Забытый клоун
Наташа Корнеева

© Наташа Корнеева, 2021

ISBN 978-5-0053-5898-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Другие пироги

мне повезло  потрогать пустоту,
вселенную заткнувшую за пояс,
через нее за поездом шел поезд,
там кожу, как с березы бересту,
за слоем слой  до самой сердцевины,
соленым смехом раны залепив,
снимали, не обрезав пуповины,
не возводя  себя в  суперлатив.

но там теперь другие пироги
пекутся в электрической духовке,
китайские на плечиках обновки,
отдали богу обжигать горшки,

в местах отхожих,  заменив биде,
бумаг рулоны,  мыло, полотенце,
вылизывают тщательно везде,
и на себя не могут наглядеться
в зеркальность  гладко выбритых яиц,
сосут взахлеб,  сосут  благоговейно,
уткнувшись носом  в ямку ягодиц
того, кто больше не "блюет портвейном".

и я там был,  испытывал оргазм,
и колотил об угол дома  душу,
пока не понял, что мне ссали в уши,
используя меня, как унитаз.
мне щекотали ершиком нутро,
мне забивали горло под завязку
божественной комедиальной смазкой
из бутылька с нашлепкой «божество».

Весенний снег (Казематы)

а  ты мне нужен, просто, ни зачем.
такой, как есть,
такой, каким не будешь,
вокруг меня  чужие ходят люди,
и плач чужой, и инородный смех,

а за окном моим весенний снег
хлопочет и встречает март безусый,
как снеговик растаял человек,
безвкусицу оставив после вкуса.

отшепчет март, прошелестит апрель,
разденет май сирень до сарафанов,
а я не знаю, как  дышу теперь,
но знаю, что  дышать не перестану

на автомате углекислый газ
в обмен на кислород отдам листочкам,
и постараюсь чтоб ни в бровь, но в глаз,
и если не строкой, то многоточием.
добить в себе того, кого люблю,
но нихрена похоже не выходит,
в который раз так беспардонно лгу
сама себе "при всем честном народе",

умение истерик избежать
еще не есть   свободное падение,
и, понимаешь, мне ведь наплевать,
обычный рифмоплет ты или гений.

и я, как снег, перетеку в ручей,
и понесу к реке попутный мусор,
да что ж такое? тысяча чертей!
ты нужен мне,
но
нах*й ты мне нужен?

Только радость

рассортировано лицо,
губам – улыбку, горечь – взгляду,
под взгляд – походную помаду,
небрежность легкая трусцой
от пяток до седой макушки,
волос секущиеся стружки,
по переносице веснушки,
в наполовину полной кружке
аперитив сверхзвуковой,

и пересортица внутри -
несоответствие снаружи,
учет давным-давно не нужен,
стирают в лужах снегири
в кровь перепачканные грудки,
насквозь прокусаны минутки,
между мишеней промежутки
неодинаковы, свет хрупкий
едва маячит впереди,

крапленое "не уходи"
расплющит бабочек в ладошке,
игра без кнопок на гармошке
не в  радость … , мать ее ити,
хрипит, пинком под зад подначит
бравурное "не надо сдачи",
и высокочастотно  плачет
в висках  "я жить хочу иначе",
но …ночь-фонарь-и-мотыльки.

Когда-нибудь попробую и я

когда-нибудь попробую и я
что это значит – взять и умереть,
вот я была и больше нет меня,
и никогда уже не будет впредь,

и пустота, заполненная мной,
скучать не станет, если вдруг уйду,
нелепо выглядит замок дверной
и ключ, не подходящий ни к чему,

чужие люди мой наполнят дом,
поставят в место новое кровать,
присядут на минутку за столом,
чтоб больше никогда не вспоминать

меня,

еще живущую во всем:
и в этих стенах, подранных котом,
и в зеркалах, и за большим окном,
и в небе, за невымытым стеклом,
и в скрипе постаревших половиц,
в искусственной пластмассовой сосне,
на фотокарточках, в каракулях страниц,
в забытом мной моем нелепом сне,

в моей смешной, но преданной любви,
к тому, кого не знала никогда,

когда -нибудь придется мне пройти
последний шаг отсюда в никуда

День психовал

день психовал,
процесс дискриминаций
не диктовал решения проблем,
спускался с гор курс бородатых акций,
и горы оставались не у дел,

шел на развал восточного базара
откормленный стареющий баран,
и чья-то машка, но без самовара,
крутила лотерейный барабан,

отцвел каштан,
заварен чай зеленый,
и, втихаря, в скучающем дворе
трепались на веревках, как знамена,
пеленки с детским трепетным амбре,

зевал старик
беззубо-одиноко,
лениво кот валялся возле ног,
и, одурев от пряностей востока,
чихал и фыркал под столом щенок,

я там была,
когда мне было двадцать,
я там жила недолгие семь дней,
и, помню, не хотела возвращаться
в страну снегов, тоски и снегирей
от миндаля в крупинках мелкой соли,
от непонятных и чужих людей,
от узких улиц,
моря и магнолий,
но почему – не знаю – хоть убей.

Зима

зима, зима…
и пауза в словах,
многозначительна снегов холодность
на улице, во мне и в моих снах,
исходников расходных безысходность,

снуют по мерзлым веткам воробьи,
чирикают  о всякой канители,
и как-то глупо думать о ту би,
ту би  или не ту, ну, в самом деле,

зима, зима…
паскудная пора,
да ерунда, сезонная подробность,
обычный лед в обычности ведра,
пришедшего от времени в негодность,

и тут уж хоть крути, хоть не крути,
но и весной того, что не успели,

нам не успеть, растает снег, ручьи
домоют что не вымели метели,

зима.. зима..
спокойна, как мертвец,
меланхоличность дров и непригодность
ни черных древ, ни пастбищ для овец,
ни вычурных лошадок иноходность,

я разбиваю взгляд, до глубины
зимующей пытаясь доглядеться
осколками зрачков  в  глаза зимы,
она мне лед прикладывает к сердцу,

и замирает весь круговорот,
я из ледышек складываю слово,
направо слева и наоборот,
одно и то же, пошло, бестолково.

ушла б в запой, да толку от него,
еще сильней раскачивает кресло,

я б умерла, но только до того,
как началось сознательное детство

Паломники

еще болит, но  шепотом, злорадно
посмеиваясь  в скрюченный кулак,
прореха в заколоченной парадной
и в дворницкой соломенный тюфяк,

а во дворе сигают через лужи
забытые отцами пацаны,
танцуют под  шуршанье погремушек
короткие оборванные  сны,

очнулись проржавевшие качели,
стесняясь, горки прячут наготу,
и, наконец-то, линзы не потеют,
шарфы не приближаются ко рту,

и даже взглядом чувствуется запах
сырой и освежеванной  земли,
и тщательней приходится мыть лапы,
дыханье рвется, сердце истерит,

с утра  неровность  скользкая дороги
к обеду превращается  в ручьи,
переобутые машины, мысли, ноги,
пьянющие, а потому ничьи,
свободные  в полете несвободном,
обмануты весною и собой,
паломниками взбалмошной погоды
уходим в предсказуемый запой,

щипковые  до слезности капели,
до абсолюта скрипы  веток-струн,
от барабанных палочек на теле
распущенных   новорожденных лун
набухли запоздалые мозоли,
обветрились холеные бока,

смущенные застенчивые  зори,
краснея, в краску вводят облака,
и вот, над всем над этим безобразьем
куражится, капризно выгнув бровь,
как семечки выплевывая фразы
на темы вариации "любовь",
растрепана от ожиданий долгих,
до степени навзрыд  возведена,
беспутная, с голодным взглядом волка,
грешна до отвращения – весна.

Без тебя

Жить не стало ни лучше, ни хуже

без тебя, все осталось собой,

испаряясь на солнышке, лужи

снова станут водой дождевой,

Никуда не исчезли рассветы,

также ходит по кругу Земля,

и  еще, как  ни странно, при этом

я дышу и люблю без тебя.

Прошу

Прошу не путать ненависть с презрением
и с жалостью любовь,
обычный выходной и Воскрешение,
и упаси вас Бог
самих себя похоронить при жизни,
всех больше возлюбив.
Еще прошу не предавать Отчизны,
пусть даже в снах своих или чужих.

С отдушиной свою не путать душу,
духовности  – с душком,
не покидайте детство без игрушек,
идти под стол пешком
не бойтесь,
слез, наивности не бойтесь,
горячности извне,
Прощения просите, спрятав гордость,
не обращаясь к собственной вине.

Прощайте без вины, но виноватых,
не знающих о том,
что и они, как я, уйдут когда-то
за призрачным холстом
искать не птиц,  с руки клюющих зерна,
с подрезанным крылом,
А в бесконечный и до боли черный
покинутый  единственный наш дом.

Минус ты

когда умру, узнаю что там дальше,
и как-нибудь шепну тебе во сне -
последнее пристанище нам ящик
или еще есть что-нибудь извне,

ну, а пока  гоняю  вдохом воздух,
и оскверняю лужи башмаком,
на солнце щурюсь, раскрываю звездам
глаза, сжимая радужку зрачком,

обыскиваю воровски карманы
побитой молью памяти  манто,
считаю перед сном чужих баранов
и, на осла надев пальто не то,
как в детстве на закрытой карусели,
пришпориваю вмятые бока,
скачу на месте без нужды и цели,
а белогривые лошадки-облака
плывут дурашливо, меня не замечая,
я им кричу и очень тороплюсь,
осел упрям  и туча кучевая,
и минус  ты   и  бесконечность плюс.

Дрянь

Что мне сделать, чтоб ветер в моей голове
наконец-то  нашел хоть какой-нибудь выход,
и не  думать, не знать никогда и нигде
ни единственный вдох, ни единственный выдох,

как достать из себя, не ломая себя,
крепко корни пустившую злую занозу,
научиться держать взгляд проклятого дня,
и погоду любить, не смотря на прогнозы,

где живет и живет ли вообще эта  дрянь,
для чего каждый раз  наступают рассветы,
и, как черное с белым, на инь и на янь
разделили меня, разбросали по  свету,

кто придумал до страха   скукоживать нас,
чтоб ослепли, оглохли мы и отупели,
почему мы орем, сделав вдох первый раз
и не терпим, когда нас макают в купели,

кто придумал всю эту смешную байду,
записал и назвал староветхим заветом,
я, случайно упавшая в эту  тюрьму,
ненавижу до слез голубую планету.

я жила на другой, очень яркой звезде,
на которой не старятся малые дети,
только  вот заблудилась,  и где теперь, где?
среди тысячи тысяч  потерянных светит.

Про солнце

у солнца не бывает выходных,
сгорает, ничерта не понимая,
кому в глаза с утра, кому – под дых,
за тыльной стороной – передовая,

зияют амбразуры  денщиков,
амброзии вынюхивают слабых,
исподтишка укусами щипков,
под небом, как на заднице у  бабы,

краснеют дни прыщавостью  юнцов,
созреют синяками ночи, грубо
натрет бодягой утро  до рубцов,
скривит в презрении выцветшие губы,

и, шаркая по  скомканным следам,
бездомным псом, вынюхивая  кости,
считая не по дням и по годам,
а по  числу зажатых зерен   в горсти,
вычеркивает нас в календарях,
пришитых объявленьем на заборах,
мы – пассажиры в разных поездах,
в поломанных, товарняках и скорых,

нам предлагают чай проводники
в залапанных и сколотых стаканах,
мы сами ставим на часах звонки,
себя канонизируя в  экранах,

мы – плюшевые мишки без ноги,
мы – мячики утопленные таней,
нас на веревке, как грузовики,
таскает малышня, а из гортаней

невнятным комом "благородный" звук
то шепотом, то Гавриилом  выйдет,
я в детстве плакала, читая про Му-му
и убивала пулями навылет

хозяйку , безответного раба
и признанного классика, конечно,
и я не понимала никогда
ни волчью стаю, ни телячью нежность.

у солнца не бывает выходных,
и говорят, что солнце остывает,
во-первых, это долго,  во-вторых,
никто из нас  об этом не узнает.

Саранка

Прощай,
прощенья не проси,
на воскрешение прошенных,
сквозь пальцы оголенности,
чужие прикрывают шоры,
под снегопады под  зонтом,
по лужам на коньках и санках,
язык, намыленный саранкой,
и пустота под языком.

Растрепан пух по берегам,
и небо утопилось в речке,
прилипла перьями к рукам
несогласованность наречий,
всё, до последнего пера,
как кур подохших, ощипали,
потом коптили и прощали
за вымершее не вчера,

и золотинкой в кулаке
последнее зажато солнце,
и сказкою о дураке
пытались высушить болотце,
гоняли глупых куликов,
да с кочки прыгали на кочку,
вымучивали к строчке строчку
под низким сводом потолков,

прощай,
прощение оставь,
пусть вместо камня  сердце точит,
перед глазами стаи точек,
да из-за пазухи платочек
и без обратного состав.

Проспавшие сны

стоять непросто на ветру,
когда смывают берег волны,
и волосатым пальцем сторно
последнюю щелчком звезду-
рассвет затеет чехарду,

зима пока огнеупорна,
капель стоит в очередях,
прохожий, как аскет-монах,
на дермантиновом сиденье
в зачуханной трамвайной келье
постится безысходным сном,

постылых сумерек синдром
размазывает серость улиц,
пернатым пузырем надулись
и голуби, и воробьи,

огрызками ничьей любви
бездомные свернулись псы,
проспавшие чужие сны,
на ход ноги хлебнув обманы
собою созданных надежд,
и шелухой набив карманы
у перепутанных одежд,
бегут смешно, полураздеты
в запутанности простоты,
спасаясь в паутинах света,
такие же как я и ты
соломенные человечки,
сметая фонари на встречке,
распахивает очи день,

очередная дребедень,
очнувшись, в голове шурует,
и по лицу сползают струи,
дыханьем спертым пахнут сбруи,

на остановках, как статуи,
закутанные плотно в тень,
неузнанные потеряшки
на серых треплются столбах,

покой надуман и неряшлив,
затрещиной от настоящих,
прошедших, будущих минут
мелькают вспышки там и тут,
а всем мерещится – живут.

Мух нет

история проста – учебник без обложки
отложен на потом,  и красными тетрадь
чернилами пестрит,  с упорством неотложки
компостеры в висках бьют дырки для наград,

рассвет раскроен в кровь, и ночи наживую
сметали через край,  и день на волоске,
забытом не тобой, играю – не живу я,
и фоторобот мой на розыскной доске,

ушедшие в тираж ничейной потеряшкой,
печатные глаза, один и тот же цвет,
зажатые в руке газетою вчерашней,
которой лупят мух,  но мух то вот и нет,

придет ни с чем отряд  сермяжных добровольцев,
погреет над огнем озябшее нутро,
нечаянно с водой повычерпает солнце
и жадно, через край, ведро, как реку вброд.

На заре

проснулась в четыре от ничего неделанья
искала себя под ковриками и за стенами
шкафы перетряхивала и крутила лампочки
путала место определения тапочки

к семи собралась причесала  нутро косматое
а как рассвело гремела  в хлеву лопатами
гуляла собак рисовала по-новой стертое
 но что-то пошло не так…
сцуко
 я же мёртвая.

Заноза

мне дверь пора захлопнуть за собой,
но нет ее, не вырваться из круга,
мне  одиночество – надежная подруга,
я так устала и хочу домой.

забросить в топку  прошлую себя,
смотреть на голубую панихиду,
ногтем прижать душевную хламиду
и никогда не вспоминать тебя.

да, больно с корнем выдирать нутро,
без антидепрессантов и наркоза,
и понимать, что в заднице заноза -
есть я сама, ни кто-нибудь никто.

ткань отомрет,  обдует шелуху,
распишется отчаяние рубцами,
глаза закрою, чикну ножницами,
уху сварганю, подкую блоху,

и буду жить,  не думать ни о чем,
и в соснах трех позволю заблудиться
тому, что раньше где-то было птицей,
по ветру хвост и морду кирпичом.

а ночь нагрянет – упаду ничком,
лицом зароюсь в листьях прошлогодних,
мне будет сниться   завтра и сегодня,
как дурочка  дружила с дурачком.

Выхожу за какой-нибудь мелочью

Выхожу за какой-нибудь мелочью
Забываю зачем через пять минут
Я за дверь а мороз змеем в щелочку
И сидит  ну и пусть значит ждут

     *      *      *
Подостывшие  к вечеру трупики
под кровать мной запинанных снов
где-то там между этими хлюпиками
запылилась  издохла любовь

я ее достаю куцым веником
и как дохлую крысу ногой
я боюсь их до оп*здинения
а она оказалась живой

еле дышит черна и уродлива
выбит глаз запеклась на губе
кровь ? варенье из черной смородины?
юшка красная по бороде

я перчатки одела из латекса
морду в сторону мечусь за хвост
двумя пальцами как же мне пакостно
на кровати лютует мороз

а любовь мне в глаза очень жалостно
(я глаза от нее отвожу)
заползла под кровать и там сжалась вся:
«не убий я тебе пригожусь»

А был ли мальчик

а был ли мальчик
или два прихлопа,
притопа два
и пыль до потолка,
кольцо на пальчик,
искренность холопа,
и нет и да,
двусмыслие полка,

читаемое  станет очевидным,
под свежею мазней старинный холст,
и лошади, в санях тулуп овчинный,
и хлыст, и в ледяных  горошках ворс,

полозья оставляют след двузначный,
растает снег, поставят колесо,
а все-таки, скажите, был ли мальчик,
а может девочка здесь вовсе ни причем,

стоят скульптуры  дряхлые в аллеях,
облуплен нос, поломано весло,
и ни о чем на свете не жалеют,
им повезло, а вам – не повезло

Джин и бутерброд

Вот и все.
Мне нечего сказать.
Твой ответ – пробелы и молчание.
Дни –  чужие, ночи – одичалые.
В минус сорок даже снегопад
Не рискует выползти из дома.
Кобели пометили луну.
Солнцу оперируют саркому.
Рты плюют тягучую слюну.

У лопат надорванные спины,
Волдыри набухли фонарей,
Ночи не хватает керосина.
Чешуей сверкают карасей,
За капроном вымерзших колготок,
Выпавшие искры чьих-то глаз.
Как неограненный самородок,
Выставила лампа напоказ
Тонкое вольфрамовое сердце,
Или это –  кровеносный круг.
Рвет огонь из внутренностей дверцы
Самопальной печки, за испуг
Саечку ехидно ставит ветер,
Режут подкидного дурака.
Свёкла в забродившем винегрете -
Сморщенная у соска рука
Левого выслушивает ритмы,
Удержать пытается удар.
Алкоголь меняет  алгорифмы,
Перегара жжёт репертуар.

Дышать – не дышать

Я зиму грею выдохом и телом
Сгребаю снег тащу в ведре домой
Ну почему  так много в белом-белом
Того, что называется водой

Зима ко мне как я к железной ручке
Рванешь и с мясом  прямо до костей
Мы с ней на жесткой сцепке сук на случке
В тепле исчезнем обе. Лед горстей
Вчерашних мотыльков  закрыл вкрапленья
Нам рук не разомкнуть  не сделать шаг
Зима моя  давай  простимся с тенью
Пока   могу дышать и не дышать

Кракозябра

Разглядываю во сне и так и эдак
над кой-кого по стене огрызок пледа
Сидит на горшке цветок четыре года
Амнистия – корешок – гуляй – свобода
Землянка – моя – нора крысиной ведьмы
Загаженжость детвора играет в йети
Костер  мусор стих в бочках горит красиво
Зима сука по очкам нас всех побрила
Подсолнух скажи ты кто? цветок аль овощ
Молчишь? Вены под жгутом у скорой – помощь
Орет на дворе трава скороговоркой
Опять нажралась в дрова  дрянь на закорках
Старуха  – махнешь стакан – ни че чувиха
Застуканный истукан  а что ж так лихо?
Валяются шелухой от семок  звезды
ОХ, лихонько за душою  за скабрезной
Все вынь ей да все положь  а если нету
С разбегу  летишь под нож по белу свету
Продрогла  свищи насквозь культя озябла
Ищи – свищи на авось тля Кракозябра

Там там тарам там там там

Вот что я скажу тебе, дружочек,
Казаки-разбойники не в моде,
Можно жить без запятых и точек,
Говорить при встрече о погоде,

Можно опрокидываться навзничь,
Можно даже  днем увидеть звезды,
Можно заменить себя как картридж,
Наплевать на пошлые прогнозы,

И нырять с закрытыми глазами,
Сберегая голос, петь фальцетом,
запросто не мытыми ногами,
В белое обутыми при этом,
Прошвырнуться, интереса ради,
По пустым  наполненным колодцам,
Можно даже плюнуть и нагадить,
Все пройдет, сойдет и  обойдется,

Можно все,  конец дорожным знакам,
Поворот в сторонке нервно курит,
И смеяться можно там, где плакать,
Че тебе еще здесь делать, дурень.

Грею ноги

дни ползком по морозцу –  морфе
ночь болею горчица в гольфе
не пойму отчего когда душат
надо ноги греть а не души

нет не падала камнем в пятки
и зимой не жила в палатке
не варила на керогазе
ни в последнем ни в первом классе

не устраивала бойкотов
было все равно с кем и кто там
первый раз спирт горячий в десять
в таз блевала горючей смесью

на резинках качались юбки
в финских все я в совковой куртке
отчего так несправедливо
надо спирт а хотелось пиво

чай с малиной овес до кучи
мед и сода не знала Гуччи
вот четырнадцать вот пятнадцать
восемнадцать  – смогла сорваться

куртки платья шузы до кучи
только было в совковых круче
молоко мед и соду  – в стужу
грею ноги – спасаю душу

LOVE KISS

Когда бы я умела говорить
в полголоса в полшепота глазами
тобой собой не выжившими нами
неважен ни размер ни слог ни ритм

Когда бы научиться полюбить
тебя себя компот и простоквашу
кефир на полдник и на завтрак кашу
все может быть когда не может быть

когда бы мне умели объяснить
а я бы научилась молча слушать
даже тогда когда смертельно скушно
не путать с матом слово эбонит

заткнулась исподлобья на весь свет
смела в совок осколки от искомых
резинкой от трусов пучок скоромный
Люблю. Целую. Все. Пока.
The End.

Лучше так

ничего у нас с тобой не получится
закрывай глаза и спи будет лучше так
я на ухо нашепчу непонятное
спи усни да будут сны необъятными

на опушке дом стоит с палисадником
в доме тоже кто-то спит ну и ладненько
видит сон про дом другой позаброшенный
я прошу тебя усни по хорошему

пусть пустыми будут сны и бесцветными
бесконечными прости мой безветренный

Шапки оптом

Мы покупали оптом шапки
накидывали по рублю
и торговали на площадке
напротив зданий НГУ

Бежали в здания студенты
Лениво шли профессора
в уме считая дивиденды
к нам приближались мусора

на шатком столике стояли
остатки после гильотин
движению по магистрали
потока жирного машин

протестовали светофоры
то тут то там меняя цвет
в секундах измеряя форы
между успевшими и нет

и было никому не надо
ни шапок этих и ни тех
но было холодно от взгляда
по зебре к нам бегущих тел

они  хотели верно денег
но денег не было у нас
и мы стояли цветотени
фиксировали краем глаз

ну нифига же нам не будет
да и не к нам они бегом
спасибо что нас вывел в люди
в красивых корочках диплом.

мы продаем по жизни шапки
надев на гильотин остатки
и мы давно уже вне ставки
мы просто шапки продаем

откат

скороспелые кислят слова
горечью вяжут   десну язык
нефиг делать пальцами сломать
памяти выпяченный кадык

самострельные    один на два
сторицей впроголодь желваки
утро  резкий  стартовый  удар
в пыточной празднуют дураки

корабельные  стволы стоят
содраны веры на веники
тренинг строем смокингов парад
истина драные треники

коматозные тризны  откат
радуги рядят себя самих
крест и тело вынужденный прокат
выносим   выдох-на-вдох  троих

от шага до шага

от ночи до ночи один обед
на завтрак и ужин  подана чернота
на плоской тарелке   застыл десерт
нежное fusion – обычная чехарда

от точки до точки короткий взгляд
туда и обратно разная долгота
наброски вопросов  на кой мне ляд
срежет приватно душевная нагота

от утра до утра    на  брудершафт
от шага до шага сбои  на тет-а-тет
на каждом простенке  в рамке моя душа
черным по черному   вырезан трафарет

спаси

всухомятку прожевано много лет
вкусом сахара жженого  отдает