Истории о работе, дружбе и любви
Глеб Жога

Редактор Тина Гарник

Корректор Анастасия Богомолова

Дизайнер обложки Дарья Медведева

© Глеб Жога, 2021

© Дарья Медведева, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0053-6017-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СОДЕРЖАНИЕ

Перья 4

Крепость 12

Неслучайное 26

Недопустимая самооборона 33

Невеста 38

Ромашки 42

Про карандаш 47

Молитва 53

Жил-был город 56

Пелена 66

Конец детства 72

Дезертир 76

My Personal Faust 82

Варвар 86

Дух музыки 95

Идеальный чайник 98

Перья

I

Мужчины носят нож на поясе. Авторучку – у сердца. Не путайте.

И то и другое по-своему перо. Как минимум в русском языке, в некоторых его регистрах.

А птичьи перья носят на шапке. Лучше всего на шляпе. И обязательно слева – не путайте.

Нож за голенищем или под одеждой – к вероломству и предательству.

Неснятая (своя) или сорванная (чужая) шапка – неуважение.

Авторучка в кармане штанов (да, бывает и такое) – тоже неуважение. Но уже к себе, к своему слову. Нет нагрудного кармана – зацепите за ворот или запа́х, но лучше просто держите в руке.

Сложно представить себе сколько-нибудь развитую культуру, которая бы не знала ножа. Перья на голову тоже почти все цепляли – это естественный знак неба, возвышенности, устремленности вверх. А вот бесписьменных и при этом развитых культур предостаточно.

Перо на голове – чистый символ. Головной убор в целом – один из самых функционально необязательных предметов одежды. Еще более необязателен разве что галстук.

Нож и авторучка в первую очередь инструменты.

Нож режет, разделяет. Он может разъять, очистить, высвободить задуманную форму. Но соединять он не в силах. Сам по себе нож – чистая аналитика. Ставший афоризмом принцип Уильяма из Оккама – одна из самых известных философских проекций ножа.

С помощью авторучки называют, то есть выхватывают именуемое из окружающей действительности. Что в некотором смысле тоже разделение и очищение. Слитное бытие разнимается на дробные слова и высказывания, не просто речевые – устная речь пластичная и текучая, – но жестко зафиксированные на бумаге. Потому выражение единства не под силу ни одному перу. Тем не менее авторучка может быть инструментом синтеза. Как минимум реконфигурации.

И рез, и речь (особенно почерк) сугубо индивидуальны, поэтому зачастую легко узнаваемы. И рез, и речь выделяют требуемое – указывают, вытесывают из монолитно-целостной действительности, оставляя все прочее счищенным, соструганным, неназванным. Потому и нож, и авторучка – инструментальное воплощение принципа избирательности.

В повседневной жизни ножами мы пользуемся все реже. Ножи де-факто запрещены в публичных пространствах: их будто боятся, сторонятся, стесняются. Ну, за исключением столовых. Чаще всего за работой ножи встретишь, пожалуй, на кухне, да и там дел им достается все меньше: сыр и тот теперь продают нарезанным.

Авторучка – анахронизм. Нынче принято пользоваться шаблонными буквами. Да что там буквами – слова, фразы и целые сообщения приготовлены заранее; только начни набирать – и «нужное» скажется само.

Вот и шляп теперь почти не носят. А уж с перьями и подавно.

II

Завидую музыкантам: у них есть свои специфические инструменты. Даже у вокалистов. Музыкант всегда может предъявить орудие труда, продемонстрировать мастерство владения им. И тем самым заявить свое право на профессию, подтверждая цеховую принадлежность.

Высокое мастерство музыканта объяснения не требует. Какая виртуозность – восторг! Восхищение! Обожание! Но могут и проклясть: человеческим рукам такое не под силу, не иначе он вступил в сделку с дьяволом!

Ну а звукозапись? Вы видели, как много там задействовано оборудования, таинственного и чудодейственного? Умеющий с ним обращаться точно чародей. И, бесспорно, профессионал.

Завидую художникам с их мастерскими, киношникам, радийщикам. У них, помимо собственно инструментария, есть еще и свое специальное место – студия. Сакральное пространство, где вершится профессиональное чудо: из небытия рождается творение.

Мы, пишущие, всем этим обделены. Тетрадка, авторучки, текстовый редактор – разве это оборудование? Как застолбить профессионализм? Где завораживающая виртуозность? Русский и литературу в школе все изучали, курсовые, рефераты и дипломы тоже все писали – как отделить себя от профана? Что ты такое умеешь, что побьет «Да у моей дочки всегда пятерка за сочинения, я ее попрошу – она напишет»? Акулы пера – ну-ну, рыбешки в перьях.

Есть, конечно, и специальные писательские приемы, и редакторские методики, и правила верстки, и типографика, но разве все это так же реально и весомо, как, скажем, роскошный лакированный (и очень дорогой) рояль?

Нам ведь с этим куцым инструментарием и специальное место не нужно: сунуть блокнот и компьютер в сумку – секунды, а разложиться для работы можно где угодно. Сиди, пиши.

Мы на птичьих правах.

III

Без хозяина нет инструмента. Речь не о частной собственности; подлинное орудие внутри границ личности, это продолжение руки мастера, в нем живет душа владельца.

Раньше, в золотой век мастеров, каждый сам делал себе инструмент. Если он выходил ладным, им легко работалось, дело спорилось, то его украшали. Награда должна быть заслуженной: расписывать сразу во время производства – серьезный (оправданный ли?) аванс.

Оттого инструмент не крадут: в нем живет душа настоящего владельца, чужаку такой будет только вредить. Оттого не бывает и инструмента коллективного пользования, такой лишь пустая оболочка, внешнее подобие, и ничего подлинного он не породит.

Уходит хозяин – умирает его инструмент. На одном заводе рассказывали: был у них карусельный станок – огромный, старый, немецкий, еще 30-х годов. Под конец станок совсем капризный стал, нормально обращаться с ним умел только один токарь. Тоже старый и капризный, одинокий мужик, запойный пьяница. Бывало, придет он, похмельный, лицо серое, руки трясутся, встанет к станку – и ведь ровнехонько режет! А потом опять неделю его нет. Молодежь – здоровые парни – как ни пытались со станком совладать, а все вкривь да вкось выходит. Уж сколько раз за Палычем начальник цеха ездил: надо выйти, Палыч, ну никак без тебя, очухивайся давай! Наконец приводили токаря, еле на ногах держался, а резал как надо (все свои пальцы, кстати, сохранил). И вот не стало Палыча. Тогда и станок включать перестали. Но так и не демонтировали. Почему? Без него, говорят, цех опустеет.

IV

Древние уральские металлурги почитали дневных хищных птиц – орла, коршуна, сокола. Они летают выше всех, ближе всех к солнцу и небесному огню – самому жаркому, который так нужен в плавильном горне. Не спустят ли они небесный огонь, чтобы мастера могли выплавить медь? Об этом их просили металлурги. Пернатых хищников охотно изображали – в стремительном полете, с отведенными назад маховыми перьями – отливали обереги из меди и бронзы. Небольшие фигурки нашивали на одежду прославленные мастера и главы кланов. Фигурки побольше помогали во время ритуальной плавки. Считалось, что после смерти душа литейщика-металлурга отлетает в виде сокола.

Меха для раздува древние уральцы не использовали, полагались на естественный ветер. Чтобы его поймать, плавильные площадки устраивали на горе – на плоской верхней плите или продуваемом уступе. Самые сильные ветры на Среднем Урале – западные, особенно те, что дуют весной и осенью. Поэтому работали сессиями в межсезонье.

Под надоедливым дождем и пронизывающим ветром мастера поднимались на площадку – их там долго не было. Волнительно, даже страшно. Сооружали ритуальный горн, рядом втыкали фигурки птиц-покровителей, ставили на хвост, устремленными в небо. Старший надевал шаманскую шапку с орлиными перьями, и начинали первую плавку. Ждали. Когда подходило время и горн остывал, разбивали тигель. Старший его молча осматривал и решал, удалась ли плавка. Если да, то первый слиток вместе с медными птицами относили к святилищу, и начиналась работа. Но бывало, что первая плавка не удавалась. Тогда наказывали фигурки покровителей за то, что не сумели добыть с неба огонь для горна: виновным гнули и прокалывали крылья, могли и голову открутить. Затем выбирали новых медных помощников и повторяли ритуальную плавку. Когда же через пару недель мастера завершали работы и собирались возвращаться на поселение, старший металлург собирал всех медных птиц-помощников (и заслуженных, и провинившихся), заворачивал в бересту и укладывал под камень на вершине горы.

Впрочем, это лишь вольная реконструкция, ни у одной из уральских культур письменности не было, сведений о них дошло немного.

Пик древней уральской металлургии – с VII по III век до нашей эры. А потом этот очаг металлоносной культуры вмиг погас. Мастера-литейщики будто испарились – археологи не нашли следов сражений, насилия или миграции. А медные птицы так и остались лежать завернутыми в бересту – больше некому пригласить их к ритуальному горну, некому послать на небо за солнечным жаром.

V

Учитель однажды сказал:

– Что ж вы все тревожитесь о грядущем? Мол, будет ли что есть и что пить и что же нам надеть. Зачем бежите взглядом в завтрашний день, когда и сегодняшнего не видите? Не о будущем достатке радейте, но об Истине. А Она предвечная, и не бывает ни вчерашней истины, ни завтрашней. И искать ее надо не взглядом, но сердцем, и не в будущем, а только здесь и сейчас. Взгляните на птиц вокруг: ремеслу не обучены и дел не имеют, не поспешают, но радуются жизни и поют хвалу Отцу Небесному, и Он питает их вдоволь. Чем вы лучше их перед Отцом вашим?

Сам же Учитель был плотником. Умело обращался с топорами, рубанками, стамесками, резцами. Строгал, точил, отсекал лишнее, шлифовал нужное, конструировал задуманное.

Но книг не писал.

И кто б узнал, что говорил Учитель, не потрудись владеющий пером?

Крепость

Это было на типичной выездной программе по обмену опытом и повышению квалификации. Очередной день: с утра наша группа побывала в местном колледже, где учат на журналистов; мы пообщались со студентами, разглагольствовали о профессиональной этике, объективности, беспристрастности, добросовестности, проверке-перепроверке фактов и о том, как же сложно приходится работать в современном информационно-сумасшедшем мире. (А разве когда-то было легко? Однако об этом не спросили.) Потом заехали в офис большого медиахолдинга – там дружные ламентации: рынок сжимается, бумажные тиражи под угрозой исчезновения, интернет-проекты мечутся между моделями монетизации (но все напрасно), аудитория расползается по соцсетям. Повздыхали. И можно бы уже направиться в гостиницу и объявить свободное время, ан нет, говорят, что хотят показать нам еще какую-то радиостанцию. Нас погрузили в микроавтобус и повезли на другой конец города.

Отдаленный район. Спальные кварталы. Рядом с новым большим жилым комплексом – старое краснокирпичное здание. Напоминает конструктивизм, но отдаленно. По облику видно, что раньше здесь было что-то промышленное, но теперь на фасаде светилась радийная вывеска. Приехали. Нас встретил дядька лет шестидесяти в уютной мягкой рубахе, джинсах и плюсовых очках. Как вскоре выяснилось, это глава станции, хотя походил он скорее на директора школы, а не радио.

– Устали уже, поди? Вы проходите, проходите, не стесняйтесь и не толпитесь, места у нас тут много, – а голос у него все же дикторский, хотя учителю такой тоже не повредил бы. – Чай-кофе будете? Там в конце коридора, слева у нас кухня оборудована, идемте-ка сначала туда. Да, вот здесь налево, размещайтесь.

В центре большого кухонного стола стояла огромная, чуть початая банка вишневого варенья, рядом на блюдечке лежал черпак.

– Это нас благодарные слушатели балуют, утром сегодня принесла одна заботливая хозяйка. Угощайтесь, обедом не накормлю, так хоть чаю попьете. Ну! За вами чайники – наполняйте, включайте, варенье нагребайте на блюдца, в чашки, а ложки вон стоят. Кому кружки не хватило, берет пластиковый стакан из этого шкафчика, в голубом ведре печенье – его тоже можно брать сколько угодно. (В углу кухни на табурете действительно стояло большое эмалированное ведро, накрытое полотенцем, ведро было заполнено разномастным печеньем и вафлями.) Кому уже поздно для кофеина, вон на холодильнике банка с растворимым декафом – обычно его только я пью, но сегодня вам тоже можно. Так, ребята, у вас минут десять, чтобы разобраться с чаем и кофемашиной; я пойду поставлю запись в эфир, а потом встретимся в зале – это большое помещение по ту сторону коридора; ушел.

Мы ждали, пока закипит вода, нестройно сплевывали вишневые косточки на блюдца и чувствовали себя престранно: окраина чужого города, старый производственный корпус, школьный учитель в роли директора радио и мы, разодетые в деловые костюмы, кто в туфлях-лодочках, а кто при галстуке. Захихикали.

Зал занимал бо́льшую часть здания. Просторно. По одной стене – высокое ленточное окно; прохладно, но все равно сумрачно. Теперь бывшее производственное помещение было оборудовано, кажется, для музыкального выступления: сцена выстлана коврами, на ней стояли барабанная установка, клавишная консоль на крестовине, микрофонные стойки, шнуры, мониторые колонки; напротив сцены – небольшой микшерный пульт на обычном столе, поодаль слева и справа колонки. Со всем этим хозяйством возился бородатый человек в кепке (картинный звукотехник), на нас внимания он не обращал. По всему помещению были набросаны пластиковые стулья, они же штабелями стояли у глухой стены. Из них по указанию директора мы составили кружок в углу зала (вышло кривенько), наконец, расселись, устроили чашки с напитками и тарелочки со сладостями на полу, кто-то даже блокнот с ручкой достал – приготовились общаться.

– Приветствую вас на нашей станции! Мы – небольшое локальное радио, занимаемся местной жизнью, смотрим, так сказать, под ноги, а не на звезды.

– Ничего себе «небольшое», – иронично заметил кто-то из группы, имея в виду вместительное помещение.

– Это да. Это здание – неотъемлемая часть нашей миссии. Вообще, если по паспорту, то радиостанции уже больше двадцати лет. Периоды у нас в жизни были разные, а современный этап начался как раз с этого самого здания.

– Это бывший цех какой-то?

– Бывшая котельная. Здесь завод был. Вот вы ехали к нам на автобусе из центра: переехали реку, потом съехали с моста направо, и там сначала старая историческая застройка пошла, а потом новый жилой комплекс цветастый, сбоку от которого мы сейчас с вами сидим. Этот квартал раньше был территорией инструментального завода, а наше здание – заводская котельная. Хотя она не только завод обслуживала, но и прилегающий район. Завод небольшой, последние лет двадцать он еле дышал, а котельная, кстати, почти все это время исправно работала. Да и красивая она по-своему – удивительная провинциальная фантазия на тему модернизма и конструктивизма одновременно. Мы, кстати, до сих пор не знаем имени архитектора, но проект точно нетиповой. Остальные корпуса завода были обыкновенные, а это здание почему-то с затеями да и просто большое, для обычной котельной великовато – в общем, странное дело, ответов у меня нет. А потом, как водится, пришел застройщик, остатки заводского оборудования распродали, что-то за город вынесли, цеха – под снос.

И уж не знаю почему, но местное население выступило, мол, не дадим котельную снести. Это наше тепло, сердце нашего района, энергетический центр и всякое такое. К тому моменту она тоже уже не работала, а новые микрорайоны точно бы не потянула. Что с ней делать-то? Корпус старый, нужно ремонтировать. Красивый, да, но ведь охранного статуса нет, это не памятник архитектуры. Далась она им. Но уперлись, и все тут.

– И как отстояли?

– Как-как, терпением. Никаких чудес. Брали в оцепление, по ночам дежурили, против строительной техники выходили и, разумеется, всяческие письма и петиции тоннами писали – и так несколько месяцев. Я, признаться, всего уже и не помню, это было восемь лет назад, даже восемь с половиной.

Но отстоять-то отстояли, а что дальше делать – непонятно. Под офисы сдавать неудобно – планировка у промышленного здания совсем неподходящая. Отдавать под склад или автомойку жалко, мол, не для этого геройствовали. Одно время кафешка какая-то с того боку примерялась – в целом, по-моему, это неплохая была идея, может, стоит еще разок попробовать, но в то время новое жилье еще не было сдано, зато кругом строительная грязь по колено, и кофе пить сюда мало кто заходил – закрылись они. В общем, долго ли, коротко ли, въехали сюда мы, взвалив на себя кучу обязательств по ремонту и содержанию здания.

– А к противостоянию с застройщиком ваша радиостанция отношение имела?

– Имела, да, хотя не сразу, мы втянулись почти случайно. Станция тогда была обычным коммерческим радио, мы сидели в центре города, в том же здании, где областное телевидение, и никак с этой историей связаны не были. Разве что в Заречье жила одна наша обозревательница, и, когда вся эта заваруха с застройщиком началась, Лена подалась в активистки спасения котельной. Стала в своей программе недвусмысленные заявления выдавать, мол, город, пора бы тебе объединиться и дать отпор ненасытному капитализму, и всякое такое; других активистов в студию водить стала. Мне поначалу, если честно, это все очень не нравилось. Во-первых, я никак не мог понять, из-за чего весь сыр-бор, не люблю ажиотаж на пустом месте, лишь бы покричать. Во-вторых, подобная протестная активность, сами понимаете, плохо сказывается на рекламодателях. А мы тогда, да как и все в городе, крутили рекламу от того самого застройщика – компания большая, жилья возводит много. Разумеется, Ленкино поведение в эфире им совсем не нравилось.

Но, черт возьми, Лене как-то удалось всех нас убедить в правоте возмутившихся заречинцев, и в какой-то момент мы уже всем коллективом ввязались в эту бучу. А под конец вообще стали главной медийной площадкой «котельного» сопротивления, воспели нашу теплушку, так сказать, как символ народного самоуправления и гражданской солидарности. Думаю, это было нужно: когда стало ясно, что одним рывком дела не решить и процесс превращается в долгое гражданское стояние, то понятно, что стало необходимо людей систематически подбадривать, поддерживать их эмоциональный фон. И вроде бы нам это удалось. Правда, тогда мы растеряли многих рекламодателей, да и с администрацией города отношения напрягались. И вот мы решили: была не была – переезжаем сюда, в Заречье, и переоформляемся как некоммерческая организация.

– И откуда доходы?

– Пожертвования. Каждые 20 минут в эфире, слышите, спасибо такому-то и такому-то за доверие и посильную помощь, слушайте нашу волну, поддерживайте, мы без вас никак. Ну, и гранты, конечно, сейчас с ними полегче стало, в том числе от того же фонда, что и ваша поездка сделана.

– Никогда не встречали подобного.

– Да я тоже не верил сначала, но вот девятый год как-то держимся, не шикуем, конечно, зато живем с глубоким осознанием своей общественной значимости. Оттого посещение нашей станции и включили в программу вашего семинара, мол, смотрите, как бывает. Кто нам десятку перечислит, кто сотню, а кто и тысячу. Если не живыми деньгами, так с ремонтом помогают – рабочими руками, оборудованием, стройматериалами; хозяйство тут большое. Помогают кто как может – варенье вы сами только что ели. Так что жить можно, сами видите.

– Вы вещаете только на город? Или на весь регион?

– Мы вещаем на город и на пригороды, но наш целевой район – Заречье, то есть правобережная часть города и два небольших города-спутника на западе.

– Негусто.

– Ну, знаете ли! Само Заречье – это тысяч сто пятьдесят, плюс агломерация – итого двести тысяч человек точно. Район патриотичный стал, слушают нас здесь многие, особенно по утрам. Да и остальной город слушает – разве мы плохую музыку играем? Очень даже неплохую. К тому же у нас общественная работа постоянно; например, этот зал редко пустует, мы тут и концерты устраиваем – когда по билетам, а когда и бесплатно, – и всяческие праздники проводим, а то и просто собрания кондоминиумов. Так что аудитория у нас верная, преданная, работаем мы с ней, как теперь говорят, в плотном контакте.

– А новостями занимаетесь? Трамп, Путин, Макрон, Украина, Сирия?..

– Это все очень важно, конечно… только очень далеко. Ни Путин, ни Макрон в Заречье, кажется, ни разу не бывали. Как приедут, обязательно ими займемся, а издалека-то чего попусту болтать. Но небольшой новостной отдел у нас все же есть. Аня с утра была, свое уже записала, сейчас домой отчалила, а Лёшка после обеда сорвался сову спасать.

– Сову спасать?

– Ага. Это у нас новая героиня, смотрю, вырисовывается. Пострадавшая. Сегодня тут неподалеку стая ворон загнала сову. Как она, бедняга, в центре города очутилась – бог ее знает, но местные вороны на нее, говорят, целой тучей набросились. И заклевали бы, наверное, насмерть, если бы вся эта эскадрилья не рухнула на школьный двор. А там дети шум подняли: увидали неравную схватку – и всё, уроки кончились, целой школой выскочили спасать совушку. Разумеется, стали снимать, фоткать, постить кто куда может. Кто и вовсе давай родителям названивать, мол, мама-папа, тут сову убивают, приезжайте спасать скорее; двое перепуганных родичей аж нам звонили, мол, что это у вас там происходит – не знаю, говорю, сейчас будем разбираться. Ворон отогнали, а лететь сова не может: то ли вороны потрепали ее сильно, то ли со страху; там же толпа детей со всех сторон, они ее сами чуть не затоптали. Но в любом случае надо с ней что-то делать: пока она во дворе, детей в классы не загнать – дежурят, чтоб вороны не накинулись опять. Стали обзванивать зоопарк, ветеринаров. Вот Алексей пошел разбираться…

– Ну да, где сова, а где Трамп…

– Вы зря иронизируете, там, судя по фоткам, неясыть бородатая – это большущая птица, не сычик какой-нибудь, такую в городе сложно не заметить. Как ее вороны одолели – не понимаю, может, раненая или ослабленная. Вот Лёша вернется – расскажет. Ну и потом, эта птица уже всполошила несколько сотен человек у меня под боком, о ней так или иначе куча народу вечером за ужином сплетничать будет – как же нам о ней молчать? Расскажем обязательно! И еще проследим, чтобы вылечилась, а потом устроилась как следует. В крайнем случае к себе возьмем сторожем работать.

– Слушайте, это действительно мило, но ведь вы же понимаете, что это все равно из рубрики «Ребятам о зверятах», это несерьезно.

– Видите ли, для стороннего поверхностного взгляда, если это не чудо и не катастрофа, все будет казаться мелким, смешным или обыденным и недостойным. Но если ты в этом живешь, то и эти события для тебя важные, серьезные и осмысленные. Вся наша жизнь, если вдуматься, состоит из банальностей, но если относиться к ним внимательно, с чувством, то можно и в них разглядеть индивидуальность, свою увлекательную историю. Иначе ведь тоскливо жить будет.

Вот вы говорите – Трамп. Я уже сказал, что мы стараемся смотреть под ноги, а не на звезды, это ведь не просто так. Дело в том, что у себя под ногами ты можешь прибраться, как-то обустроить свою жизнь и помочь своему соседу, а звездам твоя помощь не нужна. Что для меня важно в случае с этой неясытью или кто она там? Дети ведь не просто из окон снимали, как перья разлетаются, они выбежали во двор и стали разгонять ворон. Что-то я сомневаюсь, что это с подачи учителей произошло. А самое главное, они не отступились от этой совы, они фактически вынудили взрослых обзванивать ветеринаров. Ведь как просто сказать, мол, ну не может лететь, пусть посидит отдохнет, потом улетит – там-то бы ее вороны и докончили. Или вообще отвернуться – мало ли этих птиц в городе, вон голубей на помойках сколько, постоянно их трупики во дворах валяются, подумаешь. Но ведь так нельзя жить! Нельзя отворачиваться, нельзя бросать, нужно помогать, поддерживать и доводить до конца.

– Горожане против застройщиков, дети против учителей – разжигаете?

– Вот-вот-вот. Про Трампа, мол, не рассказываете, а народ баламутите. Именно так нас беспрестанно обвиняют неусыпные «стражи» общественного порядка. Я в ответ постоянно твержу: никакой агитацией и уж тем более политикой мы никогда не занимались и не собираемся, мы никого никуда не ведем и не указуем светлый путь. Мы – связующее, мы помогаем людям жить вместе. Мы стремимся, чтобы общество стало здоровым единым организмом, сознательным и сочувствующим. Деятельным, а не апатичным. И история с совой и детьми – замечательный пример такого деятельного сочувствия.

Вот вам еще недавняя история, уже из разряда локальных катастроф. Приключилась авария на газопроводе. Труханули мы тогда сильно, спасатели чуть не со всего региона слетелись. И новостники тоже. Все, слава богу, обошлось без взрывов и жертв. Какие-то первичные работы провели, и все разъехались. Но в итоге одна улица без газа осталась. Ну, как улица – так, переулок, шесть старых домов. И ни туда, и ни сюда: да, мол, скоро пустим, да, надо бы баллоны подвезти, подождите-де еще немного. Короче говоря, все замялось, затормозилось, а ведь люди без газа сидят.

– О! Коррупция в ЖКХ, – оживился вдруг кто-то из группы. – Вы провели собственное расследование, раз вы всех здесь знаете?!

– Помилуйте, мы ж не прокуратура! Мы договорились с местным ретейлером бытовой техники, ребята подвезли в эти старые дома всяческие новомодные электрические и индуктивные плитки, варочные панели и выдали народу во временное пользование. С условием, что те будут вести дневник наблюдений: что понравилось в работе, что нет, какая эффективность, чем эти плитки в выгодную сторону отличаются от газовых плит и так далее. Обстоятельные отзывы им напишут, короче говоря. А мы это все по мере сил освещали. И очень здорово вышло! Во-первых, тема домов без газа оставалась в эфире – мы их не бросали, а во-вторых, народ неожиданно втянулся в эту игру: стали активно обсуждать, какие блюда как лучше готовить – что на газу, что на плитке, что в микроволновке, что в пароварке. Мы под это дело у себя мастер-класс устроили: пригласили шеф-повара, он рассказывал про особенности приготовления и температурные режимы, показывал, как можно выкручиваться на разных конфорках. Заметьте, никаких конфликтов, всё по любви.

Нас, правда, в какой-то момент – видимо, кто-то из магазинов-конкурентов науськал – стали прессовать, мол, это мы завуалированную рекламу того ретейлера проталкиваем в эфире. А мы ж некоммерческие, нам рекламу ставить нельзя. Но разобрались быстро: доказали, что никакого дохода у нас не возникает, никакого вознаграждения от этого магазина мы не имеем. А вообще, эта электро-кулинарная тема длилась даже тогда, когда газ в те дома уже пустили.

– А развиваться вы как-то собираетесь?

– Есть кое-какие планы, да. Мы ведь изначально музыкальная станция. Вообще, музыка – очень мощное общественное связующее. Мы не просто ставим песенки в эфир, мы и сами концерты устраиваем и не только на собственной площадке. Частенько у нас разные ребята репетируют. Мы, правда, строгие: репетиции должны по делу быть, а не оборачиваться пьянкой. Это, оказывается, серьезный фильтр. Короче говоря, всячески поддерживаем молодых – а в особенности местных – музыкантов. И знаменитостей по возможности приглашаем. У нас и в штате есть пара профессиональных музыкантов. А раз тут в котельной места много, мы хотим в одном из залов оборудовать полноценную звукозаписывающую студию. Чтобы она работала сама по себе, как самостоятельная организация, может, свой штат для нее в пару человек наймем. У нас уже есть кое-какое оборудование, и вроде бы заинтересованный партнер нашелся. Так что, думаю, студию мы в течение года устроим.

Кстати, сегодня вечером у нас должен быть интересный концерт – оставайтесь! Поздно, правда, думаю, начнем только ближе к десяти. Зато народу, должно быть, немного набьется. Вы не думайте, это не местечковая самодеятельность. По городу видели афиши N-ского филармонического оркестра? Оказалось, что одна тамошняя скрипачка родом из нашего города, уехала она отсюда давно, а вот ее брат до сих пор здесь живет и как раз у нас в Заречье. Более того, он один из самых преданных наших слушателей, регулярнее всех, пожалуй, пожертвования шлет. Как про гастроли стало известно, он сестре на мозги стал капать, мол, есть у нас такая радиостанция, давай мастер-класс, что ли, там устроим или хотя бы встречу с поклонниками. А она прониклась и, в свою очередь, сгоношила троих своих коллег по оркестру – они, видимо, часто так играют, – и мы договорились, что они нам самостоятельный концерт исполнят. Только раз вне плана да еще и в ночь, то-де, значит, надо что-то драйвовое замутить, не все же Пьера Булеза играть. Барабанная установка у вас есть, спрашивает. Есть, говорю. Очень мне любопытно, что же они такое выдадут. Оставайтесь! Бесплатно вас пустим!

Остаться нам очень хотелось, честно, но организаторы семинара не разрешили – было уже поздно, а нам еще надо было подготовиться: на следующий день нам предстояло участвовать в дебатах по вопросам глобального потепления и международной экологической политики, так что пришлось вернуться в нашу тоскливую неприкаянную обыденность.

Неслучайное

В самом начале июня я узнал, что мой любимый чайный магазин закрывается. Узнал случайно: в приступе безделья серфил в социальных сетях, забрел на их страничку полистать умиротворяющие фотки, а там наверху закрепленный пост: мы-де закрываемся, распродаем все, что сможете унести. Ни черта себе! Серьезно?! Совсем и навсегда?! Почему? Ведь столько лет работали… Полез в комментарии, но содержательных ответов на свои вопросы не нашел, лишь многочисленные тоскующие открывающие скобки. Открутил ленту новостей ниже – впервые о закрытии было сказано еще в мае. В голове заерзали две мысли и стали поочередно меня грызть. Что ты за преданный клиент, если узнаешь такие новости с опозданием в полторы недели? С друзьями так не поступают. Ты что, их ленту не читаешь? Ах, так ты даже в официальной группе не состоял?! Думал, заспамят до смерти? Ну-ну, вот и получай теперь. И вторая: черт-черт-черт, если они о скидках так давно протрубили, там, поди, уже все самое вкусное расхватали! Эх, такую возможность проворонил… После пары минут кататонического оцепенения я наконец снял с колен компьютер, наскоро оделся, схватил рюкзак и выкатил свой тяжелый велосипед из квартиры.

Еду. Расположены они не в центре. Точнее, как бы в центре, на самой вершинке того квадрата улиц, который у нас принято считать центральной частью города. С ближайшего перекрестка, что в пятидесяти метрах от входа в магазин, начинаются две большие трассы, ведущие из города. Район там суровый: большой продуктовый рынок с его грубой и грязной инфраструктурой, по округе щедро натыканы точки продаж разливного пива и нонеймовой одежды, недалеко ж/д станция. Каждый раз удивляюсь, как чайная лавка с тончайшей организацией ци выживала в таком окружении? На дверях магазина регулярно повисали предостерегающие объявления, мол, в обслуживании может быть отказано, если посетитель пьян, грязен, вонюч, хамоват и прочее, или без объяснений вообще, если персонал так сочтет. Причины появления таких бумаг я хорошо представляю, рассказывали мне о них не раз: чайная работает допоздна, а по солидарному мнению аборигенов района, в любом заведении общепита обязательно должны подавать пиво. Под вечер эта убежденность местных особенно крепнет, и хрупким чайным феям становится совсем непросто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.