Роман Романов
Танец Шивы

Глава первая

Когда доктор объявил, что жить мне осталось не больше года, я на какое-то время утратил самый смысл бытия. Неожиданное осознание того, что смерть так близка, обесценило в моих глазах физическое существование во всех его проявлениях. Впервые за сорок лет передо мной со всей остротой встал базовый философский вопрос: «А зачем вообще люди живут? Не может же быть, чтобы просто так, просто чтобы в один день вдруг взять и умереть?» Чем больше я пытался найти вразумительный ответ, тем сильнее увязал в ощущении полнейшей бессмысленности человеческой жизни. Конечно, я был вынужден поддерживать эту самую жизнь: ел, работал, занимался домашними делами, гулял, – но делал это исключительно по инерции.

К счастью, моя экзистенциальная потерянность продолжалась недолго: я внезапно обнаружил новую цель существования. Произошло это благодаря одному курьезному происшествию.

В начале мая я пристрастился совершать ночные прогулки по бульвару. Стал выходить из дома после одиннадцати, когда наступала полная темнота и на улице прекращалась какофония людских голосов. Медленно шагал между рядами деревьев, которые уже пахли новой жизнью и были готовы вот-вот перейти «на летнюю форму одежды», как говорил мой отец, восхищавшийся армейскими порядками. Брел до скамьи, что стояла на пересечении с переулком и освещалась одиноким фонарем; на лавочке отдыхал и шагал дальше, вплоть до набережной Амура. Там вдоволь дышал свежим воздухом – благодаря водорослям река иногда даже пахла морем, – потом поворачивал обратно и уже без остановок шел до дома. Далеко за полночь ложился в постель и мертвым сном спал до позднего утра.

Однажды вечером я вышел на улицу, чтобы совершить привычный моцион. Я благополучно преодолел треть пути, как вдруг меня остановила группа молодых людей весьма подозрительного вида.

– Не подскажешь, как дойти до ближайшего банка, приятель? – вполне вежливо спросил один юнец, выходя вперед и преграждая мне дорогу.

– Нет, – пробурчал я и осторожно обошел парня, чтобы идти дальше. Затылком я ощутил, как группа безмолвно развернулась и пошла вслед за мной.

– Правда не знаешь? – услышал я вкрадчивый голос у себя за спиной. – А нам показалось, что ты как раз идешь в банк.

– Нет, – еще раз буркнул я через плечо, испытывая приступ легкой паники: не требовалось иметь богатое воображение, чтобы понять, для чего бродяги вроде этих останавливают одиноких прохожих.

Я продолжал медленно двигаться в сторону реки, совершенно не представляя, что же следует делать дальше. Сейчас каждый неверный шаг грозил обернуться против меня. Если я побегу, юные бандиты бросятся следом, повалят наземь и затопчут до смерти, приблизив и без того недалекий конец. Если буду сохранять видимость спокойствия и неторопливо шествовать по бульвару, то могу выиграть время, но потом ребятки все равно захотят развития ситуации, и результат окажется столь же плачевный, как и при попытке к бегству. Разумнее всего сейчас было придерживаться освещенной местности и не давать отморозкам увести себя в одну из глухих улочек: там они меня точно «замочат», без вариантов.

Прогулочным шагом мы добрались до фонаря возле моей скамейки, и я остановился: решил, что больше не сделаю ни единого шага – если подыхать, то хоть не в кромешной темноте какой-нибудь подворотни.

Медленно-медленно, чтобы резким движением не спровоцировать преследователей на необдуманные поступки, я повернулся к ним лицом и неожиданно для самого себя громко сказал по-английски:

– So, what d’you want, little scoundrels?¹

– Не понял, – озадаченно проговорил предводитель банды. – Американец, что ли?

– Васян, не гони! – хохотнул один из группы. – Какой, на фиг, американец? Он же только что по-русски базарил.

– Ты че, цирк тут решил перед нами устроить? – снова обратился ко мне главный. Я с ужасом увидел, что в руке у него блеснуло лезвие ножа. В голосе же «Васяна» по-прежнему звучало скорее недоумение, нежели враждебность. – Давай завязывай с этим – мы парни серьезные.

– Listen, dude, I don’t understand you! – с ненаигранным отчаянием произнес я, мотая головой на манер голливудских киногероев и сокрушенно разводя руками. – I don’t speak Russian. What d’you want from me?! ²

– Черт, а может, и правда иностранец? – высказал предположение тип, давеча критиковавший главаря. – Без акцента чешет, русские так не говорят.

Ободренный тем, что привел бандюков в замешательство, я решил перейти в «наступление» и без умолку затрещал по-английски, размахивая руками и по очереди обращаясь к каждому из стоявших вокруг меня.

Господи, если бы они только знали, из чего состояла моя речь: в ней был и знаменитый монолог Гамлета, и кусок из «Алисы в стране чудес», когда-то разученный для студенческого спектакля, и четверть рассказа Набокова «Знаки и символы». Я чувствовал, что должен оглоушить слушателей водопадом иноязычных текстов, чтобы у них затрещала голова, чтобы маленьким недоноскам захотелось плакать и они в страхе от меня разбежались. Я не имел права останавливаться: понимал, что если они перехватят инициативу, то мне несдобровать. Поэтому меня несло, несло потоком собственного красноречия.

И – о чудо! – мое импровизированное выступление произвело именно тот эффект, на который я рассчитывал. Один из юнцов не выдержал и подал голос:

– Слышь, Васян, это и вправду америкос. У него техасский диалект, я тебе реально говорю. Если бы он на британском базарил, я бы его с полпинка понял, а так только пару слов уловил. Типа он здесь турист и у него с собой нет бабла.

– Все ясно с ним, – зевнул «Васян», и лезвие скрылось в глубинах его кармана. – Не фиг нам с иностранцами связываться, головняка потом не оберешься. – Он повернулся ко мне. – Ладно, мужик, вали отсюда подобру-поздорову. Иди к себе в гостиницу и расскажи своим, как ты клево пообщался с реальными русскими пацанами…

Я сообразил, что меня проверяют: если бы после этих слов я как ни в чем не бывало пошел дальше, тут-то бы все и поняли, что я отчаянно блефую. Поэтому я посмотрел на предводителя банды, вопросительно подняв бровь, и недоумевающим тоном сказал:“What? I don’t understand!” ³

Тогда «Васян» обратился к знатоку классического британского наречия:

– Ну, умник, давай, поговори с ним, покажи, что ты умеешь.

– А че я ему скажу-то? – сразу стушевался тот.

– Ну, то и скажи, что пусть чешет домой, – с раздражением подсказал главарь. – Не до утра же мы с ним будем лясы точить!

– «Хэй, гоу хоум, мазафака американа!» ⁴ – с грандиозным русским акцентом обратился ко мне местный толмач.

Ни один носитель английского языка в жизни бы не разобрал эту фразу, но в моих интересах было подыграть парню, поэтому я усмехнулся, подобно Арнольду Шварценеггеру поднял вверх большой палец руки и душевно сказал всей честной компании: “So long, guys!”⁵

Как я примчался домой, не помню. Зато отчетливо помню, что в ту ночь в моей душе вдруг зацвело буйным цветом желание жить. Видать, меня для того и столкнули лицом к лицу со смертью, поблескивающей на острие бандитского ножа, чтобы я вновь ощутил прелесть существования в материальном мире. Кто бы ни написал сценарий того памятного вечера – Бог ли, Вселенная, – автор «текста» добился своего.

Ко мне не просто вернулся вкус к жизни, но страстно захотелось, чтобы жизнь эта длилась вечно, вопреки неумолимому приговору врачей. У меня наконец-то появилась цель – найти способ полного избавления от неизлечимой болезни, и если современная медицина оказалась бессильна помочь, то необходимо было отыскать иной путь.

Новая цель оказалась настолько захватывающей, что мой мозг опять заработал в полную силу. Я стал бороздить просторы Интернета в поисках историй о том, как людям удавалось практически восстать из мертвых. Примеры чудесного выздоровления исчислялись сотнями, но все их можно было разделить на две группы.

К первой, самой многочисленной, относились рассказы людей, уверявших, что на пороге смерти вдруг обращались к Богу с отчаянной просьбой даровать им жизнь, после чего к ним полностью возвращалось здоровье. Наиболее трогательной из подобных историй было жизнеописание молодого священника, отца Дмитрия, который до принятия сана вел сугубо светскую жизнь, работал барменом и был бесконечно далек от церкви. Когда же в возрасте тридцати лет он вдруг узнал, что у него рак четвертой степени и жить осталось считанные недели, то вознес молитвы Всевышнему, пообещав, что, если останется в живых, проведет остаток дней в служении Ему. Господь откликнулся на молитвы несчастного, и с тех пор чудесным образом исцелившийся отец Дмитрий пылко и страстно выполняет свое обещание – говорят, прихожане в нем души не чают.

Однако то ли мое физическое состояние было не настолько плачевным, то ли я все-таки был неисправимым атеистом, но обращаться с молитвами к Богу, в которого не веришь, хотелось меньше всего. Намного более увлекательными показались рассказы о самоисцелении с помощью ментальных практик. На их изучение я потратил гораздо больше времени.

Конечно, приходилось разгребать тонны мусора и отбрасывать откровенный бред, чтобы найти крупицы разумных методов лечения. Но однажды я отыскал настоящий клад. Это было учение некой эстонской целительницы о причинах возникновения всевозможных болезней и способах их высвобождения из тела.

Одна глава была посвящена заболеваниям сосудов, и в ней я прочел подробную историю своего недуга – атеросклероза в экстремальной форме, когда жидкость в теле незаметно, день за днем замедляет свой ток и постепенно обращается в твердь: так подвижное море однажды превращается в незыблемую меловую скалу, становясь бывшей жизнью.

Я с замиранием сердца читал текст и, подобно «человеку-дереву» на картине Босха, мысленно наблюдал за распадом собственной оболочки, все больше осознавая, как именно мой организм пришел к нынешнему состоянию.

Несомненно, самую весомую роль в развитии моей болезни сыграл отец с его жестким «казарменным» мышлением. Родитель годами боролся с природной гибкостью ума, доставшейся мне от матери, с текучим воображением, столь естественным для меня в детстве, и в результате я стал думать тяжело и неповоротливо, совсем как он. Со временем мышление у меня все больше закостеневало, из него стремительно уходила человеческая влага, и в один день мои иссохшие, неподвижные мысли начали материализоваться, превращаясь в известковые отложения на стенках кровеносных сосудов.

Я тихо и незаметно тупел, и точно так же, тихо и незаметно, развивался мой недуг, до поры до времени ничем не проявляя себя вовне. Когда же Сун Лимин и Ван Хунцзюнь попытались пробудить мою атрофированную способность мыслить творчески, очистить сознание от заштампованных идей и представлений, болезнь внутри меня взбунтовалась: как же, ведь я осмелился поставить под угрозу само ее существование в моем теле! Она отомстила мне за своеволие жесточайшей болью, а заодно на время обездвижила руки и ноги, чтобы я знал, кто в этом умирающем организме главный…

Я пребывал в таком возбуждении от прочитанного, что готов был тут же рвануть в Прибалтику или куда угодно, туда, где жила целительница – автор грандиозной книги. Я уже стал мечтать о том, как она будет меня учить сражаться с болезнью или даже сама ее излечит, однако судьба мне припасла очередной удар.

Из справки в Википедии я узнал, что гениальная эстонка еще в начале века покинула этот мир. Произошло это при трагических обстоятельствах: автобус, в котором она ехала на благотворительную лекцию в больнице, случайно перевернулся и упал в море.

Это известие сильно меня опечалило и временно выбило из колеи, но путь к спасению все-таки был намечен: я решил, что должен любой ценой отыскать доктора, способного сохранить мне жизнь. Я уже был в достаточной степени даосом, чтобы озадачить поисками волшебного врача Вселенную и ее неизменного агента – Всемирную Паутину. Во мне нарастала уверенность, что с такими помощниками за плечами рано или поздно добьюсь своего.

Виртуальный мир явно не испытывал недостатка в знахарях и хилерах. Сеть кишела персональными страницами врачевателей всех мастей, была забита миллионами объявлений об услугах шарлатанов, обещавших исцеление от всех болезней, включая рак и рассеянный склероз. Одному Богу известно, как среди них можно было найти настоящего целителя, чтобы безоглядно вручить ему единственное, до обидного уязвимое и такое смертное тело. Оставалось полагаться на удачу, верить в то, что сердце не ошибется и вовремя даст понять: вот он, твой счастливый час.

И этот час настал. Однажды я довольно безучастно проглядывал очередной сайт «лучших лекарей мира», как вдруг «споткнулся» о взгляд одного мужчины на фотографии. Темные зрачки его глаз-щелей словно буравили меня насквозь – я почувствовал, как сердце екнуло и на долю секунду остановилось. Еще ничего не зная об этом человеке, тем не менее я уже знал главное: это он, мой чудо-целитель, я его нашел!

На меня смотрел немолодой мужчина с монгольскими чертами лица. Казалось, оно было иссушено всеми степными ветрами, а покрасневшая кожа на широких скулах напоминала пергамент. Широко посаженные глаза в обрамлении тяжелых век были похожи на двух рыб немного разного размера. Рыбьи «головы» разделяла толстая носовая перегородка, а «хвосты», образованные кожей верхнего века, были загнуты кверху и прикасались кончиками к краям все еще густых бровей мужчины.

В сравнении с массивными пылающими щеками и крупным носом его рот выглядел маловатым, а мягкие очертания губ странно контрастировали с резким и даже суровым рисунком лица. Впрочем, щетина над верхней губой и по контуру широкого подбородка восполняла недостаток мужественности в нижней части лица и делала образ человека гармоничным и завершенным.

Из текста под фотографией я узнал, что зовут его Абармид Ашатаев⁶, что он потомственный сибирский шаман родом из Бурятии, а ныне практикующий целитель в Иволгинском дацане – буддистском монастыре под Улан-Удэ. После сухих сведений о том, что на счету Ашатаева сотни исцеленных людей, включая безнадежно больных, указывались контактные данные врача – его сотовый телефон и электронный адрес.

Из опасения случайно закрыть страницу и никогда ее больше не найти, я скопировал адрес Абармида и тут же послал ему сообщение с вопросом, возьмется ли он излечить мое «эксклюзивное» заболевание. Ответ пришел почти сразу – в нем целитель просил меня выслать вразумительное фото, на котором хорошо видны глаза. Я немедленно выполнил его просьбу, после чего последовало молчание, невероятно меня встревожившее: неужели отсутствие очередного письма означало отказ?

Несколько часов я пребывал в самом взвинченном состоянии ума и тела, как вдруг получил от Абармида ответ: «Затрудняюсь сказать наверняка, от меня скрыта часть информации по поводу тебя. Чтобы принять какое-то решение, потребуется твое личное присутствие».

Обрадованный тем, что целитель хотя бы не дал мне от ворот поворот, я поспешил написать, что готов приехать в любое время. «Отлично! – последовал ответ. – Тогда собирай чемоданы – и добро пожаловать в Индию!»

Глава вторая

Самолет, летящий в Гонконг, целый час находился в зоне атмосферного неспокойствия. Я сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники, и небезосновательно полагал, что мой третий в жизни перелет может оказаться последним: машину швыряло из стороны в сторону, мы то и дело проваливались в воздушные ямы – туманную бездну, где исчезал даже звук ревущих двигателей.

Пилот просил по громкой связи не сеять в салоне панику, стюардессы со встревоженными лицами носились в проходах, умоляя пассажиров оставаться пристегнутыми, и, если очередное падение было особенно затяжным, женщины на задних рядах принимались громко визжать – словом, налицо были все признаки неминуемого крушения. Когда же, вопреки дурным предчувствиям, мы приземлились в аэропорту, у меня было ощущение, что я вернулся с того света.

К счастью, воздушное пространство от Гонконга до Нью-Дели оказалось более дружелюбным. Полчаса недоверчивого наблюдения за полетом «Боинга» – и я наконец расслабился, даже с удовольствием отведал индийскую пищу яркого-желтого окраса – ее предложил темнокожий бортпроводник в индусском облачении.

После обеда с бокалом терпкого вина я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Впереди было несколько часов монотонного перелета, поэтому я мог спокойно попрощаться с тем, что оставил за спиной.

Прошлое уносилось от меня со сверхзвуковой скоростью, и на сей раз безвозвратно: я собственноручно отрезал себе все пути к возвращению домой. Родная страна отторгла меня легко и безболезненно, как будто решила, что если гражданин все равно обречен на умирание, то какая разница, где он это сделает. Впрочем, обо всем по порядку…

В одном из писем Абармид написал, что сроки лечения предугадать нельзя, поэтому, возможно, мне придется прожить в Индии несколько месяцев. Это поставило меня перед нелегким выбором: либо вообще отказаться от исцеления и медленно умирать дома, либо радикально решить проблему с отцом, навсегда оставив его в заведении для душевнобольных. После мучительных раздумий я отправился в «санаторий» – повидать старика и уже на месте определиться с тем, что делать дальше.

Отец пребывал в полном помрачении сознания: лежал овощем, уставившись в потолок невидящим оком, и никак не реагировал на мое присутствие. Сестра сообщила, что в таком состоянии он уже неделю и врач не спешит делать утешительных прогнозов на его счет. Я про себя вздохнул с облегчением: подобное положение дел значительно облегчало мне участь.

Я направился прямо в офис к директору и без лишних слов попросил оставить отца вплоть до его кончины, а в качестве оплаты предложил целиком переписать его пенсию на счет заведения. Пенсионных денег с избытком хватало на ежемесячное содержание пациента, поэтому глава «санатория» легко дал на это согласие.

Правда, покраснев, добавил, что необходимо заранее внести пятьдесят тысяч на организацию похорон – в случае моего отсутствия на момент смерти отца. Но тут же, махая ручками, сделал оговорку: дескать, если я сам проведу обряд захоронения, то, разумеется, сумму мне вернут в полном объеме.

Скрывая раздражение на очередное вымогательство застенчивого директора, я пообещал занести ему деньги вместе с пенсионными документами.

Далее неизбежно вставал вопрос о моих личных финансах. Оставшихся средств было явно недостаточно, чтобы прожить несколько месяцев пусть и в дешевой, но все-таки чужой стране, где у меня не было ни работы, ни друзей. Как настоящий шаман, Ашатаев отказался брать деньги за лечение, но сказал, что нам придется помотаться по разным штатам – соответственно, расходы на его содержание целиком ложились на меня.

Тратить время на то, чтобы каким-то образом раздобыть приличную сумму, у меня не было: в моем положении каждая неделя была на счету. Оставался единственный выход – продать жилье и поселиться в Индии. На вырученные средства я смогу несколько лет вести вполне безбедную жизнь в каком-нибудь провинциальном городке – даже при полном отсутствии работы. А за это время я уж точно найду способ заработать себе на кусок чапати ⁷.

Прокрутив в голове имевшиеся в моем распоряжении немногочисленные варианты, я обратился в агентство с просьбой выставить квартиру на продажу. Пока мне подыскивали покупателя, я потихоньку продавал за бесценок мебель (так, беднякам на дачу), очищал отцовскую «берлогу» и другие комнаты от хлама и остервенело таскал его на помойку. В один день я умудрился забить старьем все три контейнера во дворе, так что дворнику-узбеку стало некуда складывать уличный мусор. В сердцах он крикнул мне вдогонку: «Шакал хренов!» и прибавил еще пару слов на своем певучем наречии.

Совесть не позволила мне вынести на свалку и книги, поэтому я разложил их стопками на окнах в подъезде – кому-нибудь да пригодятся. Правда, у меня не хватило духа расстаться со старым альбомом венецианских картин: это была единственная ниточка, что связывала меня с матерью, детством и моей пронзительной мечтой о городе посреди моря.

Однажды вечером я уселся на истертый пол посреди опустевшей гостиной, наугад открыл альбом – и заплакал от невыразимой тоски, вдруг сдавившей мне горло и сердце. Я рыдал молча, без слез, но тем горше казалась промелькнувшая жизнь, которой у меня по большому счету и не было, тем страшнее становилась мысль, что я могу умереть, так и не узнав настоящей жизни, не попробовав на вкус истинного счастья. Пожалуй, это был самый печальный из тех последних дней, что я провел в родном доме.

А потом наступило успокоение, и вместе с ним равнодушие ко всему, что я оставлял позади. Без каких-либо эмоций я подписал в конце августа договор на передачу жилья новому владельцу и в состоянии той же чувственной анестезии приобрел билет до Нью-Дели.

К отцу я так больше и не наведался – блудный сын, растративший и распродавший все родительское наследство, убегал тайком, не сказав напоследок «прости и прощай».

Ранним сентябрьским утром я навсегда покинул Россию. Меня провожали только деревья во дворе – они небрежно помахали мне вслед чуть пожелтевшими верхушками и снова погрузились в прозрачный осенний сон. В аэропорт я приехал с чемоданом в руках, рюкзаком за плечами и абсолютной пустотой в душе и сердце.

***

Когда мы прилетели в индийскую столицу, было уже далеко за полночь. Работники терминала напоминали сонных мух: они страшно тормозили очередь иностранцев, жаждавших поскорее пройти иммиграционные процедуры и выбраться в город. Толстая индианка на паспортном контроле долго сличала мое лицо с фотографией на визе и наконец спросила с недоумением:

– Это вообще Вы?

– С утра был я, – попытался я пошутить. – А что, совсем на себя не похож? Неужели так постарел, пока летел?

Женщина не отреагировала на шутку и, вслух прочтя по слогам имя в паспорте, серьезно переспросила:

– Это точно Вы?

– Разумеется – кто ж еще? – воскликнул я, уже слегка раздраженно.

Толстуха с сомнением пожала плечами и передала документы в следующее окно. Там я опять завис, потому что на въездном листе вместо городского адреса написал просто “hotel”: так надоумил сделать Абармид, в день моего вылета еще не решивший, где именно мы остановимся в Нью-Дели. Людей в форме не впечатлило ни официальное приглашение, состряпанное по просьбе Ашатаева какой-то буддистской организацией, ни наличие в моем паспорте годичной визы.

– Сэр, в каком отеле Вы собираетесь остановиться? – в двадцатый раз вопрошает инспектор иммиграционной службы. – Просто скажите название.

– Я не знаю названия, – в двадцатый раз пытаюсь ему объяснить. – Мой гид лично отвезет меня в гостиницу.

– Позвоните гиду, пусть скажет, – флегматично предлагает этот зануда.

– Я не знаю его номера, но он точно здесь, в зале прибытия, встречает меня, – говорю как можно спокойнее, хотя ощущаю, что начинаю закипать.

– Если он в зале прибытия, пусть подойдет сюда, – советует инспектор и, следуя только ему ведомой логике, добавляет: – Позвоните ему.

– Но у меня же нет его телефона, – вежливо повторяю я, чувствуя, что наш в высшей степени непродуктивный диалог доведет меня до истерики.

Я уже собирался броситься перед непробиваемым индийцем на колени, умоляя поверить мне на слово, как вдруг у металлической стойки, за которой маячила вожделенная свобода, увидел знакомое лицо: это был Ашатаев собственной персоной!

Он быстро подошел к инспектору и, указав на меня рукой, сказал несколько слов на хинди. Тот лениво кивнул в ответ, украсил мой паспорт штампом и небрежным жестом отпустил на все четыре стороны.

– Спасибо тебе, о избавитель! – с чувством воскликнул я, не веря, что все позади. – Как ты догадался, что меня нужно спасать из лап этих истуканов? Если бы не ты, я бы здесь точно застрял до утра!

– Не знаю, как догадался, – пожал плечами Абармид, указывая путь к эскалатору. – Меня будто током ударило: нужно бежать к иммиграционным стойкам. Зачем – не знаю, но нужно. Когда тебя накрывает информация, надо действовать. Любой шаман так поступает.

Встав на бегущую лестницу, мы поплыли вверх. Ашатаев стоял ступенькой выше, и я успел его разглядеть с головы до пят. Это был коренастый мужчина, лет пятидесяти на вид, но одному богу известно, сколько ему исполнилось на самом деле. Я давно убедился, что возраст магов и целителей почти невозможно определить по внешности, и отсутствие седых волос на голове моего гида еще ни о чем не говорило.

Одежда его отличалась крайней простотой: поверх коричневых мешковатых штанов болталась традиционная индийская рубашка из ярко-оранжевой ткани, на ногах были сланцы. На принадлежность к шаманизму указывал лишь амулет, состоявший из двух блестящих пластин: из-под золотого диска выглядывал серебряный, побольше размером; пластины были сцеплены черным шнуром, висящим на шее.

По мере того как мы поднимались выше, глазам все больше открывалось пространство верхнего помещения – и наконец я увидел его целиком. Одну стену усеивали плоские «бусины» из полупрозрачного янтаря – каждая была, наверное, полметра в диаметре. Поверх этой россыпи драгоценных камней красовались объемные изображений ладоней величиной в человеческий рост. Пальцы исполинских рук, сделанных из матового серебра, были сложены в какие-то хитроумные комбинации и напоминали танцевальные движения из индийских фильмов моего детства.

– Что это? – воскликнул я, впечатленный размерами «панно» в зале аэропорта.

– Это мудры⁸, – отозвался Абармид само собой разумеющимся тоном.

– Правда? – Я сконфуженно почесал голову. – А что такое «мудры»?

– Вон иди почитай, – предложил Абармид, указывая на щит рядом с информационной стойкой. – Специально для иностранцев написали, чтоб тупицами себя не чувствовали. А я пока схожу заберу с ленты твою поклажу.

– Ага, давай, спасибо! – обрадовался я и побежал к щиту, но на полпути остановился и хлопнул себя по лбу: черт, я ведь не только забыл дать помощнику корешок с номером багажа, но даже не описал ему свой чемодан.

Я огляделся по сторонам в поисках Ашатаева, однако того уже и след простыл. Ладно, еще раз сходим, успокоил я сам себя и подошел к стенду, на котором подробно разъяснялись все комбинации пальцев.

– Ну что, разобрался? – услышал я за спиной голос Абармида. Пока я изучал значение и смысл каждой «распальцовки», сравнивая их с оригиналом на стене, тот успел вернуться.

– Более или менее, – сказал я, отрываясь от своего занятия. Не могу передать, как я был изумлен, увидев, что Ашатаев катит за ручку мой чемодан!

– Да что ты все смотришь на меня с открытым ртом, будто я какой-то фокусник? – усмехнулся он. – Не можешь понять, как я узнал, что это именно твой багаж?

– Ага, – признался я. – Хочешь сказать, опять «информация накрыла»?

– Ну, что-то вроде того, потом объясню, – уклончиво ответил Ашатаев. – Нашел себе любимую мудру?

– А что, нужно?

– Конечно, – сказал шаман. – Выбери ту, что больше всего по душе.

Я окинул задумчивым взглядом руки на стене и остановился на несложной, но выразительной комбинации: указательный и средний пальцы вместе подняты к небу, а большой палец прячется в центре ладони под согнутым безымянным и мизинцем. Мне почудилось, будто за этим жестом скрывается великая тайна индийских мудрецов.

– Великолепный выбор, – одобрительно заметил Абармид, – это прана-мудра⁹. Она дает силы и уберегает от неприятностей. Если попадешь в беду, не забывай почаще складывать пальцы в эту йоговскую фигу.

– Шаман, ты смеешься надо мной или серьезно говоришь? – подозрительно спросил я. После уроков Ван Хунцзюня мне теперь в каждом слове слышалось скрытое издевательство.

– Я серьезен как никогда, – заявил Абармид и ободряюще похлопал меня по плечу. – Все, хватай чемодан и пошли на стоянку.

Когда мы вышли из прохладного помещения аэропорта на улицу, я понял, что одет совсем не по погоде. Несмотря на ночное время, я сразу же взмок в своей плотной куртке, шерстяных брюках и добротных осенних туфлях.

– Ничего, завтра купим тебе шаровары, сланцы – сразу станешь настоящим индусом, – пообещал Ашатаев. – А сейчас в машине включим кондиционер.

Абармид привел меня на стоянку, и, увидев наше авто, я не удержался от удивленного возгласа. Этот драндулет вполне годился в качестве экспоната для выставки «Жертвы дорожных аварий»: передний бампер у него отсутствовал в принципе, крышка багажника была искорежена и находилась в полуоткрытом состоянии, а кузов проседал так, что о наличии задних колес можно было только догадываться.

Внутри все было не менее печально: правая часть руля оказалась наполовину отломана и держалась лишь благодаря скотчу – его намотали толстым слоем на места изломов. Когда же Абармид включил зажигание, стрелки на панели управления разом ожили и задвигались во всех направлениях одновременно. Думаю, у нас за содержание авто в таком состоянии хозяина пожизненно лишили бы водительских прав.

– Боже мой, на каком кладбище автомобилей ты отыскал этот раритет? – не удержался я, чтобы не съязвить.

– Хороший друг одолжил, – сказал тот. – Мы сегодня заночуем у него.

– А он что, совсем нищий, этот твой хороший друг? – не унимался я. –Надеюсь, не в трущобах живет? Не в коробках из-под телевизоров?

– Вовсе он не нищий, – фыркнул Абармид, выводя машину из освещенной зоны терминала и погружаясь в полный мрак шоссе. – Наоборот, чрезвычайно состоятельный парень. И дом у него о-о-очень большой.

– Понятно. Значит, он просто знакомым одалживает эту рухлядь, чтоб не жалко было, если до конца разобьют, – высказал я циничное предположение.

– Не поверишь, но он сам ездит на «этой рухляди», – хмыкнул водитель. – Хотя мог бы позволить себе и дорогущий мерседес. Просто он ему не нужен. Здесь отношение к роскоши совсем другое: никто не стремится показать, какой он богатый или, как говорят в России, крутой. Впрочем, понятие «богатство» очень неоднозначное. Например, у нас в Улан-Удэ многие семьи даже такому металлолому позавидовали бы – можешь представить, какая там нищета…

– Да уж, представляю, – посочувствовал я. – Кстати, я думал, что ты все еще живешь в Бурятии – поверил старым байкам на сайте. Знаешь, как я был шокирован, когда ты велел мне приезжать в Индию! Ты-то сам как сюда попал?

– Это долгая история и, наверное, не очень интересная, – сказал Абармид, внимательно вглядываясь в темную дорогу. – Но если коротко, то могу сказать, что попал сюда «по буддистской линии». Дело в том, что в Индии и Бурятии буддизм находится на особом положении: у нас глава правительства – буддист, а здесь живет Далай-лама, которого считают нынешним воплощением Будды. На этой почве буддистские сообщества двух республик подружились и начали обмениваться опытом выживания в современном мире. Глава нашего дацана послал меня с миссией в Индию, и вот я здесь уже три года, налаживаю связи с общественностью. Как сегодня говорят, занимаюсь пиаром.

– Мне казалось, ты исключительно целительством занимаешься, шаман, – признался я. – А ты вон как размахнулся!

– Исцеление тела – это всегда работа один на один с клиентом, а исцеление души можно проводить в планетарных масштабах, – сказал Ашатаев. – По сути, буддизм сегодня возвращает здоровье душе всего человечества.

– Как даос, я придерживаюсь индивидуального подхода, – проворчал я, заранее ревнуя Абармида к его общественной деятельности. – Надеюсь, твой буддизм не помешает лечению моего тела? И не надо агитировать меня заниматься оздоровлением души – мне сейчас не до того!

– А без оздоровления души ни о каком исцелении тела не может быть и речи, – мягко возразил Ашатаев. – Но об этом мы побеседуем позже, хорошо?

– Ладно, уговорил, – кивнул я, чувствуя, что начинаю клевать носом и терять нить беседы. – Если я сейчас усну, разбуди, когда приедем…

И меня вырубило еще до того, как я окончил фразу.

Глава третья

Проснулся я от сильнейшего толчка: сначала машину подбросило в воздух, как на ухабах, а потом она остановилась, причем настолько резко, что меня чуть не вынесло через лобовое стекло. Я испуганно взглянул на Абармида – уж не уснул ли он, часом, за рулем? – но тот как ни в чем не бывало выключил зажигание и сказал, что мы на месте.

Мы вылезли из авто на какой-то узкой, темной улице, сплошь заваленной грудами мусора – его было хорошо заметно и без освещения. Абармид повел меня к одному из домов, которые тесно лепились друг к другу. Здание было белым, поэтому казалось, что его стены сами излучают свет во мраке.

Нырнув в арочный проход, мы обошли дом кругом и остановились перед массивной дверью. Ашатаев вытащил из кармана ключ и фонарик, посветил в замочную скважину и бесшумно отворил дверь.

– Друг дал ключи от нежилых помещений, чтобы мы могли действовать независимо и не разбудили хозяев, – объяснил гид, пропуская меня вперед. – Будем с тобой ночевать на складе.

– Где угодно, лишь бы поскорее вытянуть ноги, – сказал я, невероятно измотанный путешествием – оно ведь длилось целые сутки.

В скудном голубоватом свете мы взобрались по крутой лестнице на третий этаж и попали в узкий и длинный коридор с рядом дверей, ведущих в полуоткрытые комнаты. Это напоминало советскую коммунальную квартиру.

Абармид подтвердил, что когда-то здесь жила целая семья, но сейчас тыльную часть дома используют для хранения товара. Он открыл первую от входа дверь и, осветив фонариком комнату, широким жестом пригласил меня внутрь. «Наш гостиничный номер!» – объявил Ашатаев.

В нос ударил запах вековой пыли. В луче света было видно, как тысячи потревоженных пылинок взмывают вверх и начинают кружиться в воздухе.

– Сейчас попробую найти выключатель, – сказал Абармид, – должно же здесь быть электричество.

Пока Ашатаев бродил лучом по стенам нашего номера, я смутно разглядел его убранство – оно состояло из мешков на полу и шкафов, забитых пакетами. В дальнем углу стояла двуспальная кровать с помпезной спинкой. Сквозь тюки я пробрался в глубь комнаты и устало опустился на постель.

Поиски выключателя заняли массу времени, но в конце концов Ашатаев радостно вскричал: «Нашел!» – и посветил фонариком в пол рядом с дверью, где тот притаился. Абармид наступил ногой на выключатель, и я зажмурился от яркого света, залившего комнату.

В ту же секунду заработал висевший прямо над кроватью вентилятор – допотопный агрегат с мощными лопастями. Этот монстр оказался весьма кстати в помещении, где, как я выяснил, нет ни единого окна: он хоть немного охлаждал комнату и разгонял по углам пыль.

– Только в Индии электрик мог пристроить выключатель на полу, ни одному европейцу такое в голову не придет, – засмеялся Абармид. – Но самое интересное, что одной кнопкой включается и освещение, и вентилятор.

– Постой! Ты хочешь сказать, что если мы погасим светильник, то вентилятор уже не сможет работать? – воскликнул я. – Бедные наши легкие! Не возражаешь, если мы будем спать при свете?

– Да мне-то что! – хохотнул Абармид. – Лишь бы тебе не мешало.

– Кажется, мне сейчас даже танки под окном не помешают, – сказал я, снимая наконец куртку и ботинки, совсем неуместные в этом климате.

Перед тем, как лечь спать, я осмотрел содержимое шкафов: мне было любопытно, чем торгует друг Ашатаева. Все полки были завалены большими и малыми пакетами с бусинами самых разных размеров. В пыльных целлофанах они казались тусклыми и маловыразительными, но когда я ладонью стер толстый слой пыли с одного из них, крупные шарики заиграли в свете всеми красками морской волны.

Здесь были наборы с пурпурными, алыми, лазурными, фиалковыми бусинами. Одни были однотонные, другие – с прожилками или пестрые. Некоторые смотрелись просто, но были и такие, что наводили на мысль о настоящих драгоценностях.

– Да мы, похоже, попали в лавку Али-Бабы! – усмехнулся я.

– Ну, это так – дешевка, бижутерия, – отозвался Ашатаев. – А вот в мешках на полу, подозреваю, настоящие сокровища. Вообще-то мой друг – рубиновый король. Несколько поколений его предков занимались добычей и огранкой драгоценных камней, а он с братом продолжает семейный бизнес.

Абармид опустил ноги на пол и подтянул к себе один мешок. Развязав его, он зачерпнул ладонями горсть красивых камней розовато-красного цвета. Тотчас же вокруг его рук возникло свечение – это из центра каждого камня исходили лучи, порождающие мягкое сияние.

– Да, так и есть, это звездчатый рубин, – сказал мой гид. – Ты знаешь, что его называют «камень йоги»? У него, как у человека, семь чакр. В каком-то смысле он живой. Вот, возьми один, подержи немного.

Я взял из ладоней Абармида довольной крупный камень, прохладный на ощупь. Пока я держал рубин в руках, рассматривая прекрасные игольчатые лучи, прохлада начала распространяться по всему телу – от пальцев рук до шеи и дальше по позвоночнику до самых стоп. Учитывая жару в помещении, это было очень приятно. Я даже почувствовал себя немного бодрее и сказал об этом Абармиду.

– Ничего удивительного, – отозвался тот, – рубин обладает магическими свойствами. Если его положить рядом с ядовитым веществом, он тут же потускнеет и станет похож на обычную гальку. Благодаря этому камню многие королевские особы остались в живых, когда их пытались отравить.

– Никогда не слышал об этом, – сказал я. – Но мне кажется, рубин обладает и целебными качествами. Так ведь?

– Конечно, – кивнул Ашатаев. – Можешь положить камешек под голову – уснешь как убитый, а утром будешь огурцом. И вообще, возьми на время себе, пригодится. Потом я верну его хозяину.

– О, правда можно?! – воскликнул я, сильно обрадованный: за несколько минут я успел породниться с рубином, лежавшим у меня на ладони.

– Можно, можно, – уверил меня Абармид. – Мой друг не обидится и уж точно не обеднеет. Вот эти камни, что я держу, после окончательной огранки будут стоить от двух до пяти тысяч долларов каждый. Это уже целое состояние. А можешь представить стоимость всех рубинов в мешках?

– Стоимость представить могу, – ответил я, устраиваясь прямо в одежде в дальнем углу кровати. Я положил рубин под голову и с блаженством закрыл глаза. – Одного не могу понять: отчего рубиновый король не купит себе приличное авто? Ведь он же в один день разобьется на своем драндулете.

– Наверное, чтобы понять это, нужно самому быть рубиновым королем, – предположил Абармид и ссыпал сокровища обратно в пыльный мешок. – Или, по крайней мере, родиться и всю жизнь прожить в Индии. Спокойной ночи!

– Ага, и тебе тоже, – сказал я, накрыл лицо курткой и провалился в сон.

Мы проснулись на рассвете. Проспав всего три часа, я чувствовал себя необыкновенно свежим и полным сил. Было от чего уверовать в целебные свойства моего нового друга – звездчатого рубина.

Выйдя из «ночлежки», мы обошли здание, и Абармид сунул ключ под резиновый коврик у парадной двери. Я бросил ироничный взгляд на жилье миллиардера. Белый дом, во мраке испускавший таинственное свечение, сейчас выглядел далеко не так романтично. Судя по облезлым стенам, его много лет не ремонтировали.

Впрочем, он не слишком отличался от соседних построек: старые, тесно жавшиеся друг к другу, они, казалось, вот-вот рухнут от немощи. У некоторых домов верхние этажи находились в полуразрушенном состоянии.

– Такое ощущение, что мы попали в трущобы, – вслух подивился я, озираясь по сторонам. – Центр столицы, а вокруг сплошные руины. Тут что, люди вообще никогда не делают ремонт?

– Наоборот, здесь все время кто-то что-то строит, – возразил Ашатаев. – Когда у владельцев домов есть средства, они надстраивают целые этажи. Деньги иссякают – строительные работы прекращаются до очередного финансового вливания. По-моему, все логично.

– Ну хорошо, а почему бы хоть изредка не делать косметический ремонт? – не унимался я. – Побелить стены хотя бы? Черт-те что ведь, а не улица!

– Да кого они волнуют, эти стены?! Здесь на внешний вид никто не обращает внимания. Индийцы вообще не заморачиваются на этот счет. У них понятие комфорта в корне отличается от европейского.

– Это очень заметно, – фыркнул я. – Уж не поторопился ли я с решением остаться в этой стране навсегда?

– Уверен, пройдет немного времени, и тебе тоже станут до фонаря всякие бытовые мелочи. Потому что ты научишься видеть главное.

– А главное – это что? – полюбопытствовал я.

– Главное – это сама жизнь, – сказал Абармид. – Нужно каждое мгновение присутствовать в ее потоке, не выпадать из него ни на секунду. А если будешь забивать голову ерундой, постоянно думать о том, как купить модный автомобиль или сделать евроремонт, то жизнь пройдет мимо. Ты так и умрешь, не ощутив ее дыхания. Так и не поймешь, в чем ее смысл.

– А ты-то сам понял, в чем ее смысл? – спросил я не без вызова: слишком уж легко шаман втоптал в грязь европейские представления о жизненных ценностях.

– Давным-давно понял, – спокойно сказал Абармид, не реагируя на мой задиристый тон. – Правда, для этого мне пришлось пройти ряд жестких испытаний. Но в конечном счете игра стоила свеч.

– Расскажешь? – попросил я, успокоенный его безмятежностью.

– Хорошо, – согласился тот. – Сейчас сядем где-нибудь в кафе, и я тебе за завтраком поведаю свою историю.

Глава четвертая

Кафе находилось прямо напротив дома «рубинового короля», в таком же непрезентабельном здании с недостроенным верхом. Мы просто перешли дорогу, которую медитативно подметал дворник в белоснежных шароварах и белой чалме. Видать, он потратил на уборку немало времени, потому что вороха мусора, лежавшего на улице ночью, были уложены в огромные полиэтиленовые мешки – они стояли как раз у открытых дверей кафе.

Внутри помещение выглядело гораздо уютнее, нежели снаружи. Мы сели за столик у стены, где висел портрет какого-то горделивого индийца с седыми усами и красным пятном во лбу. Абармид сказал, что это портрет человека, открывшего ресторан сто лет назад – дедушки нынешнего владельца.

Ашатаев подозвал молодого официанта и заказал горячие лепешки роти и чапати, к ним несколько соусов и сиропов, а также велел сварить густого черного чаю с сахаром. Пока на кухне готовили завтрак, Абармид вкратце рассказал мне историю своей жизни.

В девяностых годах прошлого века шаман был весьма преуспевающим бизнесменом. В то время Абармид считался одним из богатейших людей в Улан-Удэ – слова «У меня нет денег» были для него лишены всякого смысла. На пике предпринимательской деятельности он женился, нажил двоих детей, и долгое время в его семейной жизни царила та же идиллия, что и в бизнесе.

Ко всему прочему, Ашатаев слыл выдающимся спортсменом, одним из лучших борцов страны. От профессиональной спортивной карьеры он отказался, но регулярно принимал участие в любительских соревнованиях и всегда побеждал: силищи был необыкновенной. Казалось, судьба чрезвычайно благоволила к молодому человеку и с готовностью выполняла все его прихоти.

Однако это была лишь прелюдия к драматическим событиям в жизни Ашатаева – событиям, надолго ввергнувшим его отлаженное существование в пучину хаоса и беспросветного отчаяния.

Однажды вечером, будучи совершенно трезвым, Абармид случайно угодил под колеса «Камаза». Его так переломало, что врачи даже не надеялись на какой-то иной исход, кроме летального: «Такие повреждения несовместимы с жизнью», – заявили медики жене Ашатаева.

Вопреки всем прогнозам он выжил, однако ноги были полностью парализованы: грузовик раздробил ему нижний отдел позвоночника.

В жизни Абармида наступила черная полоса – без движения, без работы, без друзей, без особых надежд на выздоровление. Надо отдать должное жене, она положила все силы на то, чтобы супругу вернули здоровье: обращалась к самым знаменитым докторам и настаивала на самых современных и дорогостоящих методах лечения.

Кое-чего врачи добились: после десятка операций собрали по кусочкам позвоночник, а спустя год интенсивной терапии Абармид стал слегка шевелить пальцами ног и даже сгибать их в коленях. Но о том, что он снова будет ходить, не могло быть и речи.

Все сбережения, накопленные за годы предпринимательства, разошлись на лечение, и семья осталась без средств к существованию. Тогда Ашатаев решил, что пришла пора собирать долги с друзей, которым он щедро занимал деньги в пору процветания. Составил список должников и начал засылать жену то к одному, то к другому с просьбой вернуть такую-то сумму.

Оказалось, к тому времени друзья напрочь забыли и о самом Абармиде, и о его былых благодеяниях – ни одна душа не пожелала отдать даже малую часть денег, хотя бы просто из сочувствия к его отчаянному положению. Бедную женщину отовсюду с позором гнали и чуть не плевали в лицо. Орали вслед, обвиняя в вымогательстве, и грозили физической расправой, если они с мужем еще раз осмелятся предъявить финансовые претензии.

В доме воцарились нищета и голод. Жена выбивалась из сил, зарабатывая копейки на еду, а некогда всесильный Абармид ничем не мог ей помочь.

Как-то раз супруга забрала детей и поехала в родную деревню навестить мать. Лежа в кровати, Ашатаев привычно делал гимнастику для верхней части тела и разрабатывал ноги: массировал, сгибал и разгибал в коленях, поочередно притягивал руками к груди, – как вдруг ему приспичило сходить по большой нужде. Казалось бы, никаких проблем, памперс всегда на нем, но тут случилось неожиданное. Абармид услышал голос, который четко и ясно сказал ему на ухо: «Быстро встал и пошел в уборную».

Отроду не веривший ни в духов, ни в привидения, Ашатаев так испугался, что от страха едва по привычке не сходил под себя, но голос крикнул ему, на этот раз в другое ухо: «Ты что, не понял?! Встал и пошел!»

От ужаса у бедняги вздыбились волосы, и, лишь бы только не слышать жуткие вопли бестелесного создания, он сидя развернулся на ягодицах и руками сбросил ноги вниз.

А потом, не отдавая себе отчета в том, что делает, Абармид поставил стопы на пол и, держась за спинку кровати, оторвал зад от постели. Ноги были абсолютно чужие – ватные, почти бесчувственные, от слабости исходящие противной мелкой дрожью, – но они держали на себе груз всего тела и не давали ему рухнуть вниз.

Держась за стенку, Ашатаев крошечными шажками начал передвигаться к туалету. Был уверен, что ноги не выдержат, откажут и он позорно свалится на пол. Однако произошло чудо: спустя, как ему показалось, целую вечность он добрался-таки до уборной и упал на стульчак, не веря, что проделал такой длинный путь самостоятельно, без чьей-либо поддержки.

А когда осознал это, разрыдался от невыразимого счастья: он уже знал, что снова будет ходить! Знал благодаря какому-то запредельному чувству, что это были его первые шаги к новой жизни и что она будет разительно отличаться от прежней.

В этой жизни не будет богатства, погони за деньгами и спортивными победами, но вместо привычных вещей появится нечто такое, что наполнит его существование доселе неведомым смыслом. И это нечто будет настолько больше, значительнее бывших ценностей, что ему даже в голову не придет променять его на все блага материального мира, вместе взятые. Вот такое озарение пережил Ашатаев, впервые за несколько лет сидя на унитазе.

По-настоящему Абармид начал ходить лишь полгода спустя, но все эти месяцы были наполнены изматывающими тренировками. Он часами нарезал круги по комнатам: сначала на костылях, потом с палочкой, затем без всякой опоры, а еще позже стал навешивать на себя утяжелители, чтобы полностью вернуть ногам былую силу.

Об этой работе не знал никто, кроме жены и детей, но однажды наступил день, когда весь город узнал о его возвращении к жизни. В тот день Ашатаев взял список должников, когда-то написанный для супруги, и начал делать обход своих знакомых.

Первым он навестил приятеля, жившего на соседней улице в красивом двухэтажном особняке – дом был построен не без содействия Абармида. Когда хозяин открыл дверь, он даже не сообразил, что произошло в следующий момент: нос вдруг пронзила ужасная боль, мир опрокинулся вверх тормашками, а откуда-то сверху нависло отрешенное лицо человека, которого все считали пожизненным инвалидом. Сквозь красную пелену он увидел, как Ашатаев занес над ним ногу, бывшую, по слухам, абсолютно безжизненной, а потом ощутил, как эта нога в сапоге сдавила ему грудь – да так, что стало невозможно дышать.

– Ну, сколько ты там мне задолжал? – удивительно спокойным голосом произнес гость. – Три тысячи баксов? Так уж и быть, проценты за три года брать с тебя не буду. Близкий друг, как-никак…

Бережно уложив во внутренний карман деньги, что со слезами на глазах вынул из сейфа окровавленный владелец особняка, бывший мастер спорта отправился на рынок: там содержала ларек предпринимательница средней руки – в свое время Абармид помог ей открыть дело и твердо встать на ноги.

Сказать, что при виде нежданного посетителя торговка была шокирована – значит ничего не сказать. Ее обуял такой ужас, будто она увидела человека, которого накануне проводили в последний путь. Возможно, бедняжка решила, что «вурдалак» сейчас заживо ее съест или прибьет на месте.

Понятно, что ни убивать, ни даже бить ее Ашатаев не стал – хоть и гнида, а все-таки женщина. Он просто устроил в ларьке погром: повыбивал оконные стекла, с мясом вырвал дверцы холодильников, опрокинул прилавок и изуродовал кассовый аппарат, а напоследок уничтожил весь товар, яростно растоптав дорогостоящие продукты своими якобы парализованными ногами.

– Ты давай подсуетись, к вечеру наскреби сколько там мне должна, а я часиков в семь еще раз загляну, – самым миролюбивым тоном сказал Абармид.

Он вытащил из холодильника уцелевший пакет молока, прихватил пару сырков – перекусить в обеденный перерыв – и, сверившись со списком, пошел взимать дань с очередного должника…

К ночи в карманах Ашатаева оказалось столько денег, сколько человек с приличным окладом тогда получал примерно за год работы. В доме наконец появилось вдоволь еды, нищета отступила – казалось бы, все нормализовалось.

Только ни с того ни с сего Абармидом овладела странная апатия, какой у него сроду не было. По характеру необыкновенно деятельный человек, он впервые в жизни ничего не хотел делать, целыми днями валялся в постели («по привычке», грустно шутила жена) и блуждал взглядом по потолку. Вставал только для того, чтобы поесть и сходить в туалет; на робкие предложения супруги прогуляться по городу отвечал презрительным молчанием.

Через несколько недель апатия переросла в тяжелую депрессию, и Ашатаев перестал выходить даже к столу. Взгляд его стал неподвижным, он часами мог, не мигая, смотреть в одну точку, никак не реагируя на домашних.

Однажды поутру жена проснулась и не обнаружила Абармида в постели. Сначала она обрадовалась, подумала, что супруг наконец-то пришел в себя и побежал на улицу делать утреннюю зарядку. Однако потом увидела, что вся его одежда по-прежнему сложена на стуле, а обувь стоит в прихожей.

Женщина страшно испугалась: а вдруг кто-то из знакомых решил отомстить Абармиду за налет и ночью расправился с ним или взял в плен, чтобы потом потребовать с нее выкуп?

Не позволяя себе впасть в истерику, она вызвала милицию, и спустя несколько часов пропавшего обнаружили в парке на краю города. Он был в состоянии, близком к помешательству: посиневший от холода, валялся в одних трусах на опавшей листве, бил себя по щекам и умолял невидимых мучителей прекратить курить и стучать в барабаны. Милиционеры доставили Ашатаева домой и велели жене, уже отчаявшейся увидеть его живым, вызывать санитаров психбольницы.

Она сначала хотела именно так и поступить, но передумала. Позвонила деду Абармида – тот был шаманом в пятом колене – и, вкратце обрисовав ситуацию, пригласила в гости: а вдруг он сможет своим «колдовством» вернуть внуку разум? Старик проворчал в трубку, что звать нужно было раньше, еще до того, как парень попал под колеса грузовика, однако пообещал приехать ближайшим рейсовым автобусом.

Женщина вздохнула с облегчением: она боялась, что родня супруга пошлет ее подальше точно так же, как когда-то он сам, ненавистник всякого «мракобесия», послал своих предков, запретив им появляться на пороге дома.

К приезду деда Абармид успел прийти в себя. Дрожа от холода, он сидел в шерстяном спортивном костюме под тремя одеялами и непрерывно хлюпал носом. Жена уверяла, что он простыл, когда в беспамятстве носился голышом по улицам, но супруг упрямо твердил, что это аллергический насморк: мол, в доме ужасно накурено и он не может дышать.

Старик-шаман, однако, поставил свой диагноз. Едва взглянув на Абармида, он сухо сказал:

– Ну что, внучек, могу тебя поздравить – у тебя шаманская болезнь. Как ни бегал ты от нас, как ни плевался, но от судьбы не уйдешь. Теперь у тебя только два пути – либо стать шаманом, как все в нашем роду, либо умереть.

– От чего умереть? – насмешливо скривился Ашатаев. – От соплей?

– Да, – последовал краткий ответ.

– Слышь, дед, – раздраженно вскрикнул молодой человек, – какого черта ты приперся? Мне и так хреново, хреновей некуда, а ты еще своими сказками масла в огонь подливаешь. Сам, знаешь ли, разберусь со своим здоровьем.

– Не разберешься, – сурово проговорил шаман. – Но выбор всегда за тобой. У твоего отца тоже был выбор, и он тоже решил идти своим путем. Куда это его привело, сам знаешь.

– Дед, уйди, прошу тебя, – устало попросил Абармид, трубно сморкаясь в мокрый платок. – У меня нос совсем не дышит, я не могу разговаривать.

– Хорошо, внук, я ухожу, – спокойно сказал тот, вставая. – Выкарабкивайся сам. Но если все же надумаешь, звони в любой момент. Да, еще: повесь над кроватью этот амулет, он будет тебя охранять. И даже не станет читать нотации.

Старый шаман снял с шеи золотой и серебряный диски, сцепленные черным бархатным шнурком, и протянул оберег внуку. Тот молча отвернулся и закрыл глаза. Улыбнувшись краешками рта, дед положил подарок на постель и бесшумно вышел из комнаты…

Три месяца у Абармида не переставая текло из носа. Слизистая перестала что-либо ощущать, кожа вокруг носа воспалилась и ныла от бесконечного сморкания – врачи же с их мазями и таблетками были бессильны облегчить его страдания. Несчастный переводил в сутки десятки платков и полотенец, жена не успевала их стирать и сушить. От насморка стала непрерывно болеть голова, поэтому Ашатаев не мог спать по ночам.

Вдобавок ко всему у него начались слуховые галлюцинации: чудилось, что кто-то все время шепчет на ухо неразборчивые слова, а на улице будто бы день и ночь бьют в барабаны.

Жизнь снова превратилась в сущий ад. Абармид понял, что еще немного, и он сойдет с ума. На четвертом месяце мучений не выдержал и позвонил деду.

– Сдаюсь, – без предисловий сказал он в трубку. – Делай со мной что хочешь, только избавь от напасти.

Эти слова рассекли жизнь Ашатаева напополам. Произнеся их, Абармид вступил в новую эпоху своего бытия – эпоху шаманизма. Чтобы выжить, ему пришлось научиться существовать по правилам мира, населенного духами, но это означало, что отныне вход в «сад земных наслаждений» был ему заказан. Любая попытка вернуть былое материальное процветание неминуемо привела бы его к гибели, и Абармид сделал свой выбор в пользу жизни…

– Вот так благодаря насморку я стал нищим шаманом, – со смехом сказал Ашатаев, наливая себе пятую чашку чая. – Не скажу, что мне это легко далось. Хотя, наверное, не так уж и сложно. К тому моменту я ведь уже прошел и через голод, и через предательство близких, и через физическую немощь – оставалось только потерять семью. Но со временем и это произошло. Жена не смогла больше жить в нищете, без всякой надежды на будущее. Кроме того, думала, что у меня окончательно поехала крыша. В общем, однажды она собрала детей и сказала, что уходит от меня навсегда. Как я мог ее остановить? Мой новый путь действительно был слишком тяжелый, и я не мог требовать, чтобы она мучилась со мной до конца дней.

– Послушай, Абармид, – осторожно произнес я, – а мне что, для исцеления тоже придется стать чем-то вроде шамана?

– Нет, не придется, – сказал Ашатаев. – На тебе нет шаманского знака.

– Это радует, – с облегчением выдохнул я. – Значит, ты просто вылечишь меня, и дальше я смогу жить по-прежнему?

– Я еще не знаю, разрешат ли мне вообще заниматься твоим лечением, – возразил он. – Духи по поводу тебя молчат. Информация о твоей болезни окутана какой-то завесой, и я не могу сквозь нее пробиться.

– И что же мы будем делать? – с тревогой спросил я.

– Мы поедем в один храм, довольно далеко отсюда, и там священники вынесут свой «приговор» – можно ли мне тебя лечить или нет.

– Когда поедем? – поинтересовался я. – Сегодня? Завтра?

– Нет, – покачал головой Абармид. – Не сегодня и не завтра. Поедем, когда скажу. А сейчас нам нужно заселиться в гостиницу. Так что, если ты уже все доел, мы можем выдвигаться.

И он знаком попросил официанта принести счет. К моему удовольствию, получилось совсем недорого.

Глава пятая

Гостиница “Hotel Relax” имела довольно свежий вид: стены ее были недавно побелены, над окнами фасада нависали приветливые козырьки, а перед входом красовались высаженные в клумбах цветы. Открытые террасы и балконы на верхних этажах тоже были заставлены горшками с густой зеленью.

Миниатюрное фойе с мраморным полом было украшено напольными вазами из блестящего металла и инкрустированными шкафчиками. Обилие мелких предметов интерьера – бронзовых статуэток, старинных светильников, пепельниц – создавало здесь весьма экзотическую, но уютную атмосферу.

Из-за стойки администратора выбежал мужчина в наполовину расстегнутой шелковой рубахе – это был хозяин гостиницы. Он устремился к Абармиду, улыбаясь во весь рот и едва не приплясывая. Весь вид мужчины говорил о том, что утренний визит шамана бесконечно его обрадовал.

– Dillee mein aapaka svaagat hai! – воскликнул он по привычке на хинди и сердечно обнял Ашатаева; потом, обращаясь ко мне, добавил по-английски со своим непередаваемым национальным акцентом: – Welcome to Delhi! ¹⁰

Заключив мою ладонь в обе руки, индиец долго ее тряс и по ходу объяснял, что знает Абармида уже много лет и что друзья такого великого человека – это и его друзья, поэтому он, дескать, сделает все возможное, чтобы я запомнил отель на всю жизнь.

Не выпуская моей руки, этот в высшей степени дружелюбный человек подвел меня к стойке и выложил на нее гостевую тетрадь, которая размерами больше напоминала амбарную книгу. Протянув нам ручку, он попросил расписаться и, сияя улыбкой, поинтересовался, не желаем ли мы сразу оплатить сутки проживания.

Когда хозяин получил свою тысячу рупий, блеск в его глазах неожиданно погас, а улыбка исчезла с лица, словно ее никогда там и не было. Он небрежно выдал нам ключ от номера на третьем этаже и с самым равнодушным видом ушел в служебное помещение.

Меня огорошила столь внезапная перемена в настроении хозяина. Пока мы преодолевали высоченные лестничные пролеты с глиняными горшками на каждой ступеньке, я осторожно спросил Абармида:

– Я что-то не то сделал или сказал? Отчего он так скис-то? Может, обиделся, что чаевые не дали?

– Так он же получил свое – зачем ему дальше разыгрывать спектакль? – сказал Ашатаев. – В Индии везде так будет, привыкай. Как только поймут, что ты готов выложить деньги, сразу встанут на голову, запоют сиреной и заставят раскошелиться. Но едва заплатишь, про тебя тут же забудут, и это совершенно нормально. Сам посуди: не может же каждый покупатель числиться у торговца в близких друзьях? Не можешь же ты ожидать от него пожизненной любви?

– Но ведь это нечестно, – проворчал я, принимая неприкрытое лицемерие хозяина как личное оскорбление. – Я же думал, что он к нам со всей душой.

– Не поверишь, но парень действительно подошел к нам со всей душой, – смеясь, сказал этот знаток индийской психологии. – И реально наслаждался общением с нами. Он с удовольствием прожил несколько минут здесь и сейчас. Индийцы – мастера жить настоящим моментом. И ты тоже этому учись.

– Чему мне нужно учиться? – возмутился я. – Притворяться, что человек, к которому я абсолютно равнодушен, мой лучший друг?! Нет уж, уволь.

– Эх, ничего ты не понял, – вздохнул Абармид, распахивая резную дверь, что вела в холл на нашем этаже. – А еще даосом себя называешь! Ладно, когда-нибудь и до тебя дойдет, о чем я говорил…

Неприхотливость индийского быта не переставала поражать. Во многих отношениях условия проживания в отеле-люкс были такие же, как и в «ночлежке», откуда мы недавно ушли. Взять хотя бы пресловутые выключатели. Слава богу, в нашем номере они находились не на полу и даже не на потолке, а традиционно – на стене. В ряду их было штук десять, но работал лишь один, притаившийся где-то ближе к центру.

Больше раздражал древний кондиционер: он тарахтел так, что невозможно было расслышать собеседника. Абармид пытался отключить адскую машину всеми разумными способами, но под конец сдался и был вынужден потревожить персонал.

В номер прибежал парень. Узнав, что именно нас беспокоит, он пожал плечами, воскликнул “No problem” и, открыв нерабочий холодильник, что-то щелкнул на тумблере, хранившийся внутри. Комнату немедленно заполнила восхитительная тишина.

На том же тумблере он ткнул пальцем еще в какую-то кнопку, и с мягким шуршанием начали вращаться лопасти вентилятора, висевшего над нашей с Абармидом двуспальной кроватью – оказалось, что односпальных коек в индийских отелях нет по умолчанию, и с этим мне тоже пришлось смириться.

Отельного паренька пришлось вызвать еще раз, когда обнаружилось, что после душа нам нечем вытереться. Расторопный служащий принес пару банных полотенец, но они выглядели так, будто ими не единожды вытирали ноги. Я подозрительно спросил, не пользовались ли этими несвежими тряпочками предыдущие постояльцы, на что парень жизнерадостно заявил: «Все no problem, полотенца почти совсем чистые».

Брезгливо осушив тело одним из них, я вслед за Абармидом вышел из сумрачного номера на балкон – там вовсю сияло утреннее солнце. Шаман заказать чай: подвижный отельный мальчик принес на подносе начищенный медный чайник, фарфоровые чашки и сахарницу с кусками свежего фруктового сахара – Ашатаев сказал, что здесь его едят вместо мармелада.

– Итак, Абармид, какие у нас планы на будущее? – поинтересовался я, полагая, что он предложит тут же начать обследование моего организма – энергетическое, духовное, или как там это называется в шаманских кругах.

– Да особо никаких, – лениво отозвался тот, откинувшись на чугунной спинке стула и щурясь на солнце. – Потихоньку будем приручать тебя к индийской действительности.

– Да? А мне казалось, что есть более важные дела, – скрывая порыв возмущения за вежливым тоном, сказал я. – Например, мое здоровье.

– Друг мой, наш мир устроен так, что ни одно дело в нем не важнее любого другого, – небрежно произнес Ашатаев, внимательно посмотрев на меня. Я почему-то стушевался под этим взглядом. – Ни один момент не важнее любого другого. И ни одно существо тоже. Люди слишком уж серьезно относятся к себе и к тому, что они делают – это так смешно.

– А как еще я должен к себе относиться? Мне, может, жить осталось несколько месяцев! – с горячностью воскликнул я, и от жалости к себе у меня чуть слезы не навернулись на глаза. – Или тебе смерть кажется просто забавой?

– Нет, что может быть забавного в смерти? – пожав плечами, буднично сказал тот. Еще больше откинувшись на спинке, Абармид закинул ноги на стол и в этой расслабленной позе сцепил пальцы на затылке, поддерживая голову. – Но и ничего особенного в ней тоже нет. Смерть ничуть не важнее любого другого события в мире. Это люди наделили ее ужасными чертами и придумали страшные картинки, чтобы пугать ею детей с самого рождения.

– И как же ты предлагаешь к ней относиться, хотелось бы мне знать? – хмурясь, спросил я. – Как к чистке зубов?

– Почему бы и нет? – безмятежно отозвался тот. – Но лучше воспринимать ее как приключение. Или даже как игру, развлечение. Так следует относиться ко всему на свете. Жизнь, смерть, мусор на дороге, нищета, богатство, звери, люди – абсолютно все равны. И абсолютно все неважно.

– Абсурд какой-то, – проворчал я, недовольный его уничижительной идеей «всеобщего равенства». – А что же тогда важно?

– Важно лишь, присутствует или не присутствует дух в том, что ты видишь, и в том, что ты делаешь.

– Знаешь, слово «дух» для меня слишком уж абстрактно, – сказал я. – Как я пойму, присутствует ли дух в том, что я делаю, если не имею ни малейшего представления о том, что это такое?

– В мире есть то, чего нам не дано знать. Люди даже не знают, кто они на самом деле. Ты – загадка. Как и я. Как и все сущее во Вселенной. Но дух – это величайшая загадка мироздания. Мир духа скрыт за повседневностью, за миром обыденных вещей. Однако он то и дело прорывается к нам. И мы прорываемся к нему, чаще всего неосознанно. Нам не дано знать, что такое дух, но все же мы можем иметь с ним дело. Как только ты научишься его распознавать, сразу станешь зрячим. Глаза духа дают истинное зрение.

– Значит, именно благодаря присутствию духа ты сумел узнать мой чемодан в аэропорту? – спросил я, чувствуя, что знакомое с детства выражение вдруг приобрело новое, мистическое значение. – Ты увидел его глазами духа?

– Ну да, именно так, – кивнул Ашатаев и неожиданно воскликнул: – О, я смотрю, в тебе происходят изменения!

Не знаю, о каких изменениях во мне говорил Абармид, но в тот момент мне почудилось, что он сам начал трансформироваться. Тело шамана вдруг потеряло твердые очертания: контуры чуть расплылись, будто нарисованные неуверенной рукой начинающего художника, а вокруг головы и рук возникло зыбкое голубоватое свечение. Его голос тоже странно преобразился – приглушенные звуки словно проходили сквозь толщу воды:

– Закрой глаза и повторяй про себя: «Дух, мне нужен дух, мне нужно присутствие духа».

Я послушно сомкнул веки и начал произносить эти слова снова и снова, пока не услышал собственный голос, идущий как бы со стороны, точнее, со всех сторон сразу: фразы зазвучали вразнобой, словно их записали на разные треки и стали одновременно воспроизводить через несколько динамиков. Пораженный стереоэффектом собственной внутренней речи, я перестал проговаривать слова, но они как ни в чем не бывало продолжали звучать сами по себе.

Потом я вдруг явственно ощутил, что во мне есть некий другой я – мой двойник и в то же время существо, бесконечно превосходящее размерами и жизненной мудростью. Я понял, что пробудилась какая-то глубокая, древняя, непостижимая часть моей личности…

Оглушительно хлопнув в ладоши, Абармид вывел меня из транса. Он с любопытством смотрел на мою левую ладонь. Тоже невольно на нее взглянув, я увидел, что пальцы у меня сложены в прана-мудру – жест, который накануне я интуитивно выбрал в качестве защиты.

– Ох ты! – изумился я. – Как так вышло?! Я же ничего не делал специально!

– Это и есть работа духа, – просто сказал Абармид. – Он сам направляет тело куда следует. Главное, не мешать ему.

– Значит, мне все же удалось прорваться в мир духа? – воскликнул я, гордый своим достижением.

– Ну да, правда, не без моей помощи, – усмехнулся шаман. – Но раз уж ты его сумел почувствовать, то со временем сможешь и сам туда входить.

Он поднялся со стула и сладко потянулся.

– Все, пошли в город, пока не началась жара, – бодро сказал он. – Тебя надо одеть по погоде, а то сгниешь заживо…

***

Наш путь на торговую улицу Мейн Базар пролегал через кафе, где мы завтракали полтора часа назад. Дворник в белом по-прежнему безмятежно махал метлой. Сейчас его работа и вправду казалась не более чем упражнением в медитации, потому что практическая польза от подметания стремилась к нулю: одна за другой открывались лавки, и чистое место тут же покрывалось новым мусором, который, судя по всему, был неотъемлемой частью улицы.

Мусор появлялся благодаря продавцам съестного, что раскладывали свой товар прямо на асфальте, покрытом выцветшими покрывалами, и время от времени перекликались друг с другом. В этот утренний час голоса были слегка приглушены, будто смягченные воздушной дымкой. Казалось, звуки певучей индийской речи пробуждали к жизни живописный квартал с его обшарпанными домами, редким транспортом и первыми прохожими.

Чем дальше мы продвигались к Мейн Базару – «сердцу Дели», тем оживленнее и грязнее становилась улица. Мы завернули за угол, и внезапно она обрушилась на нас вводящим в ступор шумом и гамом, изобилием красок, разномастьем одежд и товаров. Все, что только могло двигаться, пребывало здесь в хаотичном броуновском движении. Люди, машины, вальяжные коровы, тук-туки¹¹ – все были одновременно устремлены в разные стороны, шли, бежали и ехали, путались друг у друга под ногами, лапами и колесами.

Абармид уверенным шагом вел меня сквозь этот бедлам. Я пялился по сторонам и едва успевал увертываться от лихих велосипедистов да отскакивать в сторону, чтобы не уткнуться носом в телегу с сеном, которая словно из ниоткуда возникала прямо перед моим лицом. Скоро посреди этого орущего, гудящего и мычащего светопреставления я стал чувствовать себя как рыба в воде: уже не кривился от отвращения при виде дымящейся коровьей лепешки под ногами и не подскакивал от испуга, если за спиной вдруг раздавался пронзительный звук автомобильного клаксона. Я ощущал себя персонажем компьютерной игры, где на пути к цели нужно преодолеть миллион препятствий, и занятие это доставляло мне какое-то ребяческое удовольствие.

Наконец мы добрались до магазина модной мужской одежды. Продавец – бородатый индиец в чалме – возлежал под навесом на низком прилавке, посреди беспорядочно разбросанного пестрого товара, и лениво жевал бетель. Он явно не собирался вскакивать, чтобы обслужить нас, поэтому Абармид самостоятельно порылся в куче тряпья и с довольным возгласом вытянул из нее безразмерные шаровары на кулиске.

– В таких тебе никакая жара не страшна! – сказал он, протягивая мне штаны, а сам снова нырнул в ворох одежды. На этот раз он извлек серенькую футболку с надписью на английском языке и велел мне ее прочесть. «В этих словах – вся философия индийской жизни», – заявил Ашатаев.

– «No rickshaw, no change money, no hashish, no boat, no silk, no one rupee – no problem!»¹² – вслух прочел я и добавил: – Кажется, до меня начинает доходить, что в Индии все no problem, хоть потоп. И, черт возьми, мне это нравится!

Глава шестая

Абармид сказал, что в Дели мы не будем задерживаться надолго: дескать, смотреть и делать здесь совершенно нечего, поэтому туристы в основном используют столицу как перевалочный пункт на пути к более захватывающим местам. До обеда мы осмотрели парк с древними захоронениями, где по стенам сновали юркие бурундуки, да забежали в парочку храмов.

В одном из них самой любопытной деталью была сюрреалистическая надпись на входе: «Пожалуйста, заботьтесь о душевной чистоте служителей церкви – не давайте им чаевые». А главной достопримечательностью второго оказалось семейство свиней: они уютно расположились в луже у парадной лестницы и приветствовали посетителей святого места дружным хрюканьем. Я вовсе не глумлюсь над религиями других народов, просто индуистская храмовая культура мне бесконечно чужда и неизменно нагоняет скуку.

Гораздо интересней были магазины, куда приводил меня Абармид: шелковая лавка, парфюмерный киоск, ларьки с лучшими индийскими чаями и специями. Владельцы магазинов оказывались хорошими друзьями Ашатаева: ему везде были рады, к нему спешили с распростертыми объятиями и предлагали всяческие угощения, – у меня сложилось впечатление, что у этого бурята полгорода ходит в друзьях.

По просьбе шамана продавцы для меня устраивали шоу с демонстрацией товара: разворачивали на прилавке отрезы тканей из переливчатого шелка, набрасывали мне на плечи тончайшие шарфы и платки; воскуряли сандал, смачивали виски духами с одуряющим ароматом, предлагали испить чай масала из глиняной пиалы, а затем разбить ее у входа в лавку – на счастье. Я ощущал себя центром вселенной и был в восторге оттого, что все это делают ради меня. Разумеется, после этого я не мог уйти с пустыми руками и везде покупал небольшие сувениры, чтобы отблагодарить участников «шоу».

К вечеру я почувствовал, что могу сойти с ума от избытка впечатлений, и попросил Абармида прекратить «безумный шопинг». Кроме того, после почти бессонной ночи меня стало сильно клонить в сон; моим единственным желанием было поскорее добраться до подушки и уснуть до утра.

Но Ашатаев сказал, что нам необходимо заглянуть в один ювелирный магазинчик и оправить мой рубин в золотой кулон на цепочке. «Во-первых, так он не потеряется, а во-вторых, золото усилит целительские свойства камня», – пояснил Абармид. Несмотря на усталость, я согласился: очень уж мне нравился этот камешек, и терять его совершенно не хотелось.

Магазин был небольшой, но роскошно отделанный и явно рассчитанный на богатых покупателей. Дверь перед нами услужливо распахнул швейцар в красном облачении. Вышколенные парни-продавцы, одетые в одинаковые элегантные костюмы, при нашем появлении все как один сложили на груди руки в приветственном жесте – на пальце у каждого красовался брендовый перстень-печатка с логотипом магазина.

За массивным столом, украшенным витыми бронзовыми подсвечниками, восседал хозяин, цветущий индиец с великолепной шевелюрой. Поверх черной рубашки, выгодно облегавшей его атлетический торс, поблескивала серебряная цепь авангардного толка. Увидев шамана, хозяин расплылся в улыбке, вскочил и устремился ему навстречу.

Узнав цель нашего визита, мужчина отвел нас в мастерскую. Она находилась в соседней комнате, скудно освещенной и убого обставленной: здесь был лишь старый стол с ободранной столешницей да продавленный диван. За специальным ювелирным станком работал пожилой индус с седой бородой, а напротив него шлифовал браслет юный помощник. Судя по внешнему сходству, подросток был родственником мастера.

Объяснив старику на хинди, что от него требуется, хозяин оставил нас здесь, а сам ушел, дружески похлопав Абармида по спине и вежливо улыбнувшись мне.

– Your ruby, sir,¹³ – почтительно обратился ко мне мастер, и я протянул ему камень. Почему-то я сделал это очень неохотно, как ребенок, у которого из рук взяли любимую игрушку – вроде бы и знает, что всего на несколько минут, а все равно жаль делиться с другими своим сокровищем.

Мастер опытным взглядом окинул рубин, одобрительно покивал головой, потом поднес к настольной лампе и внимательно осмотрел грани в ярком свете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ну, чего вам, маленькие мерзавцы? (англ.)

Вернуться

2

Слушай, чувак, я не понимаю тебя!.. Я не говорю по-русски. Что вам от меня нужно? (англ.)

Вернуться

3

Что? Я не понимаю! (англ.)

Вернуться

4

Эй, иди домой, козел американский! (искаж. англ.)

Вернуться

5

Пока, ребята! (англ.)

Вернуться

6

На бурятском языке это имя означает «Запредельный, сын Всепомогающего».

Вернуться

7

Индийский плоский хлеб, напоминающий по вкусу лаваш.

Вернуться

8

Выразительные жесты рук, которые составляют неотъемлемую часть индийского классического танца, йоги и изобразительного искусства. Считается, что они направляют природные силы, способствуют развитию духа, расширяют сознание и помогают достичь материального благополучия, так как усиливают поток энергии в теле.

Вернуться

9

Прана-мудра символизирует жизненную силу.

Вернуться

10

Добро пожаловать в Дели! (хинди, англ.)

Вернуться

11

Тук-тук (авторикша, моторикша, мототакси) – трехколесный мотоцикл или мотороллер с тентом, предназначенный для перевозки пассажиров или груза.

Вернуться

12

«Нет рикши, нет сдачи, нет гашиша, нет лодки, нет шелка, нет ни одной рупии – нет проблем!» (англ.)

Вернуться

13

«Ваш рубин, сэр». (англ.)

Вернуться