть что. Пусть какой-то прибор. На нем кнопки. Им плеядцы пользовались. И что это тебе даст? Только снижение цены, вот что! Упаковка-то нарушена, и вещь стала не в идеальном состоянии! После нарушения упаковки цена сразу падает минимум на двадцать процентов, это так же, как с новыми космолетами после выезда их из салона! Ты еще пользоваться этой вещью начни! Тогда она точно все в цене потеряет! Кому нужны старые потертые вещи, все хотят в хорошем состоянии, а коллекционеры – вдвойне! А тут состояние не просто хорошее, а идеальное! Это очень редкое везение, и ни в коем случае нельзя нарушать его! А ты говоришь, вскрыть упаковку, посмотреть! Как дитя малое. А так, в упаковке, состояние не нарушается, и цена артефакта с каждым годом и столетием будет расти. Не то что уже использованная вещь! Не будет же она снижаться, верно? – Билли засмеялся своей шутке и продолжил: – Это выгодное вложение. А что внутри, не имеет значения. Главное то, что там что-то есть, этого достаточно! А если открыть, идеальное состояние нарушится, и цена, вместо того чтобы расти, сразу упадет. Ну что, берешь?»

Билли, как всегда, был убедителен. Это действительно ценный артефакт и хорошее вложение денег. Макгрегор не зря приехал в такую даль. Он рассчитался, погрузил ящик в космолет и двинулся назад, путь был неблизким. Лавка Билла скрылась в зеркале заднего вида, потом мелькнул и тоже скрылся вдали его большой, висящий на геостационарной орбите рекламный щит со слоганом «Люди уйдут, а вещи останутся». Макгрегор поймал себя на мысли, что хочется открыть ящик. Но нельзя. Ведь он антиквар!

Макгрегор выдвинул эйнштейновскую задвижку и добавил фотонной тяги, космолет ускорился, и время замедлилось. Как всегда, при этом вязко потянуло в сон. Макгрегор включил автопилот и привычно откинулся в своем просиженном штурманском кресле, предвкушая сладкий трансгалактический сон. Время шло, а артефакт лежал на заднем сиденье, в идеальном состоянии, и все набирал и набирал свою цену.

Глава третья
Планета собственность

Однако спокойно лететь пришлось недолго. Космолет неожиданно задергался. Макгрегор с досадой перескочил из конца приятного сна в его начало, это означало сбой во временной тяге двигателя. Пытаясь удержать сюжетную линию, он постарался снова уснуть, и вроде бы получилось, красотка из курортного Альфа-центавра начала медленно снимать красное обтягивающее платье, однако второй толчок космолета, как на плохой перемотке, опять передернул сон уже в самый конец, пропустив самое интересное. Застегнув на спине молнию на платье и послав на прощание воздушный поцелуй, инопланетянка вышла из комнаты, закрыв за собой люк. В отчаянии Макгрегор попытался удержать сон, надеясь на еще один толчок временного двигателя, который бы вновь отмотал сон назад, но этого не произошло, сон покатился дальше, и в люк вместо красотки просунул голову старый черт Билл, жующий просроченное печенье, крошки от которого мерзко застревали у него в бороде, отчего Макгрегор окончательно проснулся.

Приборы тревожно мигали разноцветными огнями и красными надписями. Датчик мощности фотонной тяги едва теплился, а стрелка главного секундомера уныло показывала на полшестого. Не доверяя на сто процентов приборам, Макгрегор по старой флотской привычке глянул на стоявший на штурманском столике стакан рома с «Черен-колой», из которого он отхлебнул перед сном пару добрых глотков. Бутылочку этой редкой в нынешнее время газировки ему в подарок дал Билл, знавший о его ностальгии по молодым годам. Дело в том, что в юности Макгрегор служил в торговом флоте юнгой на большом грузовом танкере «Кока-колы». Танкер развозил по точкам на всех окраинах галактики концентрат напитка.

Как раз в то время «Кока-кола» и выпустила к юбилею Большого Взрыва ограниченной серией «Черен-колу». Ее особенность была в том, что к празднику в старинный состав добавили, кроме обычного жженого сахара, коричного масла и прочих древних ингредиентов, немного калия-40. На околосветовых скоростях такая кола начала светиться излучением Вавилова – Черенкова, благодаря которому и получила свое название «Черен-кола».

По первости в пассажирских космолетах принесенная стюардессами светящаяся кола впечатляла путешественников, но праздник Большого Взрыва прошел, лимитированный выпуск потерял актуальность, и теперь его бесплатно раздавали всем подряд служащим компании. Вот и пила «Черен-колу» весь рейс к завтраку, обеду и ужину вся команда макгрегоровского коланаливного танкера, включая капитана, да так, что сами уже начинали светиться по ночам. Особенно интенсивно излучение, понятно, шпарило при ускорениях обоих знаков, и флотские научились их отслеживать по черенковскому свечению стакана. «Пашиному излучению», как они его называли по имени физика Черенкова.

В старину на подводных лодках так глубину погружения отслеживали по прогибу нитки, натянутой меж бортов. Сейчас стоящий перед Макгрегором стакан тоже мягко светился черенковским излучением, и это означало, что сбой в двигателе точно был, приборы не соврали. Похоже, все-таки на последней заправке фотонное топливо оказалось разбодяженным тяжелой водой!

Макгрегор чертыхнулся второй раз. Утро явно не задалось! Сначала красотка из сна прошла на перемотке, а теперь вот в реале движок затупил. На такой малой тяге ни о каком быстром возвращении домой теперь не может быть и речи. Придется дрейфовать со скоростью космического ветра до ближайшей ремонтной станции, там сливать топливо, промывать баки и менять тайм-форсунки. С остатками надежды вытянув за ручку эйнштейновский подсос до конца, он утопил педаль газа в пол, но ничего не изменилось, двигатель по-прежнему не развивал обороты, стрелка главного секундомера не шевельнулась. Макгрегор обреченно уткнулся в карты.

И занесло же Билла с его антикварной лавкой в такую глухомань! Только лежащий на заднем сиденье артефакт грел душу Макгрегора, оправдывая такую дальнюю поездку, да и то червь сомнения потихонечку грыз его, не давая покоя. Смущало, что, как в сказке, купил Макгрегор то, не зная что, – кота в мешке. Но зато в идеальном состоянии. И теперь со своим приобретением вынужден возвращаться домой кривыми окольными путями. Ближайшая ремонтная станция, слава богу, оказалась недалеко. Обозначающий ее символ – перекрещенные корпускулярный и волновой фотоны – обнаружился всего в часе лету, на одной из планет. Это была непопулярная у туристов окраина, и справочник цивилизаций выдал о ней лишь скупую статистическую информацию. Возраст, население, индекс развития морали. Последний показатель значил многое. Например, то, как будут чинить двигатель космолета, который после этого никогда не увидят, и поэтому качество починки никак не скажется на их репутации. Из последнего следовало, что отремонтированный на их планете фотонный двигатель корабля Макгрегора выйдет из строя лишь с пятипроцентной вероятностью. Посмотрев в справочнике еще несколько второстепенных цифр, производных от индекса морали, – коэффициент размножения цивилизации, равный удельному числу половых контактов, приходящихся на одно термоядерное деление водорода в гелий на их звезде, и еще несколько других, Макгрегор не заметил ничего подозрительного. Лишь индекс собственности на четыре порядка был выше среднего по Вселенной, но он решил, что это просто опечатка, и не придал этому значения. Как оказалось, напрасно.

Спустя пару часов лета он оказался на границе этой звездной системы, и на приборной панели загорелась синяя лампочка приближения к таможенному посту. Таможенная декларация была им заполнена заранее. Цель посещения – транзитное следование, ремонт фотонного двигателя, замена тайм-форсунок. Гражданство – землянин. Семейное положение – холостяк, черт подери! Профессия – моряк. Место работы – безработный. Ввозимая собственность – старый космолет, груз – пара потертых скафандров, початая бутылка меркурианского рома, и, ах да! – антикварный ящик на заднем сиденье.

Лампочка горела уже непрерывно, резко зазвонил пограничный зуммер, и фантом таможенника не замедлил ждать. Облаченный в синюю фосфоресцирующую, как принято по утвержденным галактическим нормам, форму таможенника, он беспардонно материализовался прямо перед креслом Макгрегора. Тот протянул ему декларацию, но таможенник, едва пробежав глазами начало первой страницы, швырнул ее назад.

– Что это за чушь?

– Как что? Декларация.

– Декларация?! А где тогда описание ввозимой в галактику собственности?

– Так вот же! – недоумевающе протянул антиквар. – Космолет, скафандры…

– Странные у вас представления о собственности! – заявил таможенник. – А точнее, некорректные.

– Что же тут некорректного?

– Да все! Сколько точно молекул и каких веществ содержится в скафандре? Скафандр же ваш, пишете? Тогда сколько электронов, сколько протонов и нейтронов, вам принадлежащих, вы ввозите в галактику? Это все ваше имущество! Ровно столько же вы должны и вывезти от нас, не больше и не меньше. Если только не купите что-нибудь. Но чтобы купить, надо указать ввозимые ценности. За которые будете приобретать имущество. У нас в галактике, слава богу, институт собственности развит хорошо, все находится в частной собственности, и каждый электрончик находится на персональном счету и кому-то принадлежит.

– Но как и зачем все это описывать? – все еще недоумевал Макгрегор.

– Странный вопрос! – в свою очередь удивился фантом. – Вот что является собственностью у вас, – он глянул в бумажку, – землян?

– Ну, например, земля, точнее, – поправился он, – земельный участок.

– И что он из себя представляет?

– На карте указано место, площадь, и нарисованы границы.

– И все?! – поразился таможенник.

– Ну да.

– Какое несовершенное общество! На нашей планете собственность в таком виде была много тысяч лет назад. Частная собственность – основа капиталистического общества. Вы знаете, что такое капитализм?

Макгрегору вспомнился момент видеофильма «Красная жара» из курса по истории Древнего мира. В нем атлет в красивой форме с каким-то негритянским именем включает телевизор и видит эротические сцены. «Капитализм» – презрительно цедит атлет и выключает телевизор. Видимо, утренний сон все-таки не прошел бесследно.

– Знаю.

– Сомневаюсь, что знаете! Иначе бы к собственности было другое отношение. Взять ваш земельный участок. Зачем он нужен, что вы с ним делаете?

– Ну, я, например, картошку выращиваю.

– Допустим. А как глубоко он ваш?

– В каком смысле? – не понял Макгрегор.

– На какую глубину вы можете сажать картошку?

– Обычно, на штык лопаты.

Таможенник чертыхнулся, однако терпеливо продолжил.

– А на два штыка лопаты в глубину можете посадить?

– Могу, но не взойдет.

– А на три?

– Могу.

– А на сто? Если на сто штыков ее закопаешь, она твоя останется?

Макгрегор почувствовал какой-то подвох.

– Думаю, что моя, – не совсем уверенно произнес он.

– Какой радиус вашей планеты?

– Сорок тысяч километров.

– А до какой глубины тогда твоя земля? До какой глубины ты можешь сажать картошку, чтобы она осталась твоей? Сквозь всю планету? А если так, то на другой, противоположной стороне земного шара у тебя тоже есть участок? Тогда, как минимум, правильно в свидетельстве на собственность надо указывать и его, с противоположной стороны земли! А как вы разбираетесь с кривизной земли?

– Что вы имеете в виду? – опять не понял землянин.

– А то, что если каждый участок на Земле в собственности, и начать рисовать их границы вглубь шара, то где они пересекутся? Поверхность земли ведь не плоскость! И соседние участки земли на границе пересекутся сразу же, в глубине. Две штыковые лопаты, воткнутые на границе участков точно перпендикулярно земле, столкнутся сразу же, потому что земля – шар. Хотя бы эту проблему вы как решили?

– Да не было такой проблемы еще!

– Не было, потому что общество ваше технологически неразвито. А ставить частую собственность в зависимость от технологий – в высшей степени глупо. Выходит, размер собственности зависит у вас от того, насколько точно вы можете воткнуть в землю штыковую лопату!

Макгрегор замолчал, обдумывая слова фантома. А тот, разгоряченно, насколько мог передать возбуждение квантовый модулятор эмоций, продолжал.

– Или вот вы идете в супермаркет и, купив продукты, покупаете с ними пакет. Что с ним происходит дальше?

– С пакетом?

– Да.

– Обычно мы складываем в него мусор и потом выбрасываем в мусорный контейнер.

– И чей он становится?

– Э-э-э… наверное, ничей.

– Вот! Вот классический пример безответственного отношения к своему имуществу. Пакет был ваш! Миллиарды протонов, нейтронов электронов уже были вашими, и вы с ними так бессердечно расстаетесь! Не удивлюсь, если на вашей планете были многочисленные войны из-за территорий. А все потому, что вы не знаете точно, что значит ваше или не ваше. А ведь это очень просто! Достаточно было перечислить число личных элементарных частиц, и все! Пакет был вашим и останется вашим!

Макгрегор молчал, и фантом, видя его замешательство, продолжил:

– Возьмем еще более простой пример. Ты стрижешь ногти. Ноготь, он твой?

– Конечно, мой.

– Вот ты его состриг, и кусочек ногтя упал на пол. Ты смотришь на него, а он одинокий, твой, лежит на полу. Чей он сейчас?

– Мой. Это мой ноготь!

– А вот теперь зазвонил космофон, и ты отвлекся на разговор. Через полчаса положил трубку, и посмотрел на пол. Чей сейчас ноготь?

– Мой.

– А если ты его не увидел?

– Все равно мой.

– Отлично. А спустя день?

– Мой.

– А спустя год? Его уже нет, он сгнил в земле? Что твое?

Макгрегор молчал.

– Вот видишь, какие у вас юридические проблемы, даже с ногтями. А если тот пакет, твой личный пакет, купленный в супермаркете, отдадут на переработку и снова продадут тебе, ты что, его опять купишь? Купишь твои личные, уже купленные раньше за свои кровные, молекулы углеводорода?

– Выходит так.

– А по наследству вы что передаете? Думаю, что с таким отношением вряд ли у кого-то есть хоть что-нибудь, что принадлежало его предкам даже сто лет назад! Не говорю уже про пятьсот лет и больше. А ведь те всю свою жизнь так же, как и вы, каждый день что-то покупали! Где все это? Я ведь прав? Представь, насколько ты был бы богат сейчас, если бы вся собственность твоих предков сохранилась? Ты бы владел миллиардами личных молекул самых разнообразных веществ!

Макгрегор представил себя барахтающимся в огромной куче полиэтиленовых пакетов.

– Это все, конечно, здорово, – сказал он. – Но как вы учитываете число принадлежащих каждому личных молекул и атомов?

– Очень просто. Любым атомным молекулоучетчиком! Вот, например, таким, портативным, нам их выдают на службе.

Таможенник достал из кармана небольшой круглый приборчик, похожий на картофелину.

– А как он работает?

– Очень просто! Дело в том, что любое вещество состоит из атомов и молекул, которые имеют собственную частоту колебаний. Мы посылаем на него электромагнитный импульс со всеми возможными частотами и просто смотрим, какие и сколько квантов поглотились, вот и все. Смотри!

Он направил прибор на стоящий на столике недопитый стакан с черен-колой. На экранчике картофелины засветились цифры.

– Вот, пожалуйста!

– А как быть с учетом электронов? – не сдавался Макгрегор. – Ведь их невозможно отличить друг от друга! Если они потеряются на полу, как тогда узнать, какой чей?

– Это очень просто. Хоть ты и не совсем прав, они отличаются, у них разные спины[1] и прически, но спинов всего два, да и причесок, к сожалению, ограниченный набор – молодежная, полубокс, химка, шатуш и еще несколько видов мелирования, и поэтому мы около тысячи лет назад нашли красивый логический выход. Раз они одинаковые, то какая разница, у кого чей? Главное, чтобы общее число не менялось. Электроны невозможно отличить друг от друга, тут законы физики, к сожалению, направлены против законов общества. Но мы работаем и в этом направлении – будем прививать электронам новые физические свойства, по которым их будем впоследствии различать!

– Ну, например, стыд. Индекс развития нашей морали уже позволяет это сделать теоретически, остается лишь разработать механизм приобретения и развития стыда у электронов. Эксперименты ведутся, особенно далеко мы продвинулись с электронами «шатуш», но никак не развивается чувство стыда у электронов с прическами «химка». А вот вам, Макгрегор, бывает стыдно? – неожиданно спросил таможенный фантом.

Последний раз Макгрегору было стыдно еще на флоте, когда после рейса они вызвали проституток с соседней планеты в сауну на Меркурий. Причем стыдно было за сауну, уж слишком она оказалась страшная.

– Бывало, – уклончиво ответил Макгрегор.

– В настоящее время к нам на планету со своим стыдом въезд категорически запрещен! – сурово сказал таможенник. – Это может повлиять на чистоту проходящих экспериментов по приобретению электронами новых свойств и нарушить баланс частной собственности! Так что будьте поточнее с заполнением декларации.

– А это что? – он неожиданно ткнул пальцем на ящик на заднем сиденье. – Вы это указали в декларации?

– Да, это так, ерунда, артефакт в мою коллекцию. Я коллекционер, собираю старинные вещи.

– И что же это?

– Как бы объяснить… – Макгрегор замялся, не зная, что сказать. – Дело в том, что я сам не знаю, что это. Но эта вещь в идеальном состоянии, потому что идеально упакована. И я не могу ее вскрыть, чтобы посмотреть, тогда идеальная упаковка будет нарушена, и, значит, то, что внутри, тоже перестанет быть в идеальном состоянии! Не знаю, поймете ли вы, но мне не столь важно, что внутри. Мне важно заработать на этом денег, со временем этот артефакт становится все старше, а значит, дороже. А с нарушенной упаковкой он сразу потеряет свою цену.

Казалось, что таможенник его не слушает. Он направил на ящик раструб портативного молекулоучетчика. Вновь замелькали цифры, однако похоже, на этот раз ясность не наступила. С удивлением фантом смотрел на прибор.

– Странно! Количество молекул не соответствует объему и весу. Как это может быть? Как будто метрические кванты учета не могут проникнуть внутрь упаковки.

– Я же говорил, упаковка идеальная, может в этом все дело? Она не дает проникнуть внутрь и нарушить целостность содержимого! – высказал догадку коллекционер.

– Похоже, батарейка села… – пробормотал таможенник и спрятал картофелину в карман мундира. – Я ничего не понял, хватит мне зубы заговаривать! Что все-таки внутри ящика?

– Не знаю, – обреченно сказал Макгрегор.

– Вы хоть понимаете, что пытаетесь провезти на нашу планету с индексом развития собственности в несколько тысяч и индексом морали в несколько сотен незадекларированный товар?! – закричал таможенник. – И как вам не стыдно?!

– Стыдно, еще как стыдно! – не подумав, сказал Макгрегор, и тут же был наказан за это.

– Со своим стыдом въезд на нашу планету запрещен! Вам отказано во въезде, я вынужден предупредить пограничную службу, они не отключат защитное поле, – отчеканил фантом.

– Но позвольте, у меня же сломан двигатель! – вскричал Макгрегор, но было уж поздно.

Фантом ярко вспыхнул, как перегоревшая в гальюне лампочка, и исчез. Немного пахнуло туалетом. Когда запах выветрился, коллекционер посмотрел на приборы. Синяя лампочка пограничного контроля сменила цвет на красный. Это означало, что въезд в галактику был закрыт. Макгрегор чертыхнулся еще раз и потянулся за недопитым стаканом с ромом. Одним махом опустошив его до дна, он подобрел, настроение его улучшилось и приобрело привычный философский лад. «Все что ни делается, делается к лучшему, – подумал Макгрегор и откинулся на спинку кресла. – В конце концов, топливо еще есть и рома достаточно, на одной форсунке как-нибудь дотяну или другую станцию найду. Утро вечера мудренее, а в любой непонятной ситуации ложись спать, – кажется, такой любимый хэштег был в Инстаграме у древнего поэта Омара Хайяма, если я ничего не перепутал».

Он, кажется, задремал. Временной двигатель опять дернулся, и во сне появилась та самая красотка с Альфа-центавра в красном облегающем платье, но теперь в самый нужный момент – она, поправив чулки и распустив волосы, двинулась в сторону Макгрегора с самыми недвусмысленными намерениями. Она подцепила ногой туфельку, чтобы снять ее, при этом усевшись на ящик с артефактом, но во сне это не показалось антиквару странным.

Глава четвертая
Хоккеист Боб

Штрафное время закончилось, и раздосадованный Боб Мелвин выскочил на площадку. Все, что он хотел в последние годы – это вернуть былую славу, а для этого надо было забивать голы. Боб был чуть выше среднего роста рано начинающим лысеть блондином с вытянутой, похожей на большой желудь головой, заостряющейся к затылку, и блеклыми бесцветным глазами. На трибунах небольшого хоккейного стадиона народу было немного.

Впрочем, это было неудивительно – матч был заурядным, и уже ничего практически не решал. «Филадельфия пингвинз» давно не выходила в плей-офф даже в этой средненькой хоккейной лиге Восточного побережья, и сегодня публика на трибунах состояла наполовину из знакомых игроков. Когда Боб, сделав пару шагов от угла скамейки запасных до калитки, показался в ней и ступил коньком на лед, с трибун кто-то свистнул. Наверняка друзья Лесли Стюарта, которого он незаметно ткнул клюшкой под щиток, за что и заслужил удаление на две минуты. Стюард был молодым подающим надежды игроком, играл лишь первый сезон, но уже, поговаривали, обратил на себя внимание скаутов сразу из нескольких клубов НХЛ. В отличие от самого Боба, который на следующий сезон не был вообще задрафтован, и вся спортивная слава которого, похоже, осталась в прошлом. Да и можно ли это считать славой, тоже вопрос.

Десять лет назад он, молодым игроком в молодежной команде, выиграл кубок Кларка – главный приз юниорской лиги. Тогда его карьера, как всем казалось, резко рванет вверх, но этого не произошло. Некоторое время он почивал на лаврах, тем более что наступил конец сезона. Девчонки внезапно стали от него без ума, он быстро освоился в новой реальности звезды и стал относиться к своему нечаянному успеху как к должному и давно заслуженному. Межсезонье промелькнуло в калейдоскопе баров и ночных клубов. Казалось, в новом сезоне будет все только лучше. Тренироваться он перестал, к бывшим одноклассникам, которые раньше считали его тугодумом и по-доброму подшучивали над его привычками чересчур внимательно относиться к вещам, одежде и еде, стал относиться надменно и с пренебрежением, как и положено звезде. На гонорар купил вместо старого видавшего виды родительского «бьюика» новенький красный «мустанг» и зажигал каждый день на нем с подцепленными вечером в баре девчонками. То, что другие в нем раньше считали недостатками, теперь он стал считать своими достоинствами, так как успех был этому подтверждением.

Чрезмерно трепетное отношение к своему имуществу он перестал скрывать. Как-то раз ночью, когда он возвращался из клуба, его новой спутнице стало дурно, похоже, они вместе перебрали с алкоголем, и ее стошнило в машине. Он резко затормозил у обочины и в гневе брезгливо вытолкал ее вон из «мустанга». Аккуратно, чтобы не повредить шины, развернулся и поехал назад в клуб, где тут же нашел другую девчонку, из множества подружек первой узнавшей его и показавшей пальцем с восторженным возгласом: «Это же тот самый хоккеист!» Что еще раз подтвердило факт, что девчонок много, а «мустанг» один.

Он стал настолько жаден, что не менял постельное белье с прошлой бурной ночи, если на следующую предстояла такая же, и лишь для себя стелил чистое, если собирался спать один. В ресторане он придирчиво осматривал приборы и, если попадалась грязная вилка, тщательно вытирал ее о штору.

Мастерство не пропьешь, поддакивали ему в баре малознакомые новые друзья, и он наливал им еще. Ему казалось, что в любой момент он выйдет на лед, сориентируется в ситуации, одним рывком быстро догонит соперника, сильно оттолкнувшись ногами в острых новых коньках, перехватит у него шайбу с разворотом корпуса, почти на встречном курсе помчится в сторону противоположных ворот. Там покажет вратарю плечом замах справа в нижний, тот уже выставит ловушку и ляжет ногой на лед, как креветка, но тут вес тела резко переносишь на левый конек, катишь влево на внешнем лезвии. Переложив в клюшке шайбу, кистевым щелчком отправляешь ее в пустой верхний правый угол ворот, откуда вратарь уже уехал влево, навстречу ложному броску. Вот и все, он сколько раз так делал в юношеской сборной. Так прошло лето.

Однако, выйдя на лед в новом сезоне, Боб сразу почувствовал, что он не в той блестящей форме, как казалось ему летом в барах. Он быстро выдыхался, точного скольжения не получалось. Быть может, сказалось лето без ежедневных тренировок, а может, стали сильнее соперники, ведь он выступал уже во взрослой, настоящей лиге. Так или иначе, но ту игру, что была в юношеской сборной, Боб показать в новом сезоне не смог. Как не смог и во всех следующих. Да и была ли она раньше, или просто стечение обстоятельств, он уже точно и не знал. Впрочем, Боб был не слишком силен в анализе, как и в построении планов на будущее. Куда больше его интересовали вещи, девушки и выпивка, причем последнее все чаще выходило на первый план.

После проведенного сезона восторженных поклонниц поубавилось и с каждым годом становилось все меньше, а возраст оставшихся, наоборот, все увеличивался. Друзей тоже резко поубавилось, и тем больше Боб стал ценить вещи. Настолько, что даже стал беречь хоккейную форму, лишний раз не сталкиваясь с противниками, чтобы не порвать гольфы на щитках, не растянуть майку, и старался клюшкой играть по возможности в шайбу, избегая ударов по клюшке соперника. Но как ни берег форму Боб, она была не вечна, и вот сегодня пришлось-таки надеть новый комбинезон. Боб, чтобы не так было его жаль, мысленно приурочил это событие к заключенному пару недель назад в баре пари, что забьет до конца месяца хоть один гол. Сегодня был последний день января, и, стало быть, последний шанс не проиграть пари.

В новом комбинезоне, как всегда в любой новой форме, должно было играться легче. И надо же было такому случиться, что, натягивая его в раздевалке перед сегодняшней игрой, он неловко потянул и сломал замочек на молнии! Крайне раздражившись, он перетянул липучки на щитках, как-то косо надел панцирь и, кажется, даже перекрутил и несимметрично надел гетры, хотя почувствовать этого никак не мог.

В общем, все пошло не так, и сломанный замочек молнии, казалось, жег ему грудь, мешая играть. Выскочив на лед, он тут же кинулся за шайбой, неожиданно отскочившей от борта во время последней атаки на обороняющихся без Боба в меньшинстве «Филадельфийских пингвинов». Кажется, Боб успевал к ней первым. «Вот он, шанс выиграть пари!» Все защитники соперника были еще у ворот «Пингвинов», играя на добивание. Путь к воротам был открыт. Сейчас он подхватит шайбу и, как в буллитах, быстро и спокойно поедет к вратарю. Ну а там, как обычно, ложный замах в правый нижний, вратарь лежит, как креветка, а шайба окажется в правом верхнем. Пари выиграно, гол забит.

Боб представил уже вечер в баре и свой «мустанг». Но тут щелкнул сломанный замочек на молнии комбинезона и неприятно царапнул кожу на груди. Раздосадованный Боб неловко дернул плечом и потерял долю секунды. В это же мгновение сбоку, откуда ни возьмись, появился Лесли Стюарт и неведомым приемом перехватил шайбу. Боб цепанул клюшкой пустоту – то место, где только что была заветная шайба, и, поняв, что потерпел фиаско, в падении попытался остановить уезжающего с шайбой Стюарта клюшкой, вставив ее под конек, но и тут не успел. В следующее мгновение он со всей силы врезался в борт и, кажется, на миг потерял сознание. Когда он открыл инстинктивно зажмуренные перед столкновением с бортом глаза, то обнаружил себя в глубоком кожаном кресле в окружении очень странных, не знакомых ему людей.

Глава пятая
Соня и Белла

В гримерке было сыро и холодно. Стоял тонкий пыльный запах рухляди. В этой невидимой зрителю части театра он был в воздухе повсюду. Этот запах источали многочисленные вещи, за много лет скопившиеся в служебной части театра – бесчисленных забитых доверху кладовках, захламленных пыльных гримерках, кабинетах, бесконечных полутемных коридорах и репетиционных залах.

Все, что когда-либо происходило на сцене за добрую сотню лет с основания театра, все постановки, спектакли, грандиозные оперы и маленькие оперетки, пышные премьеры и забытые даже старожилами провалившиеся постановки, даже мало-мальски самодеятельные выступления, торжественные награждения, вручения и даже траурные церемонии прощания, когда гроб с усопшим заслуженным служителем Мельпомены по-театральному стоит прямо на сцене, – все оставило свой след в театре. В театре ведь все не по-настоящему, иначе это был бы не настоящий театр.

Даже при короткой жизни постановки декорации являются фальшью, ненастоящими замками, деревьями, звездами, тронами, коронами и мечами, а уж когда спектакль снимается с репертуара, а это рано или поздно случается со всеми спектаклями, иногда они даже не доживают до конца своего первого сезона, то весь бутафорский реквизит отбывает на покой в одно из многочисленных хранилищ, где потом быстро истлевает, превратившись в декорацию для других декораций. Их никто не выбрасывает, никто никогда не признает спектакль неудачным, в лучшем случае он оказывается не понятым зрителями.

И декорации, и реквизит хранятся вечно, благо место для этого есть. Театр был огромен, он занимал целый квартал, а внутри и вовсе был необъятен. Когда-то, очень давно, когда люди решили, что могут позволить себе мыслить глобально, изменять моральные принципы в угоду всеобщему счастью, был построен и этот гигантский театр. Целые колонны демонстрантов стройными рядами, на конях и с флагами, с моторизированной и бронетехникой могли прямо с огромной площади перед ним войти в него и пройти насквозь, не повредив строй, выдвинувшись прямо на войну за всеобщее счастье. Для этого в нем были сделаны огромные движущиеся ворота с механическим приводом и уникальная крыша без колонн.

Те времена давно канули в лету, всеобщее счастье не наступило, а гигантский театр-трансформер остался. Про такую мелочь, как хорошее отопление и вентиляция, в те масштабные времена никто не думал, гигантские ворота никто не утеплил, и поэтому в служебной части театра осенью и зимой было жутко холодно, а летом – невыносимо жарко и душно. Влажно же было всегда, и поэтому отсыревал и сгнивал бутафорский реквизит из папье-маше, рвались тяжеленные сырые бархатные шторы на прогнивших веревках в два раза чаше положенного, и в театре царил по-настоящему лишь один настоящий король, а точнее – царица – всемогущая плесень. И именно ее запах был неистребим в служебной части театра, и именно так любой артист или музыкант, или любой другой работник сцены, начиная от невидимого осветителя и заканчивая электриком и даже бухгалтером расчетной группы, мог бы с легкостью понять с закрытыми глазами, где он находится, по запаху.

Это был закулисный запах театра, запах разрушенных иллюзий и несбывшихся надежд. Для каждого это был свой запах, но одно можно сказать точно: не было никого, у кого он был бы связан со счастьем. Ведь это театр – место, где одни несчастные люди, жители города, показывают иллюзии другим несчастным людям, жителям того же города, становясь поэтому еще более несчастными. И лишь занавес отделяет их друг от друга.

В одной из таких гримерок после спектакля сидели две маленькие балерины. Представление, «Лебединое озеро», только что закончилось, но зрители их не отпускали, много раз вызывая на бис, устроив в конце утомительную овацию. Сил совсем не осталось, и они просто сидели и отдыхали, даже не переодевшись и не смыв толстый слой грима. Одна из них только что танцевала Одетту – Одиллию, другая была лебедем из кордебалета. Несмотря на это, а быть может, наоборот, именно поэтому они были закадычными подружками. Одна из них была высокая блондинка с прохладными голубыми глазами, другая – высокая зеленоглазая брюнетка. Ту, что была с прохладными усталыми глазами и светлыми волосами звали Белла, ее подругу-брюнетку звали Соня. На этом их сходство заканчивалось. Театр для них начался не с вешалки, как для тех, кто вызывал их на бис, а с пяти лет, когда их отдали в хореографическое училище, и они лучше, чем кто-либо, знали его обратную и темную, как у Луны, сторону.

Обе были не замужем, но одна никогда и не была, другая, напротив, только что избавилась от связывающих ее уз ненавистного брака, длившегося несколько лет с тех пор, как она была еще совсем юна. Некоторое время она находилась в счастливом свободном положении, когда наконец можно было без оглядки делать то, что хочешь – то, что было запретным раньше: гулять по клубам и приходить домой под утро. Может быть, поэтому ей так удавалась партия черного лебедя? Однако и эта жизнь вскоре постепенно наскучила ей, как наскучило все. Приходя домой, она изнывала от своих мыслей и хотела или бежать, или лезть на шкаф.

Каждый новый день был хуже предыдущего. И вот, наконец, вчера в клубе она, кажется, встретила его. Как говорили ее подружки, из сотен мужчин можно было сразу понять, глядя на него, что именно этот понравится ей. И они не ошиблись. После страстного поцелуя под оглушающую громкую музыку и слепящие всполохи стробоскопов он взял ее номер телефона, и они, повинуясь непонятной воле рока, оглушенные и ослепленные друг другом, необъяснимо расстались в ночи. Весь сегодняшний день что-то теплое, удивительно приятное, давно забытое неустанно грело внутри, в груди, все разгораясь и разгораясь от вихря мыслей, как тлеющий уголек на самом дне почти затухшего костра от нежданного ветра. К вечеру стало совсем нестерпимо и требовательно жечь, не позволяя думать уже ни о чем другом.

– Как ты думаешь, он позвонит?

Белла сидела у зеркала, поджав ногу под себя погруженная в захлестнувшие ее эмоции. Она еще даже не сняла пуанты.

Соня, примостившаяся рядом на полу, стирала морилку с ног. На правах подруги Беллы она была в ее личной гримерке, хотя артисты кордебалета переодевались в общей большой гримерке. Казалось, она была полностью вовлечена в переживания подруги.

– Так, милая, – сказала она, – ты помнишь, какое обещание ты заставила меня дать тебе, когда мы обмывали в баре твое прошлое окончательное расставание?

– О черт! – выругалась Белла, – кажется да! Но напомни, мы были тогда слишком пьяны!

– Если ты еще раз позволишь себе влюбиться, я пообещала, что со всей силы тресну тебя сковородой! Чтобы вышибить эту дурь и привести тебя обратно в чувство. По твоей, между прочим, просьбе!

– Да, точно!

Белла засмеялась и стала наконец развязывать ленточки.

– Но все же? Почему он не звонит? Ведь прошло уже столько времени! Весь день!

– Может быть, он неправильно записал твой номер?

– Этого не может быть, ведь он не просто взял номер, а тут же позвонил мне, чтобы проверить.

– Надо же, какой дотошный! – изумилась Соня. – Он не маньяк случайно?

– Надеюсь, что да. Теперь мне уже кажется, что только маньяк может меня спасти и вытащить отсюда.

– А почему бы тебе самой не позвонить ему?

– Я сказала ему, что не буду первая звонить.

– Ну, тогда жди. Еще очень мало времени прошло. – Соня пыталась быть рациональной. Как ни странно, рациональность и разум – это самое первое, к чему прибегают все, пытаясь понять иррациональность любви.

– Он же взял твой номер телефона?

– Да.

– Он же проверил, что это точно твой номер?

– Да.

– Если бы он хотел просто так, из вежливости, взять номер, он не стал бы сам звонить, проверяя, и не дал бы свой, верно?

– Да.

– Ну вот! – удовлетворенно сказала Соня и принялась смывать морилку с другой ноги. – Значит позвонит!

– А если нет?

– Я тебе точно говорю, позвонит! Пойдем сегодня в клуб?

– Пойдем!

Телефон зазвонил внезапно, резко и громко. Так всегда бывает, когда ждешь звонка. Белла схватила аппарат, посмотрела на мигающий экран. Это был он! Чудо случилось! Но нажать на значок принятия звонка, зеленую трубочку, она не успела. В следующую секунду все провалилось в темноту и, открыв глаза, она вместо Сони увидела каких-то незнакомых людей. Телефон был по-прежнему в руке, но он молчал. Первой ее мыслью было: опять все потеряла, исчез последний шанс, потому что не ответила. Не успела ответить.

Глава шестая
Игнат и Планида

Игнат возвращался с покоса последним и устало думал свою невеселую думу. Все, что ему было нужно, о чем он так мечтал и сильно хотел – это заиметь собственный надел земли. Он слыхал, что даже у них, в Тульской губернии, мужики земли аж тридцать десятин покупают у графа в рассрочку, и надобно только на первый взнос накопить; и будто другой граф вообще крестьянам своим вольную дать хочет. Однако, несмотря на все его трудолюбие, излишек заработать никак не выходило, хотя трудился он без устали, не покладая рук. За клочок земли готов он был пожертвовать чем угодно, но все было без толку.

Так же устало за ним брела, еле переставляя ноги, с громким чавканьем вытягивая копыта из черной жирной грязи, старая караковая гривастая кобыла Планида, которую он ласково называл Планидушка.

В воздухе было сыро. После обеда зарядил дождь, и едва подвысохшая за вчерашний день дорога вновь размокла. Трава-мурава, в сухую погоду цепко держащая своими трескучими корнями серую землю по краю дороги, от дождевой воды раскисла, и Планида, как ни пыталась ставить ноги на твердое, через раз съезжала бурым копытом назад в глубокую грязь, срезав очередной кривой слой верхнего слоя травы с блестящим пластом земли, оставляя позади себя черные запятые, которые быстро наполнялись мутной белесой дождевою водой. Вода эта блестела и на дороге впереди, словно мокрые стальные рельсы в прорезанной в такую же мокрую погоду острыми тележными колесами колее.

Кажется, из-за этой висящей в воздухе влаги сумерки приближались еще быстрее. С утра, однако, казалось, что распогодилось, прохладная утренняя зарница ненадолго пересилила, разогнала над горизонтом висевшие с ночи рыхлые тучи, и на чистом умытом розовом небе показалось молодое солнце.

Увидев это спозаранку, выскочивший из избы по утренней нужде, Игнат быстро засобирался на покос. Тихо, чтобы не разбудить сопящих, спящих вповалку на еще не остывшей за ночь печи детей, чьи чумазые пятки торчали из-под старой ватной тряпицы, он надел холщовую рубаху, туго подпоясался кушаком. Аккуратно намотал лапти, плотно перевязал бечевой по щиколотке, чтобы не слетели, не порвались от острой осоки на покосе. Завернул в полотенце краюху хлеба, что вчера испекла в печи крепко храпящая сейчас бабка, звонкую круглую луковицу и черную сморщенную пареную репу, засунул все это за кушак, напялил белый выцветший картуз от солнца и, тихо скрипнув дверными петлями, вышел на двор. Казалось, день должен был задаться покосным. Капли росы, а быть может, ночного дождя обсыхали и собирались на траве в крупный бисер, готовясь к обеду исчезнуть совсем под зенитным солнцем.

От черного мокрого крупа Планиды, еще спящей на четырех крепко упертых в земной шар ногах, курился вверх легкий пар. От скрипа дверной петли первым проснулось ее правое, рассеченное вверху у острия ухо – оно дернулось и прижалось к голове; потом шевельнулась куцая репица, хлестнув по пузатому отвисшему боку жидкой метелкой хвоста, словно отгоняя цепко впившегося водопойного бзыка; затем ожило все спящее тело, напоминающее провисший на четырех жердях тяжелый мешок в гамаке. Брюхо подтянулось, Планида глубоко вздохнула, прощаясь со сном, выдохнула, затарахтев по желтым длинным зубам отвисшими губами, и открыла невидящие спросонья глаза, непонимающе уставившись на Игната и этот бессмысленный со сладкого сочного сна мокрый неуютный мир.

«Пойдешь на покос со мной сегодня, травяной мешок», – ласково, по-хозяйски потрепал ее по длинной щеке под коричневым крупным глазом Игнат и накинул уздечку. Сам взял отбитую еще вчера литовку, поправил ее пару раз камнем, сметя тонкое кружево влажной ржавчины, появившееся за ночь на стальной косе. Заря разгоралась быстро. Кажется, в избе проснулся кто-то из малых. Чтоб не тратить время на лишние разговоры, Игнат перекинул через плечо литовку, другой рукой потянул за повод кобылу, тронул ее с ночного места и скорее пошагал за ограду. За крайним деревенским гумном, где возвышалась кривая рига, они свернули направо, держа дорогу на березовый лесок. Там, на другом его конце, за болотцем и был Игнатов покос. Но покосить удалось немного, к обеду, когда солнце забралось повыше от теплой земли, небо вновь затянулось тучами, и дождь сначала стал накрапывать, а потом сразу, без предупреждения полил. Трава опять легла, махать стало тяжело, а главное – без пользы, все равно сгниют, сопреют мокрые валки. И так который день подряд! Но Игнат остервенело махал и махал широкими дугами. Пока не наткнулся на толстый куст боярышника. Налетев на него, коса жалобно дзынькнула и застряла в колючих стеблях. Планида стояла стреноженная передними ногами, прячась от дождя под большой березой, уже начинающей протекать крупными каплями, и укоризненно смотрела на Игната, дескать, хватит уже и меня мучить, и себя, и траву эту вкусную срезать понапрасну.

Игнат остановился, сел под березу, облокотившись натруженной спиною о корявый ствол, и горестно обхватил голову. Так ведь можно и совсем без сена на зиму остаться, чем скот зимой кормить тогда? А если скотина падет, то и сам по миру пойдешь. Кажется, тот же вопрос стоял в глазах мудрой Планиды. Вот ежели бы, как некоторые, нанять косцов, дак платить им нечем. В самом начале июля приходят на заработки косцы из Рязани, дальние. Веселою бригадой в несколько человек, вольные, нанимаются на работу. За несколько дней, быстро, с песнями, свободно, не отвлекаясь на семейную жизнь, подряжаются, косят участки и идут дальше. Живут там же, на покосах, жгут по вечерам костры, многоголосно поют грустные тягучие красивые песни, ночуют в наскоро собранных шалашах. Встают спозаранку, с первой росой, и с заходом солнца ложатся вповалку спать, постелив слой скошенной мягкой ароматной травы. Потому успевают много.

Но платить им у Игната денег нет, потому что хозяйство маленькое, а маленькое оно, потому что кормить его нечем. Вот и выходит замкнутый круг. Вот ежели бы земли побольше было и получше, а не эта, что у Игната, в перелеске меж берез! В волости, куда на базар ездил прошлой осенью Игнат, в кабаке он слушал рассказ дикого башкира о том, что на востоке, за Волгой много земли хорошей, ковыльной, а главное – дешевой. Вот бы туда поехать Игнату! Башкир был веселый, лоснящийся и блестящий с круглым, как каравай, сальным лицом. Он совсем плохо говорил по-русски и, смешно переворачивая слова, рассказывал о чудных тамошних порядках и бесконечных немереных ковыльных просторах.

Рядом с ним соседствовал за грязным кабацким столом крепкий седой дед с большой окладистой бородой лопатой. Он неторопливо хлебал из крынки кислые щи, склонив над ними голову и аккуратно прикрывая рукой бороду, и, как показалось Игнату, сосредоточенно слушал побасенки толстого башкира, хотя виду не подавал.

«Вот, допустим, куплю я землю, ну как же землю вы там отмеряете, ежели землемеров и межей нет?» – поинтересовался Игнат. «А это совсем просто, днями!» – непонятно ответил башкир. «Это как же?» – неожиданно подал голос бородатый дед, оторвавшись от тарелки. «А сколько за день обойдешь, вот вся земля и будет твоя! Только успеть надо вернуться к заходу солнца в то же место». – «А если не успеешь вернуться?» – «А если не успеешь, то и деньги не возвращаются!» – захохотал веселый башкир и продолжал свои чудные рассказы.

Вспомнил еще Игнат, что, когда вышел он во двор проверить кобылу, дед тот вышел за ним и долго рассматривал Планиду. В конце концов поинтересовался, почему ее так зовут. «Дак, когда появилась она на свет, на крупе по верху проплешь желтая была, потому назвали Желудьба, а потом заросла, ну бабка и говорит – значит, планида. Другой раз пришел сельский староста с помощником скотину переписывать, спросил как кобылу зовут. Бабка в ответ что-то про планиду шепелявит. Так ее и записали, и стали Планидой кликать», – отвечал дотошному деду Игнат.

Вот с тех пор, со встречи с башкиром и поселилась думка в голове у него уехать за Волгу, на вольные земли. И много раз представлял Игнат, как бежит он целый день, чтобы успеть как можно больше земли за день отхватить. «А много ли земли надо крестьянину?» – вспомнил Игнат еще один вопрос того деда на дворе. «Да хоть сколько бы, а три аршина завсегда найдется», – невесело пошутил он тогда в ответ.

«Что за дед тогда чудной был?» – подумал лишь теперь Игнат и вспомнил, что потом вокруг того деда внезапно народ насобирался, словно нашли его потерянного, и почему-то графом величали, Львом Николаевичем.

Вот и сейчас, возвращаясь с покоса, не солоно хлебавши, опять предался он мечтам, как бежит по ковыльной сухой земле, и каждый шаг его превращает эту чужую землицу в свою, родимую. Планида плелась за ним и тоже думала о том, какая бывает вкусная трава у реки. Можно встать на такой лужайке и есть ее без перерыва часа три, а то и четыре. Иногда по дороге попадались высокие сочные травины. Она пыталась их хватануть, но Игнат одергивал ее за повод, и они проходили дальше. Вот и сейчас она потянулась к сочной метелке тимофеевки, что заприметила впереди, уже растопырила губы, предвкушая сладкую метелку во рту, но Игнат снова дернул уздечку. Планида промахнулась и моргнула, а открыв глаз, вместо грязной дороги под ногами и мокрой травы по обочине, увидела что-то совершенно непонятное. Темное стойло, много солнц под крышей, скользкий, так что копыта разъезжались, каменный пол, и каких-то людей. Хозяин ее, Игнат, тоже стоял, оторопевши, осматривался и крепко сжимал в кулаке повод. Планида, кажется, в первый раз в жизни порадовалась этой соединяющей ее с хозяином веревке. Хоть какая-то надежность.

Глава седьмая
Ресторатор Ник Огинский и повар Габриэль

Говяжьи мозги со щучьей икрой! Вот что оживит наше меню! – воскликнул Ник Огинский, едва завидев в дверях своего шеф-повара.

Николас был владельцем модного бара-ресторана «Коко» на Седьмой авеню в Манхэттене. Он был американцем польского происхождения, его предки перебрались в Америку давным-давно, почти два века назад во время Великой польской эмиграции, однако он при удобном случае подчеркивал свои славянские корни, которые, впрочем, действительно немного сохранились в его внешности: светлые волосы, острый, но мясистый нос и серые светлые, глубоко посаженные проваленные в лицо глаза. Несмотря на не очень выразительное лицо, во всем остальном Ник был безупречен – худощав, подтянут, всегда аккуратно, с иголочки одет, хорошо знал свое дело, до тонкостей вникая в каждую мелочь, и был по характеру, как он сам себя любил называть славянским словом, «барин», имея в виду свое право принимать решения никому их не объясняя. Многие считали его снобом, и мы бы согласились с этим, учитывая, сколь широким в последнее время стало это понятие.

В последние недели уходящего лета он размышлял над обновленным меню, которым бы открылся новый гастрономический сезон. Осенившая его сегодня поутру мысль во время новостей CNN из Восточной Европы о беженцах, напомнивших ему вновь о славянских корнях, сделать меню немного «а-ля рюс» не давала теперь покоя, и он срочно поспешил в ресторан поделиться ею со своим шеф-поваром Габриэлем Лавердье.

Они расположились в дальнем углу зала за столиком у окна с видом на Седьмую авеню. Обычно это место занято посетителями по причине отличного вида, но сейчас гостей еще не было, ресторан работал с двенадцати часов дня, до открытия оставалось еще пару часов. Николас же пришел вместе с персоналом, к девяти. На кухне грузчики в униформе выгружали продукты для вечера, таская в больших сетках лук и картофель, звенели ящиками с бутылками, взвешивали на ресторанных весах мясо и прочую снедь. Ник любил эту деловую суету в ресторане до открытия. За окном оживал деловой жизнью Манхэттен. Утренняя спешка торопящихся на работу прошла, закончившись полчаса назад. Перестали нестись и сигналить такси и спешить офисные служащие, отхлебывающие на бегу из стаканчиков горячий кофе. Теперь Нью-Йорк переводил дух, чтобы взяться за работу. Скоро на улице появятся курьеры на велосипедах и мотобайках, служащие из офисов поедут уже по своим делам – тем, которые нельзя разрешить по телефону. Еще через пару часов, когда солнце поднимется к зениту и станет жарко от асфальта, начнется время ланча, откроется ресторан Ника, чтобы принять первую на сегодня партию проголодавшихся яппи. А пока Ник с Габриэлем сидели за столиком у окна и смотрели сквозь большое, от пола до потолка стекло ресторана на всегда оживленный пешеходный переход напротив. За окном было по-утреннему прохладно, часть улицы закрывала тень возвышающихся по обеим сторонам небоскребов.

– Но почему русское меню? – спросил Габриэль.

– Помнишь, мне как-то подарили друзья книгу рецептов из дореволюционной России? Огромная, в тысячу страниц!

– Что-то припоминаю.

– Ты только послушай, как это звучит!

Ник достал из-под стола портфель и с трудом извлек оттуда огромную книгу формата А4.

– Это все рецепты? Сколько же их тут?

– Не знаю, наверное, тысячи. По крайней мере страниц тут девятьсот пятьдесят, значит, и рецептов никак не меньше.

– Так она на русском языке? И как ты собираешься ее читать?

Ник довольно усмехнулся.

– Габриэль, тебе надо меньше времени проводить на кухне среди картошки и лука! Отстаешь от жизни.

– Ладно, давай, выкладывай сразу, не томи.

Габриэль давно привык к манере своего хозяина подтрунивать над собой и окружающими. Впрочем, поскольку тот делал это беззлобно, он давно перестал обижаться на него.

– «Томиться», Габриэль, – это гречневая каша в печи!

Габриэль терпеливо молчал.

– Ты же модный повар, не так ли? У тебя даже берут интервью журналы и даже задают вопросы о политике! У тебя же есть айфон.

– Конечно, вот он перед тобой лежит на столе!

– Вот именно, что лежит на столе, как разделочная доска у тебя на кухне! А надо пользоваться его возможностями! Вот, смотри.

Ник взял в руки телефон и поводил тонким пальцем по экрану.

– Гугл переводчик! Больше не надо знать языки, чтобы прочесть текст. Он направил объектив айфона на заголовок поваренной книги. Экран заморгал, чудные русские надписи стали превращаться отдельными словами в родные английские.

– Читай!

– Пелагея Алексанандрова-Игнатьева, – еле выговорил Габриэль. – Язык свернешь! И что это за блюдо? Надеюсь, оно вкусное, потому что свернутый язык придется потом лишь проглотить, на другое он уже не будет способен, – пошутил он. – Ты его хочешь внести в меню?

– Шутить ты тоже не умеешь, – весело констатировал Ник. – У тебя недостаток образования, все-таки твое место – на кухне. В России таких, как ты, в восемнадцатом веке называли «недоросль». Пелагея Александрова-Игнатьева – это имя автора книги, а не название блюда. Читай дальше!

– «Практические основы кулинарного искусства с приложением краткого популярного курса мясоведения».

– Вот! Вот отсюда мы и возьмем рецепты!

Ник открыл книгу и приготовился читать.

– Ну, – скептически сложил руки на груди Габриэль.

– Телячьи мозги жареные! – торжественно произнес Ник, наставив айфон на страницу. «Вынув из черепа телячьи мозги, вымочить в холодной воде в продолжение 2–3 часов, почаще переменяя воду, пока она не перестанет окрашиваться кровью. Вымоченные мозги опустить на шумовке в крутой соленый кипяток с уксусом, сейчас отставить на край плиты и варить паром, не давая кипеть. Когда мозги затвердеют, опустить в холодную соленую воду, снять пенки, разделить каждый мозг на две половины, обсушить, посолить, посыпать перцем, запанировать в муке, яйце и сухарях; за десять минут до подачи обжарить мозги в отколерованном фритюре и обсушить на бумаге или обжарить на медном сотейнике». – Каково, а?

– А дальше? Икра-то где?

– Дальше уже просто, из щуки икру тебе выковыривать не придется. Щучью икру смешать со сметаной и добавить мелко порезанный репчатый лук. «Для подачи произвольными движениями полить тарелку яичным желтком, сбитым с мукой, поместить на тарелку мозги и выложить рядом щучью икру. Поперчить и посолить по вкусу». Мне кажется, это гениально! То, что нам надо! Идеальная смесь вкуса и эпатажа!

– Это может быть вкусно, – согласился Габриэль, – и действительно эпатажно. Но может быть, есть что-нибудь попроще? Что еще едят эти славяне? Габриэль тоже достал айфон и стал гуглить.

– Каша из топора – неуверенно прочитал он с экрана.

– Что? Ты уверен в правильности перевода?

– Не совсем, – он продолжил читать. Спустя несколько минут он недоуменно засмеялся.

– Любопытный рецепт. Вкратце смысл в том, что, кроме топора, в кастрюлю кладутся все необходимые для полноценной каши ингредиенты, и после приготовления топор вытаскивается. А каша остается.

– Топор не едят?

– Нет.

– Но зачем тогда он нужен?

– Не знаю.

– Похожий рецепт есть у индейцев Мачу-Пикчу в Эквадоре. Там живущие в горах индейцы кладут в густой мясной суп горячие круглые камни с вулкана. Это делается для того, чтобы суп не остывал, ведь в горах холодно. Быть может, и топор в каше для этого, чтобы она оставалась горячей в холодной Сибири?

– Возможно. Но, может, все проще? Для чего в коктейль кладут маленький зонтик? Просто для красоты. Может и топор для украшения?

– Да, и кашу назовем «Раскольников!» – восторженно воскликнул Ник. – Ну вот и гвоздь меню «а-ля рюс». Телячьи мозги со щучьей икрой и каша «Раскольников»!

– А подача каши?

– Ну, тут уже проще. Официант выкатывает на специальном столе-пне горшок с дымящейся кашей. Из горшка торчит топор. У стола официант на глазах гостей хватает топор за рукоятку, ставит кашу на стол, а топор с размаху втыкает в пень! Эффектно! Вот так! Бах! – Габриэль громко с размаху хлопнул ладонью по столу. От неожиданности Ник вздрогнул и зажмурился. Открыв глаза, он обнаружил себя в незнакомом полутемном зале.

Глава восьмая
Планета Паспорт

Прошло два дня в медленном полете. Связи по-прежнему не было, что было странно, но еще более странной была работа навигационных приборов. Пытаясь проложить короткий путь, Макгрегор выстраивал прямую траекторию, но курс не устанавливался, и лодка упорно отклонялась к следующей планете, словно других путей пройти этот участок галактики не существовало. Похожая ситуация была в гигантском космо-маркете IKEA, где приходилось лететь от гарнитура к гарнитуру, и выбраться из магазина можно было только через пару световых лет, пока не минуешь всю экспозицию. Причина этого стала понятна к вечеру второго дня, когда до планеты оставалось лететь пару часов, и ее можно было уже разглядеть невооруженным взглядом в иллюминаторе. Запиликали датчики посещения, Макгрегор нажал кнопку «принять», и в гостиной материализовалась невысокая фигура. Когда настроилась резкость голографа, он разглядел ее. Это была старушка в длинном суконном платье зеленого цвета, с туго собранными в узел седыми волосами. Поверх платья была одета теплая жилетка, отороченная понизу куцым мехом неизвестного происхождения, а на ногах – домашние туфли.

Гостья придирчиво оглядела Макгрегора поверх очков, так, словно это он пришел к ней, причем был не слишком желанным посетителем.

– Почему в верней одежде? – строго спросила наконец она. – У нас в верхней одежде нельзя!

Макгрегор так удивился, что не сразу нашелся, что ответить.

– Э-э-э… а в чем, собственно, дело? Почему нельзя?

– Такие правила! – Она продолжала осматривать антиквара. – А что это за обувь? Дикость какая. Наденьте тапочки! Как не стыдно, а ведь пожилой человек!

В этот момент у Макгрегора пиликнул космофон и на экране высветилась эсэмэска о том, что деньги на счете есть. Значит, связи нет не потому, что опустел счет, как предположил было он.

– Вы еще и телефон не отключили?! – негодующе воскликнула старушка.

– А что, почему надо отключить телефон?

– Я же сказала, у нас такие правила! Им уже не одна сотня лет, и не вам их менять!

– Да где же это, у нас? Вы же на моем корабле!

– Эх, молодой человек! – укоризненно покачала головой гостья, – мы-то с вами на вашем корабле, а вот сам корабль где? Ну как можно быть таким невнимательным! В наше время такого не было. Неужели не заметили вывеску у нас на входе?

– Простите, нет. Но где же все-таки я?

– В Галактическом музее! – торжественно провозгласила старушка. – А я – смотритель музея и по совместительству, – вздохнула она, – экскурсовод. Штатов нет, сократили всех ввиду низкой посещаемости. Зовут меня Тамара Сергеевна Брешковская.

Спустя пять минут все немного прояснилось. Оказалось, что Макгрегор залетел в этнографический музей Галактики. Поэтому и не работал телефон, который глушили, ведь в музеях нельзя пользоваться телефонами, черт побери! Это же объясняло и непременные тапочки, и запрет на верхнюю одежду. Последнего Макгрегор еще с детства не понимал и хотел даже как-то раз специально прийти в музей в плаще на голое тело, дабы поставить в логический тупик музейных крыс. Но самое печальное в этой истории было то, что из музея было невозможно выбраться, не посмотрев полностью всю экспозицию от начала до конца! Действительно, как в магазине IKEA. Экспозиция состояла из планет с различными экзоцивилизациями, что немного подсластило пилюлю, ведь он как-никак антиквар. Узнав об этом, Брешковская смягчилась и любезно предложила Макгрегору себя в качестве экскурсовода. Ему ничего не оставалось, как согласиться.

– С одной планетой вы уже ознакомились самовольно, то есть самостоятельно, – сказала экскурсовод. – Это была цивилизация гипертрофированной собственности. В ней слишком усердно и трепетно стали относиться к собственности, и планета перестала развиваться. Поэтому и попала в наш музей. Не придавайте слишком большого значения вещам. Ведь мы – бренны, в отличие от них. Следующая – это планета с проблемой идентификации личности. Мы ее называем планета Паспорт, для простоты.

– Что это значит? – поинтересовался антиквар.

– Что значит? Чтобы было понятнее, я отвечу вопросом на вопрос. Вот вы кто, господин Макгрегор?

– Я Макгрегор, антиквар.

– А что значит Макгрегор?

– Это имя мое.

– А что значит имя?

Макгрегор на секунду задумался.

– Ну, это то, как меня зовут. Называют.

– Позывной что ли? А если не будете отзываться? Значит, уже не вы?

– Нет, это значит, что я не хочу отзываться. Сплю, например.

– А зачем вообще имя нужно, если уже есть такой человек, как вы? Вы вообще один такой или еще есть? А если вы глухонемой и отозваться не можете, и услышать не можете? А если вас зовут, но откликается другой человек?

– Что за идиотские вопросы?

– Ну, вот вам кажутся они идиотскими, а на планете Паспорт эти вопросы – самые что ни на есть очевидные и разумеющиеся.

– Но ведь у каждого человека есть паспорт, по нему и удостоверяется личность, не так ли?

– Паспорт? – снисходительно переспросила Тамара Сергеевна. – Эта бумажка? Какое отношение она имеет к вам?

– В паспорте написано мое имя, есть информация, когда я родился, и главное – вклеена моя фотография.

– А кто решает, что это ваша фотография?

– Да много кто, – не нашелся сразу, что ответить, Макгрегор. Он начинал чувствовать какой-то подвох, слабость своей позиции. – Таможенник на пограничном контроле или нотариус, например. Или космополиция.

– То есть, вы – это Макгрегор или не вы – решает какой-то человек, глядя на бумажку? И, решая, смотрит, похож ты на бумажку или не похож? А «похож», это что значит? Вы не находите это крайне субъективным? Вот смотрите, Макгрегор, – Тамара Сергеевна покопалась у себя в сумочке. Она достала из нее несколько одноразовых пакетиков чая и завернутые в платочек кубики сахара-рафинада.

– Холодновато бывает вечерами, – извиняющимся тоном сказала она, – да и зарплата маленькая, каждый раз в столовую не находишься, а там ведь к чаю хочется еще что-нибудь взять. А так у себя в каморке пью, за экспонатами. Но это к делу не относится, – одернула она себя и разложила на столике Макгрегора рядом со стаканом черен-колы три кубика сахара.

– Представьте, что это – разумные существа. Первого мы назовем Андрей, второго назовем Мухаммед. Представили?

– Представил, – заинтригованно ответил антиквар. – А третьего?

– А третьего у меня День открытых дверей на новой экспозиции! – воскликнула экскурсовод. – Как же я могла забыть?!

Макгрегор ошарашенно уставился на нее.

– Ой, простите, склероз, забыла, о чем речь.

– Вы называли именами кусочки сахара, – напомнил антиквар. – И забыли назвать третий.

– Третий кусочек? – Она налила стакан горячей воды, опустила туда пакетик чая и положила один из кусочков сахара. – Я вообще-то один кусочек всегда в чай кладу. Слишком сладкое мне уже вредно. Возраст, знаете ли.

– Тамара Сергеевна! – не выдержал антиквар, – вы хотели мне что-то объяснить на кусочках сахара! Мы их называли, два успели назвать, а третьего уже нет!

– И как же мы их назвали? – с деланым, как показалось, удивлением спросила она.

– Андрей и Мухаммед.

– И какой же из них кто?

– Этого я не знаю!

– А почему?

– Они же одинаковые! Как их отличить?

– Вот! – торжествующе вскричала Тамара Сергеевна. – Вам кажется, что они одинаковые! Вы даже разные кусочки сахара с разными именами отличить не можете! А ведь они абсолютно разные! У них разная форма, размер, разное число молекул, разные сами молекулы: в одном одни, в другом – другие! Что же вы хотите от других? А если я вам паспорта на Мухаммеда и Андрея дам? С цветными фотографиями этих кусочков? Ну и напишу, какой, когда и на каком сахарном заводе родился? Тогда отличите?

– Тамара Сергеевна! – взмолился под неожиданным напором антиквар. – Ну это же неразумные существа!

– А собак вы можете различать?

– Могу.

– А кошек?

– Пожалуй.

– А мышек?

– Мышек нет, они сильно маленькие.

– Маленькие? – хитро прищурилась смотрительница музея. – А слонов? А коров? По фотографии в их паспорте? А фотография чего должна быть, какой части слона? Слон вблизи или издалека? Глаза его хорошо должны быть видны?

Макгрегор озадаченно молчал.

– Это мы еще с вами не различали муравьев! В муравейнике их десять миллионов живет, сможете по фотографиям каждого отличить? А людей сколько во вселенной? Их как отличать?

– Сто миллиардов, – обреченно произнес Макгрегор. – Хорошо, сдаюсь.

– И насчет разумности существ я бы тоже поспорила, – не унималась Тамара Сергеевна, – это еще доказать надо, наличие разума. Но это я вам только обозначила очертания проблемы идентификации личности. Так сказать, материального характера. Есть еще психологические, но об этом позже. Что касается практических проблем, еще вот некоторые. Как вы уже убедились, делать бумажную фотографию и вклеивать ее в другую бумажку, чтобы на основе этого идентифицировать личность, – это просто смешно и должно быть как минимум унизительно для этой самой личности. У нас в музейном архиве есть случай из двадцать первого века с фотографией на шоколаде «Аленка». Тогда много людей заявляли, что это именно они на шоколадке. Знаете, чем все это закончилось?

– Знаю! – отмахнулся антиквар, – у меня есть в коллекции обертка от новой «Аленки», измененной как раз после того случая.

– Это хорошо, что иногда вы в материале. Слабость такого рода удостоверений очевидна. Да что там говорить, простое выключение света уже не позволит идентифицировать личность. То есть ночью без фонарика вы не сможете доказать, кто вы? Детский сад какой-то. Прямое следствие слабости такого рода удостоверений – слабость доказательства принадлежности именно вам вашей частной собственности. Вы ведь были на предыдущей планете? Там очень серьезно подходят к вопросу собственности, считают все атомы и молекулы в имуществе, но упустили вопрос, как безошибочно определять, кому именно принадлежит это имущество!

– И они решили эту проблему?

– Конечно, иначе они бы не оказались в нашем музее!

– И как же?

– Сейчас расскажу.

Тамара Сергеевна налила себе еще стаканчик кипятка, заварила в нем второй раз чайный пакетик и кинула в чай оставшиеся на столе пару кусочков сахара.

– Вот что может случиться с Андреем и Мухаммедом, если они не смогут доказать, что они – это именно они. Вытащив пакетик, она положила его на блюдечко.

– Вы так экономно расходуете заварку, – решил сделать комплимент антиквар, пытаясь задобрить едкую старуху, – наверное, и в музее у вас полный порядок, никаких лишних трат. Со второго раза заварка ничуть не хуже. Не сомневаюсь, что у вас получится заварить даже с третьего!

– С третьего? – непонимающе уставилась смотрительница на антиквара. – Ах да! С третьего у меня начинается День открытых дверей на новой экспозиции!

– Тамара Сергеевна, – терпеливо сказал Макгрегор, – расскажите, что произошло дальше на этой планете?

Она продолжила дальше рассказ. Сначала на планете были обычные паспорта с фотографиями. Потом паспорта стали биометрические. Потом вместо фотографии стала голограмма. Затем трехмерная объемная голограмма. Параллельно вносились максимально возможные данные о физическом теле. Длина конечностей, их пропорции, всевозможные отпечатки, данные о внутренних органах, о жидкостях тела, пропорциях внутренних органов. Однако с развитием биотехнологий и эти характеристики оказалось возможным подделать. Некоторое время остро стоял вопрос об определении национальности в паспорте, пока не было найдено в конце концов решение.

– А что сложного в определении национальности? – удивился Макгрегор. – Сразу же понятно, кто, к примеру, украинец, кто казах, а кто еврей?

– Вот это как раз и непонятно. Вот вы, Макгрегор, кто?

– Ирландец.

– Вы же говорили, что вы антиквар?

– Ну да, антиквар, ирландец!

– Что-то вы все время разные ответы даете на один и тот же простой вопрос.

– Это потому что вы спрашиваете в разном контексте.

– Я спрашиваю всегда в одном контексте, это вы почему-то решаете, что в разном, и отвечаете по-разному. Помните, я спросила у вас, кто вы? Точный ответ не должен зависеть от контекста! И именно точный ответ должен точно и наиболее полно отражать и удостоверять вашу личность! Вот, к примеру, звоните вы в домофон себе в квартиру. Вас спрашивают в ответ: «Кто это?» Вы что ответите?

– Это я!

– Теоретически – это самый точный и правильный ответ. Это в самом деле вы. Однако действительность искажает информацию, и от вас, пройдя через домофон, остается только искаженный голос, который предполагается узнать. Представьте, что вы не туда позвонили, например, в соседнюю квартиру. Что тогда вы ответите на вопрос: «Кто это?»

– Это ваш сосед по площадке, Макгрегор, из семьдесят первой!

– А если вы не знаете, куда попали? Например, в какую-то другую квартиру?

– Тогда придется объяснять, что я живу в этом доме.

– Итак, получается, что пока что вы – Макгрегор, антиквар, живущий в многоквартирном доме в семьдесят первой квартире. Это все, чем вы отличаетесь от других людей? Негусто и неинтересно. Но по долгу службы мне приходится общаться с каждым посетителем, – вздохнула Брешковская.

– А теперь допустим, что вы позвонили по космофону, ошиблись номером, возможно, попали куда-то в другую галактику в негуманоидную цивилизацию. Точнее сказать, может быть, попали, а может, и нет. Может быть, сосед за стенкой трубку снял. Короче говоря, незнакомый голос спрашивает: «Кто это?» Что вы ответите? Опять что-то в контексте? Контекста-то все нет! Кто вы, Макгрегор?

– Не знаю, – обреченно сказал антиквар.

– Это еще так, Макгрегор, шуточки. Просто не туда попал, можно трубку положить, не отвечать. Но есть место, где придется ответить.

– Это какое же?

– Когда перед Страшным судом предстанешь и спросят тебя, кто ты. Там трубку не бросишь, – угрожающе произнесла экскурсовод. – Это придется всю жизнь рассказывать, кто ты. Ну да ладно. Отвечу пока на вопрос про национальность. Замечали, Макгрегор, что вам никогда в практической жизни не приходится пользоваться этим термином? Где вы используете свою национальность?

Антиквар задумался. Действительно, национальность свою, как, впрочем, и других людей, он обсуждал обычно только в теоретическом плане, да и то изредка. Нигде в жизни представляться ирландцем или еще как-то ее использовать ему не доводилось. Это простое размышление удивило его, так как прежде он считал, как, впрочем, и другие люди, свою национальность очень важным фактом самоидентичности, однако, похоже, это существовало лишь в его голове.

– А это все потому, Макгрегор, – словно прочитав его мысли, продолжила Тамара Сергеевна, – что национальность человека определить невозможно. Нет никаких объективных и достоверных способов определить национальность! Ни медицинских, ни физических методов. Нельзя, взяв образец тела, извините, определить, какой национальности его владелец. Национальность – это то, чем награждают себя сами люди, и для идентификации личности это не годится. Сегодня вы скажете, что вы ирландец, а завтра – крымский татарин, и никаких доказательств этому мы получить не сможем.

– И как же решили проблему определения национальности на этой планете? – поинтересовался Макгрегор.

– Очень просто. Тем, кто хотел добровольно в целях идентификации присвоить себе какую-либо национальность, выжигали клеймо с соответствующей надписью. Всего и делов.

– Действительно, простое решение, – согласился антиквар.

– Хотите, и вам такое сделают? – вежливо предложила Тамара Сергеевна.

– Нет, спасибо.

– Но это, конечно, тоже все в прошлом. Сейчас паспортяне ушли далеко вперед в деле точности идентификации личности.

– И что же сейчас служит их паспортом?

– У вас, Макгрегор, есть возможность лично посмотреть на это. В программу посещения Галактического музея входят экскурсии на каждую планету!

– Даже так? – поразился Макгрегор. – Надеюсь, это безопасно?

– Конечно, на то мы и музей. Главное, не трогать экспонаты. Ну, и я буду вместе с вами, прослежу за этим, это моя обязанность! Так что не бойтесь! Собирайтесь! А я пока посижу, устала. Так-то у меня обычно стульчик есть. А тут куда сесть? – она стала осматриваться. – А, вот на этот ящик пока присяду!

– Осторожно! – воскликнул антиквар. – Не садитесь на него, можете повредить упаковку!

– А что это такое? – поинтересовалась бабуля.

– Не знаю, что это, какой-то артефакт, но что бы это ни было, состояние у него идеальное, – непонятно ответил Макгрегор, – так что лучше не садитесь. Я собран.

Тамара Сергеевна Брешковская подошла к нему вплотную и нажала кнопку на браслете. Вокруг них затрещало, замигало и пошло косыми полосами окружающее их изображение рубки корабля. Полосы шли все сильнее, чаще и постепенно превратились в сплошную белую сетку, покрывшую их словно коконом, за которым ничего не стало видно. Браслет загорелся красным, спустя пару секунд сменил цвет на теплый оранжевый и, наконец, стал зеленым. Тамара Сергеевна вновь нажала на кнопку, и кокон вокруг них исчез.

– Ну вот мы и на планете! – удовлетворенно сказала она.

Они стояли посреди оживленной улицы. Низкое небо нависало над серыми городскими зданиями. Дул не сильный, но ощутимый прохладный ветер, наверное, где-то рядом было море. Было непонятно, утро это, день или вечер. Впечатление все это производило не очень радостное. Прямо на них, сзади и спереди, шли толпы паспортян куда-то спеша. Некоторые проходили прямо сквозь них, не замечая.

– Мы невидимы и неосязаемы для них, а то, что, мы видим друг друга, – это экскурсионные голограммы, – пояснила экскурсовод. – Кроме этого, не замечаете ничего странного?

Макгрегор присмотрелся к идущим навстречу людям и заметил, что рядом с каждым паспортянином шел еще один, близнец, точно такой же. Он точно так же синхронно двигался, открывал рот во время разговора, моргал и был точно так же одет. Если разговаривали двое паспортян, то двое точно таких же разговаривали рядом, так же жестикулируя.

– Кто эти люди, и почему у каждого есть двойник? – спросил антиквар у экскурсовода.

– Именно это и надо было заметить, и это – самое интересное на планете. Молодец! – похвалила его Тамара Сергеевна. – Двойники – это и есть паспорта. Точные копии, удостоверяющие личность. Не ваши банальные фотографии, а точные копии. Абсолютно. Это естественная эволюция фотографии в паспорте. Только точная копия может подтвердить оригинал. Именно с оригинала и только с оригинала можно снять точную достоверную копию. Она и есть ваше «я». Можете ее предъявить в ответ на любой вопрос, кто вы. У них нет других удостоверений личности. Мало того, теперь у паспортян нет имен и фамилий. Зачем? Ведь имя упрощает и сокращает вашу личность. Иметь имя – это унизительно. Так же, как иметь номер. Единственное, чем эти паспорта отличаются от оригинала, это тем, что у них отсутствует душа. Тут паспортянам еще есть куда развиваться.

Макгрегор ошеломленно молчал. Они стояли и смотрели, как толпы близнецов, мужчин и женщин, текли сквозь них по улице города, просачиваясь, как сквозь пальцы вода, и беззвучно пропадали, скрываясь в толпе у них за спиной. Макгрегору стало жутко.

– А может, стоит тогда ко второму паспортянину вместо души лучше приделать еще одного, для пущей точности, третьего? – попытался пошутить он.

– Третьего? – непонимающе переспросила Тамара Сергеевна. Она всколыхнулась, охнула и всплеснула руками. – Как я могла забыть! Третьего у меня День открытых дверей на новой экспозиции!

Глава девятая
Планета победившего коммунизма

Утром следующего дня, отоспавшись в тишине мерного шума едва тянущих двигателей космолета, позавтракав и выпив крепкого кофе, Макгрегор уселся в кресло, намереваясь позвонить старине Чаку, большому эрудиту и владельцу популярной антикварной лавки на Луне, чтобы попробовать узнать что-нибудь про артефакт, но не успел. Опять звякнул, как сломанный велосипедный звонок, датчик посещения, и перед Макгрегором явилась вчерашняя гостья. Вчерашнее зеленое платье грубого сукна она сменила на новый наряд – строгую белую блузку на пуговичках, застегнутую под горло, и темно-зеленую юбку чуть ниже колена. На груди у нее красовался огромный красный бант, а на ногах – скромные черные туфли-лодочки.

– Доброе утро! – поприветствовала она антиквара и достала из сумочки блокнот.

– Доброе утро! А вы кто? Не узнаю вас в этой одежде. Можно ваш паспорт? – пошутил антиквар. – Чем вызван сей наряд?

– Нам положено одеваться в стиле, подчеркивающем экспозицию.

– Какая же сегодня планета на очереди? – спросил антиквар.

– Планета Победившего коммунизма, товарищ Макгрегор! – торжественно объявила Тамара Сергеевна.

Макгрегор с удовольствием потянулся, разминая руки, и хрустнул пальцами. Вытянув ноги в кресле, он стал искать сигару.

– А вот это должно быть интересно! У вас замечательная коллекция планет! Даже и не знал, что такая существует.

– У нас и не такие экспонаты есть! – с гордостью сказала экскурсовод.

– Какие же еще?

– Например, с Планетой коммунизма соседствует Планета победившего капитализма. Есть планета Нет – на ней нельзя говорить слово «нет» и вообще отказывать другому в чем-то. Этот закон «нетяне» приняли для ускорения прогресса, он им показался конструктивным. Что из этого вышло, увидите. Есть любопытная планета Порно. На ней…

– Стоп, стоп! – воскликнул Макгрегор, прервав ее, – мне пока и этого довольно! У меня не настолько крепкая психика, хочется ночью спать спокойно. Может, сразу перейдем к планете Порно, а остальное пропустим?

– Так нельзя! – строго сказала экскурсовод. – Эти четыре экспоната идут строго в соответствии с историческими закономерностями один за другим. Порно всегда следует за коммунизмом и капитализмом, а не наоборот! Это расширенный исторический материализм, основы которого заложили мыслители Маркс и Энгельс и развили великие Альбина, Снежана и Анжела. После полной победы коммунизма и следующей за ней полной победы капитализма побеждает порно. Это диалектика и прямой вывод из учения основоположников. За коммунизмом всегда наступает порно. Ну, или анархия, это одно и то же. Знаете такого известного анархокоммуниста, порноактера князя Петра Кропоткина?

Почему вы называете Кропоткина порноактером?

– Ах, простите! – неожиданно стушевалась она. – Актер он лишь в моих эротических фантазиях. Он такой красивый, статный мужчина, да и меня в принципе возбуждает анархия. А тут все смешалось, в этом музее, и к тому же я всегда одна…

– Хватит, хватит! – вскричал Макгрегор, хватаясь руками за голову. – Хорошо! Давайте сначала планету Коммунизм. Мне, в определенном смысле историку, это любопытно. Ну и, кроме того, ведь я как раз с Земли.

– Да, идея коммунизма действительно зародилась на Земле, но там он не смог победить окончательно.

– А тут окончательно?

– Да.

– В высшей степени любопытно, как же они теперь живут? Действительно счастливо? Может быть, коли так, прикупить там домик на берегу океана, и встретить старость…

– Не получится, дорогой мой.

– Отчего же?

– Вы не сможете там не только домик, а вообще ничего купить! Вы забыли, дорогой мой историк, что при коммунизме нет денег и, в принципе, нет частной собственности! Ничего нельзя ни купить, ни продать.

– Да-да, что-то такое припоминаю. Но как тогда они живут?

– Все бесплатно! Если вы хотите что-то, просто идете и берете. Хотите домик на берегу океана, чтобы встретить старость? Идете и берете себе его! Хотите ездить на «феррари»? Идете и просто берете ее! Без денег! Вот что такое коммунизм!

– А если все так захотят? Где же взять столько домиков на берегу океана с новенькой «феррари» в гараже?

– А вот это главный вопрос коммунизма! Именно на него не смогли найти ответ на Земле, и поэтому коммунизм там проиграл. А на этой планете ответ на него нашли.

Макгрегор устроился в кресле поудобнее и потянулся за бокалом.

– Очень интересно. Но откуда они вообще узнали про коммунизм, про Маркса в этой части галактики?! В сотнях световых лет от Земли?

– А это самое интересное, и прямая причина этого вы, земляне! – Тамара Сергеевна заглянула в свой блокнот: – Дело было так. В 1962 году в открытый космос из СССР был послан мощный радиосигнал в сторону созвездия Весов. Послание состояло из трех слов: «ЛЕНИН МИР СССР». На орбите звезды HD 13336 из этого созвездия болталась эта несчастная планета, и сигнал прямой наводкой попал прямо в них! Вот они и заразились.

– От трех слов? Но как это возможно? – поразился Макгрегор.

– А как огромный человек может заразиться и умереть от укуса крошечного малярийного комара? Обычное дело, вирус. А что, по-вашему, означает этот странный набор слов? «ЛЕНИН МИР СССР»? Однозначно вирус, наподобие компьютерного.

– Действительно, – не мог не согласиться антиквар.

– Вы там балуетесь на своей планете, а последствия во Вселенной могут оказаться совершенно непредсказуемы. В том числе и для самих землян.

– Такое чувство, словно вы что-то конкретное имеете в виду?

– Конечно! Например, послание «Аресибо»!

– А это что такое, не припоминаю?

– Вот такие вы, земляне, все у вас на авось! Отправили межзвездное послание в открытый космос и забыли! А оно летит, и обязательно его кто-нибудь поймает, и что тогда? Хорошо, с «ЛЕНИН МИР СССР», в принципе, пока обошлось. Действующим веществом в нем оказались после расшифровки лишь десять принципов Второго Интернационала. А вот «Аресибо» может оказаться гораздо опаснее.

– И что же в нем?

Тамара Сергеевна раскрыла блокнот, надела очки и, отставив далеко от себя руку, принялась медленно читать, то и дело поверх очков бросая на Макгрегора выразительный взгляд.

– «„Послание Аресибо” – радиосигнал, посланный из Пуэрто-Рико в 1974 году в направлении шарового звездного скопления М13, находящегося на расстоянии 25000 световых лет в созвездии Геркулеса. В сообщении содержится многочисленная информация, в том числе информация о человеке и человечестве, о Солнечной системе, о химических веществах и элементах, содержащихся (читай – имеющихся!) на планете Земля, а также о геноме человека и форме молекулы ДНК». – Она сделала паузу, затем спросила: – Как думаете, Макгрегор, что может быть полезнее для космических пиратов и другого высокотехнологического отребья, промышляющего разбоем в космосе? Полностью вся информация, где лежат сокровища, и то, как запросто избавиться от населения планеты, их охраняющей!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спин – одна из характеристик микрочастиц, имеющая квантовую природу. Спин электрона, например, равен Ѕ в физике элементарных частиц.

Вернуться