Игорь Саврасов
Замок одиночества

Вечная загадка не та, у которой вообще нет разгадки, а та, у которой разгадка всякий день новая.

Станислав Ежи Лец

– 1 –

Родившейся «в рубашке» мало иметь модные туфли – ей полагаются «хрустальные» башмачки и «вещие» сны.

…Оля проснулась ещё до рассвета, совсем непривычно рано, да ещё зимним заснеженным утром, когда девушки её возраста видят самые сладкие и радужные сны. Ей тоже приснился сон. Он-то и разбудил её. Сон был сладким и радужным лишь отчасти. Скорее он был волнующим, и это дрожащее волнение не остывало так быстро, как обычно уходят из сознания большинство снов. Подсознание вибрировало, пытаясь придать проснувшимся нечётким мыслям ясную, более-менее строгую форму. А радуга действительно была. В этом сне. Оля летала летним утром под ней. И не одна. Её держал за руку молодой человек. Лица она не помнила. Помнила лишь светлые волосы, развевающиеся по ветру, крепкую руку и янтарные, властные глаза.

«Я ведь сегодня улетаю в Париж, встречать Новый год! И вечером перед сном думала об этом. А приснился… да, Санкт-Петербург… мы летаем над Петропавловкой, потом пересекли Неву… потом над каким-то замком… потом внутри этого замка… почему-то внутри замка храм, и я под куполом…. А парень – тот, мой, что держал за руку, – стоит на полу храма и зовёт. Я камнем падаю… Нет, не к нему… Он приказывает падать дальше… Куда? Да под землю! Зачем? А вот и он там. Улыбается и держит в руках ларец. Клад, что ли, нашёл? Ах, как я хочу приключение! Большое! Настоящее!»

Дрёма ещё немножко подрейфовала, и заботы предвояжного дня забрали девушку себе.

– Что читаешь, дед? Как обычно, что-нибудь «заумное»? – спросила Ольга.

Матвей Корнеевич оторвал взгляд от книги, чуть распрямил свою сутулую спину и рассеянно посмотрел в сторону внучки. Он не любил, когда его отрывали от чтения, но Оленьке это сходило с рук. Дедушка встал с чемодана, чуть повёл затёкшими плечами и выпрямился во весь свой великолепный рост.

– «Французские королевские династии». Том «Бурбоны».

– А-а-а, ясненько, – заскучавшей двадцатитрёхлетней девушке захотелось поболтать. Делать это с дедом она любила. Правда, иногда и только когда инициатива просветительской беседы исходила от неё.

Сейчас, в Шереметьево, когда ожидание рейса на Париж затянулось, видимо, надолго, живой интеллект и энциклопедические знания деда очень пригодятся. Те две брошюры, что она читала уже полтора часа (русско-французский разговорник и путеводитель по Парижу), её утомили. Молодёжь любит устремляться к новому, но и шаг к мудрому «старому» дедуле – это замечательный шаг!

– На французском, естественно? – Оля тоже встала с другого чемодана, который «делила» с отцом, Евгением Матвеевичем, и подошла взглянуть на книжку. Её лисьи глаза необычайно красивого серо-зелёного цвета стали серьёзными. Французский она знала, к сожалению, слабовато.

– Да, внучка, на нашем! – гордо ответил Матвей Корнеевич.

Эта нотка «многозначительности» и горделивости иногда звучала в потомке мальтийского рыцаря французского аристократического рода, приехавшего в одна тысяча семьсот девяносто восьмом году в Россию. Он, наряду со многими другими рыцарями, бежал от Наполеона и искал поддержки и спасения своего и Ордена у Павла Первого, ставшего великим магистром. Фамилия рыцаря Сови. Жестокие и своенравные ветра истории развеяли семя храброго и любвеобильного рыцаря так, что уже более ста лет его потомки носят фамилию Софьины.

Дед опять присел на чемодан рядом с женой, а Оленька, порхнув, оказалась у него за спиной и, обнимая его за шею, приблизила свою головку к страницам книги. Каштановые, чуть вьющиеся волосы, как у Афродиты, рождённой из морской пены, и правда пахли морской свежестью.

– Дай позырить! – попросила «Афродита».

– Ну что за сленг? Сколько раз тебе говорить! – проворчала бабушка Наталья Кирилловна. Она очень устала сидеть на краешке чемодана и была раздражена.

Внучка быстренько чмокнула бабулю в щёку и прочла с выражением и знаменитым французским прононсом:

– Paris vaut bien une messe[1]. Ничего, так сойдёт? Как ты, папа, считаешь: «прокатит» в Париже? – «прокатит» она, шалунья, тоже сказала, намеренно манерно картавя. – Бабуля, тебе так приятней для уха?

Наталья Кирилловна, в отличие от мужа и сына, знавших французский в совершенстве, почти совершенно «но парле ву франсэ». Муж, Матвей Корнеевич, научил её двум десяткам слов и фраз для общения в магазине, ресторане, в гостинице и на улице. А прононс он, ехидна, посоветовал отрабатывать на русском, душевном для дамского сердца слове «тр-р-япьё».

– Нет, нужно произносить более естественно, с «заложенным носом»! – буркнул Евгений Матвеевич.

Он тоже не испытывал подъёма душевных сил от утомительного сидения в аэропорту, от той непогоды, что накрыла в эти предновогодние дни Москву и пол-Европы. В Европе Рождество! На улицах Москвы ночью снежно, затем подтаявшая кашица, вечером – гололёд. И ветер, ветер… В Париже примерно то же. Обещают, правда, потепление. В Париже.

– Ничего, сынок, к концу поездки заложенность синоптики пообещали. Ерыкать будут и в Москве.

– Да уж! Только правильно «ерыкать», т.е. картавить, – неуверенно возразил отцу сын-лингвист.

– Да нет, господин филолог: по Далю наши люди ерыкают! – Отец рассмеялся. Славяноведение было одним из многих увлечений этого человека, члена-корреспондента Академии наук по естественнонаучному направлению.

Сына нелегко было чем-либо смутить: замечанием, непогодой. Но этот сорокадевятилетний успешный москвич с лицом «истинного арийца» на сей раз придумал для своих родных в Париже несколько новогодних сюрпризов, и начинать завоевание великого города так прозаично не хотелось. «Эх, да уж… Опять несоединимое! Мечты и реальность. Нет, Праздник, Париж должен не завоёвываться – он должен “отдаваться” легко, как радушная девушка! И желательно страстно!» – подумал Евгений.

Он встал с чемодана, сделал несколько шагов – задумчиво-плавных, в своей аристократической манере и привычке к выверенной точности во всём, верности педантизму даже в движениях. Привычно же сложил ладошки «домиком» возле губ, вытянувшихся в раздумье «дудочкой», чуть склонил коротко стриженную голову и осторожно почесал переносицу, передвинув туда «домик». Все домашние сразу поняли: «патриций» (таково было его прозвище) будет говорить:

– Я думаю, – пауза, – что у этой фразы про мессу, Кошка, есть возможность перифраза… или инверсии слов… или вообще вариантов тропов или стилистических фигур… – К Евгению приходила энергия оптимизма.

– Ой, это я люблю! Мы с тобой в детстве так классно переделывали слова и фразы! Кстати, я всегда побеждала!

Кошка (так любовно называл дочь отец) обожала во всём и всегда быть первой.

– Вот и вперёд! Побеждай! Но направление… вектор мыслей – теперешний комфорт. – Он, конечно, уже придумал пяток вариантов.

– Ха! Легко! «Париж стоит места»! – быстро ответила умная девочка. – Наше утомление будет оправдано сторицей!

Дед, бабуля и отец посмотрели на свою любимицу с нескрываемой гордостью.

– И… ну-ну, думай… пока это сторона одной медали. – И отец развернул свой «медальный» профиль в сторону бабушки, съёжившейся на уголочке чемодана, будто в ожидании приговора.

– Я всё поняла, папуля! Пять минут – и я в образе! А образ – во мне! – воскликнула эмоциональная девушка, на долю секунды задумавшись и, как отец, сложив пальцы рук «домиком» у своих чуть выпяченных от природы, с припухшей верхней, губ. Эти её губки, немножко тонковатые, имели чувственный, дразнящий вид, и студентке третьего курса «Щуки» Ольге Евгеньевне Софьиной без труда удавалось быть обворожительной. Она уже сыграла небольшие роли испанок, цыганок и французских «приветливых» и лукавых модисток и гризеток. А мечтается ведь о Кармен и Манон Леско! «О! Эти ваши пухлые губки…» – «Ах! Это после ваших поцелуев… И ещё хочу!..» Оленька легко умела «делать» глазки то пьяными от страсти, то дерзкими, то с вызовом, то с милым кокетством, изливая из них свет женского гипноза. Её, несомненно, ожидала бурная карьера большой актрисы.

Сейчас она схватила свою шубку, которая была подложена на чемодан, встряхнула, придирчиво осмотрев её. «Нет, это московская, это классический стиль. Парижанки наверняка носят что-то авангардное… фасоны “шанель” или “летучая мышь”… кудрявый мех ламы или лёгкая каракульча… Может, “автоледи” из норочки с деталями из песца… В чемодане есть лёгкая норковая “рубашка”, но старенькая, кожаные вставки поистёрлись. Да нет – хороша: капюшон, два цвета. Низ – серо-фиолетовый, верх – палевый… и две фактуры… Хотя овчиной декорирована напрасно». Опять замерла на секунду, в раздумьях.

– Нельзя «гасить» кураж! – иронично заметил дед. – Любая женщина, тем паче актриса, должна помнить: не столь важна технология процесса, сколько его метафизика! Отдайся образу!

– Легко тебе говорить! Роль новая, не отрепетированная… Боюсь этого сакраментального: «Не верю!»

– Смелей, дочка! Дерзай, Валькирия! – поддержал отец.

Оленьке тут же стало стыдно своей некоторой растерянности. «Я жду от Парижа не просто романтики, туристических радостей. Жду новогоднего волшебства! Праздника, большого Настоящего Приключения! Хочу… хочу… любви… головокружительной. Полёта… Этот странный сон. …Почему Петербург? Ах! И новогоднего желания ещё толком не обдумала… А может… Может, Судьба сама знает, когда и что подарить?» Она недавно прочла роман Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой». О Париже. Сильное впечатление. Какие точные, ёмкие слова и фразы! «С тобой… с собой… «Может, праздник уже во мне?! Со мной! Чего же я трушу?»

Ольга решительно накинула шубку, оставив её распахнутой, вытащила из-под брючек белоснежную блузку «апаш», небрежно подпоясала её узким красным кожаным ремешком. Подумав, расстегнула две верхние пуговки персикового цвета. Накрасила губы сиреневой помадой, тряхнула своими чудесными кудрями. «Что ещё? Да, бусы!» Нацепила крупные красные бусы.

– Бабуля, дай твой шифоновый шарфик! Я иду за добычей! Ненадолго.

– Что у тебя за вид?! – возмутилась Наталья Кирилловна. – Разврат!

– Две пуговки, конечно, не разврат, а эстетическая провокация, бабулечка. Я ставлю две пуговки против двух стульев: тебе и деду!

– Давай, давай, «этуаль»! И без стульев не возвращайся! – подбодрил Матвей Корнеевич.

– Ещё один… – не сдавалась бабка. – Коко Шанель говорила: «Мода проходит, стиль остаётся», можно добиться успеха и не…

– Что мне твоя «Ку-ку Шинель»? Задница уже болит! Давай, Кошка, от бедра! Посмотрим, чему тебя научили в твоей «Щуке»! – Дед лучше знал: стиль-то хорошо, но стройные ножки, аппетитные полуобнажённые грудки-булочки и упругая попка-орешек – оружие, разящее сразу наповал. – К стилю хорош стилет, если ты – Валькирия!

Действительно, по «щучьему велению» через десять минут два стула, любезно предоставленные в аренду хорошенькой «француженке» двумя парнями-охранниками, были под… тем, чем надо.

– Что ты им сказала? – нахмурилась опять Наталья Кирилловна, наблюдавшая за «блицкригом».

– Что у тебя геморрой! – нехорошо сострил Матвей Корнеевич. – Молодец, Ольга! А что и вправду сказала?

– Бонсуар… Жё мапэль Оливия… Экскюзэ муа… Сильвупле… папа.. маман… дё… показала рукой на стулья… Мерси! Всё! Этюд зачтён![2]

– Если расстегнуть ещё две пуговки, можно и по-русски, и без слов… Но, спасибо, дорогая моя! – улыбнулась бабуля, примеряя к стулу свою… и примеряя в уме: а могла бы она так же лет сорок назад? Нет, вряд ли.

– Ага! Улыбнулась всё же! – ехидничал дед. – Вот ещё одно доказательство, сынок, что думают женщины не головой, а… Вот соединят свою «важность» с мягким стульчиком – и мысли у них… Кстати, я забыл тебя спросить: ты приготовил статью в мой журнал? Я делаю серию философских эссе о «несоединимом». С тебя – словообразование, генезис слова, распространение, изменения и насыщение смыслами.

– Батя! Ну зачем и кому это нужно? – Евгений хотел уклониться в очередной раз. – Жизнь и искусство…

– Это я уже слышал… твои скудные оправдания: «жизнь выше искусства» и прочую ерунду! Давай без банальщины и серости! Будь веселей! На столе должен быть хлеб. Но и вино! Вино творческой силы, вдохновения. Пусть поют музы и украшают жизнь. Метафора может легко обойти истину. И потом: те, у кого есть творческие способности, не могут жить только потребностями.

– Да, папуля! Мой профессор по риторике внушает: «В жизни ты потужно овладеваешь истиной, в искусстве истина, наслаждаясь, – тобой!»

– Умный мужик! – похвалил член-корреспондент.

– Это дама! – рассмеялась девушка.

– Хм… «Не все вмещают слово сиё, но кому дано…» – процитировал дед Библию.

– Ну что ты, Матвей, завёл умные разговоры! Сейчас, здесь… – хмыкнула Наталья Кирилловна.

– Да! Здесь, на вокзалах, всегда и сейчас – самое заветное место для душевных философских бесед. Так что, сынок?

– Хорошо. Вот образец: Кошка употребила слово «сакраментальное». В религии это синоним сокровенного, тайного, сакрального. А в просторечии и в книжном употреблении это означает «традиционный», «избитый», «расхожий», «дежурный».

– Да-да! – воскликнул удовлетворённо дед. – И это философское обнищание, отсоединение. Вершины от основания! А в философии и вообще в культуре основанием служит вершина! Я уже не говорю об обыденном «несоединении» людей: они общаются и не осознают смысла ни своих, ни чужих слов. Слово! «Вначале было слово»! – Он почему-то раздражился. – Слушайте, вот меня «достают» все эти горнолыжники вокруг. В Альпы они собрались. «Буржуазные вожделения» – так меня учили в дни моей комсомольской юности. Вот этот парень – и бегает, и бегает… Спросите его про смысл жизни. Да ладно… – Дед вдруг растянулся в слащавой улыбочке. – А что, друзья мои, объединяет людей более всего? Правильно – аппетит! А разъединяет? Правильно – вкус! Соберутся вместе, забьют мамонта и ссорятся, кому какой кусок достанется… А уж вид набедренной повязки… И этот… ещё сидит рядом… А этот? Бездарь! Что он начертал на скале?! Что подумают потомки?! – Матвей Корнеевич – видимо, для убедительности своих тезисов, – встал со стула и, жестикулируя, продолжил: – Правда, следует уточнить: аура пустых или полупустых тихих вокзалов наполнена особым «белым» шумом, способствующим раскрепощению ума и сердца, а сейчас в этом аэровокзале очень много людей, гвалт, сконцентрирована энергия отчуждения и отторжения. Наша исконная русская энергия.

Пора сказать читателю, что Матвей Корнеевич Софьин, одна тысяча девятьсот сорокового года рождения, – весьма непростая, даже загадочная личность. Возможно, эта загадочность и непростость были привиты двенадцатилетней работой директором «режимного» института в структуре Академии наук, немалой ответственностью и огромными умственными усилиями сорокалетних исследований в области искусственного интеллекта. Одно название этого института – Институт информационных систем, управления и связи (ИИСУС) – обязывает быть многозначительнейшим. Но нет – другая Структура, о которой пойдёт речь позже, наложила таинственные печати особой харизмы на облик старшего Софьина. Дело в том, что в шестьдесят лет Матвея Софьина с почётом проводили на пенсию, а ИИСУС закрыли. Это двухтысячный год. Уже более десяти лет, как Россия распахнула двери на выезд евреев. И все Мойши, Изи и Сёмы из разных НИИ и политехнических вузов повезли в своих тяжёлых чемоданах и светлых головах разработки «флешек», «чипов» и прочего. Нет, евреи, конечно, ничем не обидели члена-корреспондента. Он их вполне уважал, и на его семидесятипятилетие, что «стукнуло» и было достойно отмечено буквально десяток дней назад, почти половина приглашённых были выходцами с Синая. Харизмы (той величественной, привычной холуйскому взгляду) у этих людей, конечно, не было (какая у еврея, везде чужестранца, харизма?), зато была «фига в кармане». Миловидный незлобный прищур и интеллигентность. А хамство и «шиловидный» прищур Матвей ненавидел.

На юбилее были и старые друзья – учёные, культурологи, литераторы, – и новые, причём новые называли себя «генераторами праны» (скромненько!), вскользь упоминали о некоей Структуре Игры и сотрудничали с Матвеем Корнеевичем в его журнале «У камелька». Но никакого экстремизма и намёков, что, дескать, «из искры возгорится пламя». Просто интеллектуальное пиршество! И если он, главный редактор, замечал грубые политические намёки, материал к печати не принимал и с автором более не встречался.

Но вернёмся к аппетиту.

– Может, я сбегаю вон в ту кафешку, наберу чего? Очень кушать хочется! – жалобно вымолвила Оленька. – Очередь… Эх…

Решимости теперь у неё не было. Там её «пуговки» не «прокатят». Зато дед, посмотрев на всех своими властными, тигриными глазами цвета виски и по-особому вытянув свою «гангстерскую» верхнюю губу без ложбинки, сказал:

– Моя харизма, продажная девка аристократических кровей, – выгодная штука! Даже Наталья это чует – смотрит снизу вверх. «Уважат»! Гипноз, батеньки…

На самом же деле на сей раз именно Наталья Кирилловна посмотрела на мужа сверху вниз, несмотря на то что ростом была существенно ниже, да ещё и сидела на стуле. Что ж, многие жёны умеют так смотреть на своих «подопечных» (бывает, и «подкаблучных»). Стоит ли упоминать, что и гипноз – женский, особенный – был у неё другим. Гипноз «тайны её глаз» – слоновьих, удлинённых, оливкового цвета с выразительными, тёмного ореха зрачками. Очаровывала мужчин и её верхняя губа с характерной округлой ложбинкой. Но главным, что притягивало к ней и покоряло, была её удивительная способность быстро прочувствовать человека, понять его, предугадать его желания и настроения. Как следствие, она умела повлиять на собеседника исподволь, незаметно для него и очень мягко. Этим милым оружием она владела с ранней юности. И тогда, когда восемнадцатилетней девчонкой, студенткой-вечерницей биофака, она попала работать в лабораторию, руководимую молодым кандидатом наук Матвеем Корнеевичем Софьиным – высоким стройным красавцем, подававшим большие надежды и вызывавшим всеобщее уважение (а среди молоденьких женщин-коллег – даже поклонение), – эта её сердечная теплота в сочетании с тактичностью, разумностью и даже своего рода мудростью пленили завлаба. Лаборантка же Наташа Никольская влюбилась с первого взгляда! Она совершенно пренебрегла (правда, очень вежливо и осмотрительно) ухаживанием за ней начальника первого отдела, пятидесятипятилетнего полковника КГБ Алексея Михайловича Тихого, частенько захаживавшего в лабораторию «Интеллектуальных машин», чтобы якобы убедиться, что «буржуазный ревизионизм, свойственный кибернетике», не отравил сознание комсомолки Наташи. Иногда, наведываясь в очередной раз, он любил повторять: «Эх, дочка! Какие имена-то у нас с тобой! Царские!» Его и правду за глаза иногда называли Тишайшим. Но чаще – просто Волкодавом. Он знал о прозвищах и гордился ими. Шутил: «Я тихий и скромный. Но если кто обидит – тихо закопаю и скромно отпраздную».

Матвей и Наталья быстро поженились, и в скором времени молоденькая жёнушка родила сыночка Женечку. Всё было замечательно: они получили «однушку» в Черёмушках, муж стремительно делал карьеру, жена «берегла тылы» и продолжала учиться, умело управляясь с бытовыми вопросами и ещё помогая мужу печатать и корректировать его научные работы. Тихо и скромно!

Сейчас она два раза в неделю ходила в «Склиф» – давала там практические консультации по нейробиологии и клинической психологии. И доктора, и больные обращались к ней по самым сложным вопросам и неизменно получали ценнейшую помощь. Теперь они с мужем жили в «трёшке» в районе Сухаревской площади, откуда до работы ей было совсем близко.

И вновь вернёмся к аппетиту.

– Ты, Мотя, поди, в кафешку идти намереваешься? Штурмом будешь брать или в очереди час стоять? – насмешливо спросила Наталья.

– Официанточку чуток соблазню – дело-то и выгорит! Без всякой очереди.

– Твой излюбленный мозговой штурм? Да она и сотой доли не поймёт… Твои эти любимые «откровенно радушные» девушки давно закончились. И образованные тоже.

Жена не любила, когда Матвей излишне, не осознавая своей старости, «распушал» свой уже «непышный» хвост.

– Я, разумеется, всё взяла с собой. В дорогу. – Она гордо открыла свой огромный чемодан.

Её предусмотрительность вновь одержала победу. Пять пластмассовых курверов с оладьями, котлетками и прочим, да ещё два термоса с фиточаями были извлечены под «бурные, нескончаемые» аплодисменты. Довольно бурно они были и употреблены по назначению. Евгений собрался было открыть рот, чтобы возблагодарить заботливую мать, но у него раздался звонок.

– Привет, Лёвчик! Рад тебя слышать! И тебя с наступающим! Нет, улетаем встречать Новый год в Париж, в Шереметьево ждём вылета… да, вот пятый час сидим… Да-да… Нет, Лялька прилетит в Париж к нам тридцать первого утром… На съезде, форуме ли… «сходняк» стилистов у них в Милане… Да? И как там в Болонье? Завтра вылетаешь домой, в Питер? Не расслышал… Послезавтра? …Ах, в Венецию!.. Да, отлично! Хорошо… Ты в своём амплуа… Дело на сто миллионов, говоришь? Помогу, конечно, чем смогу… Давай я к тебе… Хорошо, давай на твой «полтинник». Само собой! …Двадцать пятого января, в Татьянин день… Конечно… Хорошо… Счастливого Нового года! И Рождества! И ты передавай приветы и поздравления… Созвонимся ещё… Обнимаю!– Это дядя Лёва звонил? – обрадовалась Оля. – Что предлагает? Наверняка что-нибудь классное! Ты, папуль, ещё в прошлый раз обещал взять меня в компаньоны. Было? Помнишь? А что он делает в Болонье?

– ЕГЭ отменяет, – пошутил отец, памятуя, какое отвратительное ощущение оставило в своё время у дочери это экзаменационное бездарное действо. – Наши «образованцы-начальнички» хотят причесать «советскую» школу под так называемый «болонский» стандарт. Но ведь давно заметил мудрый Жванецкий, что «даже у наших лошадей наши лица, и для достоверного изображения итальянской жизни они негодны».

– Ты Лёвку спроси, – отозвался Матвей Корнеевич. – Дела ведь там у них вечно секретные. Но денежные. Это хорошо!

– Он тоже обещал! Дядя Лёва любит меня! Он говорит, что я толковая! Тем более уже взрослая! – хныкала Оленька.

– Хорошо, хорошо. Я к нему на пятидесятилетие в январе съезжу – мы с ним там и отпразднуем, и обсудим это его новое деловое предложение… Думаю, репертуар прежний: он нашёл некие древние истрёпанные письмена, мне нужно восстановить текст, расшифровать и т.п. Если… если… – Евгений чуть запнулся, – всё без… ненужных рисков, расскажу тебе суть дела, а там… поглядим. Взрослая она уже!

– Ты ведь с мамой полетишь в Питер! Вот и меня возьмите с собой. Хотя… хотя нет… я болею там зимой, а я пою в мюзикле. В последний декаде января как раз… – рассуждала дочь, подумав про себя: «Я рисков-то именно и хочу! Рисков и эффектов от побед! Эффектов и фейерверков! И аплодисментов в конце».

Ольга любила старинного друга отца Льва Антоновича Ирина – человека обаятельного, щедрого, делового и бывалого. Лев к своим пятидесяти годам «обвалялся, поджарился и зарумянился» в разных образовательных, трудовых и коммерческих горнилах. Учился Лёва в Москве, в одном классе с Женькой и был пытлив в постижении наук. Причём всех! Эта пытливость сказалась и позже, ибо Льву довелось «похудожничать» после школьной приготовки один год в «Строгановке». В одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмом отца-чекиста из центрального московского аналитического отдела перевели в Ленинград, что «ненароком» совпало с назначением в стране новых демократических свобод, но «для порядку» нужно было напрячь пальцы разжавшегося кулака, чтобы «тормоза перестройки» не протащили до тупика. Но, черти, протащили-таки, и в одна тысяча девятьсот девяносто третьем генерала Антона Ирина перевели на руководящую работу на Северный Кавказ. Лёва за эти годы уже подучился-подвалялся в питерском архитектурно-строительном институте на отделении архитектуры, потом пару лет подвизался-поджаривался в археологических партиях в южных солнечных районах огромной страны. Наконец ему далось окончательно зарумяниться и получить красный диплом исторического факультета по кафедре археологии. В этом выпуске в последний раз было напечатано в дипломах словосочетание «СССР», и союз-сгусток соединений центростремительно развалился на осколки несоединимого. «Красный» Союз не оказался вечным, а красный диплом не давал гарантии финансового успеха. Страна куда-то понеслась; жульё, ворьё, партийные и комсомольские функционеры снова, в соответствии с поговоркой, всплыли, зажирели. «Если стадо баранов повернуть назад, хромая овца зашагает впереди», – горько повторял отец дагестанскую поговорку. «Нет, – решил Лев, – творческая работа пусть пока подождёт. Румянец нужно подзолотить!» И он впрягается в начавшиеся в «новой» стране коммерческие инициативы. Одно, другое, третье, и вот – своё дело! Пусть сначала маленькая антикварная лавочка, крохотный ювелирный магазинчик. Зато дань рэкету платить не нужно – у отца оказались «непристроенными» четверо его бывших сотрудников. Двое из них просто занимались охраной и безопасностью, а другие двое работали по своему прежнему профилю – «искусствоведами в штатском», – помогая Льву в аналитической работе и маркетинге. Сейчас он – крупнейший антиквар Санкт-Петербурга. Авторитет его крепок по всей России; знают Льва Ирина и коллекционеры Европы.

Он женился, родил сына, и, когда Льву Антоновичу к тридцати годам показалось, что его кошелёк достаточно тяжёл и нужно приподнять статус, он начал ездить на аукционы: и в Женеву, и в Брюссель, и повсюду. Но и это ему показалось «не тем». «Нужно искать свою нишу, пусть и на антикварном поле, но искать настоящие “мины”, артефакты, не скупиться на археологические изыскания. Нет, друзья: не только нефтью и газом земля русская богата! Естественно, деревянная древняя Русь, горевшая погодно и повсеместно, мало чего способна была сохранить для потомков, а Украина, богатая Средняя Азия – теперь чужая вотчина. Но есть Крым, есть Кавказ, есть богатейший, “некопаный” русский Север. Кстати, там, на Севере, издавна в строительстве использовали белый камень. Эти церкви, эти аккуратные старообрядцы! Они берегли, они прятали! А я буду находить, буду покупать и буду продавать! Кроме того – личные вещи знаменитых людей, их документы!» – думал Ирин. Конечно, аукционы и ярмарки – по-прежнему опорные точки и для купеческой деятельности всегда важны. Но он-то «купец» новой формации! Скучная, туповатая «спекуляция» типа «купи дешевле – продай дороже» его мало привлекала. И людишки там уж больно ограниченные. Лев стал больше вращаться среди артистической богемы, научной элиты, интеллектуалов разного профиля. Дела шли в гору. Прежние знакомцы – галерейщики и ювелиры – тайно ему завидовали, удивлялись его размаху. Но ведь где размах, там и риск. А риска-то как раз Лев не боялся. Риски боялись его, а удача баловала. Постепенно у Льва Антоновича появились довольно обширные связи с виднейшими университетами, библиотеками, музеями, медийными корпорациями во Франции, Бельгии, Германии и особенно в Италии. Сначала ему удивительно легко и выгодно удалось продать на Каннском кинофестивале трубку Жоржа Сименона одному модному актёру, потом, на Венецианском кинофестивале, – другую вещь, затем, на шикарной тусовке Венецианского карнавала, – пару знаменитых масок работы известного мастера семнадцатого века. А нашёл-то он их в России, в усадьбе Шереметева в Кусково. Там «разгребали» запасники – ну, и он сторговался, предложив музею взамен подлинную модель того парусника, на котором Борис Петрович ходил к берегам Мальты во время Великого Посольства. О, эти клондайки запасников! Эти, к сожалению, авгиевы конюшни невостребованности! Где-нибудь в Бразилии живёт потомок Челлини или Фаберже и мечтает иметь вещицы своих великих предков, а где-то на кухне в заурядном китайском доме «хламятся» ваза или яйцо, привезённые сто лет назад китайским негоциантом или, ещё «лучше», подаренные во времена советско-китайской «дружбы на век» неким Домом культуры некой китайской делегации сельских передовиков. Замечательно «шли» ручки, очки, тетради, записные книжки, трости и зонтики. Один профессор-физик купил у Льва очки Эрвина Шрёдингера, другой – тетрадь с черновыми заметками Нильса Бора, третий – ручку Макса Планка. Это, разумеется, были западные состоятельные профессора, а не наши, российские, которые, к сожалению, могут… да нет, ничего не могут…

Когда сын Роберт окончил школу, Ирин отправил его учиться в университет Падуи. В тот год отмечали семьсотдевяностопятилетие образования университета, и Лев предложил знакомому тамошнему декану провести выставку-ярмарку работ Галилео Галилея, много лет преподававшего в Падуе. За год до этого он приобрёл по случаю во Флоренции два рисунка-чертежа гения и пару интереснейших трактатов той эпохи. Рисунки Лев Антонович подарил местному университету, а трактаты купил Оксфордский. За очень приличные деньги. Следует подчеркнуть, что Лев Ирин был человеком щедрым, вообще человеком широкой души и мог запросто подарить очень дорогую вещь. Одно дело – если он родной жене дарит редкий розовый бриллиант, другое – дарит Жене Софьину рисунок Сальвадора Дали, а третье – Жениному отцу манускрипт Якоба Бёме, его черновые записки о пантеизме.

– Ого! Спасибо, Лев! Ты молодчина в своём «сыскном» деле! И тебе «по зубам» большее! Гораздо!

Лёвчик было обиделся: этот манускрипт стоил трети автомобиля высокой марки. Но ведь юбилей отца друга, семидесятилетие уважаемого учёного! Ирин лишь пробубнил растерянно:

– Что именно, Матвей Корнеевич? Шлиману и Борхардту крупно повезло, по сути, один раз в жизни…

– Да! Один! Но как! Я же помню, как ты в детстве зачитывался «Таинственным островом», «Островом сокровищ», как позже вы с Женькой восхищались Остапом Бендером! Шлиман, Борхардт, ха! А… – Старик хитро посмотрел на Льва. – А вот интересный вопрос. Троя, Нефертити – это здорово, но как было бы гениально, трогательно, необыкновенно найти… ну, скажем… сапоги, изготовленные руками Бёме! Он ведь по профессии сапожник! Ха! Забавно, чёрт возьми! – Матвей уже думал о чём-то своём.

И эти случайные, сказанные почти ненароком, в шутку слова мудрого человека глубоко запали в душу Льва. «Точно! Хорошо, хоть “щипачом” не назвал… “курочкой, которая по зёрнышку клюёт и сыта бывает”… А я голоден! Голоден по настоящему открытию!»

К слову также добавим: Ирин был ещё и очень умён. Во-первых, он понимал, что «широкий жест» в широком деле – тоже капитал, а во-вторых, ему «фартило» только тогда, когда он полагался на принцип «двадцать-восемьдесят», т.е. двадцать процентов усилий обеспечивают восемьдесят процентов результата.

В последние два года он постепенно «свернул» деятельность трёх своих археологических групп – результатов было мало. Все свои силы Лев Антонович направил на поиск и расшифровку редчайших исторических документов. Он свято верил, что иное письмо, страничка дневника, служебного отчёта, чертежа-плана могут пролить свет или уж во всяком случае ярче, а то и по-новому взглянуть на то или иное историческое событие или фигуру. Да-да, «эффект бабочки»! «Ну и что, что это дело менее благодарное и менее выгодное, чем обычный антиквариат? Всё относительно! Ха! “Они” мне отдают двадцать пять процентов моего… Пусть! Посмотрим через… кто был более честен и благороден! Благородный “сапожник без сапог”, ха! Конечно, не моё сейчас время, сейчас всё – потребление, пресыщение. И равнодушие! Повальное, всеобъемлющее. И никто не может обрадоваться открытиям, удивиться… Скучно!» – думал порой Лёвушка.

И ещё одно прекрасное и теперь редкое качество было свойственно Льву Антоновичу Ирину: он ценил дружбу и умел быть другом. Ещё он замечательно умел приноровить к дружбе скрепу партнёрства! Повариться в одной каше – повариться достойно, не завидуя и не перетягивая одеяло, а подставляя плечо, и с юмором переживать житейские «тёрки». Он по нескольку раз в год приезжал к Евгению в Москву или «выманивал» того к себе в Питер. Чаще всего это было, когда Лёва «пылал» очередной «навязчивой идей» и хотел поделиться и обсудить риски с более прагматичным и точным в логике другом. Его завораживала, придавала достоверность и научную основательность своим затеям употребляемая Евгением Матвеевичем терминология: «математическое ожидание» вместо «риски», «репрезентативная» вместо «представительная» и пр. Ещё чаще он «напрягал» друга «шабашками»: то что-то расшифровать, то что-то восстановить на подтлевших или истрепавшихся бумагах. Это бывали и отдельные листочки писем, документов, и части, а то и целые тома инкунабул, попавших в житейский «переплёт», когда их типографский переплёт практически исчез, нумерация страниц неясна, неясен и текст. «Напрягал» по-дружески, но платил щедро, размашисто. Если даже документ оказывался не заслуживающим особого внимания и затраты не оправдывались, вознаграждение не отменялось. Лёвушка любил рисковать, любил Игру и за проигрыши на Судьбу не обижался. Почему у Евгения он просил помощи? По простой причине. Евгений Матвеевич Софьин работал заведующим Центром компьютерной лингвистики в Историко-архивном институте при РГГУ. В деле своём он был большой дока – его часто приглашали на консультации за границу, гранты сами шли в руки.

…Сейчас, в аэропорту Шереметьево, Евгений уже не мог расслышать последних слов дочери. Его сознание накрыли неясный туман и тихая нота полузабытой мелодии. Это слово «Болонья» соткало в памяти образ той флейтистки, которая тогда, в Болонье, показалась ему то ли наяву, то ли галлюцинацией. Мельком, этюдом, неоконченным ноктюрном. Щемящим душу.

– 2 –

В эти послерождественские, предновогодние дни в тёплой, умиротворённой Болонье Ирин был необычайно сконцентрирован. Он ощущал себя натянутой струной… нет, борзой, которая собирается начать охоту. К тому, что добыча – правильно затравленная добыча – практически сама идёт в руки, он привык. Принцип-то «двадцать-восемьдесят» верно служит! На то он и принцип… Ещё он не был склонен на сей раз к особому меценатству, которым в последнее время прославился по Европе. Он хотел Личной Большой Удачи. Победы. На сей раз он в течение года был в числе инициативной группы людей, занимающихся подготовкой форума к девятисоттридцатилетию основания знаменитого Болонского университета. Работа Ирина в инициативной группе потребовала от него много усилий – как финансовых, так и организационных. Он ещё и непосредственный участник форума, предоставляющий целый ряд экспонатов. Естественно, что энергетические и временные затраты его были преобладающими. На этом форуме кроме ряда докладов и «круглых столов» предполагалась и большая и разнообразная выставочная экспозиция. Слово же «продажа» из устава и плана работы форума было убрано. Но Лев Антонович чуял ту практическую выгоду, которая не измеряется «быстрыми» деньгами. О, эти сложные дипломатические переговоры с осторожными музейщиками, корыстными банкирами, разного уровня бюрократами и чиновниками из Минкульта и таможни! Да много чего! Легче всего ему было с «родными» антикварами, букинистами, держателями частных коллекций. Помогали, безвозмездно поддерживали и участвовали десятки и заинтересованных, и просто порядочных людей. Но более всего – жена, его верная подруга и соратница Майя. Она «бегала» и звонила, печатала документы и коммутировала встречи.

Три непредвиденных и неприятных момента заставили передвинуть время форума с девятнадцатого по двадцать второе декабря на менее удобное (Рождество!) – с двадцать шестого по двадцать девятое декабря. Во-первых, заболел председатель форума, во-вторых, не мог приехать почётный гость, в недавнем времени профессор Болонского университета Умберто Эко, и в-третьих, в местной печати вышла злобная, жёлчная и недобросовестная критическая заметка местного «Зоила»: дескать, «почему нецивилизованные русские лезут в великую культуру Запада». Этот хулитель, как и тот, древний «собака красноречия», очень ловко подмешал факты, но, слава богу, эта грязная волна не сломала «паруса» взаимодействия и понимания. Как выяснилось позже, автором оказалась бывшая преподаватель философии университета, выгнанная оттуда в прошлом году. Она повсюду брызгала слюнями зависти и склочничества. К тому же говорили, что у неё текли «слюни» на хорошеньких студентов. Извращение выдаёт себя, какие бы маски оно ни одевало.

Но «собака лаяла», а Лев дерзал! Он придумал дизайн и название выставочным залам: «Аллея Петрарки», «Лоджия Растрелли», «Аркада Кваренги», «Колоннада Палладио», «Купол Брунеллески», «Космос Коперника», «Ансамбли Росси». Очевидно, что одна из тематик всего форума увязана была с крупной темой: «Итальянские “гении места” в Болонье и Петербурге». Всю свою композицию Ирин объединил (и красиво!) одним культурологическим русским пространством «Архитектурные аллеи барокко и классицизма», а вход в эту зону экспозиции открывал огромный живописный портал перспективы «Улица Зодчего Росси». Фантазию, выдумку и размах Льва демонстрировали ещё и мультимедийные панорамы, каналы-аллеи, улицы-аллеи… Иностранцы были очарованы и элегантными манерами этого петербуржца. Взгляды француженок, испанок и итальянок приковывал к себе «медальный лик норманна», которым отличался Лев Антонович. Если у Евгения был «медальный лик арийца или римлянина», то у Льва лицо было хоть красивое, точёное, но точённое грубыми ударами скульптора. Лицо викинга, у которого скалы родной Скандинавии запечатлелись на скулах. Непрестанная магическая улыбка Остапа Бендера, открывавшая на загорелом лице ряд белоснежных зубов, оставила неизгладимые «моржовые» складки кожи на вытесанных скулах. Неширокий, но крупный рот, мясистые губы тёмно-красного, даже бордового цвета с несколькими вертикальными просеками-трещинками – наверное, от чрезмерного курения. Круглые глаза – глубоко посаженные, тёмно-серого цвета с синеватым отливом. Во всём, особенно в манере говорить, чувствовалась энергетика человека решительного, задорного. Те нигилистические, в ницшеанском духе нотки, что, бывало, звучали в его излишнем порой многословии, не могли скрыть природной доброты и благородства. И Лёва ловко в разных ситуациях подавал себя то одной, этакой рыцарской стороной, то совершенно обратной – равнодушно-циничной, хоть и беззлобной. Людям вообще больше по нраву «милые лжецы», «благородные» жулики, элегантные нигилисты и циники, чем убогие «сплющенные» Плюшкины и скопидомы а-ля Корейко.

Ирин прогуливался вдоль наружной лоджии университета. Форум заканчивался, но выставку решили продлить на целый месяц, решив дать возможность широкой публике (и в основном студенчеству) ознакомиться с экспозицией. В конце января, сразу после своего юбилея, Лев Антонович вновь приедет в Болонью – сворачивать русские «аркады» и «ансамбли».

Тёплый, какой-то не декабрьский, а милый подмосковно-сентябрьский вечер. Небо удивительное. На тёмно-сером фоне красно-оранжевые всполохи, как от костра, а то местами оранжевые полосы ровно струятся лентами. А вот тут вот не полосы – здесь уже оранжевые «байдарки» параллельными пунктирными линиями выстроились то ли на рейде, то ли на небесном гребном канале. Послезавтра он отправляется в Венецию. Сын и жена там будут уже завтра: Роберт приедет электричкой из Падуи, Майя прилетит из Петербурга.

А завтра у него две важные встречи. И он, прежде чем позвонить Женьке, должен подумать и принять решение. У него ещё было и такое правило: если с кем-то поделился планами, пусть чуть, пусть намёком – делай! Отказываться – «западло». И ещё была привычка размышлять, гуляя по аллеям, узким пустынным улочкам или вот как сейчас – вдоль длинной лоджии Университета. Он, в отличие от итальянцев, назвал бы это место не лоджией, а открытой галереей. А ещё лучше было бы эту аркаду, т.е. ряд одинаковых арок, опирающихся на колонны, называть… ну, скажем, «Аллеей возвышенных мыслей». Или не возвышенных… или не мыслей, а чувств. А что? «Аллея тенистых уголков души», «смятенной души», «сокровенных мыслей», просто «послеполуденных» – тоже ничего. Слово красивое: «аллеи». Его трудно испортить прилагательными.

Позвонил. Евгений, оказывается, с семьёй вылетает в Париж. Там будут встречать Новый год. Ляля прилетит только тридцать первого. «Эх, дела, дела у всех… И Новый год не дома… ладно, хоть семейный праздник с семьёй… На Западе так почитают Рождество».

Лев вышел из-под одной из арок. Снова посмотрел в небо. Теперь тучки кирпично-бурого уже оттенка низко и быстро плыли над головой. Он вспомнил, как часто наблюдал эти взлохмаченные облака-клочья, облака-кляксы в зимнем небе любимых Петербурга и Венеции. «Что-то голос у Женьки грустный… Нет, не толчея в аэропорту и не томление от ожидания рейса… Нет. …И в октябре такой же грустный был, и в ноябре… Да, вижу я… Толчея в душе, там же и томление… Лялька… Аллея тёмных уголков… Не ладится у него с женой что-то… Будто едут в одном автомобиле, но по встречным полосам, разделённым двойной сплошной… Да …Я со своей лучше устроился… Половину времени – в разъездах. Но едем в одном направлении мы с Майкой, хоть и в разных автомобилях… Вот встречаемся на заправках в отелях, куда она приезжает ко мне. Не работает в обычном понимании этого слова уже девять лет… Свой особняк у Ладоги… большое хозяйство… Она заскучала – купил ей в городе галерею, ездит туда дважды в неделю. Она ведь художница и искусствовед, ей “закисать” нельзя».

Сегодня у Ирина был знаковый день. Утром к нему подошёл один занятный итальянец с заманчивым предложением сделки купли-продажи. Вечером, буквально час назад, подошёл загадочный немец с предложением весьма авантюрного предприятия с неясной концовкой. Но с размахом! И со сделкой купли-продажи… возможной, если товар найдётся. Огромная сумма! Самое удивительное, что предложения итальянца и немца имеют внутреннюю связь! Сегодня пока не ясную… «Впрочем, лучше всё ещё раз обдумать по порядку… с деталями…».

… Итальянец – мужчина приблизительно шестидесяти пяти лет, с красиво ухоженными седыми локонами, среднего роста и сдержанного вида – ожидал Льва в фойе гостиницы, в которой проживал Ирин.

– Бон джорно… Скузи…. Пер фаворе… Ми кьямо Марко Бренна, – представился тот, короткими фразами начиная разговор, перемежая вежливость с заметной настороженностью. – Парла иль итальяно?[3]

– Бон джорно. Си, ва бене,[4] – ответил Лев Антонович, приглядываясь к этому Марко и выстраивая цепочку аллюзий, связанных с его знаменитой фамилией.

– Ах, извините… Да, конечно… Я ведь два дня хожу по выставке и наблюдаю за вами… Извините… Тема, ваша тематика мне крайне интересна: «Зодчие Италии в России». – Пауза. – Я – потомок Винченцо Бренны! – Тут тёмные глаза иностранца гордо вспыхнули, плечи расправились. Он будто стал выше ростом.

Лев – весь внимание!

– Вы ведь знаете… наверняка знаете, что Винченцо, покидая Россию… – Лицо Марко стало грустным, он опять сделал паузу и повторил: – Покидая жестокую Россию – страну, где даже вот так… запросто… убивают императора Павла… где мать, Екатерина, …издевается, третирует сына… где нет уважения, порядочности и благородства… извините… тогда нет… Пэрке?[5] …Я хочу лишь сказать, что Винченцо Бренна забрал с собой проект Михайловского замка. Да! А у вас на выставке… Вы правы: «гении места». Но Карло Росси и Джакомо Кваренги – ученики Винченцо! Именно он начал этот переход от барокко к классицизму и…

«Ах, он хочет высказать претензию, что его предку уделено мало внимания?!» – подумал Лев.

– Простите, Марко. Я должен идти на работу. И я… я всё ведь знаю про заслуги Винченцо.

– Нет! Не всё! – Итальянец обжёг взглядом собеседника. – Я владею этими бумагами! Чертежами, проектом… девять папок. Да-да… Михайловский замок! Нам есть… я думаю, есть о чём поговорить. Например, я бы мог… продать вам… вам лично…

– Сколько? Куанте? – сразу отреагировал Лев. Его будто пришпорили.

– Воррэй[6]… Не здесь и не сейчас, – замялся опять Марко, вернув себя в прежнюю скорлупу настороженности.

– Дове? Куандо? Где? Когда? – Лев был взволнован. На покрасневшей шее проступила крупная жилка. Она пульсировала возбуждённым червяком.

– Могу предложить… с вашего согласия… Есть небольшой, но очень приличный ресторанчик. Называется «Зодчий Бренна». Да… От вашей гостиницы и от университета пешком семь минуточек… чуть не доходя до двух падающих башен, да… по улице… да… или по улице… да… – Итальянец объяснил дорогу. – Если вас устроит, то в обед, часа в два.

– Ва бене! Отлично! – Лев пожал руку Марко, и тот ушёл.

Руку-то Лев пожал, и с воодушевлением открытой души, но только итальянец ушёл, как в душу Ирина стали закрадываться сомнения: так много всегда на подобных форумах, аукционах и выставках всяких мастей «хитрованов», проходимцев с акульими улыбочками! «Этот не похож… Чего-то волнуется… Руки вот мягкие и влажные, как у посудомойки… Но глаза честные, с достоинством… Нет, в этом Марко чувствуется правда».

За обедом выяснилось, что новый знакомый – хозяин ресторанчика и назвал его в честь Винченцо, своего пращура. Марко объяснил, что хочет отдать и должное гению зодчего и рассчитывает, что кто-то из солидных русских туристов заглянет пообедать, заинтересуется названием – и хозяин заведёт нужное знакомство. Но нет – русские, богатые, в основном туристы интересовались только кухней и шопингом. За все два года содержания ресторанчика! Только пару раз интеллигенты из России обменялись друг с другом удивлением по поводу и названия, и оформления зала репродукциями, постерами, гравюрами. Но Марко было ясно, что заводить с ними деловые разговоры, связанные с крупной финансовой сделкой, было глупо. И вот шанс знакомства со Львом!

Разговорились. Итальянец поведал, что и родился в Болонье, и здесь же прожил все свои годы, работал реставратором, потом галеристом, теперь вот – ресторатор.

«Интересная штуковина – жизнь: из реставратора в рестораторы! Ха! Как в той рифме “клад – оклад”. Я-то так же “рифмую свою жизнь”», – подумал Лев Антонович и вспоминал, как при расшифровке одного текста, якобы принадлежащего Шекспиру, Евгений анализировал каламбуры и оксюмороны. Как интересно тогда Женька рассказывал об изобразительно-выразительных средствах языка, приводя яркие примеры из басен, сонетов, хокку, вообще стихов!

Тут же мысль его отлетела ко вчерашнему выступлению Умберто Эко. Он – великолепный писатель, учёный-медиевист – работал в Болонском университете профессором семиотики на факультете литературы и философии. А в Турине, Милане и Флоренции читал лекции на архитектурных факультетах. Его красивая теория из герметики, архитектуры знаков в построении слов, связок в доказательствах философских утверждений, сентенций, как он увязывал словесные образы с архитектурными, была наполнена высокими, готическими смыслами и объёмами. Он говорил, будто строил воздушный замок, уплотняя воздух – от плотного, сжатого внизу, до прозрачного, лёгкого на вершине. От плотного мира к миру тонкому! Во второй части своего доклада Эко перешёл к анализу современных тенденций в литературе. Он взял за фундаментальные вехи творчество классиков – Шекспира, Борхеса, Достоевского, Камю и Ремарка – и соотнёс их художественные приёмы, образные средства и этические цели с некоторыми «крепкими» современными писателями, впрочем, не называя ни их, ни их сочинения. Он ратовал, что, допуская, естественно, и простоту сюжетов, и их фантастичность и увлекательность, и приключенческую, детективную, авантюрную фабулу или композицию интеллектуального романа – как угодно, – нельзя забывать о двух главных вещах: во-первых – о труде над изысканностью стиля, наряду с его лёгкостью, а во-вторых – о внутреннем психологизме, драматичности. Читатель должен сопереживать! В любой канве, сложной и многоголосной, надо не терять чёткости в показе взаимоотношений героев, взаимовлияния структурных линий, не допустить ни сюжетной, ни культурной сумятицы. Эко был сильно болен, но полновесную, блестящую лекцию прочёл с достоинством мастера!

– Прошу вас! – Марко поднял бокал с вином и вернул сознание Ирина к действительности. – Моя ведь цель не коммерческая, хотя и это не последняя вещь на свете. Я хочу вернуть России большой труд большого Мастера. И не хочу это сделать официально – например, в Русский музей в Санкт-Петербурге. Я не хотел бы вдаваться в объяснения… М-да… А вот вы внушаете мне и уважение, и доверие. Я почему-то верю, что именно вы сможете применить эти чертежи эффективно, умно и с пользой.

Итальянец достал из объёмистого портфеля три папки с проектами и тут же положил обратно.

– Сейчас хочу показать вам эти три (не все девять) папки. Проследуем в мой кабинет – там вы сможете спокойно посмотреть бумаги.

– Спасибо! Интереснейшие документы! И всё-таки, какова цена? – уже в кабинете, после внимательного рассмотрения чертежей спросил Лев.

Марко назвал вполне разумную и приемлемую для Ирина сумму.

– Я бы хотел сфотографировать десяток листков. …Ммм, я, хоть и опытный антиквар, не могу удостовериться… извините… в подлинности… вот так, без сравнения… Хотя бы предварительная экспертиза нужна… Покопаться в Интернете, позвонить в Петербург… – колебался Лев Антонович, опасаясь одновременно обидеть Бренну и упустить шанс приобретения документов.

– Конечно! Я отлично вас понимаю! Но и вы извините меня… я не могу долго ждать…

– Завтра! – решился Ирин. – Завтра в это же время я приду в ваш ресторан. Дам ответ!

Русский и итальянец распрощались, чувствуя себя партнёрами, с благими намерениями и предвкушениями.

Правда, предвкушения Льва Антоновича подтачивал червь сомнений. Но он гнал от себя лишние страхи. «Не притягивать плохое! Думать о хорошем! Нельзя думать о штормах и о том, зачем ты построил такой большой и красивый корабль, когда отправляешь его в далёкое плавание! Нужно доверять себе, кораблю и капитану. И океану. Просто нужно строить корабли! И верить в их собственную, увлекательную Судьбу».

Его распирало рассказать всё Майке, но… нельзя! Рано. «Ей расскажу обо всём в Венеции. Сюрпризец на Новый год!» – думал Лев. Он ещё не знал, что новая волна (и ещё большая!) эмоций от неожиданных подарков Судьбы накроет его вечером. Вот тебе и подарки волхвов Младенцу Христу! Ведь Праздник Рождества! Рождественские дни!

Вечером того же дня Ирин выходил из своих «Аллей» и «Аркад» и раздумывал: пойти ли ему в свою уютную гостиницу на тихой средневековой улочке в историческом центре города или отправиться побродить по парку с красивым названием «Сады Маргариты»? Покопаться в Интернете по следам Винченцо или отдохнуть? Он ещё в университете отправил Майе запрос по поводу аутентичности «почерка» на тех фотографиях, что он переснял с бумаг Марко. Она, умница, непременно быстро «поднимет» их обширные связи и ответ даст завтра до обеда. И расспрашивать не станет – обычная работа. «В Интернет я загляну перед сном, а сейчас… сейчас я пойду в парк и буду представлять себя всемогущим помолодевшим Фаустом, соблазняющим юную Маргариту!»

Однако со сладостными намерениями придётся повременить, дорогой Лев Антонович! К тебе пришли «волхвы»!

«Волхвов» на самом деле было немного. Один. В образе очень пожилого человека благородной наружности, но с каким-то благодушным, даже плаксивым выражением лица. Что делать – старичок. Представился:

– Пасхин Вольдемар Генрихович, немец русского происхождения, барон, проживаю сейчас в Дрездене, по роду занятий (в прошлом, конечно же) – театральный деятель. А вы – Ирин Лев, ловкий, опытный и удачливый… поисковик.

Обменялись приветствиями и рукопожатиями. Рука барона худая, жилистая, вялая, вся в коричневых пятнах возраста. Бесцветные холодные глаза, веки и щёки очень морщинистые, испещрённые венозной сеточкой-паутинкой. «Лексикончик… “Поисковик”. Хм…» – чуть раздражилась амбиция археолога-антиквара-коллекционера.

– Вам, молодой человек, вряд ли доподлинно известно о тех некоторых «шалостях», которые допускали великие князья и даже императоры в отношениях со своими фрейлинами.

– Почему же? …Допускаю… – Спесь и гонор ещё не «отпускали» Ирина.

– Нет-нет! Большая часть – наговоры и сплетни! Но… но я – живой отголосок одной такой пикантной истории, случившейся между императором Николаем Первым и его фрейлиной Варварой Аркадьевной Нелидовой. – Барон приосанился. На дряблых щеках проступила печать помазанничества.

Они пошли несколько метров. Было очевидно, что богоизбраннику трудно идти – его трость с тяжёлым круглым набалдашником не может стабилизировать всего дисбаланса в стариковских уставших суставах.

– Давайте присядем. Выпьем по рюмочке лимончелло или кофе – предложил Вольдемар Генрихович.

Они присели в кафешке неподалёку от церкви Святого Джакомо. От взгляда Льва не укрылся факт, как ловко Пасхин придвинул массивный стул, как легко маневрирует тяжёлой тростью. «Руки, однако, крепкие. Вон, не трясутся ничуть! Руку пожал мне вяло, обозначая, видимо, разницу в сословиях. Чего он хочет?» – подумал Ирин и решил сам позадавать наводящие вопросы, опасаясь возможного пространного монолога, свойственного любителям старины.

– Варвара Аркадьевна Нелидова… э-э… – та самая «тишайшая фрейлина»… э-э… «таинственная Нелидова?»

– Нет-нет, мой друг! Не совсем. Вы смешали… «Таинственная Нелидова» – это Екатерина Ивановна Нелидова. О! Мистическая натура и влиятельная подруга Павла Первого! – Барон, причмокивая, отпил рюмочку, в глазах его закачались волны аквамарина. – Да-с! Отец Варвары Аркадьевны – младший брат Екатерины Ивановны, т.е. Варвара «тишайшая» – одна из племянниц Екатерины. Небезынтересно для дальнейших ваших следственных потуг… – Он, отставив мизинец, направил брускетту в рот, – …помнить, что любимой-то племянницей, да ещё и воспитанницей была княгиня Трубецкая.

– Простите, всё это очень увлекательно, но почему «моих», почему «следственных потуг»?

– Ах я – старый олух! Извините, Лев Антонович! Забыл уточнить в самом начале, что мой предок – Алексей Андреевич Пасхин, тоже барон, внебрачный сын Варвары и Николая Первого.

Лицо бастарда теперь казалось не старческим, а… каменным ликом аскета, паломника, пилигрима. Глаза этого «странствующего богомольца» театрально воздалось к небу, в них заиграли блики лунного камня.

Ирин не на шутку «напрягся». Опять «небывальщина»?! Подарок его Величества Случая?! Второй за один этот необычный день! Судьбоносный день… Такие дни одарённые натуры чуют. Чуял и он!

– Вы, я вижу, немного удивлены сиим обстоятельством. Да-с. Я всё смогу доказать. Позже. Пока послушайте… Ах да: почему «следственных»… Ну так вы же «искатель»! Я… я по-русски редко разговариваю – может, чего неверно трактую, по старинке… Да и пьесы я ставил старых русских: Чехова, Островского… О деле, о деле… Николай любил свою жену Александру Фёдоровну и тайно (потому у историков и нет точных свидетельств) отправил Варвару и маленького сыночка Алексея пожить в Германию, в Дрезден. Да, много, много воды утекло, илу нанесло… Варвара Аркадьевна, ни на что не надеясь, посвятила Николаю Павловичу всю жизнь… ни богатств, ни почестей. Тишайшая. Красива и умна, скромна и полна достоинства! Есть ли у вас в России сейчас такие женщины? Нет! Такого служения нет!

Лев заметил, что безобидного Вольдемара сразу привела в брезгливое раздражение сама мысль о современной России. Жаль! Но вот снова выражение лица умилительно-идиотское.

– Хе-хе! Но умела… умела моя прапрабабка управлять суровым Николашей! Всё тактично, всё покорно… её чуть нагнёшь – она и прогибается… хе-хе! Прогнётся, голубушка, и подберёт… подарочки… Деньги были, немалые! И сейчас есть! – Его глаза с красноватыми веками, слезящиеся, стали «востренькими». – И документы мои, что вас непременнейшим образом заинтересуют, дороги! Ох, дороги!

– Да что за документики-то? – Нетерпение от уставшей к вечеру нервной системы Льва неприятно проявилось.

– Секундочку! Ишь! Я могу что-нибудь забыть… упустить. Да, вот. Тёща отца, Аркадия Ивановича, – внебрачная дочь Григория Орлова и Екатерины Второй. Это также важно. Вот-вот! Умирая, Екатерина Нелидова отдала бумаги свои Елизавете Трубецкой. Я уже говорил: любила её. А её, Катерину, душевно и духовно любил и ценил Павел. Доверялся ей. Более чем другим. Ну, по крайней мере до появления в его жизни Анны Лопухиной. Павел Петрович знал о заговоре, предчувствовал переворот и свою смерть. Я не смогу точно передать все перипетии жизни Алексея Андреевича и как бумаги из тайника Павла и его бабки Елизаветы Петровны (не все – часть малая!) попали к Екатерине Нелидовой, затем к Елизавете Трубецкой, и потом… потом… Мне их отдал мой отец!

– Это же великолепно! Это – Находка! Ну и продайте бумаги в Россию! – Лев Антонович выразительно перемешал удивление, восторг, мнимое простодушие и осторожность. А в душе бил колокол: «Тайник! Тайник! Тайна!»

– Накося! – Барон посуровел, костяшки пальцев побелели. – Во-первых, ваши историки и ваши власти не хотят вернуть оболганного Павла России, не хотят дщери Петра поставить достойного памятника; во-вторых, кровь лилась и лилась, и кого интересуют настоящие… портреты Распутина, Столыпина и тысяч других; в-третьих, эта ваша советская лживая мифология – и тогдашняя, и сегодняшняя, подукрашенная «фальшивой демократизацией»! Бросьте!

Льву очень не понравились такие нападки со стороны иностранца. Стороннего! Не пережившего изнутри! Не понимающего всей глубины, противоречивости советского периода. «Вот отец, скончавшийся год назад, как и миллионы других, видел в советских мифах стремление к идеалам, силу свежего ветра, свет далёких звёзд… Но… чертовская несовместимость целей и средств… Да и вообще…»

– У вас всё? – зло спросил Ирин.

– Бросьте! Бросьте обижаться! Вы же умный человек. Они пытаются «надуть» сейчас весь белый свет! Выкуси! И вы…? – Вольдемар Генрихович вдруг осёкся и внимательно посмотрел на собеседника. – Вы что? Если вы с моей помощью найдёте тайник – отдадите его властям? За здорово живёшь? За гроши? Сглупа? Не идиот же вы!

«Так, не нужно сердить старичка! Бог с ней, с этой политикой!»

– Давайте сотрудничать, господин Пасхин! Я рад буду помочь!

– Не так всё просто, господин Ирин! Не просто «помочь»! Вам доверяют! И вас отблагодарят! – Старик опять выпрямил спину, гася свою аффектацию и демонстрируя достоинство «высокого благородия». – Если вы согласны… сотрудничать, то завтра… в семь вечера… в храме Святого Петра мы составим «договорчик о намерениях», хе… – Барон опять обмяк. – И я покажу вам свою папочку с документами.

– Я… я… должен… заплатить? – неуверенно, но честно спросил Ирин.

– Да бросьте вы этот купеческий тон! Сначала найдите тайник! Что делить шкуру неубитого медведя? А там посмотрим, кому, что и почём!

Господин Пасхин потёр виски, что-то припоминая.

– Ах, я опять сбился! – расстроенным тоном продолжил он. – Бренна этот… Винченцо…

У господина Ирина кровь ударила в виски.

– Что вы так покраснели? Так вот… Он, Бренна, умер в одна тысяча восемьсот двадцатом году в Дрездене. Уж не знаю как, но Варвара Аркадьевна напала на след, там, в Дрездене, папок этих… э… проекта Михайловского замка – того, что увёз с собой Винченцо из России. Вызнала что-то о потомках архитектора. Он выехал из Петербурга в Штеттин. Тогда это была Германия, сейчас – польский Щецин. Оттуда родом его вторая жена, Луиза Вильгельмина Трауфельд. – Барон откинулся на спинку кресла и, запрокинув голову, замолчал.

Это было не просто молчание! Это было безмолвие двухсот лет истории!

«Он говорил о тайнике так просто и уверенно, как об обыденной, всем известной вещи!»

– Есть чёткая, пусть пока неуловимая до конца связь между тайником Елизаветы и Павла, который по сей день в замке и папками Бренна?! На проектах есть метки тайника?! – Лев Антонович привскочил из кресла. – Это… это есть в ваших записках?!

Какая-то неведомая сила перебрасывала мосты через время и пространство, связывая события, имена, даты… и всё это чётко укладывая в мозгу антиквара и археолога.

– Вы сказали «напала на след»… И что? Видела она эти папки и эти метки? – Лев судорожно сжимал рюмку лимончелло.

– Нет! К сожалению, нет! Но вы молодец! Вы увязали мизансцены! Сами! Сами срежиссировали! – удовлетворённо сказал театральный деятель. – Нет, не зря мой секретарь изучал вас… Уж не обессудьте!

– В какую сумму…

– Что вы, батенька мой, заладили! Я богатый человек и ничего не собираюсь продавать. Пока! Ха! – Вольдемар Генрихович растянул улыбочку. – Я просто завтра собираюсь показать вам пару десятков листочков бумаги. Бесплатно. Поговорка и тут сработает без промаха. О, уверяю вас! Вам после прочтения и трёх из этих документов уже не будет жить так же спокойно, как прежде! Как не живётся спокойно мне, господин русский патриот! Хотя… «бесплатно – бес платит!» Я потом… позже… хм… может быть, возьму с вас плату… за одно… да, наверняка одно письмо, то… – Он громко, с иезуитской ухмылочкой хлопнул в ладоши. – И – раз! Дьявол-то и отпустит вас. Короче, Лев Антонович, вам решать: иметь дело со мной или нет.

– Вы хотите сказать, что вы отдаёте мне в руки тайну и я уже несу за неё ответственность?

– Да-с! Я на вас переброшу «петлю тайны»! На вас-с! Ха-ха! Да я уже перебросил!

Лицо барона было какое-то расплывчатое, расслоённое, будто выглядывало из колеблющейся бездны колодца.

– Позвольте мне, милостивый государь, в заключение этой беседы попробовать набросать сценарий благоприятных для нас событий. Сцена первая: вы находите тайник – не сразу, после испытаний… Сцена вторая: содержимое тайника вы продаёте мне… да, я покупаю! Дорого! Положим, за один миллион (разумеется, евро). Сцена третья: я через аукцион в Сотбис (или ещё как) продаю документы русским за, положим, три миллиона. Что вы улыбаетесь? Думаете, русские просто не будут покупать? Ха! Если громко, на весь мир, через средства массовой информации, от моего имени прозвучит информация о находке (а я скажу, что всегда хранил бумаги!), русским будет стыдно перед мировой общественностью отказаться купить своё историческое наследие! «Зажилить» стоимость дачки вашего средненького олигарха. И ещё. Имейте в виду: если предложение продажи поступит от вас – вас «упрячут» или… облапошат. Ха!

– Нелестно вы о нас…

– Я в сорок пятом наблюдал в Дрездене, как все… все мои, скажем, «соотечественники» – и музейные специалисты, и функционеры партийные, и офицеры, и солдатики – «возвращали» вывезенное немцами. Часто «якобы» вывезенное, часто просто тащили себе всё, гребли всё… вагонами и сундуками… кто во что горазд… Как в семнадцатом… как в девяностых, как сейчас. Что, не так разве?! – Барон брезгливо поморщился и оттопырил свою слюнявую нижнюю губу, болезненно что-то вспоминая.

Он тяжело встал, скособочившись и опираясь на трость.

– Засим разрешите откланяться! – Пасхин встал.

В эту секунду к нему откуда ни возьмись подскочил крепкий молодой мужчина и под локоть повёл его к машине.

«Вот это денёк! Два невероятных сюжета! А каков мост между ними! От проекта Бренны к тайнику Елизаветы и Павла! Мостки, мосточки… Шаткие они бывают… через реки молочные… мутные… с бережками кисельными… склизкими… Эх, Лёва, но ведь кто не рискует, тот молочка с кисельком и не пьёт! Прогулялся ”Фауст” по “саду Маргариты”! Соблазнился!»

Ирин посмотрел в небо. Он любил поднимать голову выше своего носа. Небо куксилось и сопливело. Чёрные уже облака сгорбились и готовы были чихнуть дождичком. Тут зимой такое бывает.

Он долго не мог заснуть. Покрутил в руках два томика, что взял с собой почитать: Гоголь и Ремарк. Открыл один – посмотрел на портрет Гоголя. Наугад открыл страничку у Ремарка. Прочёл: «Люди часто говорят друг с другом… но часто только для самого себя». Вновь посмотрел на Гоголя. Вспомнил жену. Наверное, потому, что на этом раннем портрете мистика у него милые, добрые, женские глаза. «Губы… тоже женские… усики убрать если… Каре – красивое, как у Майки… нет, у Майки как у Матье… Майя, Матье… Ма-ма…» Лев вспомнил мать. Давно не видел. Стыдно. «Грань между “соскучиться” и “отвыкнуть” уж очень тонка… Сегодня один архитектор рассуждал о фризах и аттиках “итальянцев в России”… Да… верх и низ отделяет полоска карниза… Для одного карниз – пьедестал, над другим он нависает… пригибает…»

– 3 –

… Следующий день Лев Антонович планировал таким образом, чтобы поработать на форуме только до обеда. Он прекрасно выспался и за завтраком раздумывал, что ему выбрать: круглый стол с Умберто Эко или ещё раз побродить по залам «Купол Брунеллески» и «Космос Коперника». Уже больно очаровательные там кураторши! «Нет, грешить нужно по-крупному, со вкусом и даже изысканно! Сейчас не время!» Он выбрал литературу, которую любил всю свою жизнь. Выбрал Умберто Эко. Круглый стол в одиннадцать. Закончится где-то в тринадцать. «Успею купить цветы и попрощаться с “девочками”».

… Марко ждал Ирина и, встретив, быстро проводил в свой кабинетик, где был накрыт стол.

– Что решили, господин Ирин? – осторожно спросил итальянец.

– Покупаю, – твёрдо ответил Лев.

Они совершили куплю-продажу без излишних церемоний и, неспешно поговорив за обедом об архитектуре и живописи, расстались, довольные друг другом.

«Нет, судя по всему, о метках Марко ничего не знает. Не знает, конечно, и о тайнике. Спрашивать его об этом сегодня было бы неосторожностью. Домой! В гостиницу!» – подумал Лев Антонович и, ухватив объёмистый и довольно тяжёлый портфель, направился в свой номер. Там он, не имея терпения, начал перелистывать старые бумаги проекта Винченцо Бренны. Внимательно, очень внимательно. Он переводил взгляды с листов на экран своего ноутбука, читая сообщение Майи и вглядываясь в почерк тех двух записок Бренны, что смогла за столь короткий срок найти и переслать ему жена. Ни у жены, ни у графолога, ни у психолога, что помогали Майе в эти сутки, стопроцентной уверенности в подлинности не было. Нужно подержать в руках бумаги из папок. Нужно нормальное исследование. Да, манера письма, характер линий, нажим… – всё похоже: та же неровность стиля и характера изображений, что была присуща характеру зодчего. «Сколько раз я возился с этими вечными вопросами: “подлинник”?, “оригинал”?, “копия”?, “римская копия греческого оригинала?”». …Майка ворчала: “Неужели ты не видишь, не чувствуешь, что у римлян мраморная… то есть нет… холодная нагота… тело как идол. А у греков иначе, совсем иначе! У них тоже античная, но живая, тёплая манера. У римлян – сухость, у греков – свежесть. Их женщин хочется… погладить. Да?” Я отвечал: “Pимляне полировали мрамор – его гладить приятней”. – “Ну и гладь своих римлянок!” – обиженно говорила жена. Хм, а ведь “девочки”, соблазнительные кураторши – из Рима. Как они жалели, что я не могу сегодня вечером остаться на фуршет! А я? Идиот! Отвесил какие-то деревенские комплименты… Одной: “Вы, Моника, – взбитые сливки барокко”. Это больше подходит пышноволосой блондинке… Хотя у этой Моники и попка, и грудь – взбитые… булочки. А я люблю… “крепенькие орешки”. А другой: “Вы, Сиси, – звезда! Много спутников на вашей орбите хотят…” Она рассмеялась и парировала: “Нет, уж если звезда – то неоткрытая!” и загадочно-волнительно посмотрела на меня своими “маслинами”. Ох уж эти грани между кокетством и соблазном! “Вы, – сказала Сиси, – так умеете говорить! Изысканно…” Да уж!»

Ирин вспомнил Жванецкого. Что-то: «Да, я мастер поговорить… В делах амурных поговорить важнее… Но иногда хочется просто переспать». «Сиси… Космос и купола женских форм… Что это я?! Вот Софьин Женька сейчас бы нужен был. Очень! С ним бы и к Эко, и к “римлянкам”, и к… барону».

Лев Антонович вышел из гостиницы и направился в свой любимый Археологический музей. Он там был за последние пятнадцать лет трижды и заметил: в этом музее ему хорошо думалось. Конечно, Ирин бывал в десятке крупных археологических музеев. Но здесь мысль как-то легче и глубже зарывается вглубь… Смотрит «сквозь землю». Как только он вошёл в первый зал и увидел древние каменные обломки, мысли отказывались вести себя привычно: на душе было неспокойно!

«Покопаться в Михайловском замке нереально!» Лев вспоминал свою археологическую юность. Прежде всего вспомнилась простая железная эмалированная кружка… Таких во всех советских семьях было много. С отбитыми, почерневшими там отметинами. Ему её подарили в Кении. Она должна была приносить удачу. Где она? Потерялась… Затем вспомнил историю о том, как знаменитый археолог Борхардт обманул египетские власти, переправив в Германию бюст Нефертити. План был хитр и прост: разложил найденные реликвии на две части. В одной был бюст Нефертити, записанный как «цветная голова», в другой – складной алтарь царей и кое-что ещё. Бюст обернул фольгой и облепил сверху цветным гипсом. Египетский инспектор «клюнул» на алтарь царей и оставил его в Египте, а безликую «неинтересную» скульптуру головы по договору отдали Германии. А сколько разных других занимательных историй знал Лев! «Неплохой контрабандист из меня бы получился! Да что неплохой – классный!»

Он бродил по музею. Маски. Как все древние любили маски! Театр масок. Тарталья у Карло Гоцци оправдывается: «Не я – маска виновата». Вечные и повсеместные маскарады. В жизни тоже. И он, Лев Ирин, был матером примерять разные маски в разных ситуациях. И чужие разглядеть тоже умел. Но в замке?! «Нет, маски там не сработают – нужен “золотой ключик”, и “очаг” нужен! Где дверка-то в тайник? Где метки? …До приезда ко мне в Питер Евгения будет время… Нет, всего три недели. Что-то успею… Эх, маски… Где-то сегодня я это слово слышал… Ах да! Умберто выделил его, говоря о творчестве Шекспира. Тема круглого стола была “Проблемы перевода”. Не только на другие языки. Переводы мыслей и целей авторов! Их масок! Мастеров-умельцев много. Первейший, считает Эко, – Великий Бард, Непревзойдённый Уильям Шекспир. Человек-автор-загадка. Его многослойность. Умберто привёл притчу о белке и крысе. Kрыса сетует: “мы так похожи… размер… обе грызуны… хвостики лишь разные…”; белка отвечает: “Bесь вопрос в пиаре и драматургии ситуации”. И ещё: Эко, помнится, засмеялся: “Хорошие авторы сами маски носят и на героев надевают…” Да, это правильно: читатель должен “работать”, искать ответы на риторические вопросы мироздания и взаимопонимания. Или вот ещё… Всем хочется переводить… “Открыть новый” – ха! – перевод “Ворона” Э. По. “Nevermore” – это по-прежнему “Никогда!” или (ближе-де к карканью!) “Ничего”. Людям, думается, никогда ничего нечего делать! О Достоевском и Чехове Эко замечательно сказал! Если не иметь “русской бреди” в душе – не переведёшь! Бестолково же везде рассовывать “демонов души”. Смешно: демон Колобка увлёк его в пасть лисы! Ха! Не люблю я литературу без “света”, “не смягчающую нравы”, а только разобщающую! Мне, например, в “Дяде Ване” ближе и понятней профессор и доктор. Кто сказал, что профессор действительно неталантлив? Есть весы? Кто сказал: пьёшь не в меру – плохой человек? Да… Я сам с детства люблю Александра Дюма и Жюля Верна. Я сердцем и умом понимал всегда (а уж потом Жека объяснил как филолог и литературовед), что Дюма изменил курс романа: от скучного фельетонного, памфлетного, менторского тона – к живой истории, когда рядом с королём живёт “простой мушкетёр”, и как живёт! Приключения сплошь! Романтика! А Верн – он ввёл формулу: “поучая – развлекай, развлекая – поучай”. В результате – рост души юнцов, обдумывающих житие! Как я благодарен отцу, что собрал для меня в своё время (советское!) “Библиотеку приключений”! Всё… Пора на встречу с бароном!»

… Храм Святого Петра. Ирин явился туда за полчаса до оговорённого времени. Покойно. Уставшая за день от волнений и раздумий голова быстро «прошла». «Мыслемешалка» выключилась. «Хорошо, всё хорошо… Завтра в Венецию… Моя выставка ещё на месяц остаётся в Болонье, затем отправляется в “круиз” по всей Италии… …Есть предварительная договорённость выставиться затем во Франции… Это октябрь… Видимо, в Шарлевиле, … хотя рассматриваются и Реймс, и Анже, и Нант… Затраты мои окупятся ещё нескоро… Да и к Франции нужно готовить материалы по Монферрану, Фальконе и Валлену-Деламоту… Ты опять? Опять загадываешь… Совсем разучился расслабляться… Даже в храме… Плохо… Надо отдохнуть. Хоть десять “наших” рождественских дней! Дней… Ха… “Дни лукавы”. Сказано!» – думал Лев Антонович, сидя в последнем ряду зала и не замечая вошедших в храм Пасхина и его секретаря.

– Добрый вечер, господин Ирин! – тихо проговорил барон, приблизившись ко Льву со спины. – Раздумываете о вечности? Почему время так быстротечно? О природе вещей? Например, ха, тех бумаг, что у моего секретаря.

Ирин вздрогнул – и от внезапного появления немца, и оттого, что тот «прочёл» его мысли.

– Добрый вечер, Вольдемар Генрихович! Как ваше самочувствие? – невпопад спросил Лев, бросив взгляд на металлический чемоданчик в руках секретаря и остановив его на глазах барона. Они притягивали. Это были глаза человека-интуита, просвечивающего тебя рентгеном и умеющего манипулировать людьми. Выправка секретаря тоже была красноречива.

– Благодарствую. Недурно. Отчего вы беспокоитесь о моём здравии? – Улыбка. Хорошая, добрая.

Улыбка барона и это старинное «отчего» вместо современного «почему» сразу привели Льва Антоновича в равновесное состояние.

И в самом деле, Вольдемар Генрихович был подтянутым, как солдат возле Вечного огня. Он стоял, горделиво выпрямившись. «Хм, ему бы сейчас знамя… рядом! Ишь! А, кстати, у какого бы знамени поставить этого русского немца? Да… – мелькнуло в голове Ирина. – Ну-ну, не ехидничай и не задирайся! Благородный и вполне безопасный старый русский аристократ».

Барон и его секретарь подсели ко Льву на лавку. Парень молча открыл чемоданчик. Барон достал листки. Не все.

– Нет, мой дорогой! В руки брать не следует. Извольте прочесть из моих рук. – Вот, сегодня только эти три дневниковые записи Павла Петровича.

Лев Антонович читал медленно, вникая в сточки и усиленно вспоминая обрывки биографии Павла. Даты: январь одна тысяча восемьсот первого года. Незадолго до конца. Одна из трёх записок датирована двадцать пятым января. «Надо же, какое совпадение! Мой день рождения!» – отметил Ирин. Почерк неровный, неразборчивый. Но суть ясна, и очевидна боль плохих предчувствий императора. «…Это петля матушкина. Далеко забросила и точно угодила мне на горло. …Душно… Никому не верю: ни Марии Фёдоровне, ни Палену, ни Ваньке Кутайсову… Где взять силы и защиту? Да и зачем? Всё уж. Заговор крепок… Верю лишь Аннушке своей… Александру всё же верю. Не может он предать! …Очень виноват перед Екатериной Ивановной… Не доверял, обижал… А она ведь умна – она всегда говорила и предупреждала: не верь им… Они лжецы и интриганы… Сплели узелок, подлецы! Одинок… одинок… Она знает о моих дневниках. Она способна сохранить и объяснить потомкам. …Если… Знает она и о том тайнике, где прячу часть бумаг своих… О другом знает Винченцо. Он и мастерил… Попросил Катю сберечь бабушкино кресло. Люблю его. В детстве любил играть в нём… И сейчас люблю посидеть. Вот сейчас пишу… сижу в нём, теперь весь скрюченный, не до игр… пишу на коленке… Как распорядиться? Кто предан? Кому довериться?! Больно…»

– Ну как? – Барон оторвал Льва от чтения и от раздумий. – Это пока всё! Убирай, Густав, бумаги и жди меня у выхода.

– Я будто на «машине времени»… Это невероятно…

– Вам, однако, не впервой ведь «реликты времени» видеть. Почему же «невероятно»?

– Павел Первый… он – как живой, как… близкий человек! Благодарю вас! – честно и просто ответил Лев Антонович.

– О! Это прекрасный и верный ответ! – Пасхин вскинул бровь, как это делает большой начальник, довольный работой маленького начальника.

– Но… ничего нет… о метках! Как… – с волнением и огорчением заговорил кладоискатель.

– Есть! Но сейчас, любезнейший, я скажу о них на словах. – Брови всё ещё висели над глазами, как крылья. – В одной записке они названы «оком». Могу позволить себе предположить три известных изображения: «Око всевидящего», «Око возрождения» и «Око Осириса». Правда, там затёрты ещё два слова…

Ирин не мог оторвать глаз от бровей аристократа.

– Вы увидели на мне третий глаз? Или то самое «Око»? – пошутил тот.

– Да… извините… странно… Ваши глаза напоминают «Око Осириса», как рисуют его на лодках мальтийские рыбаки.

– Как же?

– С чёткой густой бровью. Приподнятой. И ещё… ха… ещё в цветах российского «триколора».

– Прелестно!

– Каким же будет наш «договор о намерениях»? – деловито спросил Лев Антонович.

– Самый обыкновенный. – Морщинки вокруг глаз немца стали похожи на локоны Медузы Горгоны, и вокруг чёрного зрачка появилась в тёмно-синей радужной оболочке «пляшущая луна». – Вы пишите мне расписку, что брали в аренду мою «машину времени». Кровью! – Улыбочка мефистофельская. – Шучу. Это – фигура речи. Перед Ним и Павлом… – Он показал рукой на алтарь, на небо и на сердце. – …мы и совершили сделку.

– Я всё равно… мне нужно понять: почему вы мне доверяете? – Лев был искренним.

– Что ж, милейший… Наверно, вам действительно нужно знать, почему именно вам я доверяю корабль намерений… э… поисков. Во-первых, мне восемьдесят девять лет, и искать кандидатур не приходится. Во-вторых, к этому возрасту я успел научиться отличать людей. Вы мне симпатичны, и я чую в вас Мастера. Ну и, в-третьих, хочется побыть немного добрым волшебником!

Вольдемар Генрихович встал, взял Льва под локоть, и они двинулись к выходу. У машины Пасхин не спешил расстаться, а молчал, будто что-то припоминая.

– Да, опять кое-что забыл вам сказать. Давайте присядем в авто.

Барон сел сзади, Лев – возле водителя.

– Конечно, у вас свои методы работы… Но и я, смею уверить, кое-что понимаю в тайнах… Да-с. Вы любите Шекспира? Театр?

Ирин недоумённо посмотрел в водительское зеркало на немца. Тот был серьёзен и вряд ли хотел по-стариковски побалаболить.

– Сонеты его люблю. Драматургию не очень понимаю. – Невольная реминисценция с сегодняшним круглым столом «прошелестела» в голове Льва Антоновича.

– Благодарю за честный ответ! Мало кто понимает. Там столько «ловушек», столько «тайников» зарыто! Но не это главное. Главное, что «весь мир – театр». Чтобы сыграть Гамлета, нужно быть Гамлетом! Я, право, очень обрадовался, когда вы, прочтя дневниковые записки Павла, «нашего Гамлета»… э… выразились… «близкий человек». Браво! Но соблаговолите тогда уже терпеть! Да-с! Он будет испытывать ваше терпение, будет мучить! Любые мистические тайны не хотят отдаться дёшево! Вы меня понимаете?

– Да, вполне. Я готов вжиться в Роль, отдаться… – Лев улыбнулся. – Игре.

– И вот что ещё важно, милостивый государь! Я выбрал вас – я вам доверился. Как поступит он, Павел? Понимаете, сударь мой: житейские, даже самые насущные жизненные заботы – это скольжение по поверхности, а наша, как вы недурно определили, Игра – это погружение, это труд души… И не каждый может… Есть вещи несоединимые… Как бы проще, образнее… Вот… Ха! Женщине нужен лучший… альфа-самец, а мужчине нужно разнообразие. Ему лучшие не нужны. Но ему нужны… э… пряные. Ха! Томные и пьяные, танцовщицы и молочницы, госпожи и рабыни. Но все – пряные! Иначе не будет Спектакля. Все участники должны быть созвучны!.. – Голос Вольдемара Генриховича, только что энергичный, стал глуше. – Кстати, о спектаклях. Я давно написал две пьесы о Павле Петровиче. Много раз переделывал их, но ни разу не поставил… То советская оккупация Восточной Германии, то это современное всеобщее бездушие… равнодушие всех ко всему… эта массовая культура… Тут даже вы, русские, сдались! Жаль! Держались ведь на своих, хоть шатких, но идеалах! Так вот. – Он взял в руки две папки и передал через плечо Льву. – Советую прочесть. Условно их можно назвать «Трудно быть принцем» и «Страшно быть императором». Это вам… для Роли. Видите ли, Бог не дал мне детей… – Он вытер увлажнившиеся глаза платком. – Мы заболтались… Вот моя визитка…

Пасхин и Ирин распрощались, и автомобиль уехал. Лев Антонович, не понимая отчего, не спешил уйти от храма. Его что-то «зацепило» вновь. Он понял что: Вольдемар заразил его историей своей жизни, своего искалеченного Рода. Высокого Рода, где понимали, что в слове «отчего» есть мягкость, терпение, жалость… «от храма», а в слове «почему» – равнодушие… «катком по Судьбам».

И пока Лев брёл до гостиницы, он всё хотел примирить, соединить в своём решении Задачи несоединимое: Игра должна быть продуманной, профессиональной и с красивыми комбинациями, точно просчитанными, и интуитивной, сюрреалистичной… Он вспомнил, как, бывало, юношей, увлечённым шахматами, он проводил красивую пятиходовку…, а на десятом ходу его тренер, одессит, заявлял вкрадчиво: «Вам, Лёвушка, таки мат!» Но ведь был, был и расчёт, и вдохновение!.. Эх, полёта не было! Нужно подняться над Задачей, посмотреть совсем по-иному на неё! Сколько известно случаев, когда математикам и шахматистам помогала музыка!

Войдя в свой номер, Ирин сразу открыл портфель и засел над чертежами проекта Михайловского замка. «Вот! Вот оно – “Око”! В двух местах!» Он откинулся в кресле, удовлетворённо зажмурившись. «Вам таки шах, госпожа Удача!»

– 4 –

Женя любил Лёвчика и был рад его звонку. Хотя менее всего он заинтересовался той очередной поисковой интригой (сколько их было у Ирина!), что, судя по голосу, захватила ум и сердце друга. Более его задела новость, что Лев в Болонье – городе, где Евгению Матвеевичу довелось по службе побывать в прошлом году, и тоже в канун новогодних праздников. Нет, он, конечно, знал, что Лев готовит большую выставку в Италии, но не придавал значения тому факту, что именно в Болонье. И не в хронологическом совпадении дело. Взволновала душу та «полузабытая мелодия для флейты». Та мелодия, что спящей красавицей тихо легла на дно памяти и стала ждать… Она зазвучала тогда, в прошлом году, там, в милой Болонье… Флейта в руках той женщины… Но звук не от флейты, а с неба… Сюр, мистика? Была или нет женщина? Галлюцинация? Софьин ни в чём не был уверен. Сейчас тоже.

Может быть, это было бредовое состояние оттого, что в тот приезд в Болонью у него было очень много труднейшей работы. Причём связанной с музыкой. Распознавание текстов и изображений на тех обветшалых, буквально разваливающихся в руках бумагах, где-то подмоченных и подгнивших. Задачка казалась невыполнимой. Болонская филармоническая академия обратилась тогда к группе крупных европейских семиотиков, специалистов по герметике и компьютерной лингвистике с просьбой поработать и привести в порядок несколько старинных музыкальных альбомов. Филармония полагала, что это сочинения одного (или нескольких?) композиторов Средневековья. Были версии: Филипп де Витри, Гийом де Машо, Маркетто Падуанский и Перотин. Работа была увлекательнейшей! В группе исследователей был один занятнейший старичок. «Алхимик» – так он себя величал и убеждал всех, что эти партитуры служили, наравне с росой, ртутью и серой компонентами в «Великом Делании». Евгений сразу нащупал свой метод в работе с этими музыкальными партитурами. Он будто бы надышался парами ртути, умылся росой – и появилось особое чутьё, собственный, хоть и не слишком уж оригинальный, подход к этому вопросу. Он усматривал, прозревал (сначала интуитивно) некую формулу в музыкальном строе партитуры. Идея, конечно, восходила ещё к эллинам, когда Титаны античности услышали Игру Бога. Но владение технологией, знание шифра могли наследовать избранные, умениями своими вложившие коды в создаваемые арфу, флейту и прочие инструменты, вплоть до скрипки и органа. Когда в кирхах играют на органе – играют в Бога!

…Семнадцатилетним юношей, намереваясь поступать и учиться в МГУ, Женя всё сомневался: какой факультет выбрать? Одинаково привлекали и математика, и филология. А вот продолжать профессионально заниматься музыкой ему не хотелось. Достаточно было того, что он десять лет (и с удовольствием!) играл на скрипке, которую ему подарила мамина сестра тётя Римма на День первоклассника. Мама сама занималась с Женечкой музыкой, так как в музыкальную школу его не приняли. Некая сердитая училка сольфеджио, постучав пальцем по спичечному коробку и попросив повторить, заключила, что музыкального слуха у мальчика нет. Не всё бывает первоклассно с первоклассниками! Позже, класса с седьмого, отец начал подсовывать ему журнал «Квант», определил в «Заочную физико-математическую школу». Ещё Женя любил читать. Его порой невозможно было оторвать от книги. Вместе с Лёвчиком они запойно читали Беляева, Грина. Когда в пятом классе он выиграл свою первую районную олимпиаду по математике, руководство школы наградило его шеститомником (тем, «серым»!) Грина и трёхтомником Перельмана. Когда в десятом классе его сочинение по литературе было признано лучшим в городском конкурсе, банальный вопрос «Кем быть?» заострился. Поступил Евгений всё же на филфак, но с намерением бывать по возможности на лекциях по математике. Но тут как раз повезло: уже на третьем курсе открылась специализация по математической лингвистике, а когда появились компьютерные классы, компьютерная лингвистика широко зашагала по крупным вузам страны. «Верной дорогой идём, пацаны!» – шутили студенты, легко сочиняя на компьютерах журналистские репортажи, литературно-критические эссе, рефераты, отзывы, кроссворды и прочее. Потом они уже начали «постряпывать» дипломы, кандидатские и даже докторские диссертации. Виртуальный мир начал «трахать» живой, реальный. Этот живой мир не получал, да и не получит никогда «оргазма», и, как шутил отец, «будущим женихам и невестам будут дарить на свадьбы компьютерные приставки в виде робота-вибратора, чтобы “расцветить” прелюдию». Да, Матвею Корнеевичу, порой годами разрабатывавшему одну-две темы по искусственному интеллекту, загромоздившему свои лаборатории огромными ЭВМ и пачками перфокарт, трудно было представить, что сейчас на обычном ноутбуке можно «выплясывать» такие интеллектуальные кадрили! Тот «трах» был переломом, прорывом в новую эру технологий, сознания, отношений. Всего мироощущения! Но, конечно, не для всех. Избранные всегда избранники! Живут по горизонтали, и горизонтали эти – высоко в ноосфере. А новые, стремительно разрастающиеся «трахи» будут равнодушно «хавать» те «псевдокреативные» девочки с голубыми волосами…

Так или иначе, Евгений Матвеевич, склонный к педантизму и консерватизму, имел гибкий ум и чуткую душу, склонную переживать время от времени «экзистенциальные кризисы». Он был лишён того незлобного нигилизма (и даче отчасти цинизма), маски которого иногда надевали на себя Лев и отец, но сюр и мистицизм уютно гнездились рядом с логикой здравой рациональности. И сейчас, в аэропорту Шереметьево, он вспоминал тех двух персонажей (людей или духов?), что запали в его сердце в прошлом году в Болонье.

…Тем вечером, после неудачной возни с партитурами, Софьин пытался поднять настроение длительной прогулкой вдоль бесконечных арочных галерей (аркад) Болоньи. Эта известная ажурность архитектуры города (сорок километров ажура!) необременительной волной качала строй души Евгения, приводила к упорядоченному ритму лад успокаивающихся мыслей.

Он заглянул в базилику Святого Доминика. В пустом храме, названном в честь нищенствующего монаха, лучше всего ощущались строгость и необремененность. Не напрасно в тринадцатом веке Папа именно этому ордену вверил инквизицию. В какой-то момент Женя почувствовал затылком чей-то взгляд. Кто мог тут быть? Софьин, войдя в храм, прикрыл за собой тяжёлую скрипучую дверь. Теперь послышался шелест листьев – как будто от сильного порыва ветра. Показалось даже, что этот порыв передвинул то изображение Христа, что было за алтарём. Следя за передвижением, Евгений Матвеевич резко повернул голову назад. Господи! Сзади, через пару рядов лавок сидел мужчина! Одно лицо с Христом! Евгений привычно «защипнул» пальцами переносицу. Руки мгновенно стали холодными, а лоб – горячим. Он зажмурился и вновь открыл глаза. Никого. Он один в базилике. Христос на картине за алтарём по-прежнему возносил свой лик и заламывал руки к небесам.

Софьин вышел из храма и побрёл без определённых целей. Вот площадь Нептуна. Бог морей держит свой трезубец, как матросы сотню лет назад держали свой революционный стяг. Или как парижские коммунары. Этот бронзовый Нептун стоит посередь фонтана гордо, возвышаясь и воспаряясь, намереваясь, кажется, потеснить в небе самого Зевса. «А Христос на картине стоит на коленях», – подумал вяло Евгений и вдруг увидел на противоположной от фонтана стороне высокого худого мужчину с бородой, в вязаной цветастой шапочке «с ушками». Мужчина внимательно, глубоко посаженными тёмно-синими глазами смотрел на Софьина. Затем он снял свою «девчоночью» шапочку и улыбнулся. Тот! Тот «Христос», что был в храме! Он поманил Евгения пальцем и стал удаляться. Дальше, дальше… Евгений за ним, на расстоянии, не решаясь приближаться. Вот «бородач» зашёл в какой-то храм. Евгений Матвеевич остановился метрах в тридцати от входа. Подождал минуту, другую… Вышла женщина в шёлковом голубом платке на голове, ниспадающем по плечам почти до колен. В руках флейта. Она начала играть. Чудесные звуки струились отчего-то сверху, а женщина играла и смотрела окаменевшему Софьину прямо в глаза. Красивая! «Её зовут Елена! Елена Прекрасная. Я знаю!» – подумалось мужчине. Музыка сильней… сильней…. уже недосягаемые ноты в районе десятой октавы. Разряд тока пронизывает Евгения, и он устремляется к флейтистке… Но стоп! Где, где она? Исчезла. Он вбегает в храм, «Бородатый» стоит у алтаря и по-прежнему улыбается. Женя осторожно подходит ближе. Теперь глаза «Христа» другие: «сердечко» в солнечной радужной оболочке! Он Светит, он Наставляет, он Подсказывает, он Помогает. Он – Благодетель! Хорошее слово.

Софьин решается подойти и спросить…, но «Благодетель» расплывается и растворяется. Как и сама Благодать.

«Ах, да это служащий, он – священник в этих храмах, базилике Святого Доминика и этом! И женщина тоже. Она служит и время от времени играет на флейте. А мне нужно просто выспаться», – подумал Женя, присев на лавку и прикрыв глаза.

* * *

… – Папка, ты чего? Я тебя уже трясу! Где витаешь? В облаках? Пойдём, скоро там будем – регистрацию объявили! – Оля удивлённо смотрела на отца.

Наконец семья Софьиных прошла в светлую, просторную и малолюдную зону «гейтов». Избавление от чемоданов и перспектива скорого вылета.

– Ого! Кресла-то почти свободны! Мяконькие! – Матвей Корнеевич плюхнулся на казённый диван, как на родной. Доволен. – Прошу садиться, господа! Лёд тронулся! Заседание продолжается!

Наталья Кирилловна и Оля сели по обе стороны мужчины, а Евгений сказал, что прогуляется по залу, разомнёт ноги и разведает обстановку.

– Мни, мни, только без мнительности! – сострил отец, что-то «читая» в настроении сына.

Затем он с задиристым видом посмотрел на своих соседок справа и слева и спросил:

– Ну, что, девицы: какие у вас сокровенные посылы и ожидания от «городу Парижу»? Кроме тряпок и достопримечательностей? Ну! Отвечать быстро и честно.

– Я вот читала… – начала мечтательно Наталья Кирилловна, – давненько правда, что Делон и Бельмондо в новогоднюю ночь влезают на Эйфелеву башню. Соревнуются. Вот бы… одним глазком!.. – закончила жена уже вдохновенно.

– Твой месседж, мать, не зачитывается. Им сейчас годков-то сколько? Впору соревноваться, кто первый до горшка добежит. Ха-ха!

– Ну тебя, пошлость какая! – обиделась дама.

– А ты, красавица? – Матвей ласково посмотрел на внучку.

– Да ты, дед, опять всё высмеешь! – осторожничала та.

– Воздержусь.

– Я хочу познакомиться с … – Девушка толком не знала с кем. – С… мушкетёрами! – выпалила она решительно. – И чтобы приключения были необыкновенные… как в кино!

– С одним? Или с тремя-четырьмя сразу? – Дед сдерживал издёвку. – Бабка вон на двух рассчитывает.

– Всё! Ничего тебе больше не скажу! – Оля отвернулась, но вдруг, надеясь на реванш, спросила дерзко: – А ты сам-то?

– Хм… Я-то? Я тоже, как и ты, хочу прогуляться пару-тройку раз с … привидениями. – Вдоль Сены, по её набережным, по её мостам…

Нет, «подцепить» вредного, но умного деда не удастся!

– А именно? – уже заинтересованно спросила внучка.

– Ну, например с Сартром, Камю… порыться с ними в букинистических лавочках. Они там километрами стоят.

– И о чём бы ты с ними говорил? – уже скучно спросила девушка.

– С этими «пацанами» есть о чём поговорить, милая! …Ну, например, об экзистенциальной романтике, о меланхолии, об обречённости, о смерти, наконец.

– Ты серьёзно? – раздражилась Оленька.

– О погружении… – не обращая внимания на вопрос, продолжил «генератор праны». – Хотя бы в Сену. Сколько прыжков было с её мостов!

– Бабуля, он чего? Зачем ты так, дедуля? – волновалась внучка. – Париж – самый жизнерадостный, романтичный город, город аккордеонов, звучащих на мостах, канкана, наконец!

– Конечно, конечно… Канкан – это прелестно! Но аккордеоны там чаще звучат меланхолично. – Матвей Корнеевич усмехнулся и спросил риторически: – Почему, к примеру, у детского сказочника Шарля Перро столько жестокости и убийств? Вдумайся в сюжетцы-то! Хоть «Красная Шапочка» или «Мальчик-с-пальчик». Ужастик тот ещё! А рекомендуется «0+» – слушать с соской во рту!

– Да ладно, есть же «Золушка», «Кот в сапогах».

– Тебя всё к Д’Артаньяну тянет! Шучу! Шучу и в «Мулен Руж» хочу! Да-с.

– Вон папа идёт. Тоже грустный какой-то. Ну вы чего, философы? Папуль, подойди на секунду! Есть вопросик.

На вопрос по «заданной теме» Евгений Матвеевич ответил хоть и рассеянно, машинально, но будто как раз и думая сейчас о вопросе отца. Ответил довольно загадочно:

– Посыл? К Парижу? Нельзя вступить дважды в один и тот же Париж! – Ответил и продолжил свою прогулку, вышагивая медленно и задумчиво.

– Тоже умник! – съязвила дочка.

– Нет, Оленька. Папка твой, конечно, неглуп, но зануда жуткий! И у него… сейчас… экзистенциальный кризис. Я чувствую, – сказал серьёзно Матвей Корнеевич. И тут же уже весело: – Да и бывает он в Париже чаще, чем рядовой член-корреспондент. В общем, как у Жванецкого: «Мне в Париж по делу, срочно!»

– У всех сегодня всё экзис… – буркнула Оля.

Между тем отец верно чувствовал некий дисбаланс у сына. Более года уже. Но разве спросишь, дашь совет? Нет, не получится. Родному человеку тоже вряд ли.

А между тем дисбаланс этот простейшего свойства: разочарование. Причина тоже банальнейшая – диссонанс. Диссонанс в отношениях с женой. Они уже не общаются непринуждённо, душевно, не смеются вместе. «Мы вряд ли так беспечно сможем бродить по улочкам Парижа, как это было… да, уже более двадцати лет назад, … да, точно, это было начало мая… да… майские праздники… да… открылся Парижский Диснейленд. Конечно! У Ляльки юбилей – двадцать пять! … Суровый девяносто второй…. В России назревают “переломы”… смута… А меня приглашают на конференцию в Париж! … Так всё совпало… счастливо соединилось… Сейчас распадается… Отец прав: “несоединимое” всегда приходит на смену… Жизнь: отмирание и зарождение… Энтропия. Зачем? Не объясняется природой. Так надо. И всё. Терпение и кротость. Ха! И с погодой в этом году тоже нелады, как тогда. Мы в тот майский день как раз и поехали в Диснейленд. Утро было хорошее, солнечное. Успели покататься на аттракционах – страшных и не очень, – полюбовались парадом кукол из мультиков Диснея. Трёхметровые, они успели, падая и чертыхаясь, скрыться от налетевшей грозы… Мы с Лялей убежали в павильон, где крутили старые французские фильмы.

В павильоне было холодно, но мы сидели крепко обнявшись и смотрели “Шербурские зонтики”, “Мужчина и женщина”. Холода не замечали. А потом как сумасшедшие бежали по лужам до электрички. Как тогда мне не понравилось запутанное парижское метро!.. И это их соединение подземки с обычными электричками! И уже тогда – негры (почему-то особенно много в электричках), непривычное соседство. Хотя исторически понятно: Алжир… Как сейчас у нас гастарбайтеры из Средней Азии… Я не расист, но взгляды этих чернокожих парней на жену… Всё вроде естественно: красивая, молодая женщина с рыжеватыми вьющимися волосами, с блестящими кошачьими глазами… Парни были неприятны ни мне, ни Ляле. Когда же она сняла туфли, чтобы обернуть хоть на час вымокшие и замёрзшие ступни газетами и целлофановыми пакетами (старый туристический приём!), и заметила липкие взгляды десятка устремлённых чёрных глаз, она фыркнула, даже зашипела, подобно рассерженной кошке, бросая острый жёлто-зелёный взгляд с сузившимися зрачками на нахалов. Я даже испугался, увидев, как этот взгляд из застывшего кошачьего превратился в пронзающий ястребиный, а губки – её милые губки, пухлые по центру – произвели крепкое словечко. Когда газеты впитали влагу и колготки стали сухими, я интенсивно растёр ступни, вновь положил свежую стельку из газеты в туфли, и всё было в порядке. Почему я вспомнил этот эпизод?.. Да, заботливость и внимание… Как птенцы в гнезде, были её ножки в моих руках».

Он невольно оглянулся на дочку. «Оленька выросла заботливой. Нам повезло. Опекает меня, деда и бабушку. Ха! Она из того “гнёздышка”… да, парижского… Родилась-то через девять месяцев она в Москве, а зародилась-то в Париже… Та наша ночь… когда мы ели из большого пакета маленькие круассанчики, как запивали из горлышка бургундским, как раздавался “Padam, padam, padam…”, как танцевали и кружились, и как мы упали в траву и посыпались наши круассаны… Сейчас, – подумал математик наполовину и наполовину филолог, – обходимся получувствами и полуправдами. А вдруг, если грамотно сложить две половины, то… ха… получится “вся правда”? О, целая правда! … Чушь! А началось всё с этой дуры… как её… Инны Дудкиной. Три года назад. Как они сдружились? Очень странно. Элегантная, ухоженная Ляля и эта неопрятная, с рыжей шевелюрой толстуха в несвежих сарафанах. И одно словоблудие! Креативная-де она! Ну да, тусуется везде, где запашок чувствует. Вонь пошлости, бестактности таких же, как она. Дурной вкус во всём. И в гендерных отношениях, конечно. А речь? Сплетни, снобизм, показуха! Я тогда, полтора года назад, совершенно нечаянно, непроизвольно (вот же несчастный случай!) услышал это телефонный разговор… Да, он и был случайным крючком… Копилось-то давно, но тут – раз! – и неприятие, разочарование, обида, раздражение, брезгливость… Ляля разговаривала с этой Дудкиной… Смешки… “Ох, … ах, … да что ты!..”, “хорош собой”. И этот Лялькин монолог: “Ах, Инночка, ты права. Я недавно учила (ты ведь знаешь, что я веду курсы стилистики) одного… юноша ещё… красив… на себе, представляешь, учу. Трогает он меня… гладит… ну везде – так положено будущему визажисту, а я прямо-таки “завожусь”, загорелась вся… мокну…”. Я вышел тогда обратно за дверь и позвонил – будто бы ключи забыл… Противно! Всё противно! Эта Дудкина растрезвонит… Мне бы рассказала и то… ну, игра в “постановку рук”… Теперь уже не вернёшь… А мечтаешь ты, брат, признайся – мечтаешь: встретить бы на сей раз на парижской тихой улочке – узкой, утренней – ту Елену Прекрасную, с той флейтой, с той мелодией. Просто заговорить, пройтись неспешно… Она нуждается в моей поддержке, внимании, нежности! А я – в её… флейте…»

… Наконец в самолёте. Евгений Матвеевич сел у прохода с отцом и матерью. Оленька – тоже у прохода, рядом с парочкой молодых французов. Эти парень и девушка мило беседовали между собой и ещё с парочкой таких же, сидящих сзади. Евгению было видно, что Оля была буквально зачарована «журчащей» и «мурлыкающей» речью французов. Глаза распахнуты, зрачок увеличен – вся её впечатлительная натура снаружи! «Похожа на мать.... Но впечатлительные натуры могут оказаться и ранимыми, и подпадать под зависимость… Верит словам. Неосторожное слово – и… всплеск эмоций… Но дочка глубока и умна…»

После взлёта и набора высоты парень обнял и поцеловал свою спутницу. Отвернувшись от Оли, долго. Ей очень хотелась подглядеть! «Наверное, это настоящий “французский” поцелуй. А я ни разу не пробовала, и толком-то не знаю! Эх, попался бы мне такой вот учитель – экскурсовод-мушкетёр… И мы купим дом в предместье Парижа! И у меня будут роли, роли…» Она уснула, уснули и остальные.

… Аэропорт Шарль де Голль по-ночному тих. На стоянке такси нет очереди. Оле это показалось странным и даже обидным: «Это так-то сонно ждёт меня в гости город-карнавал?» Подъехала машина – скучающий водитель-араб.

– Когда ты, пап, наконец, начнёшь раскрывать нам свои планы? Твои сюрпризы-секретики, ну хоть капельку! – «запричитала» дочка в такси.

– Не беспокойся. С утра будем обсуждать диспозицию – план на один день. Все должны быть собраны внутренне и внешне. Как в походе. – Заведующий центром важничал. – Я всё наметил, всю логистику отдыха!

– «Логистика отдыха»! Ничего себе термин! – фыркнула Оля.

– Да, наметил… Так как знаю город неплохо. Учёл режим работы мест наших посещений. – Глаза отца, карие в «штатном режиме», играли сейчас каким-то болотным оттенком – сочетание даже нескольких серо-зелёно-бурых цветов. Это означало, что он недоволен. Особенно плохо было, если «серым» был «забрызган» левый глаз.

– При этом, – продолжал логист-лингвист, – каждый, разумеется, имеет право высказаться, уединиться или объединиться по группам… по интересам.

– Например, мальчики – налево, тётки – в магазин, – вставил Матвей Корнеевич и добавил, подняв указательный палец: – Исключительное право на свободу без объяснений только у меня. Минимум прав – у девицы Оли. Париж – город опасных, развязных «мушкетёров».

– Да, отец, – рассмеялся Евгений.

– Продолжу. – Отец снова поднял палец. – Женька прав. В команде должен быть лидер. Люди это любят, и им нужен порядок. Ха! Только уборщиц не жалуют.

Матвей Корнеевич снова достал блокнот и что-то там записал. Он это делал постоянно, даже разговаривая с другими. Можно было заметить (внимательному наблюдателю!), что другая, основная часть мозга, не вовлечена в разговор, а что-то напряжённо решает.

– Пап, ты много работаешь. Пишешь, пишешь… – заботливо заметил Софьин-младший.

– Хм. А я об этом и записал сейчас. Вот: «Мой Пегас уносит меня от погони. Гонится за мной старуха с косой», – спокойно сказал старый философ-острослов.

– Да, отец. Уходить от погони лучше в творческом порыве, опьянённым работой, когда не думаешь больше ни о чём, – задумчиво констатировал Евгений, положив руку на плечо отцу, сидевшему впереди рядом с шофёром.

Оленька тоже положила руку – на другое плечо.

– Вот и крылышки моего Пегаса! – Матвей Корнеевич потрогал ладошки-крылышки сына и внучки.

– Да. Творчество и путешествия, – протянул дед. – Я вот не был в Париже. За последние шестнадцать лет полмира объездил, а здесь не довелось. А раньше, пока работал, всё путевки в Ялту, Сочи и Болгарию давали. Тоже хорошо. Бесплатно. С женой.

– Ой! Смотрите, смотрите – Эйфелева башня! В огнях! – закричала Ольга так, что водитель притормозил, испугавшись.

– О-ля-ля! – недовольно воскликнул он.

– Вай-вай! – извинилась девушка, сочтя это «вай-вай» убедительным и приятным для уха всех южан.

– Сейчас мы на Правом берегу, на Востоке. Через пять минут пересечём Сену и будем на Левом берегу. Левый, Правый, Запад, Восток – это главная официальная топография в Париже. Наша гостиница – «Hotel Cluny Sorbonne», старинное здание восемнадцатого века в центре Латинского квартала и расположена в… на расстоянии пеших коротких прогулок от Нотр-Дам и Лувра.

– Боже! Вон же две башни Собора! – умилённо отозвалась Наталья.

– Начинай каяться, грешница! – громовым голосом приказал муж так, что водитель опять «о-ля-лякнул» и притормозил. – А ты, Женька, молодец! «Колись» дальше! Как «обласкивать» будут?

– У нас апартаменты. В моём заказе отмечено, что в этом номере ночевал Рембо.

– Отлично! Я люблю символистов в поэзии и живописи! – вновь похвально отозвался Матвей Корнеевич и прочёл на французском строчку из поэта.

– Переведи! – попросила внучка.

– Маленькая ещё! – нравоучительно-притворно насупил брови дед.

– «Лаская грудь её…» – примирительно перевёл Евгений и посмотрел на отца иронично. – «Ласкать» будет только Рембо.

Все рассмеялись, и в это время автомобиль остановился у входа в отель.

– Метро в ста метрах за углом, – подсказал водитель, поднёс чемоданы до швейцара, взял деньги и уехал.

– 5 –

Утром «генератор праны» вышел на балкон. В холодной дымке сквозь белую вуаль лёгкого снегопада виднелись башни Нотр-Дам. «Неслабо», – подумал он удовлетворённо и записал в блокнот: «Импрессия утра. Париж. Зима. Снежок. Реальный вид… Сюр – список “обрезанного” “Руанского собора” Моне». Он проснулся первым. Семь утра. Легли спать в четыре. «Пусть подрыхнут ещё, – смилостивился Софьин-старший и снова лёг. – День-то впереди длинный, активный… логистика… поход… без ласки». – И снова чуть задремал.

За завтраком в ресторане отеля (чуть ведь не опоздали!) Наталья Кирилловна гордо достала карту Парижа, предусмотрительно купленную в Москве, и села с чашкой кофе, омлетом и блинчиками за пустой столик рядом. Развернула карту. Оля уткнулась в свой путеводитель, жуя круассаны и попивая горячий шоколад.

– Чего задумались, барышни? – ёрничал Матвей Корнеевич. – Сейчас «р-рванём» на Монмартр, на Пляс Пигаль. Вечером – в «Мулен Руж».

– Ты вроде к призракам «намылился», а не к полуобнажённым девушкам! – шутливо возмутилась Наталья Кирилловна.

– Всё успею… Ладно, пусть Женька сначала предлагает.

– То, что ты назвал, батя, всё будет. Позже. И кое-что ещё. А сейчас… – Он оглядел родных медленно, интригуя.

Все устремились своими взорами к его глазам. В такие секунды, когда их Евгений Матвеевич готовился «докладать», они замечали в его глазах философа, прагматика и прогнозиста то калькулятор, то циферблат со стрелками часов, а то сводки маркетинговых изысканий.

– Сегодня предлагаю: неспешно на авто (машина у подъезда!) едем по бульвару Сен-Жермен до моста Александра Третьего. Затем пешочком вдоль Сены до Эйфелевой башни и обратно улочками мимо Дома инвалидов до машины. Обедаем в любой кафешке или брассери и едем в музей Орсе. Ближе к вечеру гуляем по Люксембургскому саду. Успеваешь, мама, по карте…? Оля, следите за мной? Да-да, не забыл: по пути следования «берём штурмом магазины»… Ужинаем с шиком… в… – Он взглянул на свои заметки в телефоне. – В «Cafе du Commerce”. Я заказал там столик на третьем уровне ближе к атриуму. Исторический декор, атриум увит спускающимся каскадами виноградом. Ну, и бродим ночными улочками… до упаду… кто сколько хочет и может…

– Мне всё нравится! Сегодня тусуемся всей бандой! Одобрям-с! – заключил «совещание» член-корреспондент, дожёвывая свои тосты и багеты и допивая апельсиновый фреш.

… Следующим утром, отдохнувшие и выспавшиеся, наши путешественники решили вместе в первой половине дня сходить в Собор Парижской Богоматери, а после обеда разделиться на две половины: женщины идут в Лувр, а мужчины гуляют по набережным Сены и «вылавливают» что-нибудь в букинистических лавочках. Вчера Наталья Кирилловна и Оля настолько устали, настолько были «накрыты» впечатлениями, что не то что ночная прогулка, а даже набеги в магазины были весьма ограниченными. И сегодня бабушка и внучка намерены были дать «достойный ответ этому везунчику» деду, который в первом же магазине вчера с ходу купил себе три кепки, которые хотел найти в Париже. Он имел слабость к этим головным уборам. Все три похожи по модели, но одна – цветастая, разноцветными лоскутами четырёхугольников, правильных и неправильных и треугольников. Другая – серая в чёрных крапинках, из плотной фактурной ткани. Третья – тоже «восьмиклиночка», но с большим объёмом верхней части, да ещё таким, чтобы «я этот объёмчик мог “сбрасывать” налево-направо, как это делали парижские коммунары… вот, хороша… в центре пуговица, большой изогнутый козырёк. Хороша – видок щеголеватый и наглый! Уличный гуляка, хулиган, но мужественный и элегантный».

– Да, девушка, пожалуйста, в клетку… хорошо… бежевая… чёрная контурная, набивочка… неяркая… да, красавица, и такой же шарф… о! Отлично, и галстук-бабочку… да… из того же… – объяснял дед миленькой продавщице. – Ещё… шейный платок… да такой же… на замену.

Матвей Корнеевич надел это кепи с шейным платком и шарфом и не снимал до вечера.

– Ты, дед, – франт, красавчик! – искренне восхитилась Оля.

– Эх, внученька! Хорошо быть дедушкой, плохо одно: у дедушки жена – бабушка.

Он постоянно «подтрунивал» над женой, но всем было очевидно, как нежно и бережно пожилые супруги относились друг к другу. Дед дурачился: то он приляжет на лавку, изображая знаменитых парижских клошаров, то хватает Наталью Кирилловну, то Оленьку и начинает кружить их, напевая «Марсельезу», или Азнавура, или Дассена.

– Париж – праздник, который нужно всегда носить с собой! В Москве буду менять кепочки и вспоминать! Тебя, Наташка, вспоминать тоже буду, только тебе не мешает купить пару шикарных шляп! И чёрные лакировки-шпильки!

– Скажешь тоже! В такую погоду? – смущённо ответила Наталья Кирилловна.

– Ты должна украсить этот город! Что такое?! Гуляем целый день, а встретили пару прилично одетых мужчин в кашемировых пальто и одну дамочку в норковой шубке, фильдеперсовых чулках и на шпильках!

– Дед, как ты себе представляешь фильдеперсовые чулки, шпильки, температуру воздуха около нуля и мокрый снег? А мы туристы – мы должны подолгу ходить и смотреть. Да, хорошо бы и себя показать. Но успокойся, наряды на новогоднюю ночь у нас есть с собой! Что-то ещё прикупим. Может быть…

– Непременно! – уверила, улыбнувшись, Наталья.

А вечером, в районе девяти, Евгений Матвеевич предложил всем встретиться и поужинать в ресторане «Rivoli», который расположен на шестом этаже универмага BHV. Он обещал и отличную кухню, и замечательный панорамный вид на крыши Парижа, включая и островерхие кровли с башенками и, конечно, мансардные крыши.

– Я влюбилась в эти крыши, а ещё – в эти бесконечные маленькие площади, «распускающиеся» как цветы, пятью, даже семью углами домов, уходящих в перспективу улиц! – поэтично-выспренно высказалась Наталья Кирилловна.

… Матвей Кириллович не захотел пойти в Лувр. Но и Собор Парижской Богоматери (к его собственному удивлению) не вызывал у этого обожателя готики ожидаемых восторгов. Может быть, соборы и замки Чехии, Австрии, Италии и Германии так сильно захватили сердце Софьина-старшего и так ревностно оберегали его любовь к себе, что не давали возможности вместить в этом сердце ещё какую-нибудь влюблённость.

После обеда он буквально повёл охоту – возбуждённо-сосредоточенный поиск букинистических редкостей. Евгений брёл за отцом, равнодушно наблюдая за течением Сены, течением дня, течением людей и машин. Иногда он присматривался к отцу, удивляясь, как пристально тот допрашивал ленивых торговцев, перебирал книги, журналы, альбомы, ворошил наборы плакатов и открыток. Откуда этот дар неисчерпаемой любознательности и умение уходить от погони благодаря этому любопытству? А ведь сам же недавно поддержал одного известного профессора-богослова, что-де такое обилие поверхностных, порой противоречивых друг другу, а чаще просто развлекательных книг, книг-повторений, светской изощрённой полуфилософской лжи, интеллектуальных жалких потуг – греховно! Ведь и Петру Великому в ряд его «антихристовых» дел ставили обвинение в развращении народа «пустым, чужим, вредным словом». Конечно, всё это отец понимает и нового знания не ищет. Ищет новый ракурс, парадокс. Он сжигает за собой один мост удовлетворённого любопытства и тут же начинает строить новый! Евгений Матвеевич вспомнил, как волной, девятым валом разочарования накрыло отца, когда закрыли его институт. Он понял тогда, что это крах, что наступает эра бессовестности, что это не та потеря, когда проиграла твоя любимая команда, а потерялась твоя любимая работа, проиграла твоя любимая страна! Закрыть высокоинтеллектуальное, высокотехнологичное производство, то, что вынашивали сотни светлых голов… Член-корреспондент чувствовал, что его оскопили и обокрали. Но вот же парадокс! Через какие-то девять лет он написал в своём журнале «У камелька» статью – глубокую, полную памфлетного гнева и утончённой экзистенциальной грусти по увядающей «живой плоти настоящего», того настоящего и живого, что пожирается кибернетическим монстром, «обезумевшим Сатурном». Матвей убеждал, что эти дьявольские изыски сильнее, чем похоть. Утверждал, что ещё на тех перфокартах, на тех «портянках-распечатках» сложнейших и невиннейших программ для математических вычислений «заплясал» дьяволёнок распада, начала рваться «связь времён». Не нужны стали вопросы «зачем?», стали нужны «как легче?», «как богаче?», «как слаще?». Лозунги «Креативно» и «Успешно» стали выбрасывать мещане самой низкой пробы. Эйнштейн и Гоголь, Лобачевский и Ван Гог уже не креативны, господа! Да! Ещё ведь этим оцифрованным миром будет управлять «каждая курица». «А чё? Я ить етого достойна!»

Вечером счастливые Софьины сидели в «Rivoli» и шумно обсуждали те забавные и интересные эпизоды из увиденного сегодня (и вчера) в Париже. Касаться серьёзных тем (в том числе живописи Лувра), да ещё «на скорую руку», им сейчас не хотелось. Душу каждого грели ещё и те маленькие радости, те удачные покупочки, что приобрели и себе, и под ёлочку, и в Россию. Это детское правило новогодних сюрпризов было милой традицией семьи Софьиных, как, впрочем, и сотен тысяч семей. Даже «генератор праны» и заведующий Центром по-мальчишески азартно «набрасывались» сегодня на антикварные лавочки, что попадались среди букинистических и что-то «по секрету» там приобретали. Но секрет есть секрет – не расскажу!

Софьин-старший, поднасытившись и едой, и необременительной застольной болтовнёй, достал из сумки две книги – из того, что приобрёл сегодня. Одна – фолиант, старинная объёмистая книга в кожаном потёртом переплёте с застёжкой и металлическими уголками на обложке. Он быстро листал. Много картинок, схем, карт, гравюр, списков из других книг… «О происхождении и распространении древних племён латинян и италийцев». Всё как-то блёкло: и тематика, и краски на цветных и чёрно-белых картинках, и карты, и гравюры. Блёкло, истрёпанно и вытерто. А у Матвея Корнеевича на лице – горний восторг! Вторая, значительно скромнее на вид и гораздо более современнее, – биография Сартра.

– О! Ха! Ох! – восклицал он, тоже листая эту книгу и бегло вчитываясь. – Вот он вспоминает: «Дед (дед Сартра) любил песенку “Оставляет мой гнедой кучки яблок за собой”. Отлично! Сильно! А вот… и это мой тоже конёк, любимая тема… Несовпадения, несоединимое! Вот же его признание, да… разочарования… Это свободная любовь… Симона де Бовуар… Ольга, любовница и Жана-Поля, и Симоны. Сартр понимал невыразимое.

– Какая Ольга? – вмешалась Оленька в дедовы «размышления вслух». – Какие «соединения-несоединения»?

– Не ты, другая – французско-философско-альковная… Ха-ха! Да… Соитие-несоитие. Главное, пацаны, сейчас… – Он «стащил» из тарелки с сырными фондю, раклетами и тартифлетами несколько крошечных кусочков, проглотил и запил красным вином. – Да… Главное сейчас – чтобы челюсти соединились и происходило страстное соитие этого вина, сыров и моего желудочного сока. Эх, Оленька, внучка! – Он вновь откинулся на спинку кресла и с любовью посмотрел на девушку. – Ты удивляешься, почему я так редко заглядываю в мобильник? А я удивляюсь, почему молодёжь так редко молится, так мало читает и так мало почитает старших! Мы – уходящая натура! Те, кто обходился простой едой и простыми, искренними чувствами. Умели радоваться письму, открытке и не выставляли свои чувства и тела напоказ в Инстаграме. Каким бы сейчас нудным я ни выглядел, а может, ха, и двуличным, объевшимся всякими там фондю, ха! Духовное во сто крат выше материального! Ладно… Прости… Считай: мы с тобой сыграли этюд: «Фома Опискин и послушница». Надо нам с тобой, Оля, на праздник приготовить что-то… Программку развлечений, хотя… Нет, давай завтра побродим, попоём, стихи почитаем, покривляемся. Идёт?

– Обожаю! Давай! – Внучка обняла деда и поцеловала его в колючую щёку.

… Тридцать первое декабря. Евгений остался в гостинице ждать приезда Ляли. К празднику должна быть в Париже. Тридцать первое декабря – особенный день, особенно в России! Предпраздничная, добрая суета подготовки к Новому. Милая «классика жанра»: подарки, оливье, ёлка, шампанское! Да, ещё наряды! Конечно! Но на родине оливье и шампанского всё же нежно-семейным праздником было Рождество. Поэтому в Париже сегодня совсем даже нет толчеи, а так… как-то так… Как в песенке Олега Митяева:

… Французы, как обычно, пьют,
И скоро Новый год…
И женщина французская,
Серьёзна и мила,
Спешит сквозь утро тусклое —
Должно быть, проспала…

Эта песенка крутилась в голове Софьина-младшего уже четвёртый день. Но сегодня она была наполнена образом той необычной встречи… С той необычной Еленой Прекрасной… Мелодией той флейты. На той неведомой пока парижской узенькой улочке. Встречи с женой он тоже ждал, конечно, ждал, но… зыбко и там, и там…

Но зыбко по-разному. С женой – тянут на дно прошлые грузы и обиды, а кверху – надежды на лучшее, с «Еленой» – нет опоры земного бытия, только грёзы. Половинчатость. Это его теория двух половинок, несоединимых. Во всём. И в женщинах тоже. Эти верх и низ.

… Это случилось давно – ему было четырнадцать. Они с семьёй поехали встречать Новый год в Горький – к тётке, сестре матери. Взрослые отправились отмечать праздник в загородный ресторан, где предполагалась увеселительная программа с фейерверками и катаниями на лошадях. А молодёжь – человек десять – осталась в большой городской квартире. Кузина пригласила своих друзей и подружек. Все старше Женьки. Им по семнадцать-восемнадцать лет, студенты. И вот уже за полночь, выпив в первый раз в жизни шампанского, юный Женька оказался вдвоём с одной из приглашённых девушек. В отдельной комнате. На диване. До часа ночи музыка гремела, а сейчас завораживали Хампердинк, Том Джонс и Нино Рота.

Девушка начала целовать мальчика. В губы. Его рука оказалась под её платьем. Её терпкое, пряное дыхание, тёплый гладкий шёлк колготок… Рука шарит. В нём всё напряжено, а у неё?! Что это? Почему пустота? Почему между ног, под лобком у неё ничего нет? У него же – даже больше, чем было… Там. Он, конечно, знал проблемку теоретически. Но трогал её своей рукой в первый раз в жизни! Этот невинный, в общем-то, сюжетец запал в душу Евгения на всю жизнь. Сложно запал, с долгим ощущением некой вины. Некой испачканности. Это, конечно, нельзя называть синдромом даже слабой паранойи, но в голове у мальчика образовались комплексы: раздвоение женщины на половинки «верх – низ», «чистое и не очень»; страстный фетишизм к женскому белью, особенно чулкам и колготкам, и, наконец, желание (до сих пор!) исправить тот случай, сделать для всех Новый год счастливейшим из праздников. А получается ведь порой не так, как хотелось бы! Что это? «Карма Кармовна»? Капканчики? Ловушка?

«Да ерунда! Я люблю же повторять: “Две половинки правды в сумме – не вся правда”, “Нельзя войти дважды в одну и ту же женщину”, любую “проросшую” не так мысль можно конформно отобразить, мнимую единицу “вывести” с поля комплексной плоскости», – так рассуждал Евгений Матвеевич, лёжа на диване парижской гостиницы. Он вновь ярко вспоминал ту девушку, то гладкое, тёплое, мягкое девичье лоно, тот душистый завиток у её ушка.

… Ах, это женское ушко!
Ей – услада,
Ему – ловушка.

Такая какая-нибудь рифмованная «мелочишка» часто приходила на ум филологу-математику. Само сочетание «компьютерная лингвистика» перепутывало всё. Всё как в жизни, этой «странной истории прорастания доктора Джекила в мистера Хайда… и, наоборот, избавления…»

Евгений вышел на балкон, закурил. «Лёгкий морозец… Впрочем, это хорошо. После обеда солнечно обещают, а сейчас чуть клубится эта неприятная снежная пыль. Эх, хорошо бы ночью настоящий московский крупный снегопад! Да, друзья мои, фетишизм: снег, маски, идолы и амулеты. В это тоже прорастаем. Надень на хлюпика длинный чёрный плащ с капюшоном да дай ему в руки хоть самурайский меч, хоть крест, хоть свечу – и он уже грозен, во всяком случае значителен. И себе ведь в первую очередь он кажется таким. Мировой шопинг – вот тебе мировая революция. Кстати, надо бы карнавальных масок-то прикупить сегодня на Монмартре».

Так сибаритствовал Евгений, пока остальная троица наших путешественников поехали подземкой к Триумфальным воротам, на Елисейские поля и в сад Тюильри. Договорились, что все вместе встретятся в шестнадцать часов на Монмартре, у базилики Сакре-Кёр, и пообедают в одном из популярных здесь африканских ресторанов.

Однако после выхода из метро в непосредственной близости от Триумфальных ворот и обойдя их пешком, дальше следовать решено было на такси.

– Гуляем! – бросил вызов дед. – Всё для моей старушки любимой, Наташки! Дадим отпор её дегенеративному остеоартрозу коленных суставов!

Он взял такси на специальную экскурсионную, транзитную поездку, то есть автомобиль с водителем в собственное распоряжение на три часа с остановками по требованию для прогулок. Маршрут, разумеется, по желанию клиента. На Монмартре они оказались даже раньше, то есть в пятнадцать часов «с хвостиком». То и дело безо всякой музыки дед вновь и вновь прихватывал «своих девчонок» и кружил широкими «французскими па». «Padam, Padam, поддайте страсти, мадам!» – напевал «генератор праны» голосом волка, обхаживающего лису. Казалось, даже скульптуры в саду Тюильри улыбались нашим героям!

– Скажи, бабуля: сегодня классно погуляли! И здесь, на Монмартре, классная тусня – бомонд, аристократы и буржуа! А вчера, дед, послушай. Смех! В Лувре не принимали в гардероб наши с бабушкой шубки. «Дорогие», мол! В спецгардероб кое-как сдали… Да и вообще… У нас в Эрмитаже и Третьяковке в верхней одежде и с колясками по залам не ходят! А здесь… Им учиться у нас, у русских, нужно! Высокой культуре. А то увлеклись они «высокой модой», фу – показуха!.. А суп этот луковый, лягушки противные и гадкая фуа-гра. Я чуть не… вчера в «Риволи». Отца обижать не хотела: давилась и ела. О! Стихоз!

– Моя внучка! Молодец! – похвалил дед Оленьку за патриотизм и понимания «смыслов».

А та, вся на крыльях, крутила головой и всё ещё будто кружилась. Или летала. Да, этот «балкон Парижа», эти крутые мощёные улочки многих, очень многих окрыляли. А сколько художников вокруг! Все зазывают попозировать, купить что-то. Уличные артисты, музыканты, зеваки и карманники!

– Э-э… Мадам! Мадмуазель! Месье! Да-да, вы, русские!.. Марк Шагал!.. – кричал из какой-то ниши художник-колясочник. В толстой вязаной кофте, в такой же шапочке, да ещё в настоящих унтах. Не уггах – унтах! Коляска была покрыта чёрной, изношенной «в хлам» буркой. Чистая русская речь. «Из белогвардейских осколков», – прикинул Матвей Корнеевич, пытался заглянуть в глаза этого человека сквозь круглые тёмные очки.

Оля вздрогнула. Во-первых, как это за границей всегда безошибочно узнают русских, а во вторых… Во-вторых, ей почудилась над головой этого инвалида её любимая картина Шагала «Над городом». И в-третьих: почему у него… что это – шарманка? Ах нет, это – лотерея.

– Я рисую и гадаю, – начал потомственный белогвардеец. – Рисую – как все, гадаю – как Бог! Только правду!

Удивительное, сразу располагающее к себе лицо. Доверчивое и вызывающее ответное доверие. Бородатое, бледное, морщинистое и светящееся! Такими изображают учителей Шамбалы, пророков.

– Хочешь, милая, сразу тебе скажу, чему ты удивилась минуту назад? Тебе… Оля… почудилось: ты увидела картину «Над городом» Шагала. Ведь так?

– Так, – прошептала девушка.

– Покрути барабан и вытащи открытку-предсказание.

Оленька послушно прокрутила. И вытащила «Над городом»! Мужчина в зелёном поддерживает женщину в фиолетовом. Оба плывут в небе над городом. Над Витебском. Но это у Шагала. А почему на открытке она видит Адмиралтейство… Петропавловку? Тот сон, ещё в Москве, накануне отлета в Париж!

– Ты всё видишь правильно! Так и будет! Счастливого Нового года! И вам, мадам и месье… Да, и ещё: вашему сыну передайте… Впрочем, нет. Ничего не нужно ему говорить. Прощайте!

Ольга отошла… «отплыла» от ниши, от этого волшебного барабана. Она была чуть «околдованной».

– Пойдём, внученька! – Бабуля взяла у девушки из рук открытку и положила её в сумочку. – Пойдём, милая.

Наталья Кирилловна тоже была зачарована происшедшим и взглянуть на открытку сейчас не решилась. И даже директор над «интеллектуальными машинами» не был склонен сейчас к юмору. «Это вам не тот гнедой, что оставляет… за собой… Это – То!» – подумал он и лишь сказал серьёзно:

– Теперь держись, Ольга! Приключения и романы неотвратимы! – И перевалил верх своей кепки налево. Это было тоже символично: будто капитан повернул руль своего фрегата, выверяя курс.

Они двинулись в сторону базилики. Вверх, вверх… По обеим сторонам улицы – лавки: слева сувениры, справа живопись. Что-то ещё купили (шопинг – опиум для народа!): дед – пару портсигаров с видами Монмартра, Наталья Кирилловна – шикарные платок и шарф, Оля – отличные копии с Камиля Писсарро: «Бульвар Монмартр» и «Оперный проезд в Париже. Эффект снега. Утро». Вариантов этих картин у художника было много, и, чтобы восполнить свою коллекцию импрессионистов (была у неё такая), она докупила Писсарро в виде открыток, картонок и постеров.

Вон они – белые купола величественно-сказочной Сакре-Кёр! А вот у конной статуи – родители. Оленька бросилась в объятия матери. Все расцеловались.

– Чего это ты с таким огромным пакетом ходишь, солнышко моё? – спросила Ляля у дочери?

– Да нет, мам. Это я сейчас «прикупила» живописи… Нет, не покажу… Потом… Что-то себе… что-то на подарки…

На полчаса зашли в храм, столько же времени затратив на подъём по многочисленным ступеням. Спускались ещё медленнее, любуясь панорамами Парижа, элегантного и даже в зимнее время исполненного благородства и достоинства.

– Ты мой грандиозный и грациозный! Я полюбила тебя, Париж! – вскрикнула Ольга, воздев руки к небесам, и сотня голубей, лениво восседавших на ступенях, с шумом воспарили вверх, окутав собой базилику, а затем облепив её купол. Зеваки-туристы, в основном китайцы и русские, тоже отреагировали, но по-разному: русские зааплодировали непосредственному излиянию чувствительной девушки, а китайцы растянули свои белозубые фарфоровые улыбки. За обедом все были оживлены. Ляля показывала свои фотки на камере телефона, Оля – свои, и по кругу, по кругу… шутки, смех, восторги. Главной удачей была (по общему мнению) фотосессия деда на лавочках, где он изображал парижских клошаров.

– Ладно, раз вам всем понравилось, размещу парочку фото на обложке своего журнала. Я, гуляя вчера, как раз статейку обдумал… о свободе выбора. Вот тут… неплохо… дети мне бросают монетки в мою новую кепи, … вот я на набережной у самой воды что-то декламирую. Эзоп! Демосфен!

– Месье, же не манж па сис жур… – съязвил добродушно сын, пародируя Кису Воробьянинова.

– Ты, красавец, лучше не томи нас, а рассказывай давай, где новогоднюю ночь «пропивать» будем! – улыбнулся на шутку сына отец. – Он, Лёлёк, нас тут томит сюрпризами своими всю дорогу…

– Да, пора, – согласился Евгений. – Ресторан «Жюль Верн»! Второй уровень Эйфелевой башни! Забронирован столик! Высокий класс кухни! Карнавал на террасе! Мне пора позвонить и согласовать меню. Слушаю предпочтения! – Он «сбросил» на телефоны родных ресторанное новогоднее меню.

Через двадцать минут заказ онлайн был сделан, и ещё через два часа семья Софьиных устроилась отдохнуть в своей гостинице. С восьми до десяти вечера нужно покемарить. В одиннадцать – начало Праздника!

… Ох уже эти русские! Да ещё на фоне европейской умеренности и сдержанности! Шум-гам-тарарам! Тосты и пожелания! Подарки! Более всех отличилась Наталья Кирилловна. Она притащила на башню большой баул.

– Что? Надеешься своих Делонов-Бельмондо встретить и одарить? – подтрунивал муж.

Нет, она несла подарок внучке! И какой!

– Славная наша девочка! Оленька! На новогоднем «капустнике» в прошлом году в твоей «Щуке» одна девочка была в гусарском мундире из спектакля «Давным-давно» – костюм-форма Шурочки Азаровой… Да-да,… тебе очень хотелось тоже… Я… мы поздравляем тебя с Новым годом и дарим…

Она начала доставать из баула предметы.

– Это ментик – гусары в зимнее время надевали поверх доломана…

– А в летнее носили наброшенным на левое плечо. – Дед тоже показал своё участие и осведомленность. А как же!

– Вот и доломан – мундир со стоячим воротником, расшитый шнурами. Ментик выбрала синий, доломан – белый… Это кивер, чёрный с султаном… Это чикчиры – облегающие гусарские штаны; выбрала красные… все с золотой вышивкой… Сапожки…

– Бабуля! Ты – прелесть! И все – чудо! Огромное спасибо! – Внучка чуть не задушила еле устоявшую на ногах бабулю в объятиях. Потом по очереди и остальных. Я быстро! Ой! Переоденусь! – пулей выбежала девушка.

Когда Оленька вновь вошла в зал – смеющаяся, необыкновенно красивая от костюма и переполнявших её радости и счастья, – не только родные, но и некоторые мужчины за соседними столиками встали! Все были заражены ею, её праздником! Сообщающиеся сосуды! Дарить-получать! Вот оно – лицо Праздничного Единения! Казалось, что сама Эйфелева башня, вся сверкающая, как бенгальский огонь, вспыхнула ещё ярче!

Опять тосты, подарки…

В какой-то момент Матвей Корнеевич куда-то исчез на пять минут, а вернувшись, поднял очередной тост:

– Эта башня напоминает букву «А» – такую же изящную и филигранной формы, как наша Оля. – Все поняли, что дед, никогда не позволявший себе быть «вторым», хочет «обогнать» жену. – «А» – первая буква в алфавите. Начало! Идут первые минуты, начало года. Пусть начало будет счастливым и необычным! Нарядным, как Оленька. Для всех нас! – Пауза. Выпили тост. – А сейчас номер, который не делали Наташкины «делоны». Я договорился, что служащий проводит Олю на третий уровень! К звёздам! Только её и только на пять минут! Согласна?

– Ой, дедуля! Какой ты! Волшебный мой дед! – Девушка взяла под руку подошедшего кавалера.

Это не просто захватывает дух! Ты на высоте трёхсот двадцати метров! Под тобой фантастический город в светящихся декорациях бульваров, обрамлённых деревьями в гирляндах. Это настолько эффектно, полно такого магнетизма, что в душе вспыхивает невыразимый соблазн оторваться и взлететь! Фраза «увидеть Париж и умереть» не такая уж и «красивая». Это ведь за высокую цену достичь высоты, исполнения высокой мечты, а не плюхнуться с моста проигравшим, обиженным слабаком, или туфли на высоком каблуке, удобные эти, «от Лабутена» купить. «Ха! А ведь туфли-то и вправду ещё не купили. Может, удастся ещё… Там и цена высокая, “красная”, и подошва – красная», – мелькнуло в голове Оли.

– Ну как? Что видела? О чём думала? – спросил Матвей Корнеевич, когда внучка вернулась. – Небось, о женихе?

– Ещё круче! О «лабутенах», самоубийцах и невыразимом, – ответила девушка в стиле дедули. Только личико сияло безоблачностью.

– Молодец! Высокое и низкое неразрывны! Тьма и свет! Прошлое и будущее! – удовлетворённо заключил Софьин-старший.

– Ой, пойдёмте на каток! Там, возле башни на площади, каток, фейерверк. Смотрите! – предположила Софьина-младшая, вовлечённая в сказочный водоворот.

Все решили, что это отличная идея, что все сыты, достаточно пьяны и надо погулять по воздуху, покружить на катке, а потом – на такси по городу.

Евгений Матвеевич попросил официанта одну бутылочку «Луи Рёдерера» упаковать с собой и расплатился. «Генератор праны» незаметно положил в сумку Жени два фужера, а под тарелку – пятьдесят евро… «Глупо уйти вот так, ничего не разбив из посуды и не стащив на память. А фужерчики-то тут специальной формы – перевёрнутая Эйфелева башня!» – правильно подумал он о главном. Когда за подобные «выходки» ему доставалось от жены, академик-математик отшучивался: «Наташа! Я в окрестности особой точки! Умей отличить главную и правильную часть ряда Лорана». Это убеждало!

– Слушай, артистка! – говорил дед Ольге, когда они шли в гардеробную комнату. – Мысль только вот пришла… Города заполняются квестами… Нужен «Квест Квестович»! Представляешь: мы гуляем по Москве и попадаем… в район Парижа восемнадцатого века: извозчики, гризетки… Дарю идею! Можно на ВДНХ забабахать такую аллейку. Свою «Щуку» подключишь? А я в мэрии пошепчусь…

Ольга и Лялька взяли напрокат коньки и вышли на лёд. Оля, хоть и каталась слабенько, но в своём гусарском костюме смотрелась великолепно. Ляля оставалась в своём новогоднем наряде, но она не боялась упасть, разбить коленки и порвать колготки. Когда-то у неё был первый спортивный разряд, и каталась она всё ещё весьма прилично.

Евгений налил шампанского и произнёс тост в сторону жены и дочери, процитировав Гейне:

– «Парижанки рождаются на свет со всеми пороками, но чудная фея придаёт всякому пороку прелесть и чары. Эта фея – грация». Москвички – тоже! За вас, за дам!

Он любовался женой. Ему казалось, что вот она кружится и в руках её та самая флейта! И мелодия – их мелодия – жива, не забыта! Он, бедняга, просто не знал, что уже через пять минут она, «Ля-ля», скажет ему «не то» и праздник лопнет, как мыльный пузырь, и станет ясно, что ему… послышалось. Но пока… Пока он воскликнул:

– Внимание! У меня ещё сюрприз! Завтра мы идём в «Крейзи хорс»! Отсыпаемся – и вечером милости прошу! Заказаны… ещё два месяца назад заказано пять билетов в первые столики! Ну как, мои дикие, необъезженные лошадки»?! – И обнял запыхавшихся жену и дочь.

– А почему не в «Мулен Руж» или в «Лидо»? Инна Дудкина рассказывала, что один её знакомый… – с надутыми губами начала что-то говорить Лялечка.

Ну вот и всё, Женечка! Получил?!

Он не слушал, не слышал, что ещё она там доказывала… Его накрыло…

Отец подошёл к сыну и, с тревогой посмотрев на него, положил ему руку на плечо. Затем воскликнул, заминая паузу:

– Из всех искусств важнейшим для нас, мужчин, является «Крейзи хорс»! Я давно хотел именно туда! Сынок услышал… Как это тонизирует, пацаны!.. А вообще…. Не каждую глупую кобылу удается объездить…

– Ну нет! – продолжала спорить «простушка Ля-ля». – «Крейзи» – фирменная одинаковость… во всём… даже форма грудей и ягодиц… А «Мулен» – кабаре, бурлеск… Канкан! Мне Дудкина…

– Ну, положим, канкан-то везде «дают», – опять вступился Матвей Корнеевич, не желавший никакой, как он выражался, «сингулярности» в матрице их семьи. – Кому-то нравится исполнение в пышных юбках с валунами, кому-то – топлес в стрингах и чулочках. Ха! Главное, чтобы чулочки были «по понятиям», т.е. с подвязками!

… Говорят, что у некоторых умных людей получается обходить «острые углы». Получается даже держать «градус» Праздника! Кажется, что у семьи Софьиных это получилось. И дай бог, чтобы и послевкусие праздника длилось как можно дольше! Во всяком случае, следует уметь устранять конечные точки разрыва, а на бесконечные разрывы… ну, хотя бы смотреть философски. Софьиным (старшему и младшему) удавалось (оба математики!) объясняться друг с другом «не перпендикулярно и не прямолинейно» благодаря так называемой «математической культуре». Достаточно было словосочетаний: «несобственный интеграл», «несовместная система», «несовместные события», «неустойчивость решения», «неустранимая погрешность», «разветвление по параметру», «второй замечательный припёр» и сотни других, чтобы высказаться остроумно, кратко, полно и быть понятым в любой житейской ситуации.

… Поздним вечером второго января семья прилетела в Москву. «А скоро ещё наше Рождество, потом наш старый Новый год… и Париж теперь… мой. Хотя… Дедуля всё восклицал, гуляя перед отъездом, бесцельно, беспечно гуляя по случайным задворкам Латинского квартала: “Хорошо прошвырнулись… Спасибо, сынок!.. Полная группа событий!” А у меня… Полная ли? Нет, всё классно! А предсказание… когда?» – думала Оленька, ставя на прикроватную тумбочку сувенирную Эйфелеву башню и открытку с Шагалом. «Башня» была ночником на солнечной батарейке. Сейчас она была не заряжена, поэтому потухла через минуту. Всем и всему нужно отдохнуть. И подождать, и вновь зарядиться!

…Евгений Матвеевич, не разбирая чемодана, достал лишь из портфеля тот бокал «а-ля башня», что первого января за завтраком-обедом подарил ему отец со словами: «Будем-те недовыпивать!» Он купил в баре бутылку «Шато Шеваль Блан», разлил всем, но сказал, обращаясь к сыну: «Наливай в этот бокал весёлое вино! А захочется горького – переверни бокал!» Затем Евгений достал из портфеля книгу. Хотел почитать ещё в самолёте. Но… Очень потрёпанная библиографическая редкость: «Тайны Иерусалимских раскопок». На французском. Издание – Париж, 1796. Отец подарил ему эту книгу «под елочку», буркнув на французском: «Книга – лучший подарок» и, помедлив, добавил довольно туманно, на латыни: «В тебе, а не в этом писании содержится всё, что здесь вычитаешь!» Честно говоря, Матвей Корнеевич и сам удивился тому, как и зачем купил эту книгу. Во-первых, такие раритеты долго ищут, во-вторых, ищут специалисты или уже полные книжные «отморозки-любители». И лежат такие книги даже не у букинистов, а в крупных библиотеках или скрипториях.

Софьин-младший устроился в кровати поудобней, не потревожив уже похрапывавшую жену, включил торшер и открыл книгу. На грудь ему выпала открытка-закладка. С лицевой стороны изображена какая-то святая. С обратной он прочёл, переводя с греческого: «Святая Равноапостольная Елена, мать Константина Первого, ревнительница христианства». Ниже – уже от руки на старославянском: «Придёшь к Елене с сердцем сокрушённым и смиренным». «Господи! Что это? Знак?!» – Евгений сразу вспомнил и то, что Святая Елена прославилась раскопками в Иерусалиме. Там были найдены Гроб Господень, Животворящий Крест и многое другое. «Но найдено не всё!.. И не всё найдётся… А найдётся – не соединится… Впереди – не всё…» – Он остановил маятник удивления и сомнения.

– 6 –

Тосты, которые звучат на юбилейных (особенно полтинничных) торжествах, по какой-то грустной и глупой инерции изобилуют избитым «У юбиляра всё впереди!.. Расцвет!..» «К чёрту! Отдохнуть бы!» – думал Лев Антонович, с чуть растерянным видом восседая на «электрическом стуле» юбиляра. Елей речей всё скучней, а напряжение пафосности так старается вызвать ток благодарности и благодушия через сопротивление «не купиться»» Хороший ресторан, хорошие, уважаемые, умные люди, хорошая атмосфера. И всё: «всё впереди…, расцвет… расцвет…». «Почему бы не заменить слово “расцвет”… ну… синонимом, “распустившийся, распущенный, отпущенный… отвязанный”, а “впереди”-то уже животы и неутешительные медицинские анализы…» – думал иронично Евгений Матвеевич. Но когда тамада дал ему слово, он тоже не удержался от штампов, хоть по глазам друга и видел: «ну хоть ты скажи по-человечески, без чопорности, … с юмором… по-нашему». Софьину удалось лишь, с трудом воспарив в памяти к их независтливой и честной юности, к дням рождения с рислингом, или ркацители, простой закуской на кухне под «дискач восьмидесятых» изобразить эдакого личного астролога и использовать оборотцы типа «впереди больше звёздных часов… крупных удач… чем позади».

…Время… Удача… Да… Ирин три недели как вернулся из Италии в Петербург и искал, искал подходы, ключи и ключики, возможности «покопаться» в Михайловском замке. В первую очередь перечёл массу популярной и специальной литературы. Знакомился с людьми – и влиятельными, и теми, кто мог повлиять на тех, кто работает сейчас или работал ранее в этом музее-дворце-замке. Самым полезным было знакомство с искусствоведом Ростиславом Вадимовичем Юриковичем, который с одна тысяча девятьсот семьдесят шестого по девяносто третий год был ответственным работником сначала в Инженерном замке, ещё не отреставрированном и ещё не музее, а затем – с девяносто первого по девяносто третий год – исполняющим обязанности директора возрождающегося Михайловского замка, который передавался Русскому музею. В девяносто третьем году, уходя на пенсию, передал дело новому директору – Анастасии Родионовне Ясницкой. Та была коллегой и последователем идей Людмилы Валентиновны Коваль – крупнейшего исследователя биографии Павла Первого и выдающегося музейного работника Санкт-Петербурга. Этот старичок сказал, что обе дамы живы, а Коваль издала интереснейшую книгу «Жизнеописание императора Павла Первого».

– Хм… Я перечитал и составил для себя приличную библиографию, но эта книга не попалась… И почему вы выделяете фразу «последователь идей». В каком смысле? – спросил Лев. Ему была важна любая мелочь, любой оттенок интонации.

И верно. Старичок насупился – ему не очень хотелось объясняться на эту тему, видимо, нелёгкую. Он нервно приударил ножом и вилкой о тарелку (они беседовали в «Литературном» кафе на углу Невского и Мойки) и посмотрел на собеседника уставшими, блёклыми глазами.

– Что на стенах этого кафе? Да, таблички. Рядом с великими именами – новомодные «спринтеры» в искусстве. Вы знаете их, этих «спринтеров»? – начал он.

– Не всех, да и других… в общих чертах…

– Вот! В общих! А Павел – непонятый император, одинокая и оболганная личность. Но он – крупнейшая фигура! Коваль, Ясницкая попытались разгадать… объяснить людям… разрушить стереотипы, по крайней мере рассказать (и очень толково, тонко!). Нет, они оказались тоже непонятыми… и… одинокими. Вряд ли с вами, человеком со стороны, они будут откровенно разговаривать на тему… жизни и смерти Павла… А книга… книга Коваль в киоске в Павловске… Пожалуйста… Вы любите… читаете Ключевского? – неожиданно спросил искусствовед. – Тончайший психолог! И поэтому великолепнейший историк! И кто его почитает? Звучит громко его голос? Нет! Вот видите… А как превратился благородный, образованный, с тонкой душой и глубоким умом цесаревич в неврастеника и торопыгу, подозревающего своих и доверяющего врагам? Не был он наивным, не был… Хотел, как бабка Елизавета: чисто, без крови…

Старик-историк – видимо, искушённый, – сделал большую паузу, попил чайку и, взглянув на Ирина внимательно и доверчиво, продолжил:

– Если вам интересно меня слушать…

– Очень! И очень вам благодарен!

– Вы, молодой человек, можете себе представить, через какие испытания прошёл этот человек? Нелюбимый сын своей жестокосердной матери! Русский Гамлет! Как злобно, коварно хитроумная Катька Вторая «обломила ветку» – ветку наследника престола! Не сломала полностью, но надломила, ядом наполненный трон ему оставила… окружённый врагами. Она и после своей смерти «доставала» его – своей «петлёй», своей мёртвой хваткой тех капканов, что сумела ещё при жизни расставить…

Лев вспомнил Пасхина – его слова о Павле Петровиче.

– …А он, Павлуша, серьёзнейшим образом готовился к принятию власти: выработал внушительный пласт концепций реформирования и в государственных начинаниях, и в экономических преобразованиях. Эх, да что там! Прочтите книгу Коваль.

Через несколько дней Ирину удалось съездить в Павловск и купить книгу. Прочёл. «Да, это – труд! Достойно, честно, умно! Главное – глубоко! Но не глубже подвала… ха… Эх, а ведь знала что-то… Или не знала? Или негоже Учёному секретарю солидного заповедника-музея “Павловск” публиковать “домыслы и легенды”? Хотя легенд и мифов в книге достаточно, но общеизвестных… А дальше? Дальше? Опять нельзя? Табу? Кто наложил?!» – Лев нервно барабанил пальцами по гладкой обложке. «Хорошая обложка… кофе с молоком… Портрет Павла … в чём? Рамка в виде Триумфальной арки – некоего портала, с которого сдёрнута занавесь. Ха! Намёк, что занавесь лишь приоткрыта? … Ага, вот ещё… “издана при финансовой поддержке…” Ясненько… А тираж… тысяча – по нашим временам приличный».

Он позвонил своему знакомцу Юриковичу и договорился о встрече в том же «Литературном» кафе. Ростислав Вадимович жил там недалеко. Лев искренне благодарил старичка за оказанное внимание, ценные советы, сказал, что книга Коваль ему очень понравилась, что это великолепное, стилистически ясное повествование не может не вызвать симпатий к государю.

– Все выводы? Или ещё есть? – хитро спросил Ростислав.

– Ну… Первый: трудно быть принцем, да ещё сыном такой матери… Второй: невыносимо трудно легкокрылому Пегасу тащить русскую телегу реформ по русскому бездорожью.

– Метафорично, но верно… Всё? Ведь зачем-то позвали меня вновь? Что вам угодно выведать у меня? И, главное, – зачем?

– У меня ощущение, что дама эта ловко между стилистически ясными строчками оставила много неясностей, намёков, мыслей…

– Ну, допустим… Это настоящее исследование, и неясности будут всегда, молодой мой друг. Ещё раз: з-а-ч-е-м? – Старичок умел быть и жестковатым.

– Моя дочь… – Ирин тоже не простак и заранее придумал легенду. – …хочет работать в Михайловском замке. Она переезжает из Москвы, где получила диплом искусствоведа, и… и работает сейчас в Переделкино. Её… э-э… интересует история русского восемнадцатого века.

– В любой музей можно пойти – я имею в виду связанный с историей России… Зачем уезжать из Москвы и идти в Михайловский? Тем паче политика руководства везде одна и та же: «дайте денег» – к властям и «не встревать» – к своим работникам.

– Куда, простите, не встревать?

– Да обходить все острые, дискуссионные углы! Своё мнение не высказывать, не критиковать…, ну – не рассуждать!» – Искусствовед сгримасничал городового.

– В том числе личность и роль личности Павла?

– Ещё бы! Разумеется! И «Катьку», и «англичан» не трогать! «Ничего в музее трогать нельзя!» – кредо музейного работника. Ха!

– Вы, Ростислав Вадимович, знаток! Вы ведь что-то знаете и помимо официальных протокольных вещей…

– А… Бросьте. Я два раза весьма остроумно выпендрился. Первый раз в шутку подписал автореферат диссертации, поставив впереди первую букву своего имени. И так, гад, разборчиво написал: «Р. Юрикович». Совет долго не брал работу – изложение-де «немарксистское». Убрал «Р» – и «исторический материализм» восторжествовал. Другой раз по-серьёзному. Я изучил период становления Павла Великим магистром Ордена иоаннитов-госпитальеров. Тема диссертации, уже докторской, была связана с реликвиями Мальтийского ордена и всевозможными подарками рыцарей императорскому двору. А меня мучила мысль (давно мучила!): почему так резко Павел прервал великий поход Суворова в Европу? Тот выиграл итальянскую кампанию. Он, гений искусства войны, готов идти дальше и покорить Париж, и «наказать» талантливого выскочку Наполеона. Он уже изгоняет французов из Швейцарии, и пусть австрийский император Франц Первый бросает Суворова, предаёт, разрывает коварно договорённости с Россией – наш Александр Васильевич ждёт указания Павла брать Париж. Да, вся Европа «трухнула» тогда сильно! Но вот те на! Павел отзывает Суворова! Тут ещё англичане с Мальтой хитрят. Обещают вернуть её Ордену. Но Нельсон не уходит, а Александр Болл становится губернатором Мальты. Опять обман! Наказать и австрияков, и англичан бы надо. А вместо этого двадцать третьего октября девяносто девятого года Павел неожиданно отзывает флот Ушакова! Загадка. Новая… Да… Дочь любимая, Александра Павловна, – вот причина такого «безволия» императора. Она девятнадцатого октября в Гатчине вышла замуж за младшего брата Франца Первого – эрцгерцога Иосифа. Я здесь должен сказать, что у Александры уже один раз до этого расстроилась свадьба; ей тогда тринадцать было, бабка выдать спешила… да… несчастная Саша была… Её увозят в Вену. Отец более не увидит дочь. Девочке всего-то семнадцатый годик пошёл. Да… забыл: супруга императора Франца сильно невзлюбила девушку, мечтала сжить со свету. …Это всё долго рассказывать… Но сколько звёзд не сошлось! Несоединимое… Дочка умерла четвёртого марта восемьсот первого года. Павел живёт убитый горем. Одиннадцатого марта убивают его… Я сбился… Так вот: о предательстве и мести. Плохо получалось у Павла мстить. Австриякам, видите, нельзя было. Он ударил по англичанам: разрывает дипломатические отношения, арестовывает британские корабли с товаром, выдворяет из России посла – этого подлеца Витворта. Он, Витворт, потом всё и организует! Заговор и убийство! И «своих» врагов-то много! А Павел отправляет «в опалу» ещё и Панина Никиту Петровича – этого влиятельнейшего царедворца, вице-канцлера, англомана, ставшего теперь идейным противником Павла Петровича! Что там другие? Витворт и Панин – главные! Хотя другие – близкие и лицемерные

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Париж стоит мессы (фр.).

Вернуться

2

Чтобы сохранить прелесть звучания, использованы русские буквы.

Вернуться

3

Доброе утро… Извините… Пожалуйста… Меня зовут… Говорите

Вернуться

4

Да. Отлично.

Вернуться

5

Почему?

Вернуться

6

Я бы хотел.

Вернуться