Э. Хорнанг
Ведьмин холм

Глава I

Неосвященная земля

Контора "Ведьмин холм" была такой же новой, как и дома королевы Анны, которые она сдавала внаем, и почти такой же достойной своего названия. Это был просто деревянный ящик с грубо отлитым шпоном и дверью из гофрированного железа. Внутри три стены были покрыты лаком, но та, что стояла напротив моего прилавка, состояла из зеркального стекла, стоившего сколько, сколько вся остальная конструкция. Отсюда открывался прекрасный вид на улицу, от железнодорожного переезда у станции до второго фонарного столба за поворотом.

Обрамленная и застекленная в большом окне, эта картина не была рассчитана на то, чтобы вдохновить очень молодого человека; и все же мало что могло отвлечь задумчивый взгляд от ее сырых травянистых участков и грубых красных кирпичей и черепицы; главные обязанности заключались в том, чтобы показывать все еще пустые дома, выслушивать жалобы постоянных жильцов и следить за художниками и разносчиками бумаг так, чтобы "быть на месте, если кто-нибудь позовет". Пожилой или слабый человек счел бы это приятной легкой работой, но для неуклюжего юноши, только что окончившего самую ветреную школу в Великобритании, где ходят во фланелевых брюках и работают только в сырую или темную погоду, пост казался смертью при жизни. Единственным моим утешением было наблюдать, как жильцы каждое утро спешат к одному и тому же поезду, в одних и тех же шелковых шляпах и черных брюках, и каждый вечер ползут домой с одной и той же вечерней газетой. Во всяком случае, я весь день наслаждался сравнительно чистым воздухом. Я не был женат и поселился в претенциозном здании Джерри-билдинга, где не могло произойти ничего интересного и не могло быть сделано ничего стоящего. Таково было первое впечатление о поместье “Ведьмин холм”; это было дряхлое место с унылой респектабельностью и черными пальто каждый день всю неделю. И тут из другого мира появился юный Уво Делавойе, в белых брюках и шлеме для тропиков. И жизнь началась снова.

– Вы новый клерк в Поместье? – Спросил он, и я приготовился к обычной жалобе. Я ответил, что да, и он представился в ответ, а также назвал свой номер в Малкастер-парке, который был почти продолжением дороги Ведьминого холма.

– У нас на лужайке большая дыра, – пожаловался он, – а я только что разметил площадку. Мне бы очень хотелось, чтобы вы пришли и взглянули на нее.

За каждым домом Поместья было место для большого теннисного корта. Это была одна из наших разрекламированных достопримечательностей. Но не наше дело было содержать территорию в порядке, и мне не терпелось сказать об этом.

– Все еще новое, – осмелился предположить я, – сначала наверняка будут дыры, и я боюсь, что ничего не остается, как только заполнить их.

– Заполнить их! – Воскликнул молодой человек, приходя в возбуждение. – Вы не знаете, что это за дыра, чтобы ее засыпать, потребуется тонна земли.

– Вы шутите, мистер Делавойе.

– Ну, на это уйдет пара тачек. Это необычное углубление в земле, и самое смешное, что оно появилось почти в тот момент, когда я повернулся к нему спиной. Вчера вечером я закончил разметку двора, а сегодня утром в середине одной из моих боковых линий появилась огромная дыра! Если бы вы наполнили ее водой, то воды было бы по щиколотку.

– Разве трава не повреждена по краям?

– Ни капельки; это работа не одного года.

– А как выглядит эта дыра по форме?

Делавойе встретился со мной взглядом.

– Ну, я могу только сказать, что видел нечто подобное на деревенском кладбище, и нигде больше, – сказал он. – Как будто церковный двор начинает зевать! – вдруг добавил он и постарался, чтобы его настроение улучшилось.

Я вытащил часы. – Я приду в час, когда закончу, во всяком случае, если вы подождете.

– Конечно! – Воскликнул он от души. – Я подожду здесь, если вы не возражаете, мистер Гиллон. Я только что проводил мать и сестру в город, так что меня вполне все устраивает. Я не хочу, чтобы они знали, что это что-то ужасное. Можно нам здесь покурить? Тогда я закурю.

И он взгромоздился на мой прилавок, освещая все помещение своим белым костюмом и оживленным видом, потому что он был очень приятным парнем с того момента, как, казалось, нашел меня. Не намного старше меня, он не обладал моим грубым здоровьем и силой, но был измучен и пожелтел от какой-то тропической болезни (как я правильно догадался), которая почти не оставила от его внешней молодости ничего, кроме живых глаз и языка. И все же я охотно добавил бы их к моим собственным животным достоинствам. Трудно восстановить первое впечатление, но мне кажется, я с самого начала почувствовал, что эти мерцающие, запавшие глаза смотрят на меня и на все вокруг своим собственным светом.

– Не очень интересное место? – Воскликнул молодой Делавойе, удивленный моим случайным замечанием. – Да ведь это одно из самых интересных мест в Англии! Ни один из этих прекрасных старых, покрытых коркой деревенских домов и вполовину не привлекает меня так, как те, что совсем рядом с Лондоном. Подумайте о разнообразной жизни, которую они видели, о деньгах и крови в изобилии, о пудре и пластырях, об оргиях, начатых в городе и закончившихся здесь, о разбойниках, поджидающих всех на Тернхэм-Грин! Вы, конечно, знаете о гнусном лорде Малкастере, который владел этим местом в старые добрые времена? Он совершил столько преступлений, что теперь мне просто интересно, не имеем ли мы дело с еще одним.

Я помню, что мне было жаль, что он так говорит, хотя это доказывало тот тип ума, который скорее примирил меня с моим собственным. Я никогда не делал поспешных выводов и сказал это с большей откровенностью, чем того требовали обстоятельства. Однако это заявление было воспринято с такой искренностью, что я не мог не признать, что до последних дней даже не слышал имени Малкастера, в то время как Делавойе, казалось, знал все об этой семье. После этого он сказал мне, что действительно связан с ними, хотя и не очень тесно с нынешним пэром. Это не имело никакого отношения к его жизни в Поместье, которое перешло из рук в руки еще до того, как оно было разрушено. Но я изменил свое замечание о родовых акрах, и сделал еще хуже.

– Я не думал о том месте, – объяснил я, – каким оно было до того, как его наполовину застроили. Я думал только об этой половине и ее обитателях, то есть о людях, которые ходят туда-сюда в цилиндрах и сюртуках!

И я остановился, цепляясь обоими глазами за прохладный наряд моего спутника.

– Но именно это я и имел в виду, – рассмеялся он. – Эти городские парни – абсолютная соль исторической земли, как эта; они отбрасывают человека назад в старые добрые времена чистой силой контраста. Я никогда не вижу их в офисном костюме, не думая об этом старом негодяе в парике и оборках, с рапирой вместо зонта; он бы упал на нее, как Брут, если бы увидел, что его земля оштукатурена дешевым красным кирпичом и раствором и кишит биржевыми муравьями!

– У вас богатое воображение, – усмехнулся я. Я чуть было не сказал ему, что он также умеет хорошо болтать.

– Должно же и у вас что-то быть, – мрачно возразил он, – если вы в моем возрасте торчите за стойкой. Кроме того, это не только воображение, и вам не нужно возвращаться на сто лет назад для вашего романа. В настоящее время в этом Поместье есть какая-то тайна, она находится в почве. Эти бизнесмены не все такие тупые псы, какими кажутся. К нам идет человек, но он может подождать. Первая загадка, которую нужно разгадать, – это та, что ждет у нас на заднем дворе.

Мне нравилась его манера говорить. Это заставляло забыть его желтое лицо и сломанную карьеру, о которой говорили его взгляды и намеки, или заставляло вспоминать о них и думать о нем еще больше. Он был интересен сам по себе, и у Ведьминого Холма было больше интересного, когда мы вышли вместе в час.

Это был разгар июня. Лысые красные дома, слишком юные, чтобы показать побеги ползучих растений или мягкий мох от порога до камина, сияли, как клоунские носы под безжалостным солнцем. Тень каких-то величественных вязов на клочке старой дороги между двумя новыми участками Поместья резко взывала к моему пробужденному чувству контраста. Все это, конечно, было мне знакомо, но до сих пор я ходил по земле, не видя ничего вокруг, в унылом настроении. Теперь я поймал себя на том, что размышляю о том, что видели вязы в свое время и что, возможно, не происходит в красных домах даже сейчас.

– Надеюсь, вы знаете, как называется наша дорога, – сказал Делавойе, когда мы свернули на нее. – Как видите, это Малкастер-парк, а не Малкастер-парк-роуд, как было, когда мы приехали сюда весной. Наши соседи дружно восстали против излишнего односложия, и оно было закрашено навсегда.

Несмотря на эту предосторожность, Малкастер-парк все еще подозрительно напоминал дорогу. Она была очень длинной и прямой, и желанной иллюзии не способствовали громкие имена, начертанные на некоторых маленьких деревянных воротах. Так появился Лонглит, который только что сдали за 70 фунтов на три года, и Чатсуорт с карточкой Си-пи в окне гостиной. Участок № 7, дом Делавойе, находился в дальнем конце с левой стороны, которая имела преимущество в виде полоски нетронутого леса сразу за садами, а как раз за лесом виднелся Дом на Ведьмином холме, место незапамятных эксцессов, если верить этому потомку земли.

– Но теперь он в совсем других руках, – заметил он, когда мы добрались до места назначения. – Сэр Кристофер Стейнсби – это, по-видимому, все, чем не был мой подлый родственник. Говорят, он настоящий святой. Зимой мы видим его святой храм из наших задних окон.

Его не было видно сквозь гигантскую живую изгородь из конских каштанов, теперь тяжело нависавшую над расколотой оградой в конце сада. Я вышел из столовой с новым чувством интереса к этим Делавойе. Их мебель была одновременно слишком массивной и слишком хорошей для дома. Это был какой – то старый дом совсем другого типа. Большие картины маслом и мраморные статуэтки были приобретены не для того, чтобы получать дневной свет через окна, верхние створки которых были заполнены дешевыми витражами. Тигровая шкура с головой людоеда, о которую я споткнулся, не всегда стояла на пути к чугунной каминной полке. На мгновение мне стало жаль, что миссис и мисс Делавойе нет дома, но я не так огорчился, когда увидел дыру в лужайке за домом.

У нее были уродливые очертания и вид, напомнившие молодому Делавойе кладбище. Я был вынужден признать, что она похожа на какую-то просевшую могилу, и белая линия, разделяющая ее пополам, была не единственным свидетельством того, что оседание произошло недавно; трава была недавно скошена и такая же коротка внутри ямы, как и повсюду. – Ни одна машина не смогла бы проделать такую работу с такой поверхностью, – сказал сын дома с блеском в глазах, но понизив голос, что заставило меня задуматься, желает ли он худшего или боится.

– Что вы хотите, чтобы мы сделали, мистер Делавойе? – Спросил я как лицо официальное.

– Я хочу, чтобы это выкопали, если это можно сделать сейчас, пока моя мать в отъезде.

Все это было очень хорошо, но у меня были ограниченные полномочия. В мои инструкции входило немедленно позаботиться о мелких нуждах арендаторов, но все важные дела передавать нашему мистеру Мушкетту, который жил в Поместье, но проводил дни в лондонской конторе. Это казалось мне таким делом, и как бы мне ни не нравилось мое место, я не мог позволить себе рисковать им, поступая неправильно. Я изложил все это, как мог, своему новому другу, но не без раздражения его порывистого духа.

– Тогда я сделаю это сам! – Сказал он и принес со двора садовые принадлежности, которые показались мне еще одним пережитком более просторных дней. В его отсутствие я пришел к тому же выводу относительно пары голландских садовых стульев с высокими спинками и зонтичной палатки; и последние узы упавшего состояния заставили меня еще больше пожалеть, что я бросил его. Он не был сильным; неудивительно, что он был раздражительным. Он бросился к своей задаче со слабой яростью; это было больше, чем я мог вынести. Не успел он копнуть несколько раз, как остановился, чтобы вытереть лоб, и я схватил лопату.

– Если кто-то из нас и будет выполнять эту работу, – воскликнул я, – то не тот, кто к ней непригоден. Вы можете взять на себя ответственность, если хотите, но это все, что вы делаете до двух часов!

С этого момента я и должен был бы начать нашу настоящую дружбу. С его стороны было какое-то мальчишеское бахвальство, а с моей – суровая демонстрация, которую он, в конце концов, одобрил, когда я пообещал остаться на обед. Пот уже струился по моему лицу, но лодыжки были покрыты густой коричневой плесенью. За несколько дней до этого была гроза, сопровождавшаяся тропическим дождем, от которого земля под ногами стала такой влажной, что мышцы не так напрягались, как кожа. И я действительно был очень рад упражнению, после физического застоя офисной жизни.

Не то чтобы Делавойе оставил все мне; он передвинул голландские стулья и зонтичную палатку так, чтобы заслонять мои действия как с заднего двора позади нас, так и из окон соседнего дома. Затем он навис надо мной с протестами и извинениями, пока благородное вдохновение не заставило его спросить, люблю ли я пиво. Я стоял прямо в своей яме, и мой рот, должно быть, так же заметно увлажнился, как и все остальное мое лицо. Похоже, ему самому не разрешалось к нему прикасаться, но он приносил его в кувшине из "Малкастер Армс" и наливал женам джентльменов, которые ездили в город!

Я не мог отговорить его от этой части дела, как он не мог удержать меня от моей; может быть, я не очень старался, но я удвоил свои усилия, когда он ушел, зарывая лопату с энтузиазмом золотоискателя, работающего на богатом участке, и все же с некоторой осторожностью, скрывая каждое движение за прикрытием из стульев. И не прошло и минуты, как я ударился о твердую древесину на глубине трех или четырех футов. Гнилое дерево тоже было раздавлено первым ударом лопаты, и при этом я должен сказать, что пот остыл на моей коже. Но я встал, и меня немного утешило веселое голубое небо и бутылочно-зеленые конские каштаны, и французское окно, через которое исчез Делавойе.

Его дикая идея казалась мне нездоровым плодом болезненного воображения, но теперь я готов был признать ее отвратительным фактом. Я опустился на корточки и нащупал руками форму, чтобы узнать худшее с наименьшей задержкой. Лопату я оставил торчать в гнилом дереве, и теперь я неохотно провел пальцами по ее холодному железу в теплые от земли щепки. Они были на самом краю шахты, в которую я погружался, но я обнаружил еще больше осколков на том же уровне на противоположной стороне. Это было не мое творение; и они не были частью какого-то гроба, а скорее частью какого-то погребенного пола или сцены. Мое сердце затанцевало, когда я снова схватился за лопату. Я быстро выкопал еще один фут; это привело меня к отделившимся кускам гнилого дерева такой же толщины, как и зазубренные края наверху; очевидно, какой-то настил провалился, но на что? Снова лопата ударила по дереву, но на этот раз по добротному. Вскоре был вынут последний фут земли, и открылся продолговатый люк с ржавым засовом на одном конце.

Я дернул за засов, не задумываясь, но люк не поддавался. Затем я вылез из ямы за киркой, которую Делавойе принес вместе с лопатой, и одним концом кирки через кольцо мне удалось сделать небольшой рычаг. Было труднее вставить лопату туда, где начинались старые бревна, все еще держа их врозь, но когда это было сделано, я мог соединить оба орудия вместе. В люке не было замочной скважины, только изъеденное временем кольцо и пара петель, похожих на тюремные прутья, и все же, как крепко держались эти старые болты и вековое дерево! Только воткнув кирку в щель, проделанную лопатой, и ловя каждую по очереди и обе сразу, я, в конце концов, достиг своей цели. Я услышал, как засов звякнул о твердую землю внизу, и в следующее мгновение увидел его лежащим на дне круглой кирпичной ямы.

Все это заняло, должно быть, гораздо меньше времени, чем потребовалось для описания, потому что Делавойе не вернулся, чтобы заглянуть вместе со мной в колодец, который никогда не предназначался для воды. Он не имел ни ширины, ни глубины обычных колодцев; с одной стороны стояла старая лестница, а с другой – высокое солнце светило прямо в устье ощутимого туннеля. Он шел в направлении конских каштанов, и в следующий миг я уже был в нем. Воздух был невыносимо спертым и в то же время грязным; спичка горела достаточно хорошо, чтобы показать подковообразный проход, по которому человек среднего роста мог бы идти прямо. Он был заложен кирпичом, как колодец, и забрызган каким-то отвратительным наростом, который превратился в липкую мазню, прежде чем я осознал размеры прохода. Я чиркнул второй спичкой о брюки, и она, как по волшебству, погасла, когда Делавойе в сильном волнении окликнул меня с лужайки наверху.

Он был менее взволнован, чем я ожидал, услышав о моей находке, и присоединился ко мне только на минуту перед обедом, который он настоял на том, чтобы мы все еще съели, чтобы держать слуг в неведении. Но он не сводил блестящих глаз с голландских стульев через открытое окно и был полон планов и объяснений. Конечно, мы должны исследовать проход, но вначале мы дадим возможность спертому воздуху улетучиться. Он говорил о каком-то турецком летнем домике или павильоне, упоминаемом в неких анналах Ведьминого холма, которые он для развлечения пролистал в местной бесплатной библиотеке. В книге, которую он обнаружил, такого сооружения не было; возможно, это и было его место, а провалившийся пол мог быть фальшивым подвалом, специально предназначенным для того, чтобы скрыть люк, или же он был построен над ним каким-нибудь недостойным преемником великого веселого лорда.

– Он был как раз из тех старых охотников, которые сами выбираются из дома, Гиллон! Он мог захотеть этого в любой момент; он, должно быть, был готов к худшим ночам в своей жизни, потому что я могу сказать вам, что они повесили бы его, в конце концов, если бы он не был слишком быстр для них со своим собственным пистолетом. Вы не знали, что он такой плохой? Это не то, чем может похвастаться семья, и я не думаю, что ваши люди из Поместья будут рассматривать это как аттракцион. Но я кое-что читал об этом умном старичке, и мне кажется, что мы наткнулись на место самых ярких его моментов!

– Мне бы хотелось исследовать этот туннель.

– Так и будет.

– Но когда?

Мы проглотили наш обед, и я осушил кувшин, который мой необычный хозяин нес всю дорогу, но я уже опаздывал на самую неудачную встречу с потенциальными арендаторами, и это был последний взгляд, который я мог бросить на свою не столь неблагородную работу. Это была действительно хорошая яма для новичка, и могильщик не мог бы нагромоздить землю гораздо плотнее. Трудно было оставить следующий этап приключения даже такому славному парню, как молодой Делавойе.

– Когда? – Повторил он с удивленным видом. – Ну, конечно, сегодня вечером; вы же не думаете, что я собираюсь исследовать его без вас?

Я уже обещал не говорить об этом мистеру Мушкетту, когда он заглянет ко мне в контору по дороге со станции, но это было единственное наше соглашение.

– Мне показалось, вы сказали, что не хотите, чтобы миссис Делавойе видела вход в яму?

Это было его собственное выражение, но оно заставило его улыбнуться, хотя и не заставило меня.

– Я, конечно, не хочу, чтобы моя мать или сестра видели один конец, пока мы не увидим другой, – сказал он. – Они могут сказать об этом слишком много. Я должен как-нибудь прикрыть это место, пока они не вернулись, но я скажу им, что вы придете сегодня вечером, и когда они поднимутся наверх, мы, естественно, выйдем сюда, чтобы выкурить последнюю трубку.

– Вооруженные фонарем?

– Нет, полный карман свечей. И не одевайтесь, Гиллон, потому что я не одеваюсь, даже когда не собираюсь в недра земного шара.

После этого я побежал на встречу, но потенциальные арендаторы нарушили свои обещания и заставили меня ждать весь этот огненный день. Я могу закрыть глаза и пройти через все это снова, и увидеть каждый дюйм моей липкой маленькой тюрьмы возле станции. В жару ее обильная лакировка приобрела клейкое качество, столь же губительное для мух, как птичья известь, и там они застревали насмерть, чтобы расплатиться со мной. Не было необходимости прикреплять к стенам какие-либо надписи, их просто клали на лак, и в то утро, когда молодой Делавоей в белом прислонился к стене, ему пришлось отлепиться, как от штукатурки. В то утро! Казалось, это было несколько дней назад, но не потому, что я еще не встречался с каким-то великим приключением, а потому, что вся атмосфера этого места была изменена открытием родственной души. Не то чтобы мы были от природы близки по темпераменту, вкусам или чему-то еще, но наша общая молодость и потребность в каждом спутнике, приближающемся к его собственному типу. Мы смотрели на вещи под другим углом, и когда он улыбался, я часто задавался вопросом, почему. Мы могли бы встретиться в городе или в колледже и никогда больше не искать друг друга, но отдельные невзгоды загнали нас обоих в одну и ту же скучную гавань: одного – из Египетской гражданской жизни, едва не погубившей его, другого – из лучшей школы Шотландии в Земельное агентство. Мы должны были извлечь друг из друга максимум пользы, и я, со своей стороны, с нетерпением ждал возобновления нашего знакомства даже больше, чем продолжения нашего прерванного приключения.

Но я ни в коем случае не стремился познакомиться с женщинами моего нового друга; не будучи дамским угодником, я был склонен скорее возмущаться существованием этих добрых дам, отчасти из-за того, что он сказал о них в связи с нашим предстоящим предприятием. Был уже довольно поздний вечер, когда я вышел из одного из номинально пустых домов, где поселился у еще более скромного слуги Поместья, и спустился в дом № 7 с некоторой надеждой, что его хозяйка, во всяком случае, уже удалилась. Почти к своему ужасу я узнал, что все трое находятся в саду за домом, куда меня снова провели через маленькую столовую с массивной мебелью.

Миссис Делавойе была хрупкой женщиной с добрыми, но нервными манерами; дочь успокоила меня, но я едва мог разглядеть их обоих в тусклом свете из французского окна, за которым они сидели. Однако мне больше хотелось увидеть "устье ямы", и в мягком звездном свете бархатной ночи я разглядел два голландских стула, лежащих лицом вниз над шахтой.

– Это так утомительно со стороны моего брата, – сказала мисс Делавойе, проследив за моим взглядом с обескураживающей быстротой. – Как раз когда нам нужны наши садовые стулья, он их лакирует, и они лежат непригодные!

Мне никогда не было трудно выглядеть невозмутимым, но в данный момент я избегал взгляда. Она достаточно сильно старалась услышать его дерзкую защиту.

– Ты все лето твердила мне о них, Эми, и я почувствовал, что наконец-то наступила настоящая жара.

– Не понимаю, Уво, зачем ты их туда положил, – заметила мать. – Они не высохнут лучше от росы, мой дорогой мальчик.

– Во всяком случае, они не превратят траву в безнадежное месиво! – возразил он. – Но зачем лакировать наши грязные стулья на публике, мистер Гиллон с большим удовольствием послушал бы соловьев, я уверена.

Были ли у них соловьи? Я никогда в жизни такого не слышал. Я был вынужден что-то сказать, и это оказалось правдой; это привело к небольшому разговору о Шотландии, во время которого Уво принял позу Джонсона, как будто он знал меня так же давно, как я чувствовал, что знаю его, а затем молился о тишине для соловья, как если бы пригородный сад был банкетным залом. Во всяком случае, это был концертный зал, и никогда не было более сладостного соло, чем невидимый певец, льющийся из черного и неровного леса между мерцающей лужайкой и звездным небом. Теперь я вижу эту картину: сидящие дамы смутно вырисовываются на фоне французских окон, а две наши сигареты разгораются и гаснут, как вращающиеся огни, видимые за много миль. Я слышу глубокую магию этих небесных нот, как я слышал их не одно лето из этого дикого леса в нескольких ярдах от наших сырых красных кирпичей и раствора. Может быть, в качестве прелюдии к тому, что должно было последовать, я помню все так ясно, вплоть до куплета, который Уво не мог вспомнить, а его сестра помнила:

– Голос, который я слышу этой ночью, был услышан в древние времена императором и клоуном.

– Именно это я и имел в виду! – воскликнул он. – Клянусь императором, клоуном и стариком Малкастером в его кубках! Подумайте о том, как он там играет под такую мелодию, и подумайте о благочестивом Кристофере, который сейчас молится за него всей семьей!

И с моих губ сорвалась голая мысль о волшебном зелье, составленном из молочного газона и черных конских каштанов, аметистового неба, мерцающего драгоценными звездами, и низкого голоса девушки, старающейся не заглушить голос в лесу; чары рассеялись, и я обрадовался, когда, наконец, сад оказался в нашем полном распоряжении.

– Есть две вещи, которые я должен сказать вам для вашего утешения, – сказал неисправимый Уво, когда мы вытащили один голландский стул из дыры, которую он закрывал, как люк, но оставили другой прижатым к куче земли. – Во-первых, у моей матери и сестры есть парадные комнаты, так что они больше не услышат о нас и не будут беспокоиться. Во-вторых, я вернулся в Бесплатную библиотеку в то место, которое простые жители до сих пор упорно называют Деревней, и еще раз заглянул в анналы старого Ведьминого холма. Я не могу найти никаких упоминаний о каком-либо подземном проходе. Не удивлюсь, если добрый сэр Крис никогда в жизни о нем не слышал. В таком случае мы поспешим туда, где ни человек, ни зверь не ступали уже сто пятьдесят лет.

Мы зажгли свечи в шахте, а затем я, по предложению Делавойе, снова придвинул к отверстию голландский стул; он, несомненно, был полон находчивости, и я был только рад сыграть роль практичного человека с моей хваткой и силой. Если бы он был менее импульсивным и упрямым, из нас получилась бы крепкая пара искателей приключений. В туннеле он, например, шел первым, против моего желания, но, как он выразился, если бы его сбил с ног зловонный воздух, я мог бы вынести его под мышкой, тогда как ему пришлось бы оставить меня умирать на месте. Так он болтал, пока мы ползли все дальше и дальше, отбрасывая чудовищные тени в арку позади нас и освещая каждый клочок грязи впереди, ибо длинный свод был усеян сталактитами, покрытыми коркой слизи; но ни одно живое существо не бежало перед нами; мы одни дышали нечистым воздухом, подбадриваемые нашими свечами, которые освещали нас далеко за пределами того места, где была потушена моя спичка, и все глубже и глубже мы шли, но без малейшего проблеска.

Затем в ту же секунду мы оба вышли, в том месте, где верхние наросты мешали стоять прямо. И вот мы были там, как пылинки в трубке черной лампы; ибо это была тьма, столь же осязаемая, как туман. Но у моего лидера на кончике сангвинического языка вертелось обнадеживающее объяснение.

– Это потому, что мы нагнулись, – сказал он. – Чиркни спичкой о крышу, если она достаточно сухая. Ну вот! Что я тебе говорил? Отбросы воздуха оседают, как и другие отбросы. Подожди немного! Я думаю, что мы под домом, и поэтому арка сухая.

Мы продолжали продвигаться вперед с инстинктивной скрытностью, теперь освещая крышу нашими свечами, и вскоре старая труба закончилась кучей кирпича и бревен.

В кирпичной кладке был углубленный квадрат, окутанный паутиной, которая исчезла при взмахе свечи Делавойе; деревянная ставня закрывала отверстие, и я успел только мельком увидеть овальную ручку, зеленую от времени, когда мой спутник повернул ее, и ставня распахнулась у основания. Я держал ее, пока он пробирался со свечой, а потом последовал за ним в самую странную комнату, какую я когда-либо видел.

Она была около пятнадцати квадратных футов, с грубым паркетным полом, обшитыми панелями стенами и потолком. Вся деревянная обшивка казалась мне старой дубовой и отражала наши голые огни со всех сторон так, что это привлекало внимание; под зловещим квадратом в потолке виднелись складные ступеньки, но ни видимого пролома в четырех стенах, ни еще одного предмета мебели. В одном углу, однако, стояла большая стопка коробок из-под сигар, приятно пахнущих мускусом и ладаном после пронизывающих духов туннеля. Это мы заметили, когда сделали наше первое поразительное открытие. Панель, через которую мы вошли, снова закрылась за нами; шум, который она, должно быть, издала, ускользнул от нас в нашем возбуждении; ничто не указывало, какая это была панель, никакого подобия ручки с этой стороны, и вскоре мы даже не сошлись во мнении относительно стены.

Уво Делавойе в большинстве случаев было что сказать, но теперь он был человеком действия, и я молча копировал его действия. Он простукивал панель за панелью и говорил шепотом, как любой врач, чтобы было меньше шума! Я подошел к следующей стене и первым заметил пустую панель. Я шепотом высказал свое подозрение; он присоединился ко мне и проверил, так мы и стояли щека к щеке, каждый с оплывающей свечой в одной руке, в то время как другой ощупывал панель и нажимал на узлы. И это был узел, который поддался под большим пальцем моего спутника. Но панель, открывавшаяся внутрь, была вовсе не нашей панелью; вместо нашего земляного туннеля мы заглянули в неглубокий шкафчик, где в пыли веков одиноко лежал старый грязный сверток. Делавойе осторожно поднял его, но тут же я увидел, как он удивленно взвешивает свою горсть, и мы дружно сели, чтобы рассмотреть его, воткнув свечи на пол между нами в их собственный жир.

– Кружево, – пробормотал Уво, – и что-то в нем.

Наружные складки рассыпались в клочья в его пальцах; немного глубже кружево стало тверже, и вскоре он поделился со мной хрупкими мотками. Я думаю, что это была одна оборка, хотя и несколько ярдов в длину. Впоследствии Делавойе, что характерно, поднял этот предмет и объявил его Point de Venise; из того, что я помню о его изысканной работе, в вензелях, короне и императорских эмблемах, я могу поверить вместе с ним, что бриллиантовая пряжка, к которой он, наконец, подошел, была менее драгоценна, чем ее обертка. Но к тому времени мы уже не думали об их ценности; мы скривились над темным сгустком, от которого последний ярд или около того разлетелся на куски.

– Кружева, кровь и бриллианты! – сказал Делавойе, склонившись над реликвиями в мрачной задумчивости. – Мог ли бесценный старый грешник оставить нам более восхитительное наследство?

– Что ты собираешься с ними делать? – спросил я довольно нервно. Они не были оставлены нам. Их, несомненно, следовало бы доставить законному владельцу.

– Но кому они принадлежат? – спросил Делавойе. – Этот достойный плутократ купил дом и все, что в нем есть, или мои собственные почтенные родственники? Они не поблагодарят нас за то, что мы везем эти грязные угли в Ньюкасл. Они могут отказать в поставке, или этот старикан может потребовать свои права на добычу, и где мы тогда окажемся? Нет, Гиллон, мне жаль тебя разочаровывать, но, как веточка старого дерева, я намерен взять закон в свои руки, – я затаил дыхание, – и вернуть эти вещи туда, где мы их нашли. Тогда мы оставим все в полном порядке и закончим тем, что заделаем дыру в нашей лужайке, если когда-нибудь выберемся отсюда.

Но в его жизнерадостном тоне чувствовалось небольшое сомнение по этому поводу, и ловушка, в которую мы попали, наталкивала на подобные мысли, в то время, когда мы закрывали другую с большим облегчением с моей стороны и честным стоном Делавойе. Было совершенно очевидно, что сэр Кристофер Стейнсби не обнаружил ни тайного подземного хода, ни тайного хранилища, в которое мы проникли по чистой случайности; с другой стороны, он использовал помещение, ведущее в оба подвала, как сигарный погреб, и содержал его в лучшем порядке, чем того требовала подобная цель. Рано или поздно кто-нибудь дотронется до пружины, и одно открытие приведет к другому. Так мы утешали друг друга, продолжая поиски, почти забыв, что нас самих могут обнаружить первыми.

В провиденциальной паузе, нарушаемой только нашими тихими движениями, Делавойе быстро приложил руку к моей свече и потушил свою о стену. Не говоря ни слова, он потянул меня вниз, и там мы съежились в пульсирующей темноте, но по-прежнему не было слышно ни звука за пределами моих ушей. Потом этажом выше открылась освещенная пасть с позолоченной крышей; черные ноги качнулись перед нашими носами, нашли стремянку и побежали вниз. Сигары лежали на противоположной стороне. Человек знал о них все, нашел нужную коробку без света и повернулся, чтобы бежать наверх.

Теперь он должен был видеть нас, как мы видели его и его гладкое, самодовольное лакейское лицо до белков поднятых глаз! Мои кулаки были сжаты, и я часто спрашиваю себя, что я собирался сделать. Что я сделал, так это упал вперед на мокрые ладони, когда люк с грохотом опустился.

– Разве он не видел нас, Делавойе? Вы уверены? – пробормотал я, когда он чиркнул спичкой.

– Вполне. Я следил за его глазами, а вы?

– Да, но в конце все размылось.

– Ну, возьмите себя в руки, теперь наше время! Наверху пустая комната, она не была освещена даже наполовину. Но мы ничего не сделали, помните, если они нас поймают.

Он уже был на ступеньках, но у меня не было желания спорить с ним. Я был так же готов к риску, как и Делавойе, и так же стремился убежать после того, как мы уже бежали. Люк медленно поднимался вверх, толкая что-то в нечто вроде палатки.

– Это всего лишь ковер, – промурлыкал Делавойе. – Я слышал, как он поднял его, слава Богу, и снова положил. Теперь держи свечу, а теперь люк, пока я не подниму его для тебя.

И мы втиснулись в просторную квартиру, не только пустую, как и было предсказано, но и оставленную в темноте, и видимой только благодаря одинокому свету, который мы несли сейчас. Маленькое блуждающее пламя отражалось в полу, похожем на черный лед, оно отразило блеск смятого ковра, который Делавойе оставалось разгладить, затем мерцало в алмазных стеклах книжных шкафов, как в церковных окнах, мерцало над высоким алтарем каминной полки и, наконец, показывало наше тайное "я" в окне, через которое мы выходили из дома.

– Слава Богу! – воскликнул Делавойе, снова закрывая его. – Это что-то вроде глотка воздуха!

– Тише! – Прошептала я, стоя к нему спиной.

– В чем дело?

– Мне показалось, что я слышу смех.

– Вы правы. Вот опять! Я думаю, что там развлекаются.

В лощине за домом раскидистый кедр ловил свет из окон, которых мы не видели. Делавойе подкрался к углу, повернулся и поманил к себе силуэтом на фоне дерева. Он усмехнулся, когда я присоединился к нему. – Старик, должно быть, в отъезде. Рискнем заглянуть?

Мои ответ был – найти дорогу, но прошло много времени, прежде чем мы обменялись еще одним словом. Через несколько секунд и еще несколько минут мы сидели на корточках у открытого окна, глядя на жизнь своими невинными глазами. Мы заглянули в бильярдную, но она не использовалась для игры в бильярд. Один конец стола был превращен в бар для шампанского: он ощетинился бутылками на всех стадиях истощения, с еще нераскрытым "магнумом", возвышающимся над ведрами со льдом, серебряными тарелками с конфетами, гранеными графинами с вином и спиртными напитками. На другом конце над вращающимся колесом рулетки висела кучка раскрасневшихся лиц; почти все молодые женщины и мужчины яростно курили в серебристом тумане, на мгновение страшно сосредоточенные; и пока шар тикал и дребезжал, единственное бледное лицо присутствующего – лицо меланхоличного крупье, показывало сухую усмешку, когда он произносил обычные увещевания. Тогда они были для меня в новинку; теперь я, кажется, узнаю с годами англо-французское его "rien ne va plus" и все остальное. Среди ставок были банкноты и золото. Старый негодяй без эмоций сгреб свою долю; одна из дам обняла его за плечи, а другая воткнула прядь девичьих волос в его почтенные локоны; но он сидел там с почтительным достоинством, единственный очень трезвый член партии, которому было стыдно служить. Какой шум они подняли перед следующим вращением! Было еще хуже, когда он перешел на более простую речь; одна молодая кровь покинула стол со смертельной дозой алкоголя и сидела, сердито глядя на него, на приподнятом диване, пока колесо снова вращалось. Я не смотрел пьесу; мне было достаточно диких, внимательных лиц; и вот я увидел, как обезумевшая красавица сошла с ума у меня на глазах. Это было безумие полнейшего экстаза: вопли смеха и счастливые проклятия, а потом этот нераспечатанный “магнум”! Она схватила бутылку за горло, закрутила вокруг себя, как индейскую дубинку, а потом со всей силы опустила на стол, словно настоящий панцирь. Кровавая лента потекла по ее платью, когда она отшатнулась, и шампанское залило зеленую доску, как пузырящиеся чернила; но старый крупье едва оторвал взгляд от груды банкнот и золота, которые он отсчитывал с хитрой, ледяной улыбкой.

– Вы видели, что она поставила на пятерку? Вы можете смотреть рулетку много долгих ночей, не видя этого снова! – Прошептал Делавойе, таща меня прочь. Теперь он был настойчив. Слишком возбужденный для меня на ранних стадиях нашего приключения, он был не только тем самым человеком для всего остального, но и живым уроком в одной-двух вещах, которые, как я чувствовал вначале, я мог бы ему преподать. Боюсь, что я свалил бы этого дворецкого, если бы он увидел нас в сигарном погребе, и я знаю, что закричал, когда взорвался "магнум", но, к счастью, все остальные, кроме Делавойе и старого крупье, тоже закричали.

– Полагаю, это был дворецкий? – Спросил я, когда мы обогнули неглубокую подъездную аллею, минуя пару кэбов, которые стояли там с извозчиками, уютно устроившимися внутри.

– Что? Старый крупье? Только не он! – воскликнул Делавойе, когда мы вышли на дорогу. – Послушайте, разве эти извозчики не рассказывают нам все о его приятелях!

– Но кто же он?

– Сам хозяин.

– Не сэр Кристофер Стейнсби?

– Боюсь, что так – старый грешник!

– Но вы сказали, что он святой старик?

– Так я и думал; милорд хранитель нонконформистской совести, как я всегда слышал.

– Тогда как вы это объясните?

– Я не могу. Я не думал об этом. Подождите немного!

Он стоял неподвижно на дороге. Это была его собственная дорога. Эту дыру надо было заполнить до утра; между тем сладкий ночной воздух был гораздо слаще, чем мы покинули его несколько часов назад; и маленькие новые пригородные домики превосходили все удовольствия и дворцы со своими добрыми лампами, с чистыми звездами, наблюдающими за ними и за нами.

– Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо, – сказал Делавойе, беря меня под руку и ведя за собой, – но в эту минуту я как-то меньше думал бы о себе, если бы не сказал вам, что после всего, что мы пережили вместе, у меня действительно было сильное искушение взять это кружево и эти бриллианты!

Я знал это.

– Ну что ж, – сказал я с должной рассудительностью, свойственной моей обычной северной натуре, – у вас было бы на них какое-то право. Но это еще ничего! Черт возьми, я был так близок к тому, чтобы положить мертвого дворецкого к нашим ногам!

– Тогда мы все трое в одной лодке, Гиллон.

– Почему трое?

Настала моя очередь стоять неподвижно перед его домом. И теперь на его смуглом лице было достаточно волнения, чтобы утешить меня.

– Вы, я и бедный старый сэр Кристофер.

– Бедный старый лицемер! Разве я не слышал, что его жена недавно умерла?

– Только в прошлом году. Это звучит еще хуже. Но на самом деле это оправдание, потому что, конечно, он все равно стал бы жертвой.

– Жертвой чего?

– Мой добрый Гиллон, разве вы не видите, что он затевает те же игры на том же самом месте, что и мой подлый родственник сто пятьдесят лет назад? Кровь, спиртное и дамы, как и прежде! Мы признаем, что даже у нас с вами были задатки вора и убийцы, пока мы находились под этой призрачной крышей. Разве вы не верите во влияние?

– Не в этом смысле, – горячо возразил я. – Я никогда этого не делал и думаю, что никогда не сделаю.

Делавойе рассмеялся при свете звезд, но губы его дрожали, а глаза были похожи на звезды. Но я поднял руку: соловей пел в лесу точно так же, как тогда, когда мы нырнули под землю. Каким-то образом это снова свело нас вместе, и мы стояли, прислушиваясь, пока часы в далекой Деревне не пробили двенадцать.

– Сейчас самое колдовское время ночи, – сказал Уво Делавойе, – когда зияют церковные дворы, как у нас на заднем дворе! А не сказать ли вам, Гиллон, настоящее название этого проклятого Холма и Поместья? Это Ведьмин холм, дружище, Ведьмин холм с этой ночи!

Глава II

Дом с красными шторами

Уво Делавойе разработал теорию, которая соответствовала его названию Поместья. Зловещий дух печально известного лорда Малкастера все еще витал над Ведьминым холмом, и невинные обитатели домов королевы Анны все до единого были подвержены пагубному влиянию. Таково было скромное предложение, высказанное настолько справедливо, насколько можно было ожидать от того, кто с самого начала противился ему; ибо и по темпераменту, и по воспитанию я был, пожалуй, необычайно стойким противником подобного рода вещей. Но я всегда считал, что сам Делавойе не верил в свою идею, что он никогда не думал о ней до нашего подземного приключения и забыл бы о ней, если бы не дом с красными шторами.

Этот дом с вызывающими алыми шторами! Я до сих пор вижу, как они выделяются в свете тех нескольких августовских дней.

Было так жарко, что преждевременно бронзовые листья конских каштанов за нечетными номерами в Малкастер-парке были хрустящими, как фольга, а рыжеватая щетина бросала вызов садовым клумбам тех арендаторов, которые не отправились в другую страну или на побережье. Половина наших жилых домов была либо заперта на замок, либо находилась в руках слуг, которые проводили время, сплетничая у ворот. И я лично не удивился, когда красные шторы, в свою очередь, остались опущенными.

Аберкромби Ройлы были молодой парой, которая могла быстро уехать только по причине слабого здоровья жены, поскольку других связей у них не было. Сам факт их отъезда в праздничные дни, когда все остальное Поместье находилось на берегу реки, значил для меня не больше, чем внезапная прихоть леди, но мне никогда не нравилась ее внешность или ее очень желтые волосы, и меньше всего она нравилась мне в кресле для купания, которое ее снисходительный муж тащил после работы, но с ним я подружился из-за утечки газа, к которой он относился скорее как к шутке, чем как к проблеме. Мне показалось, что он как раз из тех людей, которые потакают своим женам, вплоть до того, что увольняют слуг на жалованье, как они, по слухам, и cделали перед отъездом. Конечно, я никогда не думал о зловещем объяснении, пока Уво Делавойе не вложил его мне в голову, и тогда я потерял терпение.

–Такая жара, – заявил я, – такая жара, что можно выкорчевать кого угодно.

– Интересно, – сказал он, – сколько еще мест они нашли слишком жаркими для себя?

– Но почему ты удивляешься такой чепухе, когда сам говоришь, что никогда даже не кивнул Аберкромби Ройлу?

– Потому что я все равно положил на него глаз, Гиллон, как на очевидный материал для злого гения этого места.

– Я вижу! Я и забыл, что ты баловался вторым делом.

– Дело или не дело, – ответил Уво, – хозяева обычно не уезжают в одно мгновение, а их повар сказал нашему мяснику, что это случилось только сегодня утром. Если бы у меня была твоя работа, Гилли, а мой босс был бы в отъезде, не думаю, что я был бы так уж счастлив из-за своей арендной платы на Рождество.

И я уже не был так счастлив, как прежде. Я собирался провести вечер у моего друга, но урезал его несколько короче, чем намеревался, и по дороге к дому, в котором я жил, не удержался и остановился перед домом с задернутыми красными шторами. В это время ночи они выглядели вполне естественно, но все окна тоже были закрыты, и в доме не было никаких признаков жизни. А потом, когда я шел своей дорогой, я уловил звук, который только что услышал, когда подошел, но не стоя за воротами. Это был звук тайного стука молотка – несколько ударов, а затем пауза, но я вернулся назад слишком тихо, чтобы продлить паузу во второй раз. Это была какая-то дьявольская татуировка на самой двери пустого дома, и когда я поднял руку, чтобы ответить на стук, дверь распахнулась, и дьяволом оказался сам Аберкромби Ройл.

При свете лампы напротив он тоже выглядел таковым, но только на мгновение. Что меня больше всего поразило в нашей беседе, даже в то время, так это то, как снисходительно меня принял явно испуганный человек. Он прервал мои извинения, чтобы похвалить мое рвение; что же касается объяснений, то он должен был дать их мне, если я соблаговолю войти. Я сделал это со странным чувством безличного страха или дурного предчувствия, вызванного отчасти душной темнотой зала, отчасти дрожью ласковой руки на моем плече. Столовая, однако, была вся освещена и походила на печку. На столике стоял виски, и мне пришлось присоединиться к мистеру Ройлу, чтобы он мог развязать себе язык.

Насчет слуг это была чистая правда: они ушли первыми, а он последним покинул корабль. Эта метафора не показалась мне неудачной до тех пор, пока ее не выдали с глухим смехом: мистер Ройл больше не скрывал своего нервного беспокойства; он, казалось, особенно беспокоился о своей жене, которая, по-видимому, последовала за слугами в деревню, и к которой он никак не мог присоединиться. Он упомянул, что отвез ее в город и проводил, а потом сказал, что сам поедет туда последним поездом этой ночью, и, наконец, после паузы и между нами он сообщил, что немедленно отплывает в Америку. Услышав это, я подумал о Делавойе, но Ройл, казалось, был так рад, когда рассказал мне, и вскоре так взволновался из-за своего поезда, что я был уверен, что в действительности все в порядке. Это был внезапный звонок, и он очень расстроился; он не делал секрета ни из этого факта, ни из своих планов. Утром он оставил свой багаж в клубе, где собирался переночевать. Он даже рассказал мне, что привело его обратно, и это привело к столь же добровольному объяснению стука, который я слышал на дороге.

– Вы бы поверили? Я совсем забыл о наших письмах! – Воскликнул Аберкромби Ройл, когда мы вместе выходили из дома. – Поскольку остаток дня был у меня в запасе, я подумал, что мог бы вернуться и сам отдать необходимые распоряжения. Но нет смысла просто заполнять обычный бланк; половина вашей корреспонденции все равно попадает в пустой дом, поэтому я просто приклеил эту крышку от старой коробки из-под сигар поперек щели. Я закончу дело, если вы не возражаете, и тогда мы сможем пройтись вместе.

Всю дорогу мы ехали вместе, и я провожал его на поезд, загруженный праздничными проводниками. Мне показалось, что он внимательно разглядывал их на платформе и что некоторые мои замечания остались без внимания. Кроме всего прочего, я сказал, что с радостью проветрил бы пустой дом, если бы он доверил мне свой ключ. Это была услуга, которую я не предлагал ни одному из наших отсутствующих жильцов. Но единственным ответом адвоката было пожатие руки, когда поезд тронулся. И это лицо показалось мне каким-то призрачным, растворившимся в ночи, несмотря на поникший цветок во фланелевом пальто и немного съехавшую набок шляпу.

Трудно было бы определить, какое впечатление произвел на меня весь этот двусмысленный эпизод; достаточно того, что по более чем одной очевидной причине, я ни словом не обмолвился об этом Уво Делавойе. Раз или два меня соблазняли его собственные замечания об Аберкромби Ройле, но каждый раз я стискивал зубы и защищал отсутствующего человека, как будто мы оба были в равной степени в неведении. Это казалось мне долгом, после того как я влез в его дела. Но именно эта неделя принесла события, которые положили необходимый конец всем подобным сомнениям.

Я беседовал с одним из наших бригадиров в доме, который должен был быть готов к половине четверти дня, когда вошел Делавойе с горящими глазами и сказал, что меня ждут.

– Это насчет нашего друга Ройла, – добавил он, стараясь не кричать. – Я был совершенно прав. Они уже напали на его след!

– Кто они? – Спросил я, когда мы оказались вне пределов слышимости мужчин.

– Ну, пока только один человек, но он дышит кровью гончих и Скотленд-Ярда! Это Койш, изобретатель трюковых велосипедов. Ты, должно быть, знаешь этого сумасшедшего по имени, но позволь мне сказать, что он говорит неприятно здраво о вашей части закона. Худший случай.

– Где он? – Горячо перебил я. – И какого дьявола ему от меня надо?

– Думает, что ты поможешь ему посыпать солью птицу, которая улетела! Я застал его колотящим в дверь твоего кабинета. Он был у Ройла и, конечно, обнаружил, что все закрыто, как и его офис в городе, говорит он! Положи это в свою трубку и выкури, Гилли! Я сказал, что думаю, что смогу раскопать тебя, и он ждет тебя снаружи.

Я заглянул в окно, на стекле которого виднелась побелка. На дороге коренастый мужчина обмахивал свою большую голову широкой мягкой шляпой, которую я не мог не заметить вместе с утренним пальто и коричневыми сапогами. Ныне выдающийся инженер не намного более условен, чем вспыльчивый патентообладатель, которому в те дни еще предстояло найти себя (а в последнее время он искал не там, где надо, с воющим Прессом за спиной). Но даже тогда качество этого человека затмевало эксцентричность супер – чудака. И я узнал его в то августовское утро – предвкушение, когда я смотрел на дорогу и видел беспокойство и горе там, где ожидал только праведного негодования.

Я спустился вниз и пригласил его войти, и его лицо осветилось, как грозовой солнечный луч. Но самый уравновешенный человек в Англии не смог бы подойти к делу с меньшим количеством слов или более сдержанным тоном.

– Я рад, что ваш друг рассказал вам, зачем я пришел. Я говорю откровенно, мистер Гиллон, и буду с вами откровеннее, чем с ним, потому что он сказал мне, что вы знаете Аберкромби Ройла. В таком случае вы не станете устраивать скандал, потому что знать этого человека – значит любить его, и я только надеюсь, что в ваших силах уберечь его.

– Я сделаю все, что смогу, мистер Койш, – сказал я. Но я уже был застигнут врасплох. И так же, как я видел, был Уво Делавойе.

– Я все расскажу, – откровенно сказал Койш. – Когда вы видели его в последний раз, мистер Гиллон?

– Вы имеете в виду мистера Ройла? – Пробормотал я, отворачиваясь от Делавойе. Если бы только его там не было!

– И позвольте мне сказать вам, мистер Гиллон, что это серьезное дело для этого человека. Вы не улучшите его шансы, покрывая его. Когда вы видели его в последний раз?

– В понедельник вечером, – пробормотал я.

Но Делавойе услышал.

– В понедельник вечером? – Резко перебил он. – Да ведь он уехал в понедельник!

– Точно, последним поездом.

– Но мы слышали, что они уехали за несколько часов до этого!

– Мы неправильно поняли, что касается Ройла. Я встретил его после того, как ушел от тебя, и сам проводил.

Койш зорко следил за нами обоими, и удивление Делавойе не ускользнуло от него. Но именно на меня он смотрел дольше всех.

– И ты держишь это при себе с вечера понедельника до сегодняшнего дня?

– А в чем дело? – Спросил я, в смущении переходя на свой родной язык.

– Это только выглядит так, как будто вы были за кулисами, – просто ответил Койш. И его честность взывала к моей.

– Ну, в какой-то мере так оно и было, – воскликнул я, – но я попал туда случайно, я забрел туда, где меня не ждали, и все же этот парень обращался со мной как с джентльменом! Вот почему я не говорил про него. Но, – добавил я с еще большим лукавством, – на самом деле говорить было нечего. – И с этими словами я сымпровизировал искаженную версию моего последнего маленького визита в дом с красными шторами, который я не сказал, что обнаружил в полной темноте, так же как не описал звук, привлекший мое внимание, или состояние нервов хозяина.

– Очень хорошо, – сказал Койш, делая пометки на конверте. – А потом вы провожали его последним поездом: он не сказал, куда едет в такое время?

– Спать в какой-то клуб, как я понял.

– А на следующее утро?

Но мне было жаль, что я зашел так далеко.

– Мистер Койш, – сказал я, – я здесь для того, чтобы сдавать внаем дома в этом Поместье и присматривать за случайными работами для людей, которые их берут. Не мое дело следить за самими жильцами, а тем более сообщать об их передвижениях, и я должен почтительно отказаться сказать еще хоть слово о мистере Аберкромби Ройле.

Инженер, пожав плечами, убрал конверт.

– О, очень хорошо, тогда вы заставляете меня вдаваться в подробности, которые я, со своей стороны, предпочел бы держать при себе, но если вы искренни, то отнесетесь к ним еще более конфиденциально, чем к вашим собственным отношениям с мистером Ройлом. Вы говорите, что вас трудно назвать друзьями. Я поверю в это, если вы будете придерживаться своей нынешней позиции, когда услышите мою историю. Однако мы с Ройлом были слишком дружны в прошлом, и я не забуду этого даже сейчас, если смогу найти его.

Он сделал многозначительную паузу, которой я не воспользовался, хотя Делавойе подбадривал меня нетерпеливым взглядом.

– Он был не только моим адвокатом, – продолжал Койш, – он действовал как мой агент во многих делах, за которые обычно не берутся ни адвокаты, ни патентные поверенные. Вы, конечно, слышали о моем велосипеде с главной пружиной? Он был у него в руках и принес бы ему хорошую прибыль, когда бы его выпустили, а это только вопрос времени. – Его широкое лицо осветилось неуместным энтузиазмом и осветило каждого из нас по очереди. – Когда вы думаете, что одним лишь движением педалей вы можете подняться – вот так! Это революционизирует самое популярное времяпрепровождение дня и, кстати, сделает мне состояние, но пока у меня есть одно или два изобретения, которые приносят мне прожиточный минимум в виде роялти. Одно – прибор, которым пользуются на всех золотых приисках Южной Африки. Им занялись самые большие люди в Йоханнесбурге, и, конечно, я очень хорошо получал за него в последние год или два, но с самого Рождества мой небольшой доход задерживался все чаще. У Ройла все было под контролем. Я не раз говорил ему об этом. Наконец я сказал ему, что если он не справится с нашими казначеями, то я сам с ними разберусь, но чего я действительно боялся, так это того, что он скрывал денежные переводы, ни на секунду не подозревая, что он вмешивается в каждый из них по мере поступления. Однако именно это и происходило весь этот год. У меня есть заверенные счета, подтверждающие это, и Ройл, должно быть, сбежал как раз тогда, когда узнал, что почта дойдет до меня туда, где я был за границей. Я даже не удивляюсь; он подделывал каждое заявление в течение последних шести месяцев!

– Но не раньше? – Воскликнул Делавойе, как будто это имело какое-то значение.

Койш повернулся к нему с озадаченным видом.

– Нет, это самое смешное, – сказал он. – Можно подумать, что человек, который так ошибся, сотни раз за эти несколько месяцев, никогда не мог быть вполне нормальным. Но ничего подобного. У меня есть счета, они были верны, как дождь, до прошлой весны.

– Я так и знал! – Воскликнул Делавойе в диком возбуждении.

– Могу я спросить, что вам было известно?

Койш пялился, как мог.

– Только то, что вся беда, должно быть, произошла с тех пор, как эти люди пришли сюда жить!

– Вы полагаете, что они жили не по средствам?

– Я бы не удивился, – сказал Делавойе с такой готовностью, как будто ничего другого у него и в мыслях не было.

– Ну, и я бы сказал, что вы правы, – возразил инженер, – если бы не самое смешное. Когда честный человек сходит с рельсов, на это обычно есть какая-то огромная причина, но один из сюрпризов этого дела, как удалось выяснить моему банкиру, заключается в том, что Аберкромби Ройл в состоянии вернуть каждый пенни. У него для этого более чем достаточно денег, лежащих без дела в банке, так что явного мотива преступления не было, и я, со своей стороны, готов рассматривать это как внезапное помутнение рассудка.

– Вот именно! – Воскликнул Делавойе, как будто он был самым старым другом пропавшего и больше, чем кто-либо из нас, стремился найти ему оправдание.

– В противном случае, – продолжал Койш, – я бы не доверял вам, джентльмены. Но очевидный факт заключается в том, что я готов потворствовать преступлению на свой страх и риск в обмен на немедленную и полную реституцию. – Он полностью переключил свое внимание на меня. – Так вот, Ройл ничего не добьется, если вы не поможете ему, не поможете мне найти его. Я не буду строг с ним, если вы это сделаете, обещаю! В Англии об этом не узнает и дюжина мужчин. Но если мне придется за ним охотиться, то только с детективами и ордером, и жир будет гореть, чтобы весь мир его учуял!

Что мне оставалось сделать, как не сдаться после этого? Я не обещал хранить никаких секретов, и было ясно, что в интересах беглеца раскрыть место назначения на оговоренных условиях. В честности его жертвы я не сомневался ни минуты; это было так же очевидно, как и его великодушное сострадание к Аберкромби Ройлу. Он винил себя за то, что не позаботился о своем собственном шоу; несправедливо было брать бедного маленького мелкого адвоката и постепенно превращать его в своего доверенного делового человека, это было слишком высоко для него. Он говорил, что бедняга бежит от гнева, который существовал главным образом в его собственном воображении, и даже в этом он винил себя. Похоже, Койш поклялся Ройлу, что не пощадит никого, кто его обманет, кто бы это ни был. Он хотел преподнести это как завуалированное предупреждение, но Ройл возможно знал, что его лай был хуже, чем укус, и принял все за чистую монету. Если бы только он это сделал! И все же я думаю, что мы все трое думали о нем лучше, потому что он этого не сделал.

Но еще было не поздно, благодаря мне! Я не мог назвать ни корабль, ни маршрут по которому отправился Ройл, потому что мне никогда не приходило в голову спросить его об этом, но Койш, казалось, был уверен, что узнает. Он был уверен в себе, как ребенок, что является слабостью некоторых сильных мужчин. Он точно знал, что собирается делать, и это казалось самой простой вещью в мире. На другой стороне Ройла встретит человек, который приведет его в чувство, один из молодых людей Пинкертона, который будет следить за ним, пока это не произойдет. Либо он телеграфирует через свой банк все до последнего фартинга, либо этот молодой человек без лишних слов хлопнет его по плечу. Было восхитительно наблюдать, как мощный ум расчищает проволочные путаницы деталей в своем прыжке к живописному завершению; и у нас были дальнейшие демонстрации в нашу пользу, потому что в течение часа и более не было поезда, и это заставило изобретателя сесть на свой замечательный велосипед, который должен был накапливать силу холма, автоматически заводясь на уровне. Ничто так не глупо, как глупость гения, и я никогда не забуду, как этот великий человек упорно защищал свое единственное величайшее фиаско или как он рисовал схему на стене, не оклеенной обоями, в то время как Уво Делавойе и я присутствовали при этом с неискренней торжественностью.

Но Уво был не лучше, когда мы, наконец, остались одни. И его увлечение казалось мне самым безумным из двух.

– Все ясно, как божий день, мой добрый Гиллон! Этот парень Ройл приходит сюда честным человеком и тут же начинает карьеру мошенника без всякой на то причины!

– Значит, ты хочешь найти этого неземного?

– Нет, но он там – и этот случай еще хуже предыдущего. Старый сэр Кристофер был единственным трезвым человеком на своей собственной оргии, но мой сатанинский предок, кажется, очень хорошо справился с этим бедным животным!

– Не уверен, – мрачно ответил я. – Я уверен только в одном: мертвые не могут сбить с пути живых, и ты никогда не убедишь меня в этом.

Спорить было бесполезно, потому что мы были в этом вопросе как масло в масле и начинали признавать этот факт. Но я был благодарен Уво Делавойе за его отношение к другому вопросу. Я попытался объяснить, почему никогда не рассказывал ему о своей последней встрече с Аберкромби Ройлом. В этом не было необходимости, так как он понял меня мгновенно; и так было почти во всем, кроме этой извращенной одержимости, вызванной, по моему мнению, болезненным воображением, которое, в свою очередь, я приписывал той жалкой путанице, которую египетский климат сделал из внутреннего человека бедняги Уво. Хотя на самом деле он не был инвалидом, было мало надежды на то, что он будет год или больше пригоден к какой-либо работе; и я помню, как обрадовался, когда он сказал мне, что получил читательский билет в Британский музей, но очень огорчился, когда обнаружил, что его главной целью было преследовать его блуждающий огонек в Ведьмином холме, так как в местной библиотеке сделать это было уже невозможно. В самом деле, это было неподходящее место даже для самых здоровых интеллектуальных поисков. И все же Уво встретил Койша у моего офиса по дороге домой из музея, и именно там он и был, когда Койш снова приехал еще до конца недели.

На этот раз я был дома и изнемогал над списком отделки дома, когда моя стеклянная дверь потемнела и весь кабинет задрожал под его зловещей поступью. Стоя спиной к свету, маленький кругленький человечек казался совершенно черным от ярости; и если он и не грозил мне кулаком в лицо, то это впечатление, которое я до сих пор сохраняю о его внешнем поведении.

Его слова хлынули горьким потоком, но их смысл можно было выразить на одном дыхании. Ройл вообще не ездил в Америку. Ни на свое имя, ни на чье-либо другое он не заказал билет в лондонской конторе парохода "Вторник", ни на один из пароходов "Среда", ни на один из тех, что отплывали в следующую субботу. Поэтому Койш со свойственной ему убежденностью заявил в качестве неопровержимого доказательства, что данное существо не могло отплыть в Соединенные Штаты под каким-либо мыслимым обличьем или псевдонимом. Он сам обошел упомянутые лондонские офисы, вооружившись фотографиями Аберкромби Ройла. Это решило дело. Он также заклеймил меня в пылающих глазах моего посетителя как соучастника до или после побега и автора ложного следа на расследование которого он потратил впустую пару бесценных дней.

Бесполезно было защищаться, и Койш сказал мне, что это бесполезно. У него не было времени слушать "придурков в офисе", как он назвал меня в лицо. Я не мог удержаться от смеха. Все, что он хотел и намеревался выяснить – это местонахождение миссис Ройл – последнее, что я знал или о чем думал до этого момента, но в своем негодовании я отослал его на почту. В знак признательности он чуть не разбил мою стеклянную дверь.

Я вытер лицо и ждал Делавойе с небольшим терпением, которое иссякло, когда он вошел с сияющим лицом, особенно полным своих собственных вопиющих исследований в Блумсбери.

– Я не могу сегодня избавиться от этой гнили! – Воскликнул я. – Вот этот толстый дурак собирается напасть на след миссис Ройл, причем через меня! Женщина-инвалид, это может ее прикончить. Если бы это был он сам, я бы не возражал. Как ты думаешь, где он, черт возьми?

– Потом расскажу, – сказал Уво Делавойе, не шевельнув ни единым мускулом своего подвижного лица.

– Ты мне скажешь … Послушай, Делавойе! – Пролепетал я. – Для меня это серьезное дело, и если ты собираешься молчать, я бы предпочел, чтобы ты убрался!

– Но я не молчу, Гилли, – сказал он другим тоном, но с высокомерным блеском, который мне никогда не нравился. – Меньше всего я думал об этом. У меня и в самом деле есть довольно остроумная идея, но ты такой неверующий пес, что должен дать мне время, прежде чем я расскажу тебе, что это такое. Прежде всего, мне хотелось бы побольше узнать об этих мнимых спекуляциях, об этом явном бегстве и о том, замешана ли во всем этом миссис Ройл. Меня очень интересует эта дама. Но если ты соблаговолишь прийти к ужину, то выслушаешь мои соображения.

Конечно, мне было не все равно. Но за массивным красным деревом более просторных дней, хотя мы и имели его в своем распоряжении, мы оба, казалось, не были склонны возвращаться к этой теме. Делавойе собрал кое-какие отборные остатки отцовского погреба, гротескно не сочетавшиеся с нашей домашней трапезой, но явно в мою честь, и, казалось, настало время поговорить о том, о чем мы договорились. Я боялся, что знаю, какую идею он назвал "проницательной"; чего я боялся, так это нового применения его остроумной доктрины относительно местных живых и мертвых и жаркого спора в наших экстравагантных чашках. И все же мне хотелось знать, что думает мой спутник о Ройлах, потому что мои собственные предчувствия уже не были свободны от предчувствий, для которых имелись некоторые основания. Но я не собирался заводить эту тему, и Делавойе упорно избегал ее до тех пор, пока мы не вышли на улицу (со скромными трубками поверх этой Мадеры!). Потом его рука скользнула под мою, и мы в едином порыве двинулись по дороге к дому с опущенными шторами.

Все эти дни, во время моих постоянных прогулок, он смотрел мне в лицо своими закрытыми окнами, грязными ступеньками, пустыми трубами. Каждое утро эти отвратительные шторы встречали меня, как красные веки, скрывающие ужасные глаза. И как-то раз я вспомнил, что сам почтовый ящик был словно зубами вонзен во внешний мир. Но в этот летний вечер, когда дом встал между нами и благородной луной, все было так изменено и прикрыто, что я не думал ничего дурного, пока Уво не заговорил.

– Я не могу отделаться от ощущения, что здесь что-то не так! – воскликнул он вполголоса.

– Если Койш не ошибается, – прошептал я в ответ, – тут действительно что-то не так.

Он посмотрел на меня так, словно я упустил главное, и я нетерпеливо ждал, что он скажет. Но в Уво Делавойе весь вечер было что-то странное; ему было особенно нечего сказать в свое оправдание, и теперь он говорил так тихо, что я незаметно понизил голос, хотя вся дорога была почти в нашем распоряжении.

– Ты сказал, что нашел старого Ройла совсем одного прошлой ночью?

– Совершенно верно, – сказал я.

– У тебя нет причин сомневаться в этом, не так ли?

– Нет причин – нет. И все же мне показалось странным, что он держится до конца: хозяин дома без души, которая могла бы что-нибудь для него сделать.

– Это очень странно. Это что-то значит. Кажется, я тоже знаю, что именно!

Но он, похоже, не был расположен рассказывать мне об этом, и я не собирался настаивать. Не разделял я и его уверенности в собственной силе прорицания. Что он мог знать об этом деле, что было мне неизвестно, если только у него не было какого-то внешнего источника информации все время?

В это, однако, я не верил; во всяком случае, он, казалось, стремился приобрести больше. Он толкнул калитку и оказался на пороге прежде, чем я успел сказать хоть слово. Мне пришлось последовать за ним, чтобы напомнить ему, что его действия могут быть неправильно поняты, если их увидят.

– Ничего подобного! – Осмелился сказать он, склонившись над потускневшим почтовым ящиком. – Ты со мной, Гиллон, и разве это не твоя работа – следить за этими домами?

– Да, но…

– Что случилось с этим почтовым ящиком? Он не открывается.

– Это для того, чтобы письма не попадали в пустой холл. Он нарочно забил его, прежде чем уйти. Я застал его за этим занятием.

– И тебе не показалось, что это необычный поступок? – Уво теперь стоял прямо. – Конечно, так оно и было, иначе ты бы упомянул об этом Койшу и мне на днях.

Отрицать это было бесполезно.

– Что происходит с их письмами? – Он продолжал, как будто я мог знать.

– Я полагаю, что их перенаправляют.

– К жене?

– Полагаю, что да.

И голос мой упал вместе с сердцем, и мне стало стыдно, и я настойчиво повторил:

– Вот именно!

– Жена по какому-то таинственному адресу в деревне … Бедняжка!

– Куда ты сейчас идешь?

Он нырнул под окна, бормоча что-то не столько мне, сколько самому себе. Я догнал его у высокой боковой калитки, ведущей в сад за домом.

– Дай мне руку, – сказал Делавойе, когда он попробовал открыть замок.

– Ты не пойдешь туда?

– Пойду, и твой долг последовать за мной. Или я мог бы пропустить тебя. Ну, если не хочешь!

И в углу между забором и воротами он мужественно боролся, когда я пришел ему на помощь, как меньшее зло. Через несколько секунд мы оба были в заднем саду пустого дома, с воротами, все еще запертыми за нами.

– Вот если бы это было наше, – продолжал Делавойе, отдышавшись, – я бы сказал, что уязвимое место – это окно уборной. Окно в туалет, пожалуй!

– Но, Делавойе, послушай!

– Я слушаю, – сказал он, и мы оказались лицом к лицу в широком лунном свете, заливавшем и без того неровную лужайку.

– Если ты думаешь, что я позволю тебе вломиться в этот дом, то сильно ошибаешься.

Я стоял спиной к окнам, которые намеревался держать в неприкосновенности. Без сомнения, луна отразила некоторую решимость в моем лице и поведении, потому что я говорил серьезно, пока Делавойе не заговорил снова.

– О, очень хорошо! Если дело дойдет до грубой силы, мне больше нечего сказать. Полиция должна будет это сделать, вот и все. Это их работа, если подумать, но будет чертовски трудно заставить их взяться за нее, в то время как мы с тобой…

И он отвернулся, пожав плечами, чтобы показать свой восхитительный характер.

– Уво, – сказал я, схватив его за руку, – что это за работа, о которой ты болтаешь?

– Ты прекрасно знаешь. Ты в тайне этих людей гораздо глубже, чем я. Я только хочу найти решение.

– И ты думаешь, что найдешь его в их доме?

– Я знаю, что должен, – сказал Уво со спокойной уверенностью. – Но я не говорю, что это будет приятная находка. Я не стану просить тебя пойти со мной, а просто возьму на себя некоторую ответственность после этого, сегодня вечером, если нас заметят. В конце концов, это, вероятно, повлечет за собой больше престижа. Но я не хочу впускать тебя больше, чем ты сможешь выдержать, Гиллон.

Для меня этого было достаточно. Я сам повел его обратно к окнам, довольно сердито, пока он не взял меня за руку, а затем внезапно стал более единым с ним, чем когда-либо прежде. Я видел его сжатые губы в лунном свете и чувствовал, как неудержимо дрожит рука на моем рукаве.

Так получилось, что вломиться все таки не пришлось. Обычно у меня было с собой несколько ключей, и разнообразие замков на наших задних дверях не было неисчерпаемым. В данном случае счастливая случайность позволила мне открыть дверь в кладовую. Но теперь я был более решителен, чем сам Делавойе, и не стал бы прибегать ни к каким грабительским ухищрениям, чтобы проверить его предвидение, не говоря уже о тайном предчувствии, которое формировалось у меня самого.

Для того, кто ходил от дома к дому в Поместье, как я, и знал наизусть пять или шесть планов, по которым строитель и архитектор вносили изменения, темнота не должна была быть помехой для неоправданного исследования, которое я собирался провести. Я знал дорогу через эти кухни и нашел ее здесь без ложных или шумных шагов. Но в холле мне пришлось бороться с мебелью, которая делает один интерьер столь же непохожим на другой, как и сами дома. У Аберкромби Ройлов было столько же мебели, сколько и у Делавойе, только другого типа. Она не была массивной и неподходящей, но слишком изящной и разнообразной, без сомнения, в соответствии со вкусом бедной жены. Я сохранил впечатление искусной простоты: эмалированная водосточная труба для зонтиков, расписные тамбурины и поддельные молочные табуретки, которые в те дни меня просто очаровывали. Но я, конечно же, забыл о высокой подставке для цветов за кухонной дверью, и она обрушилась, когда я ступил в мозаичный холл. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из нас вздохнул в течение нескольких секунд после того, как последний осколок разбитого горшка неподвижно лежал на плитке. Потом я чиркнул спичкой о штаны, но она не зажглась. Уво схватил меня за руку прежде, чем я успел сделать это снова.

– Ты хочешь взорвать дом? – Прохрипел он. – Разве ты сам не чувствуешь?

Потом я понял, что вдох, который я только что сделал, был едким от вырвавшегося газа.

– Опять эта асбестовая печь! – Воскликнул я, вспоминая свой первый визит в этот дом.

– Какая асбестовая печь?

– Она в столовой. Она протекала еще в июне.

– Ну, тогда нам лучше сначала зайти туда и открыть окно. Подожди немного!

Столовая находилась как раз напротив кухни, и я был уже на пороге, когда он потянул меня назад, чтобы завязать нос и рот платком. Я сделал то же самое для Делавойе, и мы прокрались в комнату, где меня уговорили выпить с Ройлом в тот вечер, когда он ушел.

Полная луна освещала тлеющие панели французского окна, выходящего в сад, но сквозь длинную красную штору почти не проникал свет. Делавойе подошел к ней на цыпочках, и я до сих пор говорю, что это был естественный инстинкт, заставлявший нас говорить тише и двигаться незаметно, и что любой другой пустой дом, где нам нечего было делать глубокой ночью, произвел бы на нас такое же впечатление. Делавойе говорит о себе иначе, и я, конечно, слышал, как он неловко возился с шнурком, пока я шел к газовой плите. По крайней мере, я шел, когда наткнулся на плетеный стул, который заскрипел, не поддаваясь моему весу, и снова заскрипел, как будто в нем кто-то пошевелился. Я в панике отпрянул и стоял так, пока штора не поднялась. Затем тишину резко нарушил голос, который я все еще слышу, но с трудом узнаю в нем свой собственный.

Это был Аберкромби Ройл, сидевший в лунном свете над печкой, и я не стану описывать его, но мертвый цветок все еще свисал с лацкана фланелевого пиджака, который покойник ужасно перерос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.