Владимир Цой
Кто нагнал цунами?

От автора

Для корейской диаспоры в Казахстане, Кыргызстане, Узбекистане, России, других государствах бывшего Союза Советских Социалистических Республик характерно особое состояние. С одной стороны, это недоумение, горечь, печаль при воспоминании о событиях 1937 года, когда свыше 170 тысяч корейцев из давно и, казалось бы, прочно обжитых районов Приморья и Приамурья были насильственно отселены за десять тысяч километров – на неизвестные земли Казахстана и Узбекистана. С другой стороны, это умиротворение, удовлетворённость, радость от осознания того, какой стойкий, жизнеутверждающий характер проявили наши отцы и деды, оказавшись в совершенно непривычных ни по климату, ни по ландшафту условиях. На новом месте им пришлось фактически всё начать с нуля, перенести неимоверные лишения, испытать колоссальные трудности. Но вопреки всему они выстояли, сохранили национальное лицо, возродились экономически, обогатили культуру и традиции, стали востребованной, полезной частью многонационального населения огромной СССР и постсоветских государств.

Чем дальше уходит от нас прошлое, тем яснее понимаем, сколь мало знаем подробностей, мало имеем свидетельств очевидцев. А объясняется сей факт предельно просто: вплоть до последних дней советской власти говорить об этом было не принято, носители трагедии предпочитали отмалчиваться или делать вид, что в них ничего сомнительного нет. Получалось: чем меньше они будут рассказывать, тем меньше мы, потомки, будем знать, а значит, лучше спать. И спокойнее жить, добавим мы от себя. Уникальный «рукотворный опыт» перемещения огромной массы людей и их выживания в экстремальных условиях до конца ещё не осмыслен, не изучен, не отражён, и теперь приходится собирать данные по крупицам, а что-то, сопоставляя факты, домысливать, о чём-то догадываться. К сожалению, и такая возможность случается не часто – лишь по большим поводам.

В июле – октябре 2007 года в России, Казахстане, других государствах бывшего СССР было проведено немало акций, связанных с 70-летием принудительного выселения корейцев из советского Дальнего Востока вглубь страны. Среди разноплановых мероприятий, состоявшихся по этому случаю и в Кыргызской Республике (официальное написание), наиболее значимым стал, пожалуй, конкурс письменных работ, инициированный и профинансированный Центром образования Республики Корея в Бишкеке. Он имеет неоценимое значение. Коллективный рассказ помог глубже осознать трагедию. По благоприятному стечению обстоятельств мне выпала возможность ещё до подведения итогов познакомиться с большей частью из пятидесяти с лишним поступивших сочинений. (Вскоре они были изданы отдельной книгой под названием «Дорога жизни через поколения».) Эти пронзительные свидетельства написаны, как признался один из авторов, не ручкой, а слезами. Читать их без волнения невозможно.

Но зацепило меня также другое – практически все участники, независимо от возраста и жизненного опыта (а среди авторов были и стар – почти девяностолетний очевидец, и млад – двадцатилетняя студентка), без тени сомнения утверждали, что причиной колоссальной трагедии был один человек – Сталин. Хочу высказать в связи с этим опасение: по-кавалерийски лихо наскакивая на давно умершего, а потому безответного человека, почти механически формулируя жёсткие обвинения, приписывая ему подчас такие качества, которые больше смахивают на плод нашей фантазии, не становимся ли мы, несущие в себе горечь репрессий и боль утрат, теперь сами несправедливыми? Этот вопрос во многом и определил направленность данной работы. Как говорится, ничего личного.

Никто не спорит, что выселение целого этноса – это вопиющая человеческая драма, немыслимые лишения огромной массы людей и тысячи разбитых судеб. Тем не менее нам надо отдавать отчёт, что все события в мире происходили (и происходят!) в конкретной международной и внутренней обстановке, что нельзя подходить к прошлому с мерками (и эмоциями) сегодняшнего дня, иначе мы рискуем опуститься – как это, к сожалению, нередко случается – до вольной трактовки фактов, необоснованных обобщений, примитивного искажения исторической правды и элементарных спекуляций.

В последние десятилетия стали доступными многие архивные документы, появились сотни свидетельств современников, десятки фундаментальных трудов по советской истории, о Сталине, о 20-м съезде КПСС, с которого и повелась так называемая борьба с культом личности («так называемая» потому, что после того съезда система управления и характер служебных отношений в коммунистической партии и советской стране не изменились ни на йоту). Эти материалы дают богатую пищу для размышлений, в том числе и на болезненно переживаемую нами тему.

Вопросов возникает много, и главный из них – почему это произошло? Сейчас нам важно хотя бы не отмахиваться от сомнений, не закрывать глаза на явные нестыковки, постараться обозначить все «белые пятна» и, отойдя от «привычного» взгляда, посмотреть на случившееся не только и не столько как на результат чьей-то единоличной злой воли, а как на трагическое следствие яростной схватки интересов личностей, кланов, классов, сословий, общественных слоёв и даже целых стран на сложнейшем отрезке истории СССР.

Заявленной позиции старался придерживаться автор. Что из этого получилось, судить тем, кому доведётся познакомиться с результатом. Началось с того, что мой материал о выселении корейцев с Дальнего Востока был напечатан в августе 2007 года в «Казахстанской правде» в связи с 70-летием печальной даты. Потом я много раз возвращался к этой теме и в июне 2012 года обновлённый и многократно расширенный вариант представил вниманию общественности в виде небольшой книжки под названием «Кто нагнал «цунами»?». Не потому, что было жалко труда или хотелось ещё раз засветиться, а потому, что есть необходимость продолжить разговор: уж слишком значима проблема для наших соплеменников, чтобы ограничиваться газетными юбилейными публикациями.

И что же? Признаюсь, я внутренне готовился к шквалу неудовольствия и даже проклятий по поводу «просталинского» акцента книги, но, к приятному удивлению, стал получать отзывы типа «впечатляет», «это бомба», «всё написанное – правда», «замечательный анализ», «добротная работа», «фундаментальный труд», причём, преимущественно от поколения, которое помнит, что такое беды гонимого народа. Один из откликов особенно порадовал – от главного научного сотрудника Института российской истории Российской Академии наук доктора исторических наук, профессора Николая Федоровича Бугая, известного и как кореевед. Приведу его письмо в сжатом виде: «Анненхасимникка! Уважаемый Владимир Геннадьевич, мы не знакомы с Вами. Мне очень понравился Ваш очерк. Чувствуется опытный, со стажем журналист. Прекрасный внутренний анализ. Вы предлагаете совершенно новый подход. Я получил истинное удовлетворение. Такой смелый и глубокий взгляд. Спасибо (Камсахамнида)».

Конечно, были и иные оценки – «слабенькие аргументы…», «прикрывается документами…». Но в целом читатели высказывали солидарность с автором, а один ветеран прислал даже «низкий поклон». Совершенно неожиданным было для меня то, как восприняло книгу молодое поколение корейцев, оно сочло её «очень познавательной». И тогда – коль скоро моё скромное, кстати, сотканное из многих источников, сочинение оказалось интересно и нужно людям – я решил продолжить работу над темой. Существенно дополненная и переработанная версия перед вами.

Пользуясь случаем, обязан сообщить, что в прежнем издании обнаружились неточности: неправильно указаны инициалы Бенедиктова – не А. И., а И. А.; слова, приписываемые А. Щербакову, скорее всего, надо отнести к А. Успенскому; в посмертном описании имущества Сталина участвовал не Власик – он за год до этого был освобождён от должности, а Захаров; де Голль произнёс свои вещие слова на другой день после кончины Сталина, то есть 6 марта 1953 года… Возможно, читатель заметил и другие ошибки, за что автор приносит свои извинения.

Вспомним…

В дальневосточных краях Российской империи, где было много пустующих территорий, первые фанзы – жилища корейских крестьян – появились в начале 60-х годов 19 века. 21 сентября 1863 года начальник Новгородского пограничного поста, что в Южно-Уссурийском крае, донес военному губернатору Приморской области, что корейцы (первая группа насчитывала всего 13 семей) поселились на реке Тизинхэ, где прилежно занимаются хлебопашеством, и просил разрешения открыть им сбыт хлеба. А 30 ноября того года командующий 3-й ротой 4-го линейного батальона Восточной Сибири поручик Резанов сообщил тому же адресату, что к нему «обращались с просьбой несколько корейцев о позволении им селиться в числе 20 семей по речке Тизинхе в 15 вёрстах от поста, где в настоящее время построено ими 5 или 6 фанз» (сб. «Корейцы на российском Дальнем Востоке (вт. пол. 19 – нач. 20 вв.). Документы и материалы»). Через год здесь прибавилось ещё 60 семей, а в следующем – 100. В этот период в районе Посьета образовались корейские селения Тизинхе, Янчихе, Сидими, Адими, Чанигоу, Краббе, Фуяувай.

Переселенческое движение быстро нарастало. Главная причина перемены места жительства в те годы – перенаселённость и отсутствие свободных земель на родине. Особенно часто, сообщается в книге С. Д. Аносова «Корейцы в Уссурийском крае», наши далёкие предки мигрировали из района Северный Хамгендо – наименее плодородной и неудобной для земледелия части Кореи, расположенной к тому же в непосредственном соседстве с Уссурийским краем. Заметно подтолкнуло процесс большое наводнение, случившееся в 1869 году в северной части Кореи, оно нанесло громадный урон сельскому хозяйству и обернулось продолжительным страшным голодом. Основной поток мигрантов шёл в Россию через сухопутную границу на Посьетском участке. Но были и другие пути: из северной Кореи – через устье реки Амтоган и вдоль китайской границы, из средней Кореи – по морю на шаландах, из южной – на пароходах через Владивосток. В результате на русском Дальнем Востоке образовалось значительное число корейских поселений.

Подавляющая часть здешних жителей быстро оценила трудолюбие новосёлов, их законопослушность и не препятствовала инородному соседству. К тому же русский люд, переселённый сюда царским правительством из западных регионов России и щедро наделённый землёй (по сто десятин на семью), не сразу освоился с местными особенностями и потому именно у корейцев перенимал бесценный опыт земледелия, а также – что существенно – получал в их лице дешёвую и умелую рабочую силу, при помощи которой большинство и стало обрабатывать свои обширные наделы.

Царская администрация восприняла мигрантов хотя и не всегда однозначно, но в целом тоже толерантно, а нередко и одобрительно. «Переселение семей корейцев ввиду скорейшего в Приморской области развития хлебопашества и обеспечения через то собственным хлебом весьма желательно, так как известно, что люди эти отличаются необыкновенным трудолюбием. Эти корейцы уже в первый год посеяли и собрали столько хлеба, что могли обойтись безо всяких с нашей стороны пособий», – докладывал в 1864 году в Санкт-Петербург генерал-губернатор Восточной Сибири М. С. Корсаков. «Если до устройства в крае корейцев, войска, расположенные в урочище Новокиевском, покупали весь овес и ячмень в Маньчжурии, то в 1872 г. небольшая часть зерна была куплена у корейцев, в 1873 – купили больше половины потребного зерна, а в 1874 – исчезла надобность покупать хлеб в Маньчжурии», – пишет С. Г. Нам в своей книге «Российские корейцы: история и культура». (Цитата по монографии Ж. Г. Сон «Российские корейцы: всесилие власти и бесправие этнической общности. 1920 – 1930».)

«Со своей стороны, – отмечал известный путешественник Н. М. Пржевальский, – корейское правительство всеми средствами старалось и старается приостановить такое переселение и употребляет самые строгие меры, даже расстреливая тех корейцев, которых удалось захватить на пути в наши владения». Однако и угроза смерти не стала препятствием для миграции. В Приморском крае к концу XIX века из 66 тысяч жителей почти половину составляли корейцы.

Российские власти стремились упорядочить заселение приграничных районов. Из 32 корейских деревень 22 вошли в Посьетский участок, составив Янчихинскую волость. А в 1888 году Россия и Корея заключили соглашение, согласно которому все корейцы, перешедшие границу до 1884 года, т.е. до подписания первого торгового договора с Кореей, приобретали права на русское подданство, которое давало новым поселенцам возможность получить желанные 15 десятин земли на семью. Однако процесс этот замедлялся тем, что корейцы одновременно должны были принять христианство: не всем была по душе перемена веры. Да и местное чиновничество не очень торопилось с легализацией «гастарбайтеров», так как иностранцы представляли ко всему прочему прибыльное «взяткооблагаемое» сословие. Тем не менее, например, в Янчихинской волости подданными России вскоре стали 1300 корейских дворов из 1400. Новые жители – преимущественно крестьяне – культивировали рис, чумизу, бобы, выращивали просо, пшеницу, гречиху, овёс, ячмень, занимались рыболовством, другими промыслами, неспешно и обстоятельно обустраивали быт.

С наступлением нового века миграционные настроения в Корее усилились. Причиной тому – изменившаяся обстановка в регионе и мире. Потерпев поражение в русско-японской войне, царское правительство Николая Второго по подписанному в сентябре 1905 года Портсмутскому договору признало «преобладание политических, военных и экономических интересов Японии в Корее». Заручившись таким же признанием от Англии и США, власти Страны восходящего солнца заставили министров Страны утренней свежести подписать в ноябре 1905 года «Договор о покровительстве», а следом навязали «Договор семи статей», по которому японский резидент получал право контролировать любые действия корейского правительства. Национальное унижение, последствия войны и влияние первой русской революции всколыхнули самосознание народа Кореи и вызвали рост освободительной борьбы на полуострове.

Понятно, иными теперь стали и мотивы переезда в Россию. Если в начальный период корейцы покидали свою страну в основном из-за малоземелья, регулярных неурожаев, нищеты, произвола своих помещиков и чиновников, то теперь главным стал протест против колониального режима, самурайских притеснений и дискриминации, против политики грабежа, проводимого чужеземными властями «с неслыханным зверством, соединяющим все новейшие изобретения техники и пыток чисто азиатских» (В. И. Ленин). За четыре года – с 1905-го по 1909-ый – пришлое население, например, Приамурья увеличилось вдвое. Даже подразделения корейской регулярной армии, когда 1 августа 1907 года было объявлено о её роспуске, отказывались разоружаться и уходили в российские пределы.

Новую волну эмиграции вызвал договор об аннексии 1910 года, который превращал Корейское государство в японское генерал-губернаторство и с которого формально исчисляется так называемый японский имперский период в истории Кореи, закончившийся в 1945 году, после поражения Японии во второй мировой войне. (В августе 2010 года премьер-министр Японии Наото Кан выступил с официальным заявлением, в котором от лица своей страны попросил прощения за ущерб, нанесённый Корее во время японского колониального господства с 1910 по 1945 год. «Я ещё раз выражаю глубокое сожаление и искренне прошу прощения за страдания и колоссальный ущерб, нанесённый колониальным режимом», – сказал он.)

Ещё один всплеск эмиграции случился после неудавшегося народного восстания против иноземного владычества в марте 1919 года. Оно вошло в историю борьбы за независимость как Первомартовское движение. В этот день – 1 марта 1919 года – около четырёх тысяч человек собралось в сеульском парке «Пагода» и торжественно провозгласило Декларацию независимости. В ней содержался призыв к Японии отказаться от политики насилия и признать право Кореи на самостоятельное существование. При этом указывалось, что такому выбору способствуют тенденции мирового развития, в том числе пример Октябрьской революции в России.

Весть о дерзкой акции патриотов молниеносно выплеснулась на улицы Сеула и быстро распространилась по стране. Наружу вырвалось то, что люди долго таили в душе. И хотя поначалу движение, возглавляемое интеллигенцией, замышлялось как мирное, однако этим дело не ограничилось. Начались массовые выступления. Крестьяне стали громить здания местных администраций, полицейские участки и усадьбы помещиков; торговцы закрыли свои лавки; рабочие устраивали забастовки… Словом, волнения приняли общенациональный характер.

Японская администрация, и до того отличавшаяся суровым неприятием малейших народных проявлений, ответила на протесты неслыханными репрессиями. По её данным, только за два месяца было убито 7 тысяч 500 человек, 16 тысяч ранены и около 46 тысяч арестованы. Избежать преследований патриоты могли только за пределами своей страны. Число корейцев, искавших спасения в России, быстро увеличивалось, и вскоре русский, а затем советский Дальний Восток стал опорным пунктом их освободительной борьбы. Власти Японии при этом заняли, на первый взгляд, странную позицию – одобрительно относились к действовавшему в Корее обществу, помогавшему коренным жителям полуострова переселяться в Южно-Уссурийский край России. Несложно понять замысел имперской администрации: во-первых, создать в приграничной зоне – авось пригодится – организованные группы своих подданных, каковыми все коренные жители Корейского полуострова теперь стали; во-вторых, затушевать протестный характер миграции; в-третьих, захватить брошенные в Корее земли.

Освободившись от жёсткого японского запрета, переселенцы стали строить жизнь на новом месте по своим обычаям и традициям. На корейском языке открывались школы (главным образом на средства населения и полулегально, вопреки официальной установке на русификацию). К 1917 году их было уже свыше 180, в них насчитывалось более 5700 учащихся, работало около 260 учителей. К этому времени в крае не осталось ни одной корейской деревни без начальной школы. Открывались национально-культурные центры. С каждым годом надежды эмигрантов обретали всё более радужную окраску. А знакомясь и всё теснее сближаясь с русским народом, его рабочим классом и трудовым крестьянством, корейцы приобщались к новым идеям – освобождения от всякого социального и национального гнёта.

Но, надо признать, процесс этот шёл весьма непросто. Сказывалось неодинаковое правовое положение переселенцев. Все корейцы, оказавшиеся в России, делились на три группы, отмечается в монографии Ким Сын Хва «Очерки по истории советских корейцев»: первая – это лица, прибывшие до 25 июня 1884 года и получившие право на русское подданство; вторая – прибывшие позже, но желающие стать российскими гражданами; третья – корейцы, приехавшие как бы временно, на заработки. Отношения между ними оставляли желать лучшего, да и внутри каждой группы тоже было немало противоречий. Социально-правовое расслоение в среде переселенцев было на руку японским властям, стремившимся использовать любую зацепку, чтобы подогреть в крае конфликты, посеять междоусобицу, вызвать разброд и шатание среди населения.

Однако, пусть с приливами и отливами, идеи социальной справедливости, равенства и братства получили в итоге широкое распространение и прочную поддержку дальневосточных корейцев. А Октябрьская революция и советская власть, дав мощный импульс духовному подъёму, побудили их к строительству новой жизни. В местах компактного проживания наших предков стали создаваться сельские советы, партийные ячейки и общественные организации. Резко ускорилось возрождение образования на родном языке, категорически запрещённом японцами в колониальной Корее и не очень одобрявшемся царской администрацией. Уже в 1924 году был открыт первый корейский сельскохозяйственный техникум, в 1930 – второй и третий, а также корейское отделение высшей коммунистической сельскохозяйственной школы, в следующем, 1931 году – первый и единственный в мире корейский вуз – педагогический институт с тремя факультетами: историко-литературным, физико-математическим и биологическим. За первые десять лет народной власти количество школ на корейском языке увеличилось почти вдвое, а к середине 30-х годов насчитывалось уже 287 начальных, 49 неполных средних и 3 средние школы, был завершён переход к всеобщему начальному и неполному среднему образованию. Посьетский же район, по отчётам, стал территорией сплошной грамотности. На корейском языке функционировали также издательство, театр, выходило семь газет и шесть журналов. Местным чиновникам настоятельно рекомендовалось освоить этот язык, для чего были открыты даже курсы, изданы учебные пособия, словари.

Но вместе с тем самим корейцам было понятно, что без русского образования не обойтись, с ним они связывали свои жизненные перспективы и будущее детей. Поэтому по требованию населения в учебных программах корейских школ стало всё больше часов отводиться русскому языку. Молодые представители малых народов Востока направлялись на учёбу в крупнейшие вузы центра, в частности, в Москву, в Коммунистический университет трудящихся Востока, где высокую должность заместителя директора несколько лет занимал известный борец за освобождение Кореи Хван Танюг. Крепла национальная интеллигенция. Несомненные успехи были достигнуты и в коллективизации: в 1931 году в колхозах состояло уже три четверти всех корейских семей – более 20 тысяч дворов Приморья. Словом, будучи лояльны советской власти, наши предки активно участвовали в проводимых ею мероприятиях, дорожили стабильностью своего положения.

Гром среди ясного неба

Казалось, дальше будет только лучше. Но грянул гром среди ясного неба: на свет был явлен документ, который подаётся во всех нынешних источниках как постановление Совета Народных Комиссаров СССР и Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) от 21 августа 1937 года № 1428-326сс (сс – совершенно секретно) «О выселении корейского населения пограничных районов Дальневосточного края». (Почему я так пишу, читатель поймёт из следующей главы.) Вот его полный текст.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 1428-З26сс СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СОЮЗА ССР И ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА ВКП(б)

21 августа 1937 года

О выселении корейского населения пограничных районов Дальневосточного края

Совет Народных Комиссаров Союза ССР и Центральный Комитет ВКП (б) постановляют:

В целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край провести следующие мероприятия:

1. Предложить Дальневосточному крайкому ВКП (б), крайисполкому и УНКВД Дальневосточного края выселить все корейское население пограничных районов Дальневосточного края: Посьетского, Молотовского, Гродековского, Ханкайского, Хорольского, Черниговского, Спасского, Шмаковского, Постышевского, Бикинского, Вяземского, Хабаровского, Суйфунского, Кировского, Калининского, Лазо, Свободненского, Благовещенского, Тамбовского, Михайловского, Архаринского, Сталинского и Блюхерово и переселить в Южно-Казахстанскую область, в районы Аральского моря и Балхаша и Узбекскую ССР.

Выселение начать с Посьетского района и прилегающих к Гродеково районов.

2. К выселению приступить немедленно и закончить к 1-му января 1938 года.

3. Подлежащим переселению корейцам разрешить при переселении брать с собою имущество, хозяйственный инвентарь и живность.

4. Возместить переселяемым стоимость оставляемого ими движимого и недвижимого имущества и посевов.

5. Не чинить препятствий переселяемым корейцам к выезду, при желании, заграницу, допуская упрощенный порядок перехода границы.

6. Наркомвнуделу СССР принять меры против возможных эксцессов и беспорядков со стороны корейцев в связи с выселением.

7. Обязать Совнаркомы Казахской ССР и Узбекской ССР немедленно определить районы и пункты вселения и наметить мероприятия, обеспечивающие хозяйственное освоение на новых местах переселяемых, оказав им нужное содействие.

8. Обязать НКПС обеспечить своевременную подачу вагонов по заявкам Далькрайисполкома для перевозки переселяемых корейцев и их имущества из Дальневосточного края в Казахскую ССР и Узбекскую ССР.

9. Обязать Далькрайком ВКП (б) и Далькрайисполком в трёхдневный срок сообщить количество подлежащих выселению хозяйств и человек.

10. О ходе выселения, количестве отправленных из районов переселения, количестве прибывающих в районы расселения и количестве выпущенных заграницу доносить десятидневками по телеграфу.

11. Увеличить количество пограничных войск на 3 тысячи человек – для уплотнения охраны границы в районах, из которых переселяются корейцы.

12. Разрешить Наркомвнуделу СССР разместить пограничников в освобождаемых помещениях корейцев.

Председатель Совета Народных Комиссаров Союза ССР – В. Молотов

Секретарь Центрального Комитета ВКП (б) – И. Сталин

Выполнялась эта директива в режиме внезапной военной операции. Уже через две недели вглубь страны пошли мононациональные эшелоны. Товарные вагоны с нарами в два яруса уравняли всех в социальном статусе – и простые крестьяне, и учащиеся, и домохозяйки, и малолетние дети, и такие известные на Дальнем Востоке личности, как активный борец за советскую власть Хан Мён Се, видный военно-морской командир, в прошлом начальник штаба одного из антияпонских партизанских отрядов Цой Шен Хак, легендарный командир «Армии справедливости» Хон Бомдо – стали теперь называться спецпереселенцами.

О том, как это происходило, через 75 лет вспоминал один из тогдашних жертв выселения Ли Ги Нам (впоследствии, несмотря ни на что, он получил высшее образование – закончил Ленинградский университет, 30 лет проработал сельским учителем, удостоен звания «Отличник народного образования Узбекской ССР». Переехав в Киргизию, многие годы жил в Бишкеке, умер в январе 2015 года, незадолго до своего 95-летия):

«…6 сентября 1937 года я ездил в Надеждинский райком комсомола на утверждение пионервожатым (ему было тогда 17 лет – В.Ц.). Жили так бедно, что носили одежду всю в заплатках. Чтобы поехать в Надежденский райком комсомола и выглядеть более или менее прилично, мне пришлось попросить рубашку и брюки у соседей. На обратном пути, на мосту через речку Суйчун, я увидел наряд милиции, которого раньше не было. Меня остановили и после допроса, кто я, откуда, отпустили домой. А дома меня ждала новость о том, что нас переселяют в Среднюю Азию и для сборов дали всего девять дней – с первого по девятое сентября (то есть фактически на сборы, получается, дали три дня). В других местах об этом узнали раньше. Люди молча отнеслись к решению правительства. Может быть, и роптали, но никто не слушал и не слышал. Начались поспешные сборы к отъезду. Собирали недозревшее зерно, сушили, рушили, готовили толокно, солили овощи и мясо, конечно, у кого оно было. Домашний скарб был нехитрый: постель да самая необходимая посуда. Привезли нас на грузовых машинах в село Раздольное, где была железнодорожная станция.

Погрузили в грузовые вагоны – двадцатитонники, площадью в 20 квадратных метров. В каждый вагон разместили по 3 – 4 семьи. Вещей разрешалось брать по 30 кг на каждого человека. Нам досталась верхняя сплошная полка. Около стенки лежал больной отец, потом мать с годовалым ребенком – нашим братишкой и мы трое в середине: я, Ги Нам, средний брат Бо Нам, сестра Бондюа. На второй полке напротив нас поместилась другая, тоже многочисленная семья. На полу устроились две другие семьи. Семья моего двоюродного брата Ли И Нам ехала в другом вагоне. Их было шестеро: дед, отец, мать и трое детей. Дед был сильно болен, требовал постоянного ухода за собой. Тут же, в вагоне, все спали, ели, болели, умирали, ходили по нужде. Освещения никакого не было, а пользоваться керосиновыми лампами строго запрещали – боялись пожара. Тяжелее всех было матерям с грудными детьми. По ночам сидели в темноте, рассказывали разные были-небылицы, мечтали о том, что судьба смилостивится над нами и пошлёт нам на новом месте хорошую жизнь. В середине эшелона был один пассажирский вагон, где был оборудован санитарный пункт. Там же находились начальник поезда и сопровождающие милиционеры во главе с майором Пак.

Так начался наш переезд – в антисанитарных условиях с неимоверными трудностями. Свежей водой могли запастись только на разъездах, если останавливался поезд. В крупных населённых пунктах обычно поезд не останавливался, зато на разъездах нас загоняли в тупик на два – три часа. Тогда начиналась беготня – кто за хлебом, кто за водой, кто искал дровишки, чтоб сварить что-нибудь съестное. Если не успевали сварить, котел заносили в вагон и доваривали на следующей остановке. Были случаи, когда приходили работники железной дороги и пинками выбрасывали кастрюли с варевом. В соседних вагонах умирали старики, которых уносили куда-то, женщины рожали детей. В таких кошмарных условиях мы ехали целый месяц. Уму непостижимо, как могли люди всё это выдержать.

На одном разъезде, недалеко от Спасска-Дальнего, рядом оказались два эшелона: один наш, другой – сформировавшийся в Спасске-Дальнем. На этом разъезде чуть не произошла большая трагедия с фатальными последствиями. Как только остановились эшелоны, все молодые ринулись с вёдрами за водой. А всего-то на станции была одна колонка, поэтому выстроилась очередь длиною в километр. Всем нужна была вода, особенно тем, у кого остались в вагоне больные старики и дети. Кому-то нужна была вода срочно, кто-то не хотел ждать своей очереди, и на этой почве началась перебранка. Чувства перехлестнули здравый смысл, и пошла сначала мелкая потасовка, которая переросла в злобную драку между людьми из двух эшелонов. Это было настоящее “мамаево” побоище. Сопровождавшие милиционеры кое-как выстрелами вверх разняли дерущихся и погнали всех в вагоны. Конечно, многие остались без воды, а другие – с увечьями. Так своим разгильдяйством начальнички спровоцировали драку. Правда, потом уже никогда не ставили два эшелона на одной станции.

В Хабаровске поезд стоял около двух часов. Всем нам разрешили посмотреть достопримечательности города. До сих пор не могу понять, с какой целью это было сделано. По-видимому, начальство решило, что корейцы уже больше никогда не вернутся в эти края и поэтому пусть посмотрят в последний раз город.

А ещё труднее было с туалетом – помыться, справить нужду негде. Больные старики оправлялись прямо в вагоне, молодые ещё терпели и ждали остановки. А на остановках все выбегали, садились и женщины, и мужчины прямо на виду у всех. Обстоятельства вынуждали людей терять стыд. Один пожилой мужчина залез под вагон по нужде, но вдруг поезд подался вперед, а потом назад и остановился. Старика сильно ударило колесом, но не раздавило. От сильного ушиба он потерял сознание и истекал кровью. Молодые быстро унесли на руках в санпост. Человек выжил, потом мы его видели на подходе к Узбекистану. Иногда, вспоминая все эти ужасы “переселения”, я прихожу к выводу, что нас вывозили из Дальнего Востока как скот.

Когда проезжали “славное море, священный Байкал», красота озера поразила всех. Я впервые увидел длинный мост, тоннель. Мне было очень больно покидать такой красивый край. Впоследствии, сват Когай Николай рассказывал, что, проезжая мимо, люди выкидывали завернутые в тряпки трупы своих родных из вагонов прямо в Байкал. О славный Байкал, думал ли ты, что когда-нибудь примешь такой “подарок” в свои воды? Какую силу, какой моральный дух надо было иметь людям, чтобы всё это вынести и не сломаться.

В Новосибирске поезд стоял полдня. Объявили банный день. В приказном порядке все должны были сходить в баню. Но старики, особенно больные, конечно, оставались в вагонах, а молодёжь выполнила этот приказ. Потом я понял: высшее начальство боялось, что корейцы могут завести инфекцию, эпидемию какой-нибудь болезни в места, куда их выселяли.

Когда подъезжали к границе Казахстана, в соседнем вагоне у женщины умер грудной ребёнок. Он простудился от сквозняков, от купания в прохладной воде, а лечить не было возможности. Надо было его хоронить, а где взять доски для гробика? Родственники ходили по вагонам в поисках каких-нибудь дощечек. Одна женщина отдала им старенькое маленькое деревянное корытце, освободив его от продуктов. Оно оказалось впору, чтобы уложить в него младенца. Накрыли его бумагой, картонками, старой материей, перевязали верёвочками и стали ждать остановки, которой долго не было. Наконец, поезд остановился на каком-то полустанке на полчаса. За это время люди вырыли могилку – кто палками, кто маленькой тяпкой, а то и руками, чтобы предать младенца земле. Все были удручены этим событием и ещё долго по ночам говорили о том, что может статься с несчастной матерью. Говорили, что время – лучший лекарь. И я, ещё молодой, подумал, что женщина-мать забудет своего младенца и нарожает ещё много других детей. Вспоминая всё это, я содрогаюсь при мысли, что у нас в вагоне, в нашей семье тоже могло такое случиться.

Со станции Арысь по ошибке начальника поезда наш эшелон отправили в сторону Кзыл-Орды. Долго мы ехали по безжизненным сухим степям Казахстана и на всём пути не встретили ни один населённый пункт. Потом повернули нас обратно и всю ночь и день без остановки везли до станции Арысь. Было очень трудно – без воды, без еды, без туалета. А когда приехали, объявили, что наш состав будет тут стоять два часа. Я решил пойти на базар купить арбуз для больного отца. Когда вернулся, эшелона нашего не было. Я не растерялся, хотя был деревенским юношей, обратился за помощью к начальнику станции. Пришлось долго объяснять, так как по-русски говорил я очень плохо. Но начальник сам лично посадил меня в пассажирский вагон, и уже через три станции я встретился со своими. Можно понять, какую тревогу, страх пережила моя семья. Тогда я думал, что есть хорошие люди (начальник станции), а вообще это, оказывается, была их обязанность – не оставлять переселенцев по дороге, обязательно доставлять их на место назначения.

В Чимкенте мы впервые увидели поля хлопчатника, колхозников, работающих до позднего вечера. Что-то знакомое почудилось нам, защемило сердце. Видели виноградники, бахчевые поля, но всё это встревожило нас – какова будет дальнейшая наша судьба в чужом краю.

В Ташкент приехали днём. Мы все знали, что Ташкент – город хлебный. Всем хотелось посмотреть на этот “хлебный” город, но никому не разрешалось выходить из вагонов. В окно мы видели, как забегало начальство с бумагами. Всё-таки некоторые смельчаки выбегали на перрон, покупали узбекские лепёшки, виноград и другие фрукты. Всё это для нас было в диковинку, особенно сладкий виноград. Ведь на Дальнем Востоке виноград был мелкий и кислый. Поезд тронулся через двадцать минут, и мы поехали дальше.

Ровно через месяц, 9 октября 1937 года, наш эшелон из пятнадцати вагонов, наконец, прибыл в пункт назначения – на семьдесят второй разъезд, наверное, Туркестанско-Сибирской железной дороги, – в Паст-Даргомский район Самаркандской области Узбекской ССР. Так закончилась наша трагическая эпопея переселения. Мы проехали следующие крупные населённые пункты: Уссурийск, Спасск-Дальний, Хабаровск, Биробиджан, Благовещенск, Чита, Улан-Удэ, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Барнаул, Семипалатинск, Алма-Ата, Джамбул, Чимкент, Ташкент, Джизак, Самарканд и остановились на маленьком разъезде номер семьдесят два…»

А двумя с половиной неделями раньше, 21 сентября 1937 года, то есть ровно через месяц после названного постановления Совнаркома и ЦК ВКП(б) (однако, любили тогда точность!), нарком внутренних дел СССР Николай Иванович Ежов уже докладывал: «выселение корейцев из ДВК по первой очереди заканчивается; в КазССР вывезено 21 296 человек, в УзССР – 30 003 человека, всего семей 10 369».

Итак, 10 369 семей, в которых в общей сложности насчитывалось 51 299 человек, выселено «по первой очереди». Значит, должна была последовать вторая очередь. И вот 28 сентября 1937 года, то есть спустя месяц с небольшим после объединенного постановления СНК и ЦК ВКП(б), родилась новая директива – постановление Совнаркома СССР № 1647-377сс «О выселении корейцев с территории Дальневосточного края».

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 1647-З77сс

СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СОЮЗА ССР

28 сентября 1937 г. Москва, Кремль

О выселении корейцев с территории Дальне-Восточного края

Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет:

1. Выселить со всей территории Дальне-Восточного края всех оставшихся корейцев. Выселение провести в течение октября месяца 1937 года в порядке, установленном для первой очереди выселения.

2. Выселение провести, как и первой очереди: на территорию Казахской ССР (в пределах Актюбинской, 3ападно-Казахстанской, Карагандинской, Южно-Казахстанской областей и Гурьевского округа) – 12.000 хозяйств и на территорию Узбекской ССР (севернее железной дороги) – 9.000 хозяйств.

3. Отпустить Дальне-Восточному крайисполкому и СНК Казахской и Узбекской ССР из резервного фонда Совнаркома Союза ССР средства по утвержденным постановлением СНК СССР от 11 сентября 1937 года за № 1571-356сс расчетам на дополнительную численность в 21.000 хозяйств и стройматериалы – по заявкам СНК Казахской и Узбекской ССР.

4. Обязать Наркомвод и НКПС предоставить, по заявкам Далькрайисполкома и СНК Казахской и Узбекской ССР, морской, речной и железнодорожный транспорт для перевозки переселяемых.

5. Предложить Народному Комиссару Машиностроения отпустить и немедленно отгрузить для Наркомвнуделов Казахской и Узбекской ССР на нужды переселения: грузовых автомобилей (1 и 3-тонны) – по 60 каждой республике, легковых автомобилей М1 – по 3 и тракторов – по 45 штук.

6. Обязать Наркомат Обороны отпустить для оборудования эшелонов 60 походных кухонь.

Председатель СНК Союза CCР – В. Молотов

Управляющий Делами СНК Союза ССР – Н. Петруничев

Таким образом, «театр действий» резко расширялся, а масштаб возрастал. На 25 октября того же 1937 года было отправлено только в Казахстан 20  170 семей, 92 256 человек, в Узбекистан – 15 272 семьи, 76 525 человек, а всего в 124 эшелонах вывезено в эти республики 36 442 семьи, 171 781 человек, причём с опережением директивных сроков – исполнители прямо выпрыгивали из себя, демонстрируя служебное рвение, спеша рапортовать об «успехах», что усложнило и без того острую проблему с размещением прибывших в новых местах. «Ни в Казахстане, ни в Узбекистане, – пишет доктор исторических наук, профессор Г. Ким в монографии «История иммиграции корейцев», – принять и устроить такое большое количество людей не были готовы. По ходу депортации число корейских хозяйств, подлежащих приёму и размещению, выросло на 30–40 процентов по сравнению с первоначально указанной цифрой, менялись регионы, области и районы вселения и количественное распределение переселенцев, что создавало дополнительные трудности в их обустройстве». Заметьте: «усердие» исполнителей многократно умножило беды людей. (Встречающийся в приведённой цитате термин «депортация», от лат. deportatio – изгнание, ссылка, в строгом значении слова, согласно решениям Нюрнбергского международного трибунала, уместен, когда речь идёт о перемещении людей из одной страны в другую в условиях оккупации. Так что здесь и дальше он несёт несколько иной смысл – как принудительная высылка большого числа людей в другую местность, обычно под конвоем.)

Типичным примером того, с каким трудом корейцы налаживали свою жизнь в новых местах, может служить история казахстанского колхоза «III Интернационал». Это хозяйство образовалось в 1929 году на Дальнем Востоке, в селе Пианка Никольского района Уссурийской области под названием «Кедровая звезда». Рано утром 3 сентября 1937 года оно, по свидетельству очевидцев, внезапно было окружено военными, а 5 сентября под строгим надзором спешно загнано в товарные составы и отправлено в казахские степи. Многие не успели даже продать свои дома, живность, собрать урожай. В конце сентября «Кедровую звезду» в числе двух других дальневосточных хозяйств – «Червонная земля» и «Утренняя заря» выгрузили в Кармакчинском районе Кызыл-Ординской области, на маленькой станции Джусалы. Приезжим местность показалась безжизненной. Кругом жёлто-бурая голая земля, даже трава росла редкими чахлыми кустиками, деревьев почти не видно, пыль, поднимаемая порывами ветра, застилала горизонт… Было от чего прийти в уныние.

«Новосёлов» разместили в сорока километрах от районного центра, среди сплошных зарослей камыша высотой в три–четыре метра: «Кедровую звезду» и «Червонную землю» – на участке Кашкансу, а «Утреннюю зарю» – на участке Акжарма. Старики рассказывали, что там даже водились камышовые тигры (наверное, камышовые кошки). Люди пришли в ужас, когда увидели, куда их привезли. Многих охватило отчаяние. Почему?! За что?! В чём они оказались виноваты? Ведь трудились на совесть, поднимали земледелие, сельское хозяйство, улучшали жизнь…

Когда тоска становилась невыносимой, спецпереселенец Ким Тен Себ доставал бережно хранимую им газету «Известия» за 4 января 1936 года. В ней было напечатано его, председателя колхоза «Утренняя заря» Ханкайскоro района Дальневосточноro края, выступление на совещании «передовиков урожайностн по зерну, тракторнстов н машиннстов молотилок» с руководителями партии и правительства. Он снова перечитывал текст, хотя знал его почти назубок:

«Товарищи, разрешите передать горячий колхозный привет от колхозников и колхозниц – корейцев Дальневосточного края руководителям партии и правительства и великому вождю, другу и учителю трудящихся и угнетённых народов всего мира товарищу Сталину.

Наш корейский колхоз «Утренняя заря» находится в пограничной полосе Ханкайского района. Колхоз организован в 1925 году. Вначале в колхоз вступило 46 дворов, а сейчас в колхозе всё село, состоящее из 141 двора. Я вспоминаю нашу корейскую жизнь в старое, до Октябрьской революции, время, безземелье, постоянный голод и эксплуатацию со стороны помещиков и купцов. Благодаря Октябрьской революции, благодаря ленинско-сталинской национальной политике корейское трудящееся крестьянство Дальневосточного края получило равноправие, получило землю, вступило в семью народов Советского Союза. (Аплодисменты). Наш колхоз имeeт сейчас семь тысяч гектаров навечно закреплённой земли, из которых тысяча гектаров нами освоена.

В этом году мы посеяли риса 550 га, или 107 процентов по отношению к плану. Урожай с гектара на 67 га получили по 244 пуда, а со всей площади – по 183 пуда с гектара. Высокий урожай нами достигнут потому, что мы отказались от первобытного способа рисосеяния – сеять не по паханому и ожидать срока сева к 15 мая, сеять только в воду. Мы сделали хорошую рисовую плантацию, правильную оросительную систему. Применили глубокую пахоту, дискование, высеваем рис в почву, а не в воду. Сеем в ранние сроки, после чего уже соблюдаем правильный водяной режим. Своевременно три раза пропололи всходы и при прополке применили новый способ – боронование деревянной бороной. Провели в сжатые сроки уборку.

Эти агротехнические мероприятия и добросовестный труд колхозников обеспечили получение такого высокого урожая. Собрали мы риса всего 100 тысяч пудов. С государством по натуральной оплате и семенной ссуде рассчитались своевременно. Кроме того, продали по хлебозакyпy 49 977 пудов риса.

Сейчас в колхозе мы имеем 2 грузовые машины и купили ещё две машины, купили 12 вагонов леса, имеем молочно-товарную ферму из 152 коров и тёлок, свиноферму на 189 свиней , птицеферму на 427 гусей и уток. Рабочих лошадей – 91 голову. Наши колхозники в этом году получили на трудодень по 6 кг риса и деньгами по 2 рубля. Некоторые колхозники , как Хо Ен Тю, получили в этом году 270 пудов риса. Такого количества риса он никогда в своей жизни ещё не имел. Наши колхозники становятся зажиточными. Сейчас 110 колхозников имеют велосипеды, 113 семей – швейные машины.

Имеем 2 школы первой ступени и неполную среднюю школу. Имеем избу-читальню, клуб, парикмахерскую, баню и медицинский пункт.

Раньше корейцы пугались одного вида машины, а теперь из членов нашего колхоза подготовлены 2 механика, 3 тракторных бригадира, 45 трактористов, 5 шоферов; 9 колхозников учатся на агрономов, двое – в коммунистическом вузе.

Я даю слово товарищу Сталину в 1936 году посеять риса по колхозу 600 гектаров и получить урожай на 100 гектарах по 300 пудов и на остальных не менее как 240 пудов с гектара.

Да здравствует товарищ Сталин! (Бурные аплодисменты)».

Слово своё колхозники в тот год сдержали, а нынче могли бы достичь ещё большего. И вот на тебе! Жизнь, которую они оставили там, на востоке, вспоминалась теперь как сказка, а края, откуда они прибыли, казались земным раем. Но всех строго-настрого предупредили: никаких мыслей о возвращении, тем более о побегах. Делать было нечего, пришлось думать, как выживать.

Каждой семье выдали по мешку муки. Припасы, что удалось довезти, быстро кончились, переселенцы голодали. Пекли лепёшки из мякины и листьев одуванчика, куда добавлялось немного сахарина. Когда жуёшь такой хлеб – автор этих строк тоже не раз его ел, – во рту колется, а глотать вообще трудно – горло дерёт. Ослабевшие люди стали часто болеть, умирали. Не хватало витаминов – появилась цинга, куриная слепота. А потом вспыхнул брюшной тиф. Особенно страдали дети. Конечно, местные власти старались помочь переселенцам, ввели медицинское наблюдение, завезли сухофрукты, но возможностей у них было маловато.

Приезжим поначалу приходилось жить в условиях, которые нельзя назвать иначе как экстремальные, спали, можно сказать, прямо на земле, под открытым небом. Спешно стали вырубать камыши, очищать площадки, чтобы до начала холодов успеть вырыть землянки, устроить в них кудури (ондори) – что-то вроде широких глиняных лежаков, обогреваемых сделанными в них дымоходами. Работали в кошмарных условиях, от зари до зари. И кое-как зиму перетерпели.

Весной дело пошло веселее, люди стали обустраиваться основательнее, а за лето многие успели налепить из глины кирпичи и построить небольшие, в одну–две комнаты, дома. Быт потихоньку налаживался.

Однако с посевными площадями возникли проблемы. Почва была тяжёлой, бедной, донельзя засолённой. Получить хороший урожай на таких землях считалось большой удачей. Но и эти участки отвоёвывались с огромным трудом. Корни камыша и колючих кустарников уходили глубоко в землю, оказались неимоверно живучи: только выкорчуешь, они прорастают снова и снова. Очень плохо было с водой. Чтобы подвести её к полю, приходилось копать многокилометровые каналы. Всё делалось вручную – кетменем и лопатой. В первый год удалось очистить лишь двадцать – тридцать гектаров, в следующем чуть больше – гектаров сорок. А ещё через год колхозные посевы риса и других культур занимали уже почти 250 гектаров.

Ветераны рассказывали, что с весны – лета 1938 года и государство стало лучше помогать. Привозили лес, пиломатериалы, стекло, краску, словом, многое из того, что требовалось для строительства. Пособляло и специалистами, в частности, оставил добрый след в артельных делах и в памяти колхозников прораб Алексей Емельянов. (Видимо, это был один из тех представителей рабочего класса промышленных центров страны, которых в те годы направляли на периферию налаживать советскую жизнь, проводить партийную линию на селе и поднимать сельское хозяйство. Они вошли в учебники по истории как двадцатипятитысячники – по числу посланцев).

У колхозников появилась надежда. Но грянула война. Она поставила под угрозу всё, что было добыто ценой огромных жертв и неимоверных усилий. Главное – отняла самых работоспособных людей. Молодых и здоровых мужчин мобилизовали в трудовую армию, в колхозе остались в основном старики, женщины, инвалиды, дети. И несколько человек по так называемой брони. Им пришлось взвалить на себя непосильную ношу – копать каналы и обрабатывать землю, сеять, полоть и выращивать рис, собирать и отправлять в закрома урожай.

Чтобы сдать зерно в счёт плана, надо было сначала его обрушить, то есть снять шелуху. Сейчас это легко делают мельницы, а тогда всё собранное раздавали по дворам, и каждая семья обмолачивала свою часть на корейской ступе – паи. Но прежде следовало рис-сырец очистить от зловредных зёрен курмяка, других сорных примесей. Делалось это вручную следующим образом: на середину низкого корейского стола горкой насыпалось зерно, вокруг садились все члены семьи, включая детей, и кто кусочком картона или фанеры, кто школьной линейкой (особенно удобна была треугольная) подгребали к себе горсть –другую зерна, пальцем вылавливали оттуда сор и сбрасывали его в чашечку, что стояла на подвёрнутых калачиком ногах. Так мешок за мешком. Сдавали государству отдельно цельный рис и дроблёнку – сечку. Калибровку делали опять же вручную с помощью специального сита, тоже изготовленного руками умельцев из листа жести, – оно пропускало мелочь, крупняк же оставался.

Война принесла колхозникам колоссальные трудности, но она и сплотила их. Люди творили чудеса. Только один факт. За грозовые годы посевные площади в колхозе выросли в четыре с лишним раза и превзошли тысячу гектаров! Откуда постоянно недоедавшие и недосыпавшие, до крайности истощенные люди находили силы – загадка для физиологов, психологов и… историков.

После войны хозяйство довольно быстро восстановилось и набрало силу. Прежние масштабы к 50-м годам стали тесны, и «III Интернационал» вобрал в себя два соседних колхоза – «Утренняя заря» и «Червонная земля». Теперь было где развернуться мощной технике, что стала поступать в колхоз. Площадь пахотных земель по сравнению с первым годом увеличилась почти в 120 раз, большую их часть составляли инженерно спланированные поля, то есть поля, «отутюженные» бульдозерами и грейдерами так тщательно, что перепад поверхности рисового чека площадью, скажем, в два гектара не превышал 3–5 сантиметров, иначе вода неровно заливала бы посевы, что в свою очередь плохо сказалось бы на развитии ростков, а значит, сборах зерна. Урожайность основной культуры – риса – поднялась в 8–10 раз.

Ветераны, которые знали жизнь в землянках и с чьих рук ещё не сошли мозоли от кетменей и лопат, успели поработать в колхозе, оснащённом современными тракторами, комбайнами, другими новейшими сельскохозяйственными машинами, имевшем фермы на 750 голов крупного рогатого скота и 100 свиней, кирпичный и асфальтовый заводы, швейную мастерскую, кулинарный и колбасный цеха, магазины. Хозяйство считалось в Казахстане одним из самых крепких и именитых, в числе немногих носило титул колхоза-миллионера.

Депортировать, чтоб распространить опыт?

В горестное для наших предков время нашла, как это часто бывает в жизни, подтверждение поговорка «Нет худа без добра». Страшный голод начала 30-х годов, усугубившийся перегибами в проведении коллективизации на местах и саботажем, унёс в Казахстане, по одним данным, 1,7 миллиона, а по другим – даже 2,2 миллиона жизней, заставил мигрировать в поисках лучшей доли 1 миллион 30 тысяч человек из шести миллионов населения. Старшее поколение видело жуткие картины – полностью вымершие аулы, присыпанные песком человеческие черепа и скелеты: хоронить покойников было некому.

Прибытие в этих обстоятельствах корейцев с Дальнего Востока оказалось своего рода палочкой-выручалочкой. Однако поначалу коренное население было сильно встревожено. В тот год по казахской степи «узун кулак» («длинное ухо») разносил: «Что-то теперь будет?!.. Привезли в товарных составах каких-то людей, по разрезу глаз и цвету волос похожих на нас, но одетых в странные белые одежды… Едят палочками… Рис варят без соли, а перед тем как отправить в рот, моют в воде… Чай не пьют… Овец не держат… Юрт у них нет, роют землю, как для могил, только шире, накрывают ямы камышом, обмазывают глиной и живут там… Приехали налегке, почти без ничего… Чем будут заниматься, чем питаться, как выживать?.. Не станут ли воровать, отнимать наше добро?.. Ой-бай!..»

Но местные жители, присмотревшись, вскоре поняли, что приезжие трудолюбивы, зла не делают и опасаться их нечего. Люди, несмотря на попытки властей поначалу запретить общение, стали быстро привыкать друг к другу, признали право каждой стороны на свой образ жизни. Переселенцы пополнили собой людские ресурсы, помогли наладить хозяйство, преодолеть голод и разруху. На этом основании некоторые исследователи заключают, что депортация преследовала и такую цель – хозяйственное освоение малонаселённых территорий страны.

Нет сомнения, корейцы Приморья и Приамурья располагали богатым опытом земледелия, который принёс бы огромную пользу в других местах, в том числе в Казахстане и Узбекистане, где уже тогда планировалось налаживать новую отрасль – рисоводство. И цивилизованную попытку использовать этот опыт советская власть предпринимала.

Весной 1928 года 70 семей дальневосточных корейцев-рисоводов – более 300 человек, в их числе и мои родители, откликнувшись на предложение переехать на жительство в богатые солнцем и земельными угодьями края, прибыли в Казахстан. Часть их оставили в Кызыл-Орде, остальных повезли дальше, в Семиречье. Новоселы организовали единую Корейскую сельскохозяйственную трудовую артель «Казахский рис» («Казрис»). (Узбекистан тогда не смог принять добровольцев, так как выделенные на их обустройство средства ушли на другие цели.)

Мои родители – отец Цой Ген Хак и мать Когай Пен Нок – оказались в числе тех, кого выгрузили по пути. Их «расквартировали» в 8–10 километрах к северо-востоку от Кызыл-Орды. Когда вереница телег сгрудилась среди песков, сопровождающий начальник ткнул пальцем себе под ноги: «Здесь будет колхоз». Новая сельхозартель получила то же название «Казрис». (Отец первое время председательствовал в нём, но недолго. Как только появился в хозяйстве учёный агроном, он категорически отказался от должности в пользу дипломированного специалиста.) Уже через несколько лет колхоз стал зажиточным. Произошло это, как рассказывала мне мама, при солидной государственной помощи, в частности, строительными материалами, а на первых порах и продовольствием. В моей детской памяти сохранились фрагменты благополучной довоенной жизни: в наше подворье по вечерам пастух загонял то ли четыре, то ли пять коров и при них здоровенного быка, которого я побаивался; в магазине сельпо уже затемно – днём-то было некогда – мама выстаивала очередь, чтобы выменять очередное ведёрко домашних яиц на другие продукты; в битком набитом клубном кинозале на виду у хохочущих зрителей контролёр выдворял из-за печи-контрамарки шустрого подростка–безбилетника; под толстым слоем рисовой шелухи возле мельницы взрослые и дети, досуга ради, выискивали после дождя грибы…

Трудились новые колхозники по-крестьянски основательно – на износ, и земля им платила сторицей. Сорок – пятьдесят центнеров риса с гектара в целом по хозяйству – это было нормально, показатели в шестьдесят – восемьдесят центнеров у отдельных рисоводов не считались редкостью. Особой отметки заслуживали лишь стоцентнеровые урожаи. Дядя моей матери Когай Вон Ен (мой мадабай – «младший дед» по корейской генеалогии) хранил грамоту, коей удостоверялось, что её владелец то ли в 1935, то ли в 1936 году собрал с трёх гектаров в среднем по 106 центнеров риса (не забудем, тогда всё делалось вручную). Через много лет этот факт заинтересовал моего старшего коллегу по кызылординской областной газете «Путь Ленина», в близком будущем корреспондента московской «Экономической газеты» В. Веселова. Я свёл его с первопроходцем колхозного строительства, и, кажется, в год 50-летия Октябрьской революции на страницах того всесоюзного издания появился очерк «Дорогой коммунаров». Сын героя публикации Когай Пенгер – мой дядя по иерархии и товарищ по детству-отрочеству – до сих пор живёт в Кызыл-Орде. Несколько лет назад мы встретились с ним в Таразе у нашего общего родственника, и в разговоре о том, о сём он поведал доселе мне неизвестное – отец его за те трудовые достижения был премирован грузовой машиной-полуторкой, а он тут же подарил её колхозу. Я удивился. Об этом факте наша немалочисленная родня никогда не упоминала, но Пенгер заверил, что такое действительно имело место. А вот другую машину – ручную швейную производства подольской «Госшвеймашины», трудовую премию, скорее всего, моей маме, не просто помню, я на ней самолично шил себе и моим двоюродным братьям входившие в моду плавки. (Ксения, моя сестра, слышала от знакомых бабушек – бывших колхозниц, что, например, в уборку мама за день могла серпом скосить и увязать в снопы рис с четверти гектара). Машинка до сих пор существует – хранится в семье одной из дочерей нашей самой младшей сестры Эльвиры. Помню и добротный шерстяной, тоже премиальный, пуловер, им я согревался даже будучи студентом…

Тот первый десант, скорее всего, состоялся по директиве политбюро ЦК ВКП(б), принятой в августе 1927 года. Результат оказался весьма многообещающим, и успех стоило развивать. В феврале 1930 и июле 1932 года Москва вновь рассматривала вопрос о использовании земледельческого опыта корейцев. В этом свете не только не случайно, наоборот, вполне закономерно, что у далёких казахстанских колхозников оказались последователи в центре страны. Сей романтический факт нашёл отражение в монографии кандидата исторических наук Ж. Г. Сон «Российские корейцы: всесилие власти и бесправие этнической общности. 1920 – 1930».

В 1930-х годах в столице СССР как секция Интернационального клуба политических эмигрантов имени В. М.  Загорского действовал Корейский клуб. Эта общественная организация настолько хорошо зарекомендовала себя в решении социально-экономических вопросов, что к ней со своими проблемами обращались соотечественники не только из Первопрестольной, но и из ближних и дальних регионов. Об этом свидетельствует, в частности, хранящееся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) письмо из Кзыл-Орды (тогдашнее написание) Казахской ССР, из уже знакомой нам Корейской сельскохозяйственной трудовой артели «Казахский рис», датированное 11 июля 1932 года. «Содержание письма, – поясняет Жанна Григорьевна, – сводится к просьбе оказать содействие в приобретении сельхозтехники, в частности, грузового автомобиля в количестве двух штук (представляете, всего-то через четыре года после создания колхоз уже имеет возможность приобретать новые грузовые автомобили. – В.Ц.). Руководство сельхозартели «Казрис» полагало, что Корклуб в Москве имеет возможность добиться получения автотехники не централизованным порядком, коим добиться как колхозу невозможно, а поставить вопрос перед правительственными учреждениями и решить его в пользу «Казриса».

Возможно, полагает Ж. Сон, после этого письма руководству Корклуба пришла мысль решить проблему с безработными корейцами, проживающими в Москве: «Идея создания сельхозартели по производству риса была актуальна, т.к. с 1929 г. по решению Совета Труда и Обороны СССР была объявлена всесоюзная стройка по освоению плавней Кубани для развития новой сельскохозяйственной отрасли – рисоводства. С этой целью были созданы специальная организация по строительству гидротехнических сооружений и оросительных систем на реке Кубань «Плавстрой» и Северокавказский рисотрест. Всесоюзный переселенческий комитет СССР по всей стране вербовал рабочих для этой стройки. Однако специалистов не хватало, а корейцы, как известно, были знатоками в этой области… На общих собраниях клуба обсуждался устав сельхозартели, комплектовался список желающих поехать на Северный Кавказ… Уполномоченным по организации сельхозкоммуны назначался секретарь Корклуба Сен Индюн, ставший в дальнейшем председателем сельхозартели им. Димитрова, а парторгом – член клуба, сотрудник исполкома Коминтерна Хван Донхан».

Из монографии мы узнаём, что организацию сельскохозяйственной артели из 100 корейских семей в Славянском районе краевые партийные и советские органы Северного Кавказа одобрили ещё в 1932 году, а постановлением краевого переселенческого комитета от 5 октября 1933 года решено было выделить корейцам-переселенцам земельный участок под рисовые поля площадью 230 га, передать в безвозмездное пользование садово-огородные участки площадью 20 га и под садами – 13 га, а также жилищные помещения с усадебным местом. 15 лошадей и весь сельхозинвентарь, закреплённый за бригадой по рисосеянию, передавался по балансовой стоимости, а 200 центнеров семенного риса – по твёрдым ценам. Нерешёнными оставались три вопроса: 1) о переселении коммунаров из Москвы за счёт государства; 2) о выделении продовольственного фонда для полного снабжения их до нового урожая; 3) о предоставлении долгосрочного кредита. С ними Корклуб неоднократно обращался в Совнарком СССР и во Всесоюзный переселенческий комитет.

Хотя проведение в жизнь сложной задачи было тщательно продумано, учтены все детали, но из-за тяжёлого экономического положения в стране, голода, очень сложно было получить от государства какую-либо помощь. К тому же дело сильно тормозила бюрократическая волокита (опять чиновники-исполнители!). И лишь весной 1934 года первые 25 семей смогли выехать в Азово-Черноморский край, в станицу Ивановская Славянского района. В последующие полгода туда удалось переселить также остальные семьи. Созданный в результате в Славянском районе корейский колхоз имени Димитрова, благодаря трудолюбию новосёлов, уже с первого года стал получать высокие урожаи риса, чем была ещё раз доказана возможность развития на Северном Кавказе новой отрасли сельского хозяйства, отмечает Ж. Сон.

Успехи этого хозяйства быстро получили общественное признание и даже привлекли внимание центральной прессы. В сборнике «Корейцы в СССР. Материалы советской печати. 1918 – 1937 гг.». мы находим заметку, напечатанную 8 июня 1934 года в газете «Известия» под заголовком «Опыт корейца Сен Чи-дюна» (у Жанны Сон несколько иное написание – Сен Индюн):

«Правобережье реки Кубани, Краснодарский и Славянский районы – богатейшие плавневые земли для рисосеяния. В прошлом году опытная рисовая станция у Дёмина арыка добилась небывалых в мире урожаев – 92 центнера с гектара. В 1932 г. в Славянском районе рис был посеян на 132 га, в 1933 – на 337 га, а в этом году план рисосеяния в 520 га уже перевыполнен. Кроме Тиховского рисосовхоза, занялись рисосеянием и пять колхозов. Видное место занимает молодая артель корейцев имени Димитрова в массиве Ивановской МТС. Председатель артели коммунист тов. Сен Чи-дюн принёс на кубанские поля корейский опыт рисосеяния и добился крупной победы… Для трудового устройства колхозников-корейцев краевые организации отпустили артели им. Димитрова долгосрочный кредит в 42 тыс. руб. и райисполком – 12 тыс. руб.».

Но первыми в те края прибыли, оказывается, не москвичи. В том же в сборнике «Корейцы в СССР. Материалы советской печати. 1918 – 1937 гг.» приводится сообщение ростовского корреспондента «Известий» под заголовком «Корейская коммуна на Северном Кавказе», которое было опубликовано несколько раньше – 10 октября 1933 года:

«107 корейцев-переселенцев из Средней Азии организовали в Славянском районе коммуну по рисосеянию. В распоряжение коммуны выделено 230 га земли. Партийные и советские организации Славянского района придают большое значение освоению опыта корейской коммуны в обработке риса».

А эти крестьяне как попали туда? Вряд ли столь длинный путь они проделали по личной инициативе и за свой счёт. Скорее всего, их привезли туда по государственной вербовке с конкретной целью – внедрять перспективную культуру в новом регионе.

Приведённые выше примеры свидетельствуют о том, что широкое использование опыта корейцев в земледелии, в частности, в рисоводстве, ставилось в те годы в качестве приоритетной задачи. Некоторые исследователи из этого факта почему-то заключают, что уже в те годы была дана установка на депортацию. Но если это так, почему она, во-первых, не была сразу реализована, ведь ничего этому вроде не мешало? Во-вторых, почему вдруг ставку надо было делать на насилие, если прежние добровольные акции прошли успешно? Уместнее предположить, что новые десанты планировались тоже добровольными (что описанными выше случаями подтверждается), но более масштабными, однако их пришлось отложить из-за отсутствия средств на господдержку: проведённая в стране коллективизация требовала усиленного внимания к сельскому хозяйству в целом и новых колоссальных затрат на техническое перевооружение отрасли. Скорректировать сроки заставили также неотложные меры по преодолению последствий неурожая и голода начала 30-ых годов. И то, что спустя пять лет, на фоне устойчивого подъема экономики (с 1 октября 1935 года в стране была отменена карточная система) и либерализации общественной жизни (с 1 января 1936 года возрождена традиция встречать Новый год с рождественской ёлкой, а в следующем году состоялись памятные мероприятия, посвящённые 100-летию со дня гибели А. С. Пушкина, до того считавшегося социально чуждым поэтом) вдруг решают прибегнуть к принудительной мере, вызывает вопросы: решают или уступают беспрецедентному давлению? Обстоятельств или окружения? Пожалуй, и того, и другого.

Если завтра война…

Искусство политического руководства, как известно, заключается не столько в том, чтобы найти мудрое, годное на все времена решение, а прежде всего в том, чтобы сделать тот единственно верный, как правило, очень сложный выбор, который диктует «конкретно-историческая обстановка» (выражение Сталина). Если бесспорно, что политика – жестокая штука, то политическая конъюнктура – вещь вообще беспощадная. Она нередко оставляет лишь два выхода из трудной ситуации, и оба – неудовлетворительные. Но если один – просто плохой, то другой – очень плохой. Так каким является наш случай – плохим или очень плохим? Ответ на этот вопрос можно получить только у вершителя Истины по имени Время. Давайте к нему и обратимся.

Прежде всего, нам важно уяснить, какие события определили облик рассматриваемого времени, какая конкретно-историческая обстановка (политическая конъюнктура) сложилась в тот период и вынудила правительство СССР серьёзно корректировать свои действия.

Итак, 30 января 1933 года рейхспрезидент Германии Пауль фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Новый глава правительства перво-наперво разобрался с противниками внутри страны и обеспечил господство своего режима. В результате в центре Европы утвердился фашизм. Немного понадобилось времени, чтобы новорожденный показал свой хищный нрав. Уже в начале марта 1936 года гитлеровские войска заняли демилитаризованную Рейнскую зону, грубо нарушив Версальский договор. Ещё через четыре месяца, в июле, началась германо-итальянская интервенция против республиканской Испании. А 25 ноября того же года Германия и Япония заключили так называемый «антикоминтерновский пакт» – военно-политический союз, направленный своим остриём против Советского Союза. Отныне этот фактор стал определяющим во внутри- и внешнеполитическом курсе СССР, он потребовал от руководства страны исключительно трудных решений, чреватых даже неоднозначным общественным восприятием.

Но, как мы знаем из летописи Времени, прежде чем начать Drang nach Osten – поход на Восток, то есть на СССР, фашистская машина, словно изголодавшийся зверь, одну за другой проглотила страны ближней Европы. Войска вермахта завоевали: Польшу – за 27 дней, Данию – за 24 часа (!), Норвегию – за 23 дня, Голландию – за 5, Бельгию – за 18, Францию, ту самую, что победила Германию в Первой мировой войне, – за 39, Югославию – за 12, Грецию – за 21, Крит – за 11 дней. Девять стран фактически всего за пять месяцев!

Случай с Францией особенно поразителен. Ведь на тот момент её армия считалась сильнейшей в мире, превосходила вермахт по всем показателям – в танках, пушках, самолётах, личном составе, была полностью мобилизована и развёрнута, поскольку страна уже восемь месяцев находилась в состоянии войны с Германией. Кроме того, её поддерживала почти четырёхсоттысячная группировка британских войск, а флоты Британии и Франции насчитывали больше половины боевых кораблей планеты и не оставляли никакого шанса германским ВМС (сайт «Дети перестройки», 8 мая 2013 г.). Но случилось то, что случилось.

Как это стало возможно? «Сегодня почти все историки обращают внимание только на то, что у немцев были мощные авиация и танковые войска, и что, дескать, только они приводили к молниеносным победам. Это не так… Гитлер молниеносно разгромил всех своих противников совершенно другим оружием, и это оружие называется «пятая колонна», – отвечает на вопрос известный публицист Юрий Мухин в книге «За что убит Сталин?». И подкрепляет свой вывод откровением самого Гитлера: «Кто говорит, что я собираюсь начать войну, как сделали эти дураки в 1914 году? Мы будем иметь друзей, которые помогут нам во всех вражеских государствах. Мы сумеем заполучить таких друзей. Смятение в умах, противоречивость чувств, нерешительность, паника – вот наше оружие…» Надо признать, фюрер оказался расчётливым игроком – знал, на что надо ставить. Именно потому, что он разил врагов изнутри – силами «пятой колонны», ему удавались фантастические победы. Так, весной 1938 года Гитлер без единого выстрела захватил Австрию благодаря тому, что там во власти фактически уже господствовали его «друзья».

А что же ожидало СССР? В те годы в стране на всех собраниях, молодёжных «тусовках», с киноэкранов, из репродукторов и открытых окон домов почти гимном звучала песня «Если завтра война»:

…Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!..

Но на Западе, как оказалось, к этой песне относились всего лишь как к бравурному маршу и степень готовности Советского Союза «к походу» оценивали крайне низко. Британский профессиональный разведчик и историк Лен Дейтон привёл любопытную шкалу прогнозов. По его словам, как только стало известно о начале операции „Барбаросса“, практически все до единого аналитики Запада предсказали скорый крах СССР: американские военные эксперты подсчитали, что Советский Союз продержится не более трёх месяцев; начальник Имперского генерального штаба фельдмаршал Джон Дилл заверил Черчилля, что Красная Армия падёт через шесть недель; посол Великобритании в Москве Стаффорд Криппс определил этот срок в один месяц… Беспристрастное Время, как известно, поставило всем этим прорицателям жирную двойку, а английской разведке – даже единицу с минусом: она оконфузилась больше всех – была уверена, что сил у русских хватит не больше, чем на… десять дней.

Но как же хвалёные спецы так прокололись, ведь не зелёными же юнцами они были и не на кофейной гуще гадали? Ведь у них были данные разведки об оборонной мощи СССР, аналитические материалы солидных учреждений об экономическом и социально-политическом положении в советской стране, о событиях в Красной Армии. Они, конечно, прекрасно знали, что за 1937—1939 годы из рядов РККА по разным причинам уволено почти 37 тысяч командиров, что в ней идут аресты, полторы дюжины высших офицеров расстреляны, в том числе два из пяти маршалов, пять из девяти командармов 1-го ранга, а один маршал посажен в тюрьму и умер там. Им было понятно, что в Советском Союзе обстановка для «пятой колонны» весьма благоприятна: ещё проявлялись тревожные рецидивы гражданской и даже Первой мировой войн; ещё давала знать борьба в верхних эшелонах партийной и государственной власти; ещё оставались те, кто до революции привык паразитировать и теперь готов был всячески вредить советской власти в надежде на возвращение старых порядков; ещё немало было белогвардейцев, жаждавших реванша; ещё сохраняли значительное влияние троцкисты, другие противники большевизма; ещё существовала в республиках националистическая прослойка, подогревавшая центробежные настроения, и т.д. и т.п. Словом, обстановка в предвоенной СССР давала веские, как они считали, основания для оптимистических захватнических прогнозов. К тому же Германия задействовала план дезинформационных мероприятий для введения в заблуждение руководства СССР (в частности, известен предназначенный для этих целей подробный приказ Кейтеля, датированный 15 февраля 1941 года).

Действительно, «ситуация весной 1941 года была чрезвычайно сложной. В то время не существовало уверенности, что не возникнет антисоветской коалиции капиталистических держав в составе, скажем, Германии, Японии, Англии и США… Гитлер отказался в 1940 году от высадки армии в Англии. Почему? Сил не хватило? Решил разделаться с ней попозже? Или, может, велись тайные переговоры о едином антисоветском фронте?.. Где возникнут фронты? Где сосредоточивать силы? Только у западной границы? Или возможна война и на южной границе? А каково будет положение на Дальнем Востоке?», – такие вопросы, по свидетельству тогдашнего начальника Генштаба маршала К.А.Мерецкова, стояли перед Советским Союзом.

Нет сомнения: «друзья» СССР полагали, что его руководство, как оно ни старайся, не удержит ситуацию под контролем, не сумеет в тех неимоверно сложных условиях правильно оценить обстановку, растеряется и допустит ошибку, предпочтя первому – плохому второй – очень плохой вариант, то есть опустит руки и оставит всё как есть. Тогда Советский Союз явит собой колосса на глиняных ногах, а значит, тоже станет лёгкой добычей Гитлера. В этом был уверен фюрер, в этом, как видим, были уверены и западные спецы.

Но желаемое не стало действительным. Почему? «Cегодня мы знаем благодаря усилиям ФБР, что гитлеровские органы действовали повсюду, даже в Соединённых Штатах и Южной Америке. Немецкое вступление в Прагу сопровождалось активной поддержкой военных организаций Гелена. То же самое происходило в Норвегии (Квислинг), Словакии (Тисо), Бельгии (де Грелль). Однако ничего подобного в России мы не видим. «Где же русские пособники Гитлера?» – спрашивают меня часто. «Их расстреляли», – отвечаю я. Только сейчас начинаешь сознавать, насколько дальновидно поступило советское правительство в годы чистки». Это записал в своем дневнике в июле 1941 года Джозеф Эдвард Дэвис, служивший с 16 ноября 1936 по 11 июня 1938 года послом США в СССР. А вот что сказал за день до своего самоубийства (или тайного бегства?) главный «модератор» того времени сам Адольф Гитлер: «…Вермахт просто предал меня, я гибну от рук собственных генералов. Сталин совершил гениальный поступок, устроив чистку в Красной Армии и избавившись от прогнившей аристократии». (Это цитата из последнего интервью Гитлера. История этого пафосного эпизода биографии фюрера в какой-то мере символична. В конце апреля 1945 года управляющий делами партии Мартин Борман получил задание установить контакт с журналистом одной из нейтральных стран и доставить его в бункер рейхсканцелярии. Выбор пал на швейцарца Курта Шпейделя. Сразу после «исторической» беседы опытный газетчик, по всей видимости, не устоял перед соблазном взять ещё один сногсшибательный материал – о штурме рейхстага, а увлекшись, пренебрёг опасностью и погиб. Блокнот же со стенограммой фатального интервью Гитлера, в котором тот признаёт своё физическое поражение, но предрекает великое будущее его детищу – национал-социализму, был много лет спустя обнаружен в советских архивах и расшифрован лишь недавно. Так что уйти в небытие, гордо оповестив мир о своём идейном торжестве, то есть уйти «хлопнув дверью», у Гитлера не получилось: рок развязанной им войны и тут стал против него же.)

Не поразительно ли, что досконально информированные представители диаметрально противоположных режимов: посол страны – эталона фундаментальной демократии и главарь страны – эталона фашистской диктатуры, в разные периоды войны: первый в самом её начале, второй в самом её конце, с разных позиций: один как наблюдатель от невоюющей стороны, другой как потерпевший фиаско зачинщик сошлись в оценке действий руководства советского социалистического государства – антипода их капиталистического мира, нашли предпринятые им меры дальновидными. Почему? Может, оба лукавили: первый – в дневнике перед самим собой, второй – в последнем разговоре перед уходом в небытие? Вряд ли.

А вот и послевоенное «резюме». В своих мемуарах «Почему мы не взяли Москву?» самый разрекламированный «супердиверсант» оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени, тоже понюхавший пороха под Москвой в 1941 году в составе дивизии СС «Райх», пишет: «Гигантская чистка среди военных, проведённая после таких же массовых расстрелов среди политиков, ввела в заблуждение не только Гейдриха и Шелленберга. Наша политическая разведка была убеждена, что мы добились решающего успеха, такого же мнения придерживался и Гитлер. Однако Красная Армия, вопреки всеобщему мнению, была не ослаблена, а укреплена… Посты репрессированных командиров армий, корпусов, дивизий, бригад, полков и батальонов заняли молодые офицеры – идейные коммунисты». И вывод: «После тотальной, ужасной чистки 1937 года появилась новая, политическая русская армия, способная перенести самые жестокие сражения. Русские генералы выполняли приказы, а не занимались заговорами и предательством, как это часто случалось у нас на самых высоких постах» (цитата по прижизненному авторскому сайту Олеся Бузины. Убит в Киеве весной 2015 года). Ещё одно мнение – крупного газетного монополиста, политического деятеля Англии У. М. Бивербрука: «Коммунизм при Сталине дал пример патриотизма, которому трудно найти аналогию в истории… Политические репрессии? Да, конечно. Но теперь уже ясно, что те, кого расстреляли, продали бы Россию немцам».

Пособниками «пятой колонны», а значит, угрозой безопасности СССР стали бы также криминальные элементы – всякого рода бандиты, убийцы, воры, жулики. И потому уголовники составили огромную, если не определяющую, долю репрессированных, считает публицист Юрий Мухин. В своей книге «За что убит Сталин?» он приводит такую впечатляющую статистику: в предвоенном 1940 году, после «чистки», в 190-миллионном Советском Союзе было зафиксировано 6 549 убийств, а вот в 1998 году в 140-миллионной Российской Федерации совершено 64 545 таких преступлений, ранено 81 565 человек, то есть при сократившемся более чем на четверть населении количество только убийств (не считая умерших от ран) увеличилось в стране почти в 10 раз. В 2001-м ситуация стала ещё хуже: от рук убийц погибли 83 тысячи человек, десятки тысяч жертв покушений скончались в больницах, около 70 тысяч сгинули без вести. Как говорится, почувствуйте разницу.

Реальная опасность войны от нацистской Германии с запада и перманентное посягательство императорской Японии на советский Дальний Восток вынудили СССР сделать приоритетным ещё один вектор превентивных мер – укрепление своих внешних рубежей, в том числе решиться на крайне непопулярный шаг – на отселение от государственных границ «инородной» части населения. В конце апреля 1936 года из погранзоны Украины были перемещены в Казахстан 70 тысяч немцев и поляков, в середине декабря того же года из Азербайджана в свою страну выдворены 2500 иранских подданных, в августе – октябре 1937-го из Дальнего Востока в Казахстан и Узбекистан выселили всех корейцев. Тогда же и оттуда же, утверждает Д. М. Эдиев в монографии «Демографические потери депортированных народов», были, оказывается, вывезены также немцы, поляки, прибалты и даже русские – так называемые харбинцы. В первой декаде октября 1937 же года в Казахстан из Азербайджана выселены все курды, а в середине 1938 года с Дальнего Востока в Синьцзян удалены китайцы. Но «первой такого рода акцией следует, очевидно, считать выселение в 1935 году из окрестностей Ленинграда в Вологодскую область 30 тысяч финнов-ингерманландцев», – корректирует хронологию доктор исторических наук В. А. Бердинских в монографии «Спецпоселенцы. Политическая ссылка народов Советской России».

Как известно, официальные инстанции и значительная часть населения постсоветских государств и поныне склонны интерпретировать эти меры исключительно как результат преступного своеволия Сталина. Но вот летом 2010 года я познакомился в Бишкеке с американским гражданином Джоном Чжаном, специально приехавшим в СНГ собирать материалы по истории советских корейцев. (К слову, он сделал мне щедрый подарок – скинул в мой компьютер копии десятка бесценных монографий и сборников, что позволило мне значительно углубить мои представления по проблеме и обогатить читаемую вами книгу.) Поведав ему, что интересуюсь темой депортации наших предков с Дальнего Востока в 1937 году, был готов услышать стандартные осуждающие слова о неизбежных следствиях сталинского режима. Вместо этого он неожиданно сказал: «А в Америке во время войны тоже была депортация – японцев». Тому подтверждение я обнаружил в книгах С. Миронина «Сталинский порядок» и Н. Бугая «Л. Берия – И. Сталину. По вашему указанию», а также в свободной энциклопедии Википедия.

Действительно, в феврале 1942 года около 120 тысяч этнических японцев, две трети из которых имели гражданство США, по чрезвычайному указу президента Рузвельта N9066 были – внимание! – без суда вывезены с тихоокеанского побережья в центральные, в основном, пустынные, районы страны и помещены в так называемые лагеря для интернированных, по сути, в концентрационные лагеря – с холодными, не отапливаемыми бараками, сторожевыми вышками, колючей проволокой и вооружённой охраной, причём на Алеутских островах и острове Прибылова «япошек» (выражение куратора программы по интернированию, командующего Западным военным округом США генерал-лейтенанта Джона ДеУитта) отлавливали «поштучно». Поначалу рассматривалось несколько вариантов, в конечном итоге был принят самый жёсткий из них, предложенный полковником Карлом Бендетсеном. Его называют архитектором той акции. Через 40 лет в интервью журналу Washington Post Magazine он откровенничал: «Любой с одной шестнадцатой японской крови подлежал депортации как враг народа. В нацистской Германии, дабы попасть в эту категорию, требовался в два раза больший процент еврейской крови». Каково? После бомбардировки Пёрл-Харбора японской авиацией ранним утром 7 декабря 1941 года в США в соответствии с «законом о враждебных иностранцах» были изданы президентские указы № 2525, 2526 и 2527, которые объявляли врагами всех немцев, итальянцев и японцев. На руках у спецслужб имелся так называемый «Список предварительного задержания», информация из которого использовалась для обнаружения и заключения под стражу людей этих национальностей (хотя Германия или Италия не объявляли войну США ещё до 11 декабря 1942 года). В 1944 году Верховный суд США подтвердил конституционность депортации, обосновав это тем, что «ограничение гражданских прав расовой группы допустимо, если того требует общественная необходимость». Вот так-то. Жить под дамокловым мечом политических приоритетов и становиться жертвой конфликтных ситуаций – удел нацменьшинств? И ни правовой имидж страны, ни её государственный строй тому, как видим, не помеха. Выходит, верно заметил российский экономист, публицист и политик Михаил Делягин: «в окопах не бывает не только атеистов, но и демократов».

Но вернёмся к нашему вопросу.

Осмысливая историю, мы должны отметить, что судьбы корейцев, проживавших и в царской России, и в советской России, и в раннем СССР, практически полностью зависели от государственных отношений с империалистической Японией, а они всегда были сложными и напряжёнными. Это дало знать и в нашем конкретном случае. Как отмечается в предисловии к сборнику «Корейцы в СССР. Материалы советской печати. 1918 – 1937 гг.», «решение о депортации корейцев было связано с изменением военно-политической обстановки на Дальнем Востоке, вызванным началом в июле 1937 года японо-китайской войны и усилением приготовлений в связи с этим к возможному столкновению СССР с Японией». Сомневаться в этом не приходится, так как вскоре, в июле – августе 1938 года, вооружённый конфликт на самом деле произошёл. Это случилось, как известно, неподалёку от границы с Кореей – у озера Хасан.

Однако обратим внимание читателей, что применительно к нашим предкам акция по выселению отличалась и масштабностью, и противоречивостью. Взять хотя бы то, что поначалу, как явствует из приведённых выше постановлений Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б), а затем Совнаркома СССР, предписывалось очистить от них только пограничные районы, а месяц с небольшим спустя – уже всю территорию Дальневосточного края. Но парадоксально не только это.

Для партийно-советских и иных исполнительных органов на местах, не говоря уже о простом населении, директива от 21 августа 1937 года была как снег на голову летним днём. И неожиданность столь жёсткой меры, и менявшиеся на ходу планы, и ужасная спешка с погрузкой и отправкой эшелонов (даже вопрос, куда направить очередной состав, нередко решался, когда поезд был уже в пути), и целый ряд постановлений Совнаркома и правительственных учреждений по этому вопросу, очень похожих на лихорадочное латание организационных дыр, и неготовность к приёму спецпереселенцев в местах назначения свидетельствуют не в пользу версии о давно задуманном и тщательно спланированном беззаконии. Наоборот, всё говорит о том, что акция проводилась спонтанно.

Судите сами. Постановление Совнаркома СССР № 1527-349сс «О порядке расчётов с переселяемыми в Казахскую и Узбекскую ССР корейцами» было принято лишь 5 сентября 1937 года, то есть спустя аж две недели после объединённого постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О выселении корейского населения пограничных районов Дальневосточного края». Через три дня, 8 сентября, издаётся новое постановление СНК за № 1539-345сс, которым исправляют явное упущение и в дополнение к № 1527-349сс устанавливают порядок расчёта с «забытыми» категориями корейцев – рабочими и служащими учреждений и предприятий. Ещё через три дня, 11 сентября, Совнарком принимает очередное постановление за № 1571-356сс – «О смете расходов по переселению корейцев из ДВК», через две с лишним недели, 28 сентября, за № 1647-377сс – «О выселении корейцев с территории Дальневосточного края», 1 октября за № 1698-378сс – «О позаимствовании из мобзапаса воинских кухонь для формирования корейских эшелонов», 7 октября того же года за № 1772-388 – «О смете расходов по переселению второй очереди корейцев из Дальневосточного края». За 32 дня девять правительственных постановлений по одному и тому же поводу! Почему же заранее всё не продумали, если давно планировали депортацию, ведь можно было обойтись одним–двумя директивными актами? А вот другая информация к размышлению о том же – строка из донесения начальника войск КПВО НКВД ДВК Соколова начальнику УНКВД по ДВК Люшкову: «Подготовительная и массовая разъяснительная работа по предстоящему выселению корейского населения развернулась в районах первой очереди с 1 сентября 1937 года», то есть аж через десять дней. Опять вопрос: почему с таким опозданием?

Аргумент некорректный и абсурдный

Но больше всего вызывает недоумение главный аргумент выселения – «В целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край». Он означал, что на всех тамошних жителей с характерным разрезом глаз, включая новорожденных, чохом навешивался ярлык пособников разведслужбы заморской страны, населённой людьми с похожим разрезом глаз.

Да, действительно, в царской России компактное проживание корейцев вблизи границы вызывало опасение у некоторых госмужей. Тот же Н. Пржевальский сетовал: «Поселение перешедших к нам корейцев в такой близи от границы есть немалая ошибка… Как ни тяжка была жизнь на родине, но всё-таки с нею связаны для них воспоминания, самые дорогие для каждого человека. Слишком крут был переход к настоящему от прошедшего для того, чтобы они смогли его сразу позабыть и из корейцев сделаться русскими… Близость границы даёт им возможность знать и интересоваться тем, что делается на родине, даже самый вид родных гор, сияющих вдали за берегами Туманги, всё это сильно напоминает им о былом и устраняет возможность всякого активного влияния с нашей стороны». Особенно непримирим был тут приморский военный губернатор П. Унтербергер: «Корейцы, проживающие на нашей территории более 30 лет, выяснили нам непригодность их как колонизационного элемента в тех частях Приморской области, где, как, например, в Южно-Уссурийском крае, нам важно иметь коренное русское население для оплота и противовеса мирному нашествию к нам жёлтой расы и как опору нашего военного и морского могущества на берегах Тихого океана».

Если царская администрация до конца ХIХ века относилась к беженцам из Кореи терпимо, а порой даже благожелательно, то в последующем противодействовала их притоку и оседлости, а тех, кто уже обосновался в России, пыталась заставить уехать назад. Но тщетно. Так, пограничный комиссар князь Трубецкой по поручению своего начальства и в присутствии выборного представителя переселенцев провёл переговоры с корейской пограничной властью о принятии ею репатриантов и оказании им помощи. Заручившись согласием своих «коллег», Трубецкой отправился в деревню Тизинхе и, сообщив о результатах «саммита», потребовал от тамошних жителей непременно вернуться в свою страну. Корейцы, недолго посовещавшись, решительно объявили, что они готовы терпеть какие угодно лишения в России, но назад не поедут, потому что их ожидает там неминуемая смерть.

Конечно, тесное соседство с «японизированной» Кореей не могло не вызывать озабоченности и у советской власти на Дальнем Востоке, особенно в первые её годы. Пролетарский интернационализм – да, классовая солидарность – безусловно, но и фактор «национального родства» нельзя было игнорировать, прежде всего потому, что приграничная территория стала пристанищем огромного числа корейцев с японским гражданством (выше мы отмечали, что после того, как полуостров был колонизирован, жители его автоматически превратились в подданных императора островной страны). Без сомнения, прежде всего к ним относился пункт 5 совместного постановления Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О выселении корейского населения пограничных районов Дальневосточного края»: «Не чинить препятствий переселяемым корейцам к выезду, при желании, заграницу, допуская упрощенный порядок перехода границы».

Однако возвращаться на родину под иноземный гнёт, а то и угодить в тюрьму или даже на эшафот абсолютному большинству корейцев-иностранцев, конечно, было не с руки, тем более что значительную их часть составляли политические эмигранты – борцы за освобождение Кореи от ига Японии. Но и гражданами СССР по разным причинам они ещё не стали. По данным переписи 1923 года, только в Уссурийском крае таких было 72 258 человек, тогда как лиц с российскими паспортами насчитывалось в два с лишним раза меньше – 34 559. После принятия в 1924 году Закона о советском гражданстве положение стало выправляться, и к 1937 году, надо полагать, соотношение изменилось в пользу вторых, но всё же корейцев со статусом подданных Японии оставалось ещё огромное число. Иммигранты хотя и являлись в массе своей беженцами от самурайского ига и, следовательно, непримиримыми противниками того режима, всё же де-юре значились гражданами другого государства. Это сильно осложняло отношения Советского Союза с Японией. Ситуацию постоянно использовала противная сторона, чтобы выдвигать различного рода претензии, в том числе и территориальные. Обстановка постоянно балансировала на грани взрывоопасной.

Пожалуй, это обстоятельство во многом и стало роковым в судьбе наших предков, дало аргументы тем силам, которые радели за силовое решение проблемы. Скорее всего, на этапе обсуждения речь не могла не идти и о выселении, и о переселении. Под первую категорию подпадали корейцы японского подданства, а вот к корейцам – гражданам СССР относилось второе. Тут конкретно и следовало разбираться. Понятно, это была объёмная и кропотливая, то бишь чёрная, работа, требующая большого усердия и значительного времени. Так что чиновникам было куда предпочтительнее не развязывать, а рубить гордиев узел, стричь всех под одну гребёнку, что и происходило сплошь и рядом. Надо признать: подталкивали к тому и «партизанские» выходки корейцев, и их прежняя социальная неоднородность, чреватая не всегда однозначным отношением к новой – советской – жизни. Тем не менее огульный подход вызывал протест у населения. Например, жители города Охи Цой Хун и Огай Хен открыто высказали властям свое возмущение: «Не все корейцы шпионы, диверсанты, есть преданные советской власти люди, поэтому и в переселении нужен индивидуальный подход к людям».

Один из лидеров корейского национального движения в России Хан Мён Се вынужден был по такому поводу апеллировать к Москве. 18 января 1922 года он писал: «В народный комиссариат по делам национальностей, тов. Бройль (очевидно, Бройдо Г. И., в 1921–1923 годах заместитель наркома по делам национальностей, то есть Сталина. – В.Ц.). Дальбюро ЦК РКП(б) постановило выслать всех корейцев из Приморья. Это абсурд. Мотивы: распространение в крае японского влияния через корейцев. Мы знаем это хорошо и первыми подняли вопрос о борьбе с этим явлением, но для этого необходима организованная и целесообразная борьба, а не «выселение» всей массы корейцев из Приморья. Тут нужна не политика открещивания, какую давно заняло Дальбюро по отношению к нам, а совместная братская работа по разрешению нашего вопроса. (В частности, Хан Мён Се предлагал создать корейскую автономию, чтобы её население, организованное в национально-культурную единицу, взяло «на себя инициативу по ликвидации очагов японского шпионажа» – В.Ц.) Но вы видите, с какой лёгкостью разрешают его ура-коммунисты Дальнего Востока. Здесь необходимо авторитетное вмешательство Центра. А потому очень просил бы вас поставить вопрос о национальной политике на Дальнем Востоке… и осадить ура-коммунистов из Дальбюро… Прошу основательно переговорить с тов. Сталиным по нашему вопросу, иначе мы не сможем «мирно» разрешить его». Видимо, центральная власть вняла тем разумным доводам, и массового выселения корейцев из Приморья тогда не произошло.

Тем более трудно принять мотивировку: «В целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край». Она, как видим, стала более категоричной, чем у прежних чиновников, и, согласитесь, была в высшей степени некорректна, если не сказать цинична, точь-в-точь в духе солдафонской логики того же П. Унтербергера, утверждавшего: «Нельзя надеяться на лояльность этого элемента (то есть корейцев. – В.Ц.) в случае войны с Японией или Китаем; напротив того, они тогда представят из себя чрезвычайно благоприятную почву для широкой организации шпионства».

Имели ли подобные утверждения реальную почву под собой? Давайте посмотрим.

После аннексии и установления Японией военно-террористического режима на полуострове центр корейского национально-освободительного движения очень быстро переместился на территорию российского Дальнего Востока. При активной поддержке иммигрантской среды в Приморской области была создана боевая база движения «Ый бен» («Армия справедливости»), развернулась деятельность антияпонских просветительских обществ «Куон-оп-хой» («Общество развития труда»), «Мень-сен» («Общество молодых»), «Кук-мин-хой» («Национальное корейское общество»), «Квонопхве» («Общество поощрения дела») и другие. Здесь формировались и вооружались партизанские отряды, первый из которых под командованием Чхве Дя Хена (он же Цой П. С.) был создан в 1906 году на участке Посьетского полицейского стана. А во Владивостоке образовался главный повстанческий комитет, координировавший всю работу по сбору средств, снаряжению и отправке отрядов на борьбу против оккупантов. На всё это царская власть, удручённая своим поражением в войне с Японией, смотрела сквозь пальцы, несмотря на неоднократные протесты той стороны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.