Игорь Саврасов
Мальтийское эхо

Да благословен будет

твой путь, странник.

– 1 —

«Тьма, накрывшая Средиземное море, ветер и волны, взбесившиеся вдруг, опрокинули корабль, на котором Савл должен был следовать в Рим. Кто-то крикнул (Савлу показалось, что это был Лука): “Мальта близко, и, если лечь грудью на осколок мачты, можно продержаться до берега”».

Андрей улыбнулся: эта фраза, этот поклон Михаилу Афанасьевичу когда-то, кажется в 94-м, показались ему впечатляющим ходом. Он писал тогда повесть об апостоле Павле, но журнал, сделавший этот заказ, не мог больше поддерживать духовные искания в смутные времена 90-х и потихоньку «сдулся».

Сейчас Андрей решил перечитать несколько мест из своей повести, но мысли как-то растекались, и их направление было почему-то обратным, к истокам. Так бывает, когда неспешно собираешь чемодан в дорогу.

Екатеринбургский университет, где Андрей работал доцентом истории, тоже не мог оплачивать литературно-исторические исследования, и новым занятием, которое приносило какие-то деньги, стало разыскивание по частным заказам родословных, чаще всего туманных.

Тема апостольства и изучение различных апокрифов раннего христианства увлекали Андрея еще со времен учебы в Санкт-Петербургском (тогда еще Ленинградском) университете. Их преподаватель истории Западной Европы, а затем научный руководитель – профессор Георгий Натанович Богданович – в те идейно-бездарные 70-е достаточно осторожно, но всё же поддерживал увлечение Андрея. На нападки коллег, что он, дескать, поддерживает в среде студентов богоискательство, спокойно и иронично отвечал, что коль уж историческое движение определяется крупными изменениями в сознании народов под влиянием проповедей всякородных демиургов и пассионариев, то почему бы в высокородные демиурги не «записать» апостолов Христовых. Научным же «коньком» самого профессора было исследование глубинных причин падения Византийской империи, и он намеревался покопаться в сложных отношениях римско-католической и греко-православной церквей. В общем, такой вот «троянский» конек-горбунок!

В 1979-м Ученый совет факультета осудил и запретил к открытым публикациям исследования Г.Н. – тот впал в депрессию, а в начале 90-х вообще уехал из Питера. Мы, студенты, восхищались эрудицией Богдановича, его умением отыскивать факты, а главное – глубоко, всесторонне и весьма оригинально осмысливать их. Какое-то время мы называли его Титаныч, а затем он превратился в Г.Н.

Андрей и еще двое учеников Г.Н. – Юрий и Ольга (неразлучная троица) – еще какое-то время пытались морально поддержать учителя, но в рецензиях на наши работы замелькали фразы «… крайне предосудительно для советского историка…» – и пару глав в наших с Юрием диссертациях пришлось серьезно переделать. Ольга же со своей строптивостью вообще поменяла вектор исследований и занялась историей искусств.

Андрей отложил рукопись повести, улыбнулся про себя: «Ах, Оля-Оленька, какие огромные волшебные крылья раскинул Петербург над моей любовью к тебе и над твоей к… моему другу Юрию! Вечный город мистификаций! Наши бесчисленные прогулки втроем белыми ночами…».

Первый Съезд народных депутатов, выступления Сахарова, публикации Рыбакова, Гроссмана и других вызвали смятение в наших душах, но уже через год стало ясно: новая игра…

Ольга и Юрий уехали из страны и, не стремясь к обетованным американским берегам, остались в Вене. Возможно, этому выбору способствовало то обстоятельство, что Ольге удалось удивительным образом быстро сдать в одно из австрийских издательств свою книгу о храмовом искусстве в Европе XII–XVIII веков. Андрей уехал в Екатеринбург. Лет пять Ольга и Юра звонили довольно часто, пару раз Андрей приезжал к ним в Вену, затем звонки стали всё реже, и вот, в 2003-м Ольга сообщила, что Юрка полюбил другую – чешку русского происхождения, Татьяну, – что живет он теперь в Праге. Что заставило пятидесятилетних людей искать другие берега и причалы? По телефону ни у Ольги, ни у Юрия спрашивать о мотивах таких поисков (или порывов?) было неудобно. Просто кораблекрушение…

Их сын Сергей и Ольга собирались вернуться в Петербург.

Ну что ж, дорожная сумка собрана, в боковом отделении расположилась толстая тетрадь с повестью о святом Павле. Пора на вокзал.

А собраться в дорогу Андрей был призван вот какой надобностью. Где-то с полгода назад Г.Н. прислал письмо, в котором уже совсем старческим нетвердым почерком сообщал, что с трудом разыскал его, Андрея. Что уже более десятка лет живет в Ленинградской области и работает в небольшом краеведческом музее. Но главное, он просил приехать, чтобы познакомить Андрея с «увлекательнейшими материалами – историей о том, какую роковую роль в завоевании Византии турками сыграла сброшенная с руки святого Павла змея».

Это письмо навело Андрея на грустную мысль о том, что такая вот склонность к мистике просыпается (чаще с возрастом) у людей глубокого ума и уводит с «ясных полян» здравого смысла. Он ответил на письмо, написал, что очень рад и очень заинтересован поисками профессора и во время летнего отпуска непременно приедет повидаться и поболтать о тайнах истории. Слово «поболтать» было написано умышленно, как обозначившее некую границу отношений. Дело было еще и в том, что Г.Н. просил в письме иметь при себе загранпаспорт с шенгенской визой, например на Мальту. Да уж, историческое расследование может оказаться не виртуальным.

И вот беда: Г.Н. скончался, и эту скорбную весть принесло другое письмо, полученное в июне, за пару недель до отпуска. Писала женщина, представившаяся Марией Родиславовной, родственницей Г.Н. Убеждала срочно приехать «поработать с бумагами Георга». Также в письме были указаны номера трех сотовых телефонов с просьбой сразу по получении письма позвонить по первому из них.

Андрей не замедлил со звонком.

– Здравствуйте, меня зовут Андрей Петрович. Мои соболезнования.

– Здравствуйте! Я Мария Родиславовна. Я очень надеялась на ваш звонок, спасибо, – голос старушечий, но с ноткой какого-то магнетического аристократизма. – Мы с младшей внучкой, Ириной, живем в музее, где жил и Георг.

– Хорошо, я думаю приехать к вам первого-второго июля.

– Прекрасно. В Петербурге вас может встретить моя старшая внучка, Вера Яновна, а здесь, уже в усадьбе, – Иришка.

– Музей на территории усадьбы?

– Да, до встречи. – Голос её вдруг стал каким-то глухим, – Сатана вновь близок к своей укладке…

Мистика. О чём это она?

– 2 —

Просторные привокзальные площади и исходящие линии железнодорожных веток невольно напомнили змей на голове мифической Медузы Горгоны. Помнится, что взгляд этой милой крылатой дамы превращал всё живое в камень. Какое-то чувство подсказывало Андрею, что и обратные превращения тоже возможны и что с образом змеи ему не раз придется столкнуться в этом путешествии.

Я остановлю тебя, читатель, чтобы сказать, что имена основных героев тебе уже названы, и привлечь внимание к чудеснейшему свойству ума человека – творческому замыслу. Глубоко погруженный в творческий процесс человек уже несет в себе свои создания или открытия в достаточной их полноте, и они лишь «растут» в нём. Писатель весьма неплохо знает характеры своих героев. Но не все перипетии их судеб. Наверное, чтобы не только читателю, но и писателю не было скучно, он, например, может неожиданно толкнуть своих героев в крутой поворот сюжета. У литературных героев должна быть своя собственная судьба, и автор интригует себя и читателей такими поворотами. Помните, у Пушкина: «И даль свободного романа я сквозь магический кристалл еще не ясно различал»?

Вот и посадка в скорый фирменный «Екатеринбург – Санкт-Петербург». Сколько замечательных часов было проведено Андреем на этом маршруте! Правда, уже давненько… Любая туристическая или, скажем, необременительная деловая поездка таит в себе столько впечатлений! Позволим себе вспомнить очаровательную попутчицу в двухместном СВ, прочитанные увлекательные книги или интересных собеседников в тех купе – и как будто становишься чище и… новее!

В дороге нужно было почитать и освежить в памяти написанное о св. Павле. Это была вторая Андреева повесть, и работа над ней захватывала в свое время не на шутку. Была еще первая повесть, названная с известным сарказмом «Повесть временных лет», с ударением именно на этом «е». Она была написана в 92-м, в период перехода от недоразвитого социализма к чему-то новому, и была полна язвительности. Андрей после долгих раздумий решил, что в повести «нет света», и не отдал ее даже редактору.

Прошелся по перрону вдоль киосков: минеральная вода, кефир, бутерброды, яблоки, помидоры, влажные салфетки, пара газет. Ну, и хватит, наверное.

Плацкартный вагон – очень демократично. Правда, нижняя полка в середине вагона. Высокая цена на билет оправдывалась появившимися кондиционерами и биотуалетами. Ура! Это победа! Это прорыв! Нет нужды «терпеть нужду» и до, и во время, и после остановки. И ста лет не прошло в России…

Вагон заполнялся постепенно. Вот рядом на боковые места села пожилая пара. Видимо, муж с женой: добродушное внимание друг к другу. Затем на верхние полки в купе пристроились девушка с парнем. Тут не поймешь: вроде вместе, вроде студенты. Может, едут домой после сессии, может, отдыхать по путевке или без оной. Андрею пришла в голову наивная мысль: а что, если Питер сможет составить конкуренцию Турции и Таиланду и приворожить молодых, как его когда-то? Но эти культурологические мечтания быстро рассеялись, как только лексикон молодых людей выдал их приоритеты: пиво, бабки и т.п. Четвертый, мужчина лет пятидесяти, – на нижнюю полку. Из непростых «простых». Рысьи острые глаза шукшинских героев, любителей «срезать» в любом разговоре. Да, не хотелось бы этих «Печек-лавочек». Судя по тому, как неспешно, основательно устраивался мужчина, как многозначительно поставил на столик бутылку водки, другую под столик, как развернул обильную закуску, это был военнослужащий в отставке. Андрей предусмотрительно спрятался за газетой.

– Меня зовут Николай, – отрекомендовался сосед.

– Андрей Петрович.

– Давай за знакомство. – Николай налил водки.

– Извините, Николай, не могу и не хочу. Давление, знаете ли, да и поработать с рукописью нужно. – Андрей решительно достал повесть, вооружился ручкой и начал работать.

– Хм, ну и ладно, вечер длинный. – Николай мгновенно выпил один. – Кем работаешь? – налил себе вторую и снова мгновенно выпил.

Просить Николая обращаться на «Вы» в этой ситуации не стоило.

– Преподаватель истории. И вот еще повесть написал.

Эта неосторожность, если не сказать хвастливость, сразу потребовала унизительных оправданий и вранья.

– Везу в редакцию. Утром, сразу по приезде, необходимо быть в издательстве.

– А я вот служил, вышел в отставку майором, – сказал Николай гордо. Потом нахмурился, налил третью и мгновенно выпил. – Пусть теперь другие послужат.

Николай всё больше пьянел и мрачнел.

– А о чём там у тебя? – Сосед кивнул на рукопись.

– Да так, истории из древности.

– А почему из древности? Лучше бы что-нибудь о природе или об армии. Лукавые вы все… – глаза Николая сузились и стали злыми.

Между писателем и вероятным читателем возникла пропасть. Андрей вспомнил, как в молодости встречался с «рабочими коллективами» и читал по линии общества «Знание» лекции о трудном международном положении. И сам был в этом трудном положении. Всем этим токарям и наладчикам было наплевать на судьбу Луиса Корвалана. А вот что касается истории или литературы, то некоторые мнили себя большими знатоками…

Уйти в вагон-ресторан и поработать там? Нет, эти хемингуэевские штучки могут иметь самые серьезные последствия. Придется продолжать «творческую встречу».

Андрей убрал рукопись в сумку, лег, прикрыл глаза газетой и стал по памяти «пробегать» повесть.

«Павел – первоверховный апостол, священномученик. Прежде он назывался Савлом и был гонителем христиан».

Николай допил бутылку, плотно закусил, прилег и стал что-то бубнить себе под нос о «главном в жизни». Студенты куда-то пропали сразу и надолго – видимо, где-то рядом ехали друзья. Семейная пара на боковых местах почаевничала и улеглась подремать. Вообще, вагон на удивление был тихий – ни тебе фанатов, ни тебе дембелей. Удача прямо – не вагон, а «философский пароход»!

«Апостол Павел из гонителя превратился в свидетеля о Христе. Он ведь не был, как другие апостолы, с Христом живым и вдруг оказался лицом к лицу с Христом воскресшим. Савл, по поручению Синедриона и римских властей, был направлен в Дамаск с целью преследования учеников Христа. Но Господь усмотрел в Савле “сосуд избранный”, и на пути туда, ослепив, а потом вернув ему зрение, призвал к апостольскому служению».

«Да, – подумал Андрей, вспомнив пушкинского «Пророка. – Прав Николай: есть “главное в жизни”». Он вспомнил также, как в студенческие годы наряду с лекциями Г.Н. ему очень нравились лекции по философии, которые читал профессор Марк Григорьевич Гисманик. Он был похож на монаха-капуцина: с венчиком кудрявых волос вокруг лысой большой головы, с вкрадчивым, мягким, чуть картавым голосом, с пухлыми пальчиками, которые аккомпанировали мыслям. И с этаким обликом Марк Григорьевич нес гражданско-политическое служение воинствующего атеиста. Он читал лекции, участвовал в диспутах. Даже нам, студентам, было видно: притворялся. Вспомнилось, как на экзамене по историческому материализму Андрею попался вопрос о роли искусства. В учебниках того времени эта роль была скучнейшая: воспитательная, познавательная и эстетическая. В общем, «кушать подано». С гениями всё вроде понятно: одни, как апостол Павел, «глаголом жгут сердца людей», другие рисуют, ваяют, сочиняют музыку. Вопрос «С кем вы, мастера культуры?» Андрей периодически обдумывал, переиначивая: «Зачем вы, многочисленные мастера культуры?». Наиболее импонировал ответ умницы Ю. Лотмана. С его точки зрения, даже у Создателя впереди поле случайностей и проблема выбора, и мир движется вперед по одному из возможных путей, оставляя позади себя ту историю, которую мы пытаемся понять и изучать. Так и самый обыкновенный «мастер слова» может в свое удовольствие сочинять свои истории. В конце концов, если веришь в себя, делай что хочешь, и не всегда, что надо. Пиши свои сочинения «в стол», покажи соседке. Если повезло читать лекции по гуманитарным дисциплинам, то можно в меру «полетать».

Николай наконец-то заснул. Рукопись снова была извлечена из сумки. Андрей листал рукопись быстро, выхватывая из повествования главное и делая пометки на полях. Особенно Андрея занимала история кораблекрушения апостола Павла у берегов Мальты.

– 3 —

Как прекрасно приехать в Ленинград ранним утром! Восемь лет учебы студентом, затем аспирантом в 1970–1979 годах – самое лучшее время в жизни, самое главное время для жизни. В те далекие годы Андрей услышал песню, кажется, на стихи Рождественского, и связал ее с Питером: «…город в утренней дымке, город ранней весной… город, где ты невидимкой рядом со мной». Услышал один раз – и больше почему-то никогда. А запала в душу навсегда. И сам город невидимкой убаюкивает душу, возрождает любовью.

Когда позднее ненадолго наезжал в Питер – по делам или просто отдохнуть на день-другой, – маршрут составлялся традиционный. Сейчас пять утра, сумка оставлена в камере хранения Московского вокзала, отсюда же в 6:30 завтрашнего утра нужно следовать дальше до места. Побродить Андрей планировал до полуночи, а затем можно почитать и подремать на вокзале, если на ночь не удастся снять жильё.

Вот и стрела Невского проспекта; с полчаса неспешно можно пройтись пешком в сторону Адмиралтейства, потом проснувшимися троллейбусами до Казанского собора. Дальше, оставляя справа Дворцовую площадь, через сквер – до «Медного всадника». Утро чудесное, как чудесны творения Росси, Монферрана и Фальконе. Вдоль Невы путь лежал до Дворцового моста. Андрей с волнением и нежностью оглядел панораму и остановил взгляд на родном университете. Будто в некоем театре раздвинулись, слегка колыхаясь на ветру, волшебные шелковые занавесы, и вот уже неровными мазками пишется один сюжет из былого, другой… Наверное, так создавался «Руанский собор» Моне. Андрей подумал, что гении импрессионизма улавливали какой-то миг и оставляли его в этом дымчатом искривленном «ковровом» пространстве навсегда – и для себя, и для потомков.

Неторопливо пошел по мосту. Вот Стрелка Васильевского острова. Опять завораживают монументальные формы русского ампира, теперь в архитектуре Тома де Томона. Наш герой обошел ростральные колонны и обратно по мосту вышел на Дворцовую площадь. Ампирный ансамбль площади и барочная пышность Зимнего дворца – Росси и Растрелли.

Андрею всегда было важно знать имена архитекторов, их судьбы. Он вспомнил, как Кваренги, проходя мимо Смольного монастыря Растрелли, снимал шляпу. Хмурый был человек Кваренги, но умел отдавать должное.

Звонок на сотовый, неожиданный в четверть десятого утра:

– Здравствуйте, Андрей Петрович. Меня зовут Вера Яновна, я внучка Марии Родиславовны. Она сообщила мне, что вы должны быть завтра в усадьбе, дала ваш телефон и просила позвонить. Вы уже в Питере?

– Здравствуйте, Вера Яновна. Я в Ленинграде.

– С приездом. Может, вам что-то нужно? Я живу здесь и работаю в Историко-архивном институте. Мы почти коллеги. Я знаю, что вы учились в Ленинграде, и в плане экскурсии моя помощь не требуется. Но всё-таки…

Андрей нарочно сказал «в Ленинграде», как бы давая понять, что у него уже назначено свидание со своим городом, и то, что незнакомка тоже повторила «в Ленинграде», выдавало в ней необходимую меру понимания.

– Нет-нет, спасибо за заботу. Я поброжу, вспомню прошлое. Вы помните у Ахмадулиной: «А этот город мной любим за то, что мне не скучно с ним…»?

– Что ж, понимаю. Но имейте в виду, – она засмеялась, – что мы с вами в скором времени должны будем совершить одно увлекательное и, надеюсь, плодотворное путешествие на Мальту! Нужно поискать кое-какие сведения об апостоле Павле. Это же ваш «конек».

– Ну, если предстоит романтическое кораблекрушение… – довольно вяло, но иронично отозвался Андрей.

– Посмотрим. До встречи. Удачи. – Разговор оборвался, не обнаружив в собеседнице ни легкомысленности, ни даже кокетства.

«Вот тебе и на! – подумал Андрей. – Ну, пока меня не забросили на остров Мальта, я еще успею погулять по Васильевскому острову».

А сейчас – вдоль Мойки, минуя Певческий мост, снова к Неве, через Троицкий мост в район Петропавловской крепости. Андрей посидел в скверике, затем перекусил в кафешке. Он недолгое время, будучи аспирантом, снимал угол тут неподалеку, возле мечети.

Теперь обратно, через Троицкий мост, любуясь панорамами. Он довольно быстро пересек Летний сад и вышел к Фонтанке. Зашел в церковь Святого Пантелеймона. Опять к Фонтанке. Здравствуй, Чижик-Пыжик. С первой попытки «приземлил» монетку на фуражку Чижика (ну надо же, как повезло – значит, еще будет везти!) и отправился к Михайловскому замку. Этот замок вызывал у Андрея печальные мысли. Здесь убили Павла. К этому русскому царю, великому магистру Мальтийского ордена рыцарей-иоаннитов, в отличие от многих других историков, он испытывал уважение. Он считал, что, если бы не заговоры вокруг Павла, Средиземноморский поход адмирала Ушакова не позволил бы Наполеону вторгнуться ни на Мальту, ни в Россию, и Мальта оказалась бы «под крылом» Российской империи, а владение таким стратегическим форпостом между Западом и Востоком напомнило бы всем о величии Третьего Рима.

Становилось душно. Несколько дневных часов Андрей любил проводить подальше от центра. Он сюда еще вернется, вечером. Метро «Василеостровская». Средний проспект – «малая Родина». Вспомнилась строчка из одного стихотворения Бродского: «…между выцветших линий на асфальт упаду…» Студентами они с Юрием снимали маленькую однокомнатную квартирку в районе 11-й линии. Вот этот дом, вот эти окна, из которых он три года выглядывал, не идет ли к ним в гости Ольга. Потом какое-то время он снимал комнату у Балтийского вокзала, на улице Шкапина. Район совершенно невзрачный, но чудные хозяева, старенькие уже тетя Маша и дядя Костя, любили его, как родного сына, и баловали вкуснейшими борщами. Юрий в то время снимал комнату недалеко от Технологического института. Ольга была «ленинградочкой» – жила на Московском проспекте возле Парка Победы и гостевала чаще, видимо, у Юры.

Андрей свернул налево, на Большой проспект. Его широкая, спокойная гладь, как будто речная, давала возможность отдохнуть пару часов на лавочке, почитать и подремать. Но сначала неплохо бы пообедать в кафе «Фрегат», отдавая дань традиции.

Сколько славных «кутежей» устраивали на казавшуюся тогда значительной стипендию! Складывались по «десятке» – и на столе праздник: бутылочка «Рислинга», три горшочка жаркого из кролика «по-меньшиковски», три салата «по-морскому», три большие, стилизованные под петровские времена, кружки хмельного кваса на бруснике. Сейчас, естественно, другая (впрочем, тоже «фрегатная») обстановка и другое меню. Андрей заказал салат «Цезарь», рассольник «Ленинградский», котлету «Адмиралтейскую». И кружку – тоже стильную, в виде ростра корабля, – фирменного кваса.

Пообедал, чуть прогулялся, выбирая лавочку с видом на видневшиеся вдали причалившие белоснежные лайнеры, присел и «поплыл в дреме».

Проснулся через час, совершенно отдохнувшим. Но боль в коленях (артроз!) заставила посидеть еще час. Оказывается, «плыл» он всё время своего сна на Мальту.

Существовало множество интереснейших мальтийских легенд, и Андрей очень сожалел, что в пору написания повести ему не удалось «покопаться» в них как следует. А может быть, не зря судьба уготовила ему путь на этот остров? Видимо, именно легенда о змее не дает покоя профессорской семье.

А сейчас можно вернуться в центр – вечером он в Ленинграде мил и не суетен. Андрей вновь добрался до Казанского собора – в этом месте всегда людно, и наш герой хотел посмотреть на людей. Так, броуновское движение толпы, интересных лиц мало. В Питере увидеть интересных людей чаще удавалось в кафе «У Бирона», во внутреннем дворике дома-музея Пушкина на Мойке, как в Москве в саду «Эрмитаж». Он побрел вдоль канала Грибоедова до Банковского мостика. Вот дом, где жила бабушка Ольги. Когда они с Юрой и Ольгой гуляли в центре, непременно ее навещали. Пока троица выгуливала вдоль канала любимого бабушкиного мопса, Лидия Геннадьевна (так звали бабушку) успевала напечь вкуснейших пирогов и оладий. Нет, тут не следует задерживаться. Пройдя по Невскому, через сквер двинулся к Александринке и улочке Зодчего Росси. Остановился напротив памятника Екатерине Второй. Что привлекало к ней, этой грузной женщине, столько талантливейших ее героев-любовников? Наверное, не только ее пресловутая страстность и полнота, а редкая для женщин харизматичность и полнота власти, которой она обладала.

На Гороховой и Садовой Андрей задумался, как обычно, о сочинительстве. Вспомнились планы написать серию рассказов, или повесть, или даже роман в образах чего-то «аристократически-петербуржского». Вспомнилась и песенка Окуджавы:

…Исторический роман сочинял я понемногу,
Пробиваясь, как в туман, от пролога к эпилогу.
Каждый пишет, что он слышит,
Каждый слышит, как он дышит,
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить.
Так природа захотела,
Почему – не наше дело,
Для чего – не нам судить.
Были дали голубы,
Было вымысла в избытке,
И из собственной судьбы
Я выдергивал по нитке.
В путь героев снаряжал,
Наводил о прошлом справки
И поручиком в отставке
Сам себя воображал…

Точнее и лучше не скажешь!

Сокровенной мечтой Андрея было встретить здесь, где-нибудь в Мучном переулке, призраков-героев Гоголя и Достоевского. И один раз нечто подобное случилось! Поздним вечером он провожал Ольгу. Было на удивление пустынно, и лишь по мостику через Мойку брел какой-то человек. Туман над рекой позволил разглядеть его, только когда он приблизился и обратился к ним:

– Дайте, люди добрые, огоньку. Папиросочка у меня вот есть. Одна. Ну, да мне уже больше не надобно.

Совершенно бледное лицо, растрепанные длинные серые волосы, как будто ослепшие белесые рыбьи глаза, грязноватая полосатая пижама и… босой. В начале ноября! Руки и ноги тоже бледные, грязные. Он прикурил, поблагодарил поклоном и исчез. Натурально растворился в тумане! Пьяница? Сумасшедший? Призрак?! Ни крика, ни всплеска воды. Просто наш, отечественный, призрак!

Андрей направился в сторону Русского музея. Оставалось поужинать в «Бродячей собаке», если повезет, посмотреть на тамошнюю богему; может быть, будет некое театрализованное представление.

И в самом деле, кроме добротного ужина «давали» Даниила Хармса, тоже во вполне добротном исполнении. И весело.

Настроение было прекрасное, силы восстановились – пора на вокзал. Жаль, что даже известные репертуарные театры и, пожалуй, более даже столичные, уже не могут не нарядить «дядю Ваню» и «Бориса Годунова» в джинсы.

Всё-таки Андрей устал и воспользовался предложениями стоявших у входа в вокзал группки людей насчет ночлега. Больше всего ему приглянулось место на Лиговке, в десяти минутах от вокзала. И хозяин квартиры с серьезным, как выяснилось позже в разговоре, именем Владимир Ильич был солиден и внушал доверие. Пенсия бывшего инженера-маркшейдера не обеспечивала и скромных потребностей. Андрей хорошо понимал инженера – он сам два месяца назад испытал удовольствие от получения первых пенсий. «Неуверенность в завтрашнем дне» из-за малости даже суммарных доходов доцента плюс пенсионера «обрезала» разные жизненные планы и препротивно свербила в сознании.

До дома и обратно на вокзал к электричке Владимир Ильич довез на своей машине. Ему ведь попутно всё: домой и на «работу» у вокзала.

Хорошо, что раннее утро, – в электричке не душно, довольно чисто и малолюдно. «Через три часа буду на месте», – подумал Андрей и задремал под стук колес…

– 4 —

Встречать Андрея было не нужно, да ему и не хотелось этого. От станции нужно было идти в направлении храма (храм всегда на возвышенном месте, и его видно отовсюду). Дорога змейкой следовала излучинам реки вверх, и вот, оставляя позади себя поле, засеянное чем-то желтым, открылся вид… на детский сон. Этот сон запомнился на всю жизнь. Сзади поле, слева вдоль дороги высокий, из бетонных плит забор, дорога, мощенная камнем, за забором несколько заброшенных строений среди соснового бора. Вот у забора знакомый по сну киоск рядом с автобусной остановкой, справа, через дорогу, несколько зданий застройки еще XIX века с сильно облупившейся лепкой и штукатуркой. На домах таблички: «улица Вознесенская». Неплохо. Далее вдоль дороги вниз снова открылся вид на реку, строения закончились, и вверх потянулась грунтовая дорога, где виднелись за забором из рабицы парк и усадьба. Чувство покоя и тихой радости не покидало Андрея. И колени не болели от часовой ходьбы вверх-вниз.

Краеведческий музей располагался в небольшой классической русской усадьбе, видимо, не так давно отреставрированной. Широкая терраса с белыми колоннами, на террасу ведет лестница, тоже широкая. На террасе плетеные столик и два кресла. Усадьба отштукатурена в цвет охры, а мезонин, углы и окна с отделкой бледно-зеленого цвета. Умиротворенность…

Этот стиль Андреа Палладио, автора и городского дворца, и загородной усадьбы или виллы, и всевозможных ротонд, со времен позднего Возрождения «дожил» до советских Дворцов культуры и американских особняков. Наши «образованцы» любят по любому поводу «вякнуть», что «всё это было». Да, конечно было. Культура питается традициями. Палладио, например, в основу своих творений положил традиции античной архитектуры.

Андрея ждали. Парадные двери открыла пожилая женщина. На вид ей было под восемьдесят, но эти глаза, темно-синие и глубокие, эта стать, эти аккуратно уложенные гофрированные молочные волосы, строгое фиолетовое платье выдавали вековые дворянские корни. Такие женщины, будучи молодыми, могли сочетать и лукавость взгляда на балах в блистательных залах, и непроницаемость глаз в тиши кабинета за томиком Ахматовой.

– Здравствуйте, Андрей Петрович, меня зовут Мария Родиславовна. Проходите в дом.

– Здравствуйте. Примите еще раз мои соболезнования, мы очень любили Георгия Натановича, но я не мог раньше…

– Хорошо, сударь, я понимаю. Поставьте поклажу здесь. Давайте попьем чаю, потом вам покажут усадьбу и вашу комнату. Умыться с дороги – по коридору до конца и налево.

Посмотрела как-то внимательно и обронила:

– Возможно, вы задержитесь здесь надолго.

Как так? Что за бесцеремонность? Ну ладно, отпуск доцента два месяца, и есть временные возможности дней на пять погрузиться и в мир бумаг Г.Н., и в мир берегов прекрасного Волхова. Но ведь и только. А на обратном пути – побродить по историческим пригородам Санкт-Петербурга (подзабыл уже и Гатчину, и Стрельну). Еще хотелось из Питера прокатиться в Хельсинки дней на пять.

Он умылся и вернулся в комнату.

– Я должна вам сказать, что Георгий и я – дальние родственники. Эта земля – родина наших предков. В этом имении до революции жили и прадед, и дед, и отец Георга, видный астроном. Предыдущие поколения и вообще корни – в Российском флоте. Мои же корни в Силезии, но об этом в свое время.

Она о чём-то задумалась и продолжила:

– Вам следует также знать, что до образования музея здесь в 80-е годы был интернат, в котором я работала заведующей. Георг приехал из Петербурга сюда в девяносто шестом, неожиданно (интернат к этому времени практически уже не существовал). Он ведь всегда отличался смелостью в мыслях и делах, глубоким остроумием и обожал яркие повороты как в истории, так и в жизни. Он обратился в мэрию нашего городка с предложением организовать в усадьбе краеведческий музей. И, представьте себе, только что победивший на выборах новый мэр дал распоряжение открыть музей. Мало того, этот чиновник надеялся прославить свою родовитую – кажется, из купцов – фамилию и в спонсорском широком замахе выделил средства не только на архивные материалы и экспонаты, но и на приобретение старинной мебели и предметов обихода. Я осталась помогать профессору и в делах музейных, и … Должность у меня – старший хранитель. – Мария Родиславовна усмехнулась. – Директором музея и научным консультантом временно теперь назначена моя внучка, Ирина, и… теперь вот вы, Андрей Петрович, становитесь хранителем… Извините, меня утомляют новые знакомства и… объяснения… Гешины бумаги передаст вам Ириша.

Она сделала паузу, как-то боком отошла к шкафу – огромному, с фанерной отделкой из карельской березы, в трех створках медальоны: по центру большое овальное зеркало в орнаментальном обрамлении, по бокам – круглые, из буковых пород деревьев. Крепко сжала в худой старушечьей лапке бронзовую ручку створки шкафа в виде львиной головы и еле слышно проговорила:

– Наш Георг получил Имя и Провидение от Георгия Победоносца. Был и наказ… как убить Дракона.

Голос всё тише.

– Один самец змеи оплодотворяет три тысячи самок, и они снова рожают…

Села в кресло, положила руки на подлокотники. Кисти совсем белые, и змейки вен набрякли.

– Вы, Андрей, имеете Имя и Назначение от Андрея Первозванного и Петра Первоверховного Вы должны помнить, что… Сатана ищет Укладку.

Пауза. Появившийся вдруг польский акцент пропал, и Мария Родиславовна продолжила уверенным голосом:

– Мы должны дать вам лишь небольшой срок, два-три дня, чтобы убедиться (хоть Геша и выбрал вас) в вашей чистоте и силе. И откроем нашу семейную тайну, однако только в той мере, в какой сами в нее посвящены.

В комнату вошла девушка лет двадцати пяти. Огромные каре-зеленые глаза посмотрели сначала тревожно на бабушку, потом на Андрея – с любопытством. Темно-русые волосы, чуть вьющиеся, собраны сзади в аккуратный пучок. И та же стать, что и у бабушки, и грациозность от природы и породы.

– Здравствуйте, Андрей Петрович. Я Ирина Яновна Богданович. С приездом. Мы рады.

– Здравствуйте.

– Давайте я покажу вам дом и вашу комнату.

Две анфилады комнат первого этажа. С двух противоположных торцов каждой из анфилад – лестницы наверх, в мансардную часть. Остатки кафельных печей замаскированы фотографиями и документами в рамках. Музейная атмосфера всюду.

– Почти весь первый этаж – музейные помещения. Я изредка провожу здесь экскурсии. У нас с бабушкой внизу только пять комнат. Кабинет, гостиная, столовая, бабулина спальня и ванная с туалетом. В гостиной вас встретили, наверху – библиотека и две спальные комнаты. Одна из них – для вас. А у моих прадедов здесь было как обычно: к гостиной примыкала диванная комната, к столовой – буфетная, ну, и в дальней части – поварская с лакейской. Сейчас всё, конечно, перестроено и перекроено.

– Да, – сказал Андрей, – нет «таперича» ни лакейских, ни диванных. Только у новых «хозяев».

Ирина вдруг рассмеялась и показала рукой на фотографию суровых «комиссаров в пыльных шлемах».

– Это знак, – она прижала пальчик к губам.

– Кстати, ваша бабушка тоже говорит со мной как-то многозначительно, и слова ее загадочны.

– Они загадочны для тех, кто не знает Слово Знака, – девушка стала серьезной.

– Ну да, узнаю Титаныча. Он любил значительные фразы.

– Назовите пару.

– «Если долго вглядываться в бездну, бездна начнет вглядываться в тебя».

– А еще?

– «Чтобы узнать, открыта ли дверь, нужно толкнуть ее». Я чувствую, что мне вы приготовили какую-то тайную дверь…

– Вы догадливы и подаете надежды.

Ну и фраза! Андрею не понравилось, что ему, шестидесятилетнему ученому мужу, эта аристократическая «фифа» будет диктовать правила. Но он тут же отбросил обиду: в конце концов, ее возраст позволяет быть в меру легкомысленной. Его-то студентки за редким исключением лишь к пятому курсу становятся «интересными» молодыми женщинами, выказывая и вкус, и образованность, и умение вести себя, «как леди». А у Ирины это всё с детства…

– Не огорчайтесь и не обижайтесь, – она тронула его за руку. – Вы пока, как пессимист, думаете, что оброненная монета обязательно упадет в решетку люка.

– Отнюдь, – он вспомнил удачу с «Чижиком».

И снова экзамен:

– Что вы, Андрей Петрович, знаете о мифологии змей?

Господи, дались им эти змеи!

– Ну, попадались пару раз…

Он посмотрел на девушку внимательно, по-мужски. Ноги, грудь, шея, затылок с нежными завитками волос, узкие девичьи плечи. И добавил примирительно:

– А если я отвечу на ваш вопрос, могу я рассчитывать на «троечку с плюсом»?

– Посмотрим.

– В мифопоэтической традиции язычества змей посылают боги. Змея охраняет источники мудрости и является символом восстановления…

– Да-да, вот именно – восстановления. Дальше.

– В христианстве – символ зла, искушения.

Он наморщил лоб, вспоминая.

– В Евангелии от Марка сказано, что уверовавшие будут спокойно брать ядовитых змей и даже пить их смертоносный яд. Знаменательна история про апостола Павла и змею.

Андрей Петрович не удержался и похвастал, что у него с собой его повесть о Павле.

– Что вы говорите! Какое совпадение! Дядю Георга тоже крайне волновала эта тема! Слово Знака! Разрешите прочесть? – видно было, что она взволнована. Глаза вспыхнули, на щеках румянец, губки неожиданно припухли и приоткрылись.

Андрей приободрился, чувствуя, что тянет на «отлично», и продолжил.

– Говорят, что на Мальте с тех пор нет ядовитых змей. Мальтийцы шутят, что святой Павел змеиный яд отдал мальтийским женщинам.

Ну надо же – девушка вдруг улыбнулась и посмотрела довольно приветливо!

– Замечательно, Андрей Петрович! Давайте прогуляемся до реки, а потом будем обедать. Мы сейчас у дверей вашей комнаты. Моя рядом, а дальше – библиотека. Располагайтесь. Я переоденусь, и встретимся через полчаса внизу.

– И, пожалуйста, давайте общаться попроще, – улыбнулся Андрей.

– Я постараюсь, – рассмеялась Ирина.

Комната небольшая, очень уютная обстановка – круглое окно, видимо, выходило на восток, так как, несмотря на то, что было затворено и не зашторено, в комнате не было душно. Он подошел к окну и отворил его. Прекрасный вид на реку, которая здесь делала поворот. Один берег, дальний, – крутой, скалистый и лесистый, а ближний к усадьбе – достаточно пологий.

Кровать, две прикроватные тумбочки, небольшой шифоньер с зеркалом, небольшие же и письменный стол, и кресло, и два стула. Мебель вся современная. Кроме кресла, старинного и тщательно отреставрированного. Да еще, пожалуй, парусника, одиноко причалившего на столе с медной табличкой, имевшей трудноразличимую надпись «Дозоръ. Георгу от деда». Андрей вспомнил, что такой парусник он видел у Г.Н. дома. Они, его студенты-дипломники, были приглашены на чай домой к профессору – отметить защиту. Точно! Г.Н. поднял в одной руке бокал с шампанским, в другой – этот парусник с Андреевским крестом, легонько стукнул бокалом о судно и сказал: «В путь, друзья! Будьте в “Дозоре”, семь футов под килем!». Андрей вдруг подумал, что профессор жил в этой комнате последние годы.

Мужчина заглянул в шифоньер, пустой – лишь два полотенца. Огляделся еще раз. Ни фотографий, ни картин, обои свеженаклеенные. Открыл ящик стола. Четыре тетради, исписанные крупным, быстрым и неровным почерком профессора. Сверху лежал портрет Ушакова, к которому на скрепку прицеплена записка: «В путь, Андрей! В “Дозор”! Ваш Г.Н.». Андрей аккуратно закрыл ящик, нежно коснулся парусов, посмотрел с грустью вдаль за окном, взял полотенце, купальные плавки и вышел.

Ирина была в легких голубых бриджах, белоснежном топике и такой же белоснежной кепке в морском стиле. На ногах голубые кроссовки. Во время прогулки она была весела, движения легки и упруги. Ну прямо вице-адмирал Нельсон при Трафальгаре! Андрей зачем-то вспомнил его имя: Горацио. Вот почему девушка «монтировалась» с Нельсоном: грация – Горацио!

Поплавали лишь с полчаса – у Андрея разболелась голова.

– Андрей Петрович, что с вами? Вы меня не слышите? – Она смотрела растерянно и обиженно.

– Нет, Ирина, что вы! Ландшафты изумительны! Я, видимо, немного устал с дороги.

– Давайте вернемся, и вы отдохнете часок перед обедом.

– Можно, я подремлю в библиотеке? – Ему не хотелось признаться, что лечь на кровать, где, возможно умирал Г.Н., ему было трудно. – Посмотрю книги.

– Ах, вот что! Вы думаете… Дядя действительно жил в вашей комнате. Но чаще в кабинете, и спал, и умер там, на диване. – Она была поразительно догадлива! – А в библиотеку мы пойдем с вами чаевничать после обеда. Вместе, – она засмеялась.– Пока! – Упорхнула.

Он зашел к себе, поставил будильник на сотовом, лег в кровать и мгновенно заснул.

К обеду Ирина снова переоделась. Ох уж это умение женщин в каждом наряде выглядеть совсем по-другому! Зеленое платье с желтыми вставками. Волосы собраны гладким зачесом назад и скреплены зеленым шелковым бантом. Андрей тоже кое-что предпринял – побрился и надел свежую сорочку.

Обедали в столовой. Круглый стол, «венские» стулья. Помещение не вместило бы и десяти человек. В прежней, не перестроенной усадьбе, столовые располагались в самой большой комнате.

Посуда – фарфор и мельхиор, – видимо, из 30-х годов XX века. С блестящей поверхности супницы смотрели блестящими глазами и улыбались ярко-красными губами спортсменки-комсомолки. Призывали, конечно, к здоровому образу жизни и в частности – к умеренности в еде.

Обед был очень простой, но вкусный и сытный. За обедом в основном молчали. Мария Родиславовна обронила лишь несколько фраз, что в усадьбе четыре человека: она с внучкой, Анна Никитична и Дмитрий Платонович. Последние занимаются всеми хозяйственными делами по дому и саду. Живут они во флигеле. Андрей поблагодарил за обед, сказал, что ему нравится в доме, хочется посмотреть и сад, и окрестности.

Ириша открыла бабушке, что гость написал повесть об апостоле Павле, – та ответила спокойно: «Геша знал, кому доверить наше дело». В заключение она сказала, что чаевничает после обеда обычно у себя, а Иришка – в библиотеке.

В библиотеке был уже готов чайный стол: самовар, красивые чашки, тарелки с домашним печеньем и вазочки с вареньем.

– Это всё Анна Никитична. Мы с вами как-нибудь заглянем к ним во флигель. Там чудесно!

Внимание Андрея привлекла обстановка. По всей ширине одной из стен, от пола до потолка, располагался дубовый книжный шкаф. Такие шкафы называли «шведскими». У двух больших венецианских окон с тяжелыми вишневого цвета портьерами – стол, покрытый зеленым сукном. На столе – лампа: два амура поддерживают зеленый стеклянный абажур. Четыре полукресла, тоже дубовые, обитые черной кожей, у одной из стен – солидный диван, тоже, видимо, сочетание дуба и черной кожи, прибитой желтыми гвоздиками. Андрей живо представил себе кабинеты советских академиков по фильмам середины XX века. Эти диваны с высокой прямой деревянной спинкой и орнаментом поверху…

– Что, понравился диван? Такой же точно в кабинете внизу. – Ирина прервала его раздумья.

– Я подумал, что на… – он осекся.

Он представил себе, как лежал на таком диване профессор в свои последние дни.

– Я подумал, что крупные ученые, писатели, художники и музыканты, хотя и оставляют после себя свои творения, оставляют умирать на черной коже кусочки истины.

– Позволю себе возразить, – серьезно сказала девушка. – Истина в мыслеобразах, в вибрациях Вселенной, и умереть с телом человека она не может.

Попили чай. Ирина молчала, Андрей тоже молча оглядывал книжные полки.

– Сейчас начало третьего, ужинаем мы в семь часов. В вашей комнате, в ящике стола тетради дяди. Они пронумерованы, возьмите сюда первую. Я говорю «сюда», так как, может быть, потребуется моя помощь. Он торопился: писал то в тетради, то на отдельных листочках; я помогала ему разбирать бумаги и подклеивать. А мне, пожалуйста, принесите вашу повесть. Жду с нетерпением!

Андрею не захотелось усматривать в последней фразе девушки иронию – ее интерес показался ему искренним. Может быть, она, понимая, как непросто отдавать в руки первым читателям свой труд, хотела его приободрить. Он принес в библиотеку две тетради. Свою отдал Ирине, а с тетрадью Г.Н. сел за стол. Кресло было очень удобным. Открыл – и сразу записка для него. Профессор писал, что иногда в рукопись будет вкладывать записки. В первой сообщалось, что это – главный, итоговый труд его жизни, что публиковать его до особых указаний Веры Яновны не следует, что последняя тетрадь содержит сведения о некоем артефакте и связанном с ним открытии Г.Н., которое может произвести переворот в мировоззренческих науках.

Это уж точно. Профессор всегда умел «рыть» глубоко, теперь пласты «перевернул». Андрей был взволнован, опять разболелась голова.

– Ой, я забыла снять бант! Можно, я положу здесь? – И положила на край стола. Бант пах ее волосами, но это не вызывало у Андрея раздражения – наоборот, спазмы в висках прошли.

– О боже, у вас, Андрей Петрович, почерк такой же ужасный, как у дяди! – И, боясь обидеть, добавила: – Дядя шутил, что так пишут пророки. А я ведь филолог, опыт чтения рукописи у меня есть.

Андрей повернулся к ней. Она ладной и ухоженной кошкой расположилась в углу огромного дивана.

– Скажите, Ирина, откровенно: сколько времени я должен пробыть здесь? И что я должен извлечь из работ профессора, кроме, естественно, интереса?

– Потерпите пару дней. У вас много работы. – Она была опять серьезна.

Потом, смягчившись, добавила, излучая из глаз какой-то загадочный – то яркий, то спокойный – изумрудный свет.

– Мы не можем пока так вот просто всё объяснить. Почитайте тетради. – Улыбнулась. – Христос ведь только с несколькими подготовленными учениками разговаривал более-менее ясным языком, с остальными – и вовсе притчами.

– А если я не готов? Скажу вам совершенно откровенно, что я давно не занимался настоящей работой и … – Андрей замолчал.

– Говорите, я слушаю.

– Погружаясь с головой в научную или писательскую работу, я заболеваю этой самой головой, и происходит что-то странное: я начинаю постоянно предвидеть какие-то события, чьи-то слова…

– Я знаю это, и это замечательно!

– Но я лишаюсь покоя, сна. Вот и сейчас …

Девушка встала с дивана, подошла сзади и положила ладошки на лоб Андрея. Ладошки пахли земляникой. Боль мгновенно улетучилась.

– Мы с Анной Никитичной утром, до вашего приезда, варили земляничное варенье, – сказала она просто.

– Хм, это всё впечатляет. А как вы догадались о том, что я почувствовал аромат земляники от ваших рук?

– Но ведь мои руки были у вас на лбу. Проще простого.

Андрей посмотрел на девушку с восхищением и уважением.

– Вас, дорогая, неплохо иметь в друзьях.

– Давайте работать.

– Да, конечно, но еще немного поболтаем.

Ему для работы всегда нужны были некий кураж и некий «наркотик» вдохновения.

– А скажите мне, милая колдунья, как филолог, вот что…

Андрей прикрыл глаза, и в сознании, будто во время некоего интерактивного спиритического сеанса, как из тумана соткались образы Ницше и Достоевского.

– Ницше, этот философ, отшельник и странник, – Андрей опять заговорил очень взволнованно, – считал, что жестокая игра букета его болезней, его сверхчувствительность законченного неврастеника, в какой-то безумной алхимии недр психологии приводила к всплескам творческой мощи. Он сознавал этот феномен, однако для поиска наиболее благоприятных условий существования своего больного организма не только предпринимал неоднократные перемены места жительства, но и основательно штудировал даже геологическое строение региона.

– Это интересно, продолжайте. – Она как-то присматривалась к Андрею. Тот вдохновенно продолжал.

– И наш Фёдор Михайлович как будто любил свою «священную болезнь». Каждый приступ эпилепсии он гениально «выворачивал» в свои гениальные тексты.

– Вы что же, Андрей Петрович, хотите сказать, что индивидуальные психологические отклонения у названных вами людей и, например, еще Стивенсона, Ван Гога, Гоголя – это непременное условие творчества? Мне кажется, это сложный вопрос, и адресовать его нужно врачам, философам-мистикам и теософам. Я стою на позициях эзотерики и убеждена, что гениальным творцам вибрации в виде слов, образов, звуков идут «сверху» – кому-то от светлых сил, а кому-то от темных. Например, Гёте и Толстой считали, что лишь благодаря здоровому образу жизни они могли проникать в неведомые, «подземные» тайники души.

– В их «блюдах» поэтому меньше перца! – пытался парировать Андрей.

– Может быть. А Пушкин, а Моцарт! Всё как будто без труда, всё легко. «Над вымыслом слезами обольюсь». Можно поправить «над промыслом», – улыбнулась Ирина.

– Можно поправить «мадерой обопьюсь», – засмеялся и Андрей. – Ну, всё-всё, работать! Меня очень вдохновляет ваш зеленый бант на столе.

– Только не надевайте его, вам он не подойдет. – Опять за ней последнее слово.

Да, мастерица на острое словцо. И последней мыслью перед тем, как он углубился в чтение, была: «Нет, всё-таки остроумие и образованность – не самое сильное оружие женщин. Гораздо лучше уметь чувствовать мужчину и лечить его».

Андрей читал быстро и с большим интересом. Тема записок излюбленная: Византия. Сначала он подумал, что всё ведь изучено вдоль и поперек. Однако дух этих новых сочинений явно еще более остро «заточен» на теософию. Чувствовалась даже определенная претензия на «Византийской теме» попытаться раскрыть некие тайны истории, связанные с мистикой и религией. Много ссылок и на работы неортодоксального христианства. Есть даже цитаты из «Тайной доктрины» Е.П. Блаватской.

«Почему же все мы – и ученики профессора, и люди новых поколений, а главное, я сам – стали уж очень умудренными и б-о-о-о-льшими скептиками?» – подумал Андрей. И тут же ответил себе: «Наверное, кровь. В воспитании и образовании дворян роль религии была основополагающей и непререкаемой. Да и простым людям тоже с молоком матери передавалась Вера как единственный нравственный Абсолют. Императив Канта».

Он вдруг устыдился, как часто на лекциях, касаясь религиозных тем, позволял себе «ереси». Ну ведь действительно, и при язычестве, и при набравшем силу христианстве, и при появившемся в VII веке исламе (в переводе с арабского – покорность!) лилась кровь. Если несколько сотен лет не появлялось нового пророка или Мессии, начинали драться между собой.

Профессор также пытался найти корни этого зла. Почему крестовые походы против мусульман за освобождение «гроба Господня» в начале XIII века вдруг повернули в Византию против своих же, греко-православных (восточно-римских) христиан?

Вспомнился Андрею и другой профессор – Осипов. Православный богослов, умница, лекции проработаны тщательно, изложение эмоционально. Но вот что обидно: как только речь заходила о католицизме, лицо становилось недобрым – «терялось лицо». Этот путь «не ведет к Храму».

Г.Н. лишь бегло упоминал в записях первое тысячелетие. Первые века Византийской империи – от образования в 330 году Константином Великим новой столицы Римской империи на месте греческого города Византия Константинополя и до 1071 года – были временем расцвета. Потом появились турки, а затем, в 1204-м, – крестоносцы-латиняне. А ведь Византия, простиравшая свое влияние от Испании до Сирии, от Руси до Италии, дала всему западному миру новый эволюционный толчок и в религии, и в культуре. Русские князья, от Олега и Игоря до Владимира, «наскакивавшие» на Византию, ходившие на нее военными походами, сами были «завоеваны» в конце концов красотой и смыслом византийского христианства. И Русь была крещена!

Профессор очень толково и доказательно сопрягал религиозные, политические и культурные процессы, анализировал множество фактического материала. Средневековый мир усложнялся, мышление людей, еще полное мистики, тайн и символов, всё объемнее заполнялось христианским богословием. Но и этого было мало. Управлять, судить законами только церковными становилось невозможно. Стали открываться университеты, в Византии родилось римское право. Наконец открыли Аристотеля. Даже мусульмане перевели на арабский этого древнегреческого ученого и философа. Аристотелизм потеснил платоновскую школу. Фома Аквинский, арабские схоласты и метафизики развивали его учение в западной и восточной школах. В Азии появилось много нового, интересного в науке и мировоззрении. Это новое «перетекло» в Европу, чему способствовали путешествия из Европы в Азию. И походы Чингисхана в Азию и Восточную Европу, хоть и сопровождались опустошениями и жутким кровопролитием, с глобальной, исторической точки зрения «обогащали» мир.

В этих первых двенадцати веках нашей эры профессор явно искал корни чего-то, пока не ясного Андрею. Логически он подходил к «повороту». И читать было настолько увлекательно, да и почерк был пока вполне сносным и знакомым, что за три часа была прочитана почти вся тетрадь. Кроме того, с половины тетради профессор начал оставлять большие пустые междустрочия, затем пустые страницы, а в конце вообще текст оборвался, оставив 10–15 листов свободными. Хотел вернуться к записям позже и продолжить, исправить? Кто знает? «Слепые» пятна истории?

В памяти всплыло, как еще на первых лекциях учитель цитировал остроумца Леца: «Если из истории выбросить всю ложь, это не означает, что останется одна только правда. Может вообще ничего не остаться». Однако если студент плохо отвечал на семинарах или экзаменах, он безжалостно ставил «двойки» и всякий раз говорил очень серьезно чей-то другой афоризм: «Историк – пророк, взгляд которого устремлен в прошлое».

Андрей взглянул в сторону дивана. Девушки не было. «Так, до ужина еще сорок минут, выйду-ка я в сад», – подумал он. «За этот ад, за этот бред пошли мне сад на старость лет», – вспомнились строчки Цветаевой.

Опять возникло чувство умиротворения, будто был уже здесь, но пошел-пошел и заблудился в чаще, и задержался лет на тридцать с прогулки. Ровный парковый лес, аллея прямой стрелой от задней террасы. Кое-где аккуратные скамейки, несколько клумб со скромными однолетниками. «Почему это непременно “на старость лет”?» – возникла в голове бодрая мысль. Затем другая: «Здесь мне легко и интересно».

Ужин был накрыт в гостиной – квадратной комнате, в каждом углу которой вдоль стен и вокруг небольшого овального стола стояли несколько стульев с высокими прямыми спинками. Шкаф Андрей уже видел. Странно, но когда утром он зашел в эту комнату, то не обратил внимания, что кроме замечательного шкафа здесь были и ковер во весь пол, и рояль в центре комнаты.

– Сядьте здесь, Андрей Петрович, – сказала Мария Родиславовна повелительно. Его это задело, и он съязвил:

– Извините, Мария Родиславовна, а вы своих крепостных, – он указал на себя, – в городок погулять на пару часов выпускаете?

Анна Никитична вкатила одну, затем другую тележку с едой. Ужин легкий, кефирно-молочный, фрукты, овощи.

– Если вам, Андрей Петрович, нужно в храм, Дмитрий Платонович может вас отвезти к литургии, – взглянула неодобрительно на Андрея.

– Да нет, я просто водочки хотел прикупить, – соврал Андрей назло.

Пауза.

Бабушка время от времени перебрасывалась с внучкой незначительными фразами хозяйственного плана, потом встала.

– Спасибо. Я пойду к себе. Спокойной ночи.

Ирина поцеловала бабушку, попрощалась и обернулась к Андрею, когда та вышла из гостиной. Девушке было явно неудобно за бабушку, но досталось преимущественно Андрею.

– У бабушки иногда к вечеру бывает дурное настроение, а чаще она после ужина просит меня поиграть на рояле. Ну зачем вы про крепостных? И про водку?

– А что она так строга со мной: «Сядьте, Андрей, здесь». Ладно, завтра за завтраком буду искать с вашей бабушкой самый нежный контакт. И, в конце концов, меня тоже можно понять. Я только «соскочил» в отпуск после всех этих идиотских зачетов и экзаменов – и вдруг попал на вашу… «планету». Здешний уклад мне по душе, но непривычен; я же сейчас «отвязанный», почти свободный отпускник.

Они улыбнулись друг другу.

– Вам, Андрей Петрович, ваша работа не по душе?

– В образовании всё без конца реформируют, историческую науку перекраивают. Людям моего поколения стало трудно работать, а молодежь в науку и преподавание не стремится.

– Не бойтесь перетасовать колоду жизни – может быть, ваши козыри ждут вас. И вообще, отнеситесь к положению «здесь и сейчас» с доверием, – она как будто заглянула ему в душу. – И еще: бабушка из средневекового рода Яромира, поэтому бывает и ярой, и миролюбивой, – она снова улыбнулась.

Андрей вновь внимательно и с любопытством посмотрел на девушку. На ней была кремовая шифоновая блузка, заправленная в юбку из тонкой джинсовой ткани цвета хаки; обута в туфельки – бежевые, на невысоком каблуке. Девушка заметила его взгляды и, судя по тому, что он втянул живот, поняла, что оценка была выше удовлетворительной.

– Давайте прогуляемся, – весело предложила девушка.

Еще не было прохладно, но она накинула на плечи коротенький вязаный жакетик. Надела спортивные брючки и кроссовки.

– Вы готовы, Андрей Петрович? – Она постучала в комнату мужчины.

У Андрея не было с собой такого разнообразного гардероба, да и вообще не было. Он лишь поменял брюки на еще приличные треники и туфли на кеды.

– Готов хоть на край света, – отозвался из-за двери.

– У нас в семье не любят фразу «край света».

Пошли другой тропинкой, нежели днем. Снова вышли к берегу Волхова, но в этом месте обрывистому, крутому. С этой точки обзора река была иной – серой, тревожной, с мощным напором течения. И это замечательное, вечернее ленинградское небо, тоже серое, с чередованием рваных черных и оранжевых пятен, пятен истории Петрограда.

«Да, – подумал Андрей, – понятно, почему на Ростральных колоннах одна из символических рек – Волхов. Струи – как гривы и бороды древних волхвов».

Андрей с обрыва посмотрел вниз. Гряда огромных валунов, как будто утоляющий жажду сказочный дракон, уходила в воду. Оттого и волнение в реке. Он не успел и рта открыть, как девушка, совершив какой-то невероятный слалом, оказалась на узкой полоске песка у реки.

– Я, Ирина, дорог вашей бабушке своим Назначением и не могу рисковать.

Мужчина осторожно, держась руками за что попало, позорно сползал с обрыва. Руки у него сильные, в отличие от ног.

Прогулка заняла примерно час, после чего девушка сказала:

– Нужно возвращаться – я должна заглянуть к бабушке. В десять она ложится спать, а сейчас уже без четверти.

– Не забудьте надеть красную шапочку, взять пирожков и спросить, почему у нее такие острые зубки, – сострил Андрей.

– Я оценила ваше остроумие, Андрей Петрович. Только вот про зубки – лишнее. Она добрая, просто сегодня день был непростой, она вас совсем не знает и… Наши семейные секреты раньше не открывали.

Зашли в дом.

– Спокойной ночи, – попрощалась девушка.

– Добрых снов, – протянул Андрей.

– Если завтра, – улыбнулась, – вы с бабулей не поцапаетесь, мы втроем после ужина посидим в гостиной или в библиотеке, я могу поиграть на рояле, а можем поиграть в лото или карты, бабушка научит вас гадать и раскладывать пасьянс. Если у нее будет хорошее расположение духа, она покажет вам семейные альбомы (старинные, жуть!). А какая она рассказчица! Еще у нас есть старинные гравюры, карты, описания походов русских мореплавателей.

– Спокойной ночи, Ирина!

– Я вам на стол поставила дядин парусник. Смотрите на него, мечтайте о дальних странах.

– Тогда мне приснятся детские сны.

– Вот и прекрасно.!

Первый день в этом заповеднике «тайн» действительно был чересчур насыщенным, и в надежде, что никто из призраков, полагающихся в приличном старинном доме, его не потревожит, Андрей сладко отдался Морфею.

– 5 —

Проснулся Андрей рано. Отлично выспался. Видимо, в природных (не городских) условиях солнце в окошко буквально стучится: «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!». «Ну вот, поспал ночку в дворянском гнездышке – уже и граф!» – усмехнулся Андрей. Птицы пели как сумасшедшие. Зовут из дома. Эх, прямо на речку – искупаться!

Он подошел к крутому бережку, надеясь потренироваться и спуститься к воде как-то более удачно, чем вчера вечером. И без помощи рук! Это у него получилось.

Поплавал и быстро, как ящерица, взобрался наверх.

Завтрак был в столовой. Когда пришел Андрей, Мария Родиславовна пила чай. Пила, как положено дворянке и бывшей заведующей интернатом: сидя с прямой спиной, как-то торжественно, и в то же время неспешно, позволяя утренним облачкам размышлений растворяться в чайных парах. На ней было платье с белым кружевным воротничком. Чепчика, однако, не было. «Модничает бабуля. Как без чепчика-то?» – подумал Андрей. Но седые волосы были причесаны и уложены очень красиво.

– Доброе утро, – сказал Андрей.

– Доброе. Как вы, Андрей Петрович, провели ночь? – Бабуля была в добром расположении духа.

– Спасибо, отлично выспался.

– Летом мы рано ложимся и рано встаем.

– Мне такой режим вообще по душе, – ответил Андрей.

– Прошу вас. – Она не указала на стул, а сделала рукой обычную дугу приглашения.

В столовую вошла Ирина, легко вкатив две тележки с завтраком. От кастрюлек шел горячий аромат!

– Доброе утро, Андрей Петрович. – С бабушкой она, видимо, уже виделась.

– Доброе утро, добрая фея, – улыбнулся Андрей. – Позвольте полюбопытствовать: где раздобыли скатерть-самобранку? Что-то кухни я в доме не заметил.

– Готовит Анна Никитична во флигеле. Иногда я ей помогаю. А Дмитрий Платонович подвозит всё к дому.

Завтрак был обильный. Каши необыкновенно вкусные. Были и нарезки колбас, сыров, булочки, пирожки и соки. От пирожков было трудно оторваться.

– Нужно вашей Анне Никитичне воспеть какую-нибудь кулинарную оду. Напишу сегодня, – расплылся в улыбке Андрей, пережевывая шестой пирожок.

– Пейте чай, Андрей Петрович, – добродушно сказала Мария Родиславовна. – Чай у нас особенный. Вера привозит из Петербурга. Ее поклонник работает на таможне, контрабандистом, – и хохотнула.

Очевидно было, что у бабули и чувство юмора есть.

– А есть ли кофе? – спросил Андрей.

– Кофе вредно – настоящего в доме нет. Что-то во флигеле есть, для кулинарных целей. Могу принести, – сказала девушка.

– Нет-нет, спасибо. Раз таможня не дает «добро» на кофе, будем пить чай, крепкий.

Андрей посмотрел на Марию Родиславовну. Лицо у той было сосредоточенным. И она тоже смотрела на него. Изучающе. Прямо в глаза.

– Вас, Андрей Петрович, все ваши годы беспокоит ваш Дар – он и причина ваших болезней.

«Вот Ирина! Вот болтушка! Нельзя доверять девушкам!»

– Внучка здесь ни при чём, – прочитала мысли пожилая женщина. – Она мне ничего про это не говорила. Нам, во-первых, о вас рассказывал Геша. Он тоже умел Видеть. Во-вторых, ваши глаза время от времени фокусируются в одну точку, и вы тоже начинаете Видеть. Это точка Алефа.

– Дорогая Мария Родиславовна! Стоит ли так драматизировать в восемь утра?

Эту фразу Андрея она пропустила мимо ушей и продолжила:

– С утра до обеда мы работаем. Обед в два часа. Работа над материалами Георга очень непроста. Вы ведь пока прочли лишь первую тетрадь, там особых секретов нет. Это введение в «Канал времени».

«Пиковая дама» в своем амплуа.

– Профессор «копает» очень глубоко и на больших просторах пространства и времени. Мне интересно, – сказал Андрей.

– Копают археологи, а историки и философы Видят, – поправила пожилая женщина. – Ко мне можно обращаться «пани Мария».

Андрей поблагодарил за завтрак и, уходя, спросил разрешения поработать в саду.

– Я там усмотрел симпатичную ротонду.

– Конечно, – ответила Ирина. – Я сама люблю там читать. Я схожу ненадолго во флигель – помочь там кое в чём – и к вам присоединюсь, с вашего разрешения.

– Отлично!

Андрей ушел к себе в комнату, взял тетради Г.Н. и неспешно прогулялся до беседки. Она стояла в глубине сада, и из нее усадьба совсем не просматривалась из-за деревьев. А вот ряд строений неподалеку (видимо, флигель и хозпостройки) были видны отчетливо.

Он читал. Читал опять с необычным душевным подъемом. Этот душевный подъем передавался ему от профессора, который буквально источал своими записками запах начавшейся эпохи Возрождения. Пронзительная мощь гигантской волны культуры, проникавшей в умы и сердца человечества, от простых людей до сильных мира сего, дала заряд держаться «на плаву» гуманистическим открытиям и вообще европейской цивилизации еще несколько сотен лет. Флорентийская республика, высокородные банкиры Медичи, меценаты, вскормившие из своих ладоней, полных золота, многих художников, скульпторов, архитекторов. И гордо стоящий «Давид» Микеланджело, и «Джоконда» Леонардо, спокойно улыбающаяся «подобревшему» миру, и многое другое – величайшие подарки человечеству и подпорки ему от Высокого Возрождения. Наверно, именно потому, что слой общества, обладавший деньгами и властью, сам был религиозен и образован, увлекался искусством и философией, повсеместно появлялись талантливые ремесленники (тогда это звучало гордо). Эти ремесленники из своих рядов, в свою очередь, выдавали «на-гора» гениев. И простой люд, как бы включаясь в этот понятный ему уклад, готов был, чаще добровольно и сознательно, жертвуя личным, в первую очередь на новых заселениях, строить шедевры архитектуры.

Во второй тетради профессор время от времени возвращался к главному в записках – Византии. Сложные и непонятные Андрею споры на первых Вселенских Соборах IV–IX веков, как сгущавшиеся и чернеющие тучи, вели к расколу в 1054 году Западной (римско-католической) и Восточной (греко-православной) церквей.

Андрей оторвался от чтения и немного прошелся в раздумьях. Не давала покоя очередная записка учителя для него: «Как-то слишком внезапно наука перешла с латыни на арабский. Поговорите об этом с Верочкой – она превосходный филолог и лингвист. Знает несколько языков, в том числе латынь и арабский. И коль скоро я упомянул Веру Яновну, вы, Андрей, должны знать, что именно ей мы с Марией поручили разобрать семейный архив наших предков, и особенно… этот клочок древнего Пергамента…».

Далее текст в записке был тщательно зачеркнут, и в конце лишь: «Я умышленно оставляю в рукописи пустые строчки и листы – предлагаю вам с Верой при необходимости их заполнить».

Впечатляла фраза «семейный архив». «Сохранили! А как вам “клочок древнего Пергамента”? Ну, доберусь я до этого клочка!» – подумал Андрей Петрович.

В записках было много спорного. Бывало, касаясь тонкостей и темных пятен истории и работая лишь с Андреем, учитель цитировал А. Дюма: «История – это гвоздь, на который можно вешать свои картины». Андрей, когда писал повесть об апостоле Павле, прекрасно понимал, что дает критикам повод воспользоваться «ножом и вилкой». И тем не менее сам, вороша «темные ретроспективы», успокаивал себя афоризмом некоего мудрого человека, что «ложь расположена ниже правды, но художественный вымысел – выше»!

Андрей Петрович вернулся в беседку. Там сидела Ирина, очень задумчивая.

– Ох, извините, Андрей Петрович, я вас не заметила. Вот, с удовольствием читаю вашу повесть.

– Да это вы меня извините, – улыбнулся Андрей.

– За что?

– Оторвал от удовольствия.

– А как ваши успехи? – Она взглядом показала на тетради.

– Первую и вторую полосы препятствий я, кажется, прошел.

– Иронизируете, как обычно. А вообще, вы молодец – прочли две тетради! А я вот историю знаю поверхностно, да и Бог не дал мне столько таланта, как сестре.

– Простите еще раз, но мне с вашей сестрой предстоит работать и путешествовать. Не хотелось бы пускаться в дорогу в полном неведении о человеке, с которым предстоит пройти, наверное, сложный путь. Да и невежливо.

– Вы не похожи на человека, который робеет перед женщинами!

– Я не о робости говорю… А о вашей сестре самые общие сведения, ничего личного.

– О личном у нас не принято говорить без надобности. О вашей вот жизни личной мы ничего не знаем.

– Я думаю, гораздо важнее понять внутренний мир интересного тебе человека. – Андрей хотел еще что-то добавить, но воздержался.

– Вере тридцать семь, не замужем. Она красавица и доктор наук, лингвист, архивист. Достаточно? – Потом добавила: – А я вот сносно знаю лишь польский и английский. Она в бабулю: у той в багаже польский, естественно, но еще и французский, и итальянский, и немецкий. Разумеется, английский. Ах, да, у Верочки еще арабский в совершенстве. Легко переводит латынь, старославянский.

Андрей позавидовал и грустно подумал о своем английском.

– Компания та еще, любой заробеет, – нахмурился Андрей Петрович. Но лицо терять нельзя. – Вы, наверное, любите читать?

– Если вы о романах, то ценю и люблю пять десятков. Больше люблю стихи, рассказы, новеллы, – вскинула брови и уточнила доверчиво: – Люблю больше поэмы «без слов».

– Это что – живопись, музыка, архитектура?

– Да, но это меня «затягивает», поэтому я дозирую. В галерее три-четыре картины на один «заход», ну и тому подобное, – и загадочно: – но есть еще, самое любимое.

– Теряюсь в догадках.

– Да садоводство и дизайн!

Андрей принялся рассматривать парк.

– Скажите, пани: а вам тут не страшновато одним?

– Нет, во-первых, еще с советских времен вся территория обнесена забором, во-вторых, мэр, который учредил музей, обеспечил нас сигнализацией и видеонаблюдением, в-третьих, Дмитрий Платонович имеет ружьё – он морской офицер в запасе и попадает в глаз чайке, что называется «на взмах ресниц».

Андрей сомневался, что чайки имеют ресницы, но почему-то моргнул.

– В-четвертых, – весело продолжала Ирина, – во флигеле у Платоныча живут две кавказские овчарки – Брэд и Пит. И, наконец, бабушка говорит, что зло само бежит от усадьбы. А вот, посмотрите – как раз идет наш Платоныч!

К ним приближался двухметровый худощавый мужчина с короткой седой стрижкой, с твердым взглядом серых глаз с прищуром. На плече он держал здоровенное бревно, а в правой руке топор. Андрей, как завороженный, смотрел на эту загорелую жилистую руку.

– Здравствуйте, Дмитрий Платонович! Я утром была у вас во флигеле, но вас не видела.

– Доброе утро, Иришка. Я рыбачил спозаранку, – голос у Платоныча был басовитый и добродушный.

– Здравствуйте, меня зовут Андрей.

– Здравствуйте. Дмитрий. Честь имею, – ответ был суховат, но лицо стало приветливей. Он двинулся дальше.

– Впечатляет охрана? – гордо спросила девушка.

– Вполне. Еще один вопрос: всё это хозяйство требует средств?

– Да всё просто: зарплаты, пенсии, экскурсии, мэрия выделяет крохотные средства на ремонтные работы. Натуральное хозяйство, в конце концов. Вот Верочка предложила построить в парке еще один флигель с большой крытой террасой – для отдыха и творческих занятий питерских интеллектуалов. Такое небольшое «Переделкино» и «Комарово» в перспективе. Кстати, бревно Платоныч тащил туда. Строит один.

Обед прошел в теплой дружеской атмосфере. Стороны обменялись несколькими фразами о прочитанном. Ириша сказала, что у Андрея Петровича определенный литературный талант, и спросила у него разрешения дать почитать повесть бабушке.

– Конечно. Но предупреждаю, что я – не Чехов, – сказал с опаской Андрей Петрович.

– Это ничего, – усмехнулась пани Мария, – что-то тревожное было в этом гении. И его пресловутая деликатность – как тонкая поющая стрела, направленная прямо в сердце. Я люблю из наших Тургенева и Набокова.

– Бабуля – литературный критик, была главным редактором одного «толстого» питерского журнала, сама писала, поддерживала молодые дарования… Давно, в 60–70-е годы…

– Да-да, помню, за публикацию в журнале эссе об образности в творчестве Бунина и Набокова получила строгий выговор, а за поддержку Иосифа Бродского «выперли» окончательно.

Но в литературный диспут Андрею вступать не хотелось. Он вспомнил, что всё в этом писательском террариуме зыбко: Евтушенко будто бы тоже поддержал Бродского, за что высокомерный нобелевский лауреат ответил «нерукопожатием».

После паузы Мария Родиславовна решила поменять тему разговора:

– Вас, Андрей Петрович, внучка еще не знакомила с хозяйством Анны Никитичны и ее мужа? Там, во флигеле, райский уголок, и у Иришки…

– Ах, бабуля, не рассказывай! Я потом сама покажу. А Платоныча сегодня видели в саду.

После обеда все разошлись по своим комнатам. Андрей заглянул в библиотеку, взял томик Пастернака и улегся на диван. Чуть почитал, чуть вздремнул и опять взял в руки тетради Г.Н. Сел в кресло, к столу.

Видно было и по почерку (профессор безжалостно выбрасывал то предлоги, то союзы, то суффиксы), и по стилю (перепрыгивал из столетия в столетние, с имени на имя, с факта на факт), что он торопился. И часто «соскакивал» в первое тысячелетие.

«Именно изучение истории Византии, этой Восточно-Римской империи, поможет раскрыть тайны Средневековья, и не только его.. Расположение Византии между Западом и Востоком имело и геополитическое значение для замыслов Константина и Юстиниана. Это Нить накала».

Андрей вспомнил, что минареты, окружившие потом этот храм, Бродский назвал «ракетами земля-воздух». В точку! Профессор искал причины образования теологической пропасти между католической и православной церквами. Мосты, связывавшие их, становились нитями, а нити становились Нитями накала!

Андрей не интересовался особо религиоведением, а вот профессор-то вполне мог быть классным митрополитом! Задела мысль, что, в отличие от него, явно ориентированного на православие, Андрей симпатизировал обрядности католицизма. Ну ведь ерунда же! Однако подними кто-нибудь воинственные знамена за «истинную веру», да позомбируй всерьез – два интеллигентных человека, учитель и ученик, могли бы посмотреть друг на друга, мягко говоря, недоверчиво. А если еще поперчить национальным вопросом…

Андрей Петрович работал над рукописью столь серьезно и глубоко, как не работал уже лет десять. Глаза фокусировались в точку, туманились, но вместо обычной головной боли от напряженного труда мысли со странной скоростью и ясностью пронизывали века, память «выдавала на-гора» тьму фактов, имен и событий, кажется, им забытых.

Профессор среди оставленных пустых мест в тексте то и дело «уходил» в сторону, как бы отвлекаясь от некой главной линии. То он рассуждал о гениальности и религии, то его интересовала тема «Гений и злодейство». Мера того и другого интересовала Г.Н. Мера гениальности и мера злодейства. И в каком контексте. Если, например, в историческом, говоря о Наполеоне, – это одно, а в художественном, например говоря о Достоевском, – да, гениален, да, религиозен, но какой грешник! Старец Амвросий назвал его «Кающийся». Хорошо сказано!

Андрей попытался вспомнить «чистеньких» гениев. Или, точнее, без «известных» фактов биографии. На память пришло несколько имен, из которых он больше симпатизировал Лао-цзы. Вытекающий из его системы даосизма образ действий – это уступчивость, покорность, отказ от желаний и борьбы. Созерцание и мысль. Мысль в образах природы. Правитель-мудрец, по мнению Лао, должен, отвергнув роскошь и войну, направить народ к первозданной чистоте. Таковы, наверное, подумал Андрей, Старцы и сегодняшнего дня. В основе их поведения – истинная, сокровенная религиозность. Быть публичными и выказывать свою гениальность они не желают. И в то же время быть их духовными чадами желают и интеллектуалы, и сильные мира сего, и митрополиты, и даже Патриарх. Кирилл своим красноречием, образованностью и мудростью был симпатичен Андрею. Как и митрополит Илларион. Изредка бывая в православных храмах, он вглядывался в лица, вслушивался в речь тамошних батюшек и не находил отклика в своей душе.

Второе тысячелетие до его середины профессор считал самым сложным периодом в истории Европы. В XI–XIV веках византийские иконы пришли в Западную Европу. На них Христос изображался не только просто распятым, а мудрецом с величественным ликом. Всё более в архитектуре храмов чувствовались византийские мотивы. И вместе с тем это было время войн, бесконечных завоеваний и перекраивания территорий, зачастую под религиозным предлогом. Норманны и на Сицилии, и в Париже, нормандская династия в Англии. И уже храмы и замки в нормандском стиле не только в Англии, но и на Сицилии, и по всей Южной Европе. Появление университетов – сначала в Константинополе, Кембридже, Париже, Риме и т.д.

И вновь Г.Н. возвращается к главной теме: разломы в христианстве и, как следствие, всё возрастающая агрессивность ислама. В 1204 году крестоносцы (христиане!) взяли Константинополь и образовали в Византии Латинскую империю. Это был второй большой разлом в христианстве.

В самой Западной римско-католической церкви тоже назревали внутренние грозящие расколом события. И хотя умы католиков в начале XIII века завоевал великий святой и великий мистик Франциск Ассизский, и велико было могущество церкви, и ее роль в государственном управлении, и ее богатства множились, назревали следующие большие разломы: и гуситские войны, и Реформация, и позже Контрреформация, и появление протестантов, лютеран, англиканской церкви. Всё это красной обжигающий Нитью накала будет задавать траекторию развития Европы на несколько веков. А сплоченный мусульманский мир будет высматривать добычу, где бы вырвать кусок из тела Европы: в Византии, на Балканах и дальше в Австрии, Венгрии…

Но пока Византия оправлялась от ран. И XIII, и XIV века были относительно спокойными. В Византии появились знаменитые книжные базары, где можно было найти самые редкие книги, в большинстве своем на арабском языке. Вместе с тем характер византийцев отличался склонностью к суевериям, всякого рода приметам, знакам. Талисманы против сглаза были повсюду – сглаз связывали с завистью. Зависть и погубит Византию!

Андрей оторвался от чтения, прикрыл глаза и вспомнил, как в 1983 году знакомые пригласили его в Венгрию пожить неделю у них в доме. Маленький городок. Хозяева, Калман и его жена, – католики. Мать жены, Мария, славянка из Словакии, – православная. И вот когда однажды вечером пошли в гости к родной сестре Калмана, он шепотом, прижав палец к губам, сообщил заговорщицким тоном, что его сестра – протестантка. Вот тебе и конец XX века! «В каждом веке есть свое средневековье» – это Лец!

В каждой семье, в каждой голове свои «тараканы», свои «скелеты в шкафу». Эх…

Еще Андрею вспомнилось, как профессор на лекциях часто цитировал Блаженного Августина, хотя не как одного из Отцов Церкви, теолога, а как родоначальника христианской философии истории, неоплатоника. Но ему не припомнилось, чтобы Г.Н. называл имя другого Отца Церкви, тоже теолога, тоже философа-платоника – Василия Великого, современника Августина. Может, в то «застойное» время он не обладал необходимой архивно-культурологической информацией в полном объеме?

В дверь постучали. Ирина негромким голосом позвала его на ужин.

После ужина девушка пригласила Андрея в свою комнату – послушать музыку, посмотреть семейные фотоальбомы. Пришла и бабушка.

Комната Ирины была побольше, чем у Андрея. Обстановка удивила ею.

– Лет двадцать назад я мечтал довольно серьезно о даче с такой вот точно мебелью. Не сбылось.

– Это всё заслуга сестры. И ее вкус. Она дама состоятельная, часто гостит в усадьбе, – просто сказала Ирина.

Плетеная мебель! Это дорого, но очень красиво. Два плетеных полукресла, круглый стол, тоже плетеный. Трельяж в плетеном обрамлении. Большой сундук. Его плетение напомнило милых бабушек и прабабушек. В сундуках хранили приданое! Плетеными были и небольшой шифоньер, и даже диван, покрытый толстым, мягким шелковым пледом. Неплетеным был лишь комод – изящный, старинный, с гнутыми боковыми стенками и медной фурнитурой. «Чиппендэйл»! Наверное, бук. Даже стоящий на комоде современный музыкальный центр не вызывал диссонанса.

– Да, комод рода Богдановичей. Мы использовали в реставрации мебели уцелевшие буковые, грабовые и ореховые детали. Какие-то плетения «нанизаны» на эти, чаще фанерованные детали. А само плетение выполнил местный мастер из нашей ивы. Ива здесь повсюду, – сказала девушка.

Она поставила Вагнера, затем Прокофьева, достала из комода два фотоальбома, кожа на которых была настолько потертой, что могла помнить еще Александра III. Запах тоже был из XIX века, очень трогательный.

Андрей Петрович листал альбомы. Все молчали. Затем посмотрели старинные гравюры, литографии, большей частью касавшиеся морских путешествий предков хозяев.

Андрей понимал это молчание: рассказывать об этих красавцах в мундирах и сюртуках и красавицах в мехах и кружевах было пока преждевременно. Это и так был акт доверия!

– Кстати, Прокофьев замечательно играл еще и в шахматы, – заметил Андрей. – Сделал ничьи с великими Ласкером и Капабланкой. И вообще, был очень самоуверенным человеком.

Пани Мария всё это время весьма серьезно посматривала на Андрея Петровича, как обычно изучая его. Но тут с уважением произнесла.

– Вы, Андрей Петрович, весьма образованный человек. И слог в вашей повести – я почитала немного – очень хорош! И пора поговорить.

– Спасибо, – промолвил Андрей.

– Днем позвонила Вера: куплены два билета до Мальты, туда и обратно, сроком на неделю. Вылет через два дня. Вы готовы, Андрей Петрович, через сутки отправиться в путь? Тетради Георга потребуют еще вашего внимания… – Мария Родиславовна запнулась. Она волновалась.

– Да, готов. Последнюю тетрадь я хотел бы взять с собой. Я как раз работаю с ней. И еще… – он сделал паузу, обдумывая фразу.

– Нет, тетрадь брать нельзя – нужно успеть прочесть здесь. А об этом вашем «и еще» не следует беспокоиться. Вера Яновна едет в командировку, и вы тоже. У нее научный договор с мальтийскими архивистами и грант. Так что в средствах вы не будете стеснены. Вы – привлеченное к работе научное лицо.

«Научное лицо» приобрело более уверенный вид.

Мария Родиславовна снова посмотрела на него испытующе.

– Давайте отдыхать. Спокойной ночи, молодые люди, – и ушла.

– Спокойной ночи, Андрей Петрович, – сухо сказала Ирина. – Сегодня я не пойду гулять перед сном. Мне нужно поразмыслить над… одной главой из вашей повести.

– Спокойной ночи и плодотворных размышлений, – ответил Андрей и улыбнулся на прощание.

Он чувствовал усталость, пошел к себе и быстро уснул. Размышлять о чём-либо ему не хотелось. Утро вечера мудренее!

– 6 —

За завтраком Ирина предложила поработать в саду, в беседке. Андрей ответил:

– Это чудесно! Как заметил Бернард Шоу, сад – это лучшее место для того, чтобы узреть Бога.

Мария Родиславовна опять одарила его приветливым взглядом.

– Я думаю, вы понравитесь Верочке, – и лукаво добавила: – И я люблю интересных и умных мужчин.

– Весьма польщен, мадам! Я буду стараться.

– Не перестарайтесь. Сестра не проста – она лучший в России специалист по тайнописи и раскусит любое коварство! – съязвила девушка.

– Вы еще очень молоды, милая Ирина, а в то же время, как филолог, должны уважать слова Гёте: «Единственный способ омолодиться – это волочиться за молоденькими девушками», – наставительно сказал Андрей.

– Ага, а плата за это – отдать душу дьяволу, как Фауст, – наступала девушка, – и не очень-то Вера молоденькая.

– Внучка, не спорь, милая! Андрей Петрович, конечно, прав. Он просто, как всегда, немного ироничен. – Мария Родиславовна привстала, чтобы уйти, и добавила: – Ужасно скучно проводить время вдвоем с мужчиной даже в деловой обстановке, если в этих отношениях нет хоть капли поэзии и совсем чуточку флирта! Как две чаши – одна богемского, другая венецианского стекла, – стоящие рядом долгие годы без вина.

И ушла, ступая тихо, будто бережно неся за собой шлейф воспоминаний.

В саду веяло утренней прохладой. Девушка достала Андрееву повесть. Она почему-то была «не в духе».

– Я выборочно прочитаю несколько отрывков вслух и спрошу потом кое о чём. Это займет немного времени, – попросила Ирина.

– Да, конечно, если смогу – отвечу, – приободрил ее Андрей.

Отрывки касались легенды об апостоле Павле и змее.

– Это написано от лица свидетеля, человека с затонувшего судна? – спросила девушка.

– Да, – ответил Андрей, вглядываясь в лицо Ирины.

– Меня интересует, собственно, какие первоисточники и насколько подробно вы изучали в работе над повестью, – серьезно спросила Ирина. – Может быть, даже древние документы?

– Эпизод со змеей описан в греческом тексте, что-то я брал из Деяний Святых Апостолов. Всех деталей я уже не помню. Прошло почти двадцать лет. Но почему и вас, и ваших родных так волнует этот эпизод? – рассеяно ответил Андрей.

– Теперь более года не дает покоя Верочке. Она кое-что уже «расшифровала» в том Пергаменте. Впрочем, вам, Андрей Петрович, нужно работать – и вы многое поймете из последней тетради дяди Георга.

– Вы чем-то, Ирина, сильно взволнованы. Чем? – мужчина строго смотрел в глаза девушки.

– Я трусиха и боюсь этой поездки. Вера не хочет, чтобы излишне волновалась бабуля. И меня, и бабулю не посвящает в детали. Но я… лечу на следующий день после вас с сестрой. И… я лечу не на Мальту, а в Сиракузы. Это рядышком. Для подстраховки. С бабулей вам не нужно об этом говорить.

Ирина ушла. Андрей принялся читать. Почерк стал совсем торопливым. Может быть, самочувствие профессора стало хуже, а может, какая-то неведомая сила мешала писать. Г.Н. описывал конец Византии. Фразы сжатые, отрывистые, с большими пропусками, лишь изредка давался анализ ситуации и звучали собственные рассуждения профессора.

«В последние годы Византия жила в окружении врагов, искала друзей и чувствовала конец».

«Территория Византии сужалась, а турецкие владения расширялись».

«В 1451 году турецким султаном становится Мухаммед (Мехмед Второй), девятнадцати лет. Он одновременно и коварен, и учен, пылок и любит искусство, отважный воин, лицемерный дипломат и гениальный стратег-военачальник. Он читает Цезаря и Аристотеля в подлинниках».

«Мехмед знает, что понимания между греческой и римской церковью как не было, так и нет, и помощи Константинополю ждать неоткуда!»

Андрей усмехнулся: восточная мудрость и хитрость всем известна, а в умении строить лабиринты коварства, в стратегии и тактике равных не найти. Специалисты смешивать халву с ядом!

«5 апреля 1453 года неисчислимая армия турок заполняет всю равнину перед Константинополем».

«Штурм назначается на 29 мая».

«И вдруг один трагический и таинственный эпизод определяет судьбу Византии. Таких неправдоподобных и загадочных случаев в истории наберется немного. Несколько турок бродят между первой и второй городскими стенами и замечают небольшую дверь, так называемую керкапорту. По загадочному недосмотру (?!) она оказалась незапертой! Янычары (эти элитные отряды султана) проникают внутрь крепости и неожиданно нападают с тыла. И турки, и византийцы поднимают вопль: “Город взят!” И этот крик “обрушает” всякое сопротивление. Может ли быть, чтобы “забытая” дверь повернула течение истории на многие века? Точка бифуркации».

«Но всё дело в том, что дверца эта, эта керкапорта была заперта! Совершенно … забыть…».

Далее текст обрывался, и Андрей заметил, что пара страниц из тетради Г.Н. были аккуратно удалены! И в этом месте снова вложена записка для Андрея. Профессор извинялся, что пишет отрывисто, тезисно. Он себя плохо чувствует.

«Другие, может (… неразборчиво…) факты и соображения… устно… Мария и Вера…».

Г.Н. написал еще несколько незначительных (вроде бы) страниц.

«Рок ворвался через эту дверь! Но люди должны узнать правду».

«Двери в крепостных стенах византийцы украшали орнаментами-оберегами. Но Сатана вошел…»

«Мехмед был восхищен собором Святой Софии и сказал: “Здание будет использоваться для Аллаха”. На следующий день крест падает наземь и… Разрушенная и разграбленная Византия в течение веков будет одновременно сковывать духовное и культурное развитие равнодушной доселе Европы и разжигать огонь Возрождения…».

Какая мудрая грусть истинного историка была в этих последних строчках профессора, нашего дорогого Титаныча!

Андрея Петровича вновь пронзила мысль: Храм Священной Премудрости един для всего человечества! Но где дорога, где путь к нему?

Он прогулялся по саду в глубокой задумчивости. Чья-то рука легла ему на плечо сзади. Ах, это Ирина!

– Время обеда, Андрей Петрович. Бабуля не любит опозданий.

– Разрешите, милая, задать вам один вопрос, – Андрей неуверенно посмотрел девушке в глаза.

Та опустила глаза и слегка покраснела.

– Я знаю, о чём вы. Это бабушка удалила из последней тетради дяди несколько страничек. Но вы должны понять этот ее шаг. Во-первых, она это сделала еще до знакомства с вами. Во-вторых, даже сейчас, когда она доверяет вам, она не имеет права до времени раскрыть все карты. Наш род на протяжении двух веков берёг свои секреты. И мы должны. А время узнать о них вам, дорогой Андрей Петрович, придет тогда, когда Верочка с вашей помощью раскроет ряд других секретов. Простите.

– Да, конечно. Я понимаю. Мне лишь не совсем понятна моя роль. Чем я могу помочь?

– Я этого не знаю. Вернее, не знаю точно, в деталях. Но бабуля и дядя Видят ваше Назначение. Вы умеете Видеть. И вы поймете Слово Знака. Я плохо умею всё это объяснять.

– А… – начал было Андрей.

– А листочки эти из тетради, Пергамент и некоторые архивы наших предков находятся у сестры.

За обедом Мария Родиславовна была особенно торжественна и даже величественна. Говорила четко, решительно, строго глядя в глаза Андрея. Но Андрей Петрович теперь уже не обижался. То ли привык, то ли понимал, что на него возлагается особая миссия. Так, наверное, старый генерал-отец провожает на войну своего сына, молодого капитана. О том, что Ириша тоже отправится в путь, она не проронила ни слова. Вероятно, ей было тяжело говорить об этом.

Спина прямая, голова высоко поднята, в кулачке зажат какой-то предмет.

– Завтра утром Платоныч отвезет вас с внучкой в Петербург. Возьмите в дорогу что-то из нашей библиотеки. И обязательно вашу повесть о Павле. Вера должна прочесть, – сделала паузу. – Ириша хочет показать вам флигель, там она планирует поужинать. Это вам талисман на удачную дорогу. Мужчины в нашем роду его брали с собой, покидая дом, – она протянула руку и разжала кулачок, добавив: – и берегли женщин, что были рядом.

Миниатюрный компас – старинный, теплый от ладошки Марии Родиславовны.

– Спасибо, я очень тронут. Честно. И еще: мне не хочется уезжать из вашей удивительной усадьбы, я привык к вашему дому, к вам с Ириной. – Андрей был взволнован.

Несмотря на все обстоятельства и неожиданности, встретившие его здесь, работу с бумагами Г.Н., усадьба привнесла в душу Андрея одновременно и умиротворение, и силу, но вместе с тем и малую толику тревоги о будущем. Не находя больше слов, но желая выразить искреннюю признательность и готовность, Андрей Петрович поклонился и поцеловал руку пани Марии так, как это делали в галантном XIX веке.

Та наградила его улыбкой! Но тут же твердо сказала:

– Ну всё, Андрюша, довольно, довольно. Буду вас ждать. Ждать с победой. До встречи. – И ушла, с прямой спиной, с высоко поднятой головой, с сухими глазами.

– Ого, Андрей Петрович! Как ласково назвала вас бабуля! И как вы поклонились и поцеловали руку! Настоящий гвардейский поручик! Я завидую, – девушка тоже одарила его улыбкой и добавила: – Бабуле сестра сказала, что я еду в Италию на недельку отдохнуть. Ну… и быть рядом… с Верочкой, «на всякий случай». Сначала в Сиракузах.

Зашли в библиотеку. Девушка присела в кресло и начала листать какую-то книгу. Андрей рассеянно бродил взглядом по книжным полкам.

– Да, вы правы, – она опять прочитала мысли. – Женщины любят мужчин-победителей! А кроме того, вы сюда еще вернетесь… и не раз… и надолго…

– Вы думаете?

– Я знаю. Мальтой вряд ли закончится наш поиск.

– Скажите мне, милая: ваша сестра тоже читает мысли?

– К сожалению, нет. – Она задумалась. – У Верочки всё еще сложней. Ее психическая энергия трансформирована таким образом, что все силы сосредоточены на каких-то сложнейших математических или, скажем, шахматных задачах, и мелкие вибрации от людей и событий она отбрасывает. У нее идеальное «плетение» мысли, – засмеялась. – Не зря она любит плетеную мебель. Она ищет не Слово Знака, не образ, а Код Знака, т.е. главный, точный узор.

– Да… – протянул Андрей. – Вы в Сиракузах будете дня три-четыре? – Андрей подбирал слова.

– Я не знаю точно, – во взгляде и ожидание, и грусть, и тревога, и всё то, что отражается у молодых особ с прекрасной наследственностью.

Ирина вдруг встала и пошла к себе в комнату, договорившись встретиться на террасе через час.

Андрей взял с книжных полок два томика Бродского, причем прозу. Его интересовали впечатления поэта о Стамбуле и Венеции. Взял также «Гения места» Петра Вайля. Ну и прекрасно! И достаточно. С этими попутчиками не заскучаешь.

Он отнес книги в свою комнату, вздремнул минут тридцать, потом встал, умылся, причесался и вышел на террасу.

Девушка ждала его, перебирая что-то в двух больших «челночных» клетчатых сумках.

– Вот и вы, Андрей Петрович. Будьте рыцарем – помогите донести до флигеля.

– С удовольствием! А что там? – полюбопытствовал Андрей шутливо.

– Секрет, – засмеялась она.

Андрей бодро взял сумки по полпуда каждая. Да уж, рыцарь-тяжеловес! Что там у нее?

Вот и флигель.

– Здравствуйте, Андрей Петрович. Проходите к нам, будем рады. – Анна Никитична была в переднике, волосы подвязаны косынкой, руки в муке. – Извините, вид у меня… но Иришка сказала, что вам понравились мои пирожки…

– А что, на ужин будут пирожки? – улыбнувшись, спросил Андрей.

– Да, конечно, – засмеялась хозяйка. – И с собой завтра возьмете в Питер. Девчонки совсем тощие.

– Сегодня он пусть ест сколько хочет, а завтра я буду выдавать поштучно, – прищурившись, заявила Ирина.

– Ого, Андрей Петрович, а вы уже под каблучком! – хохотнула женщина.

– Да, пани Мария и пани Ирина взяли меня в серьезный оборот.

– Ладно, ладно. Мы уже знаем, как вы умеете входить в доверие к женщинам, – шутила девушка. – Теперь вот подлизываетесь к Анне Никитичне. Вам нельзя мучное и жирное, потому что у вас болят колени. Зачем вам лишние килограммы носить?

– Всё, сдаюсь. За ужином штук семь-восемь, а завтра и послезавтра в Питере по пять-шесть в день, – Андрей заискивающе посмотрел на женщину, ища поддержки.

– Напеку, напеку много.

Разговор о пирожках «завел» Брэда и Пита. Собак пришлось поместить в вольер из металлических прутьев и рабицы – те быстро умолкли.

– Я управлюсь через часик, а Иришка проведет для вас свою любимую экскурсию. Тут ее владения. Платоныч называет это «садик принцессы». – Анна Никитична с нежностью посмотрела на девушку.

Та была смущена. Она любила бывать во флигеле, видимо, не только потому, что здесь ее «садик», но и потому, что здесь она была окружена нежностью и любовью хозяев.

За флигелем, образуя букву П, были расположены две длинные хозпостройки с множеством дверей, вдоль этих построек – дорожки из утрамбованного гравия, а всё внутреннее пространство занимал… райский уголок.

Большую часть «садика» занимала сдвоенная в виде крыльев парящей чайки пергола – длинная, широкая и высокая. Каркас был алюминиевый, покрыт карболатом, боковые стенки смонтированы по системе «шкаф-купе».

Андрей нечто похожее видел в усадьбе Шереметьевых в Кусково, в загородных венских резиденциях Габсбургов.

В цветнике были и цветы, и множество лиан, и небольшие шарообразные и пирамидальные туи, и можжевельник. В оформлении были использованы керамика и сварные металлические конструкции, но больше – деревянные, обработанные лаком коряги из леса. Из цветов, которые были расположены и в перголе, и вне ее, преобладали цинии, «веселые ребятки», дельфиниумы, флоксы, астры и пионы. На двух красивейших альпийских горках были и разнообразные почвопокровные, и ирисы, и хосты, и многое другое.

– Мне очень помогает Платоныч. Все эти конструкции и весь тяжелый физический труд по строительству и агротехнике лежат на нём. Чего стоят эти его красивые строения с множеством дверей, да и многое другое.

– Я восхищен! – Андрей смотрел на девушку с нескрываемым восторгом. – А вот зачем столько дверей?

– Эх, Андрей Петрович! Каждая такая дверь имеет строго напротив еще одну, которая со стороны огорода. Это за постройками. Догадались?

– Нет.

– Платоныч называет эти постройки «линкольнами». Двери ведут в «каюты», и для удобства в каждой «каюте» свой вход, и в ней конкретный инвентарь и прочее. Для порядка.

– Гениально! – сказал Андрей.

– А с моей стороны – фантазии, идеи и вся… ботаника, – скромно заключила «принцесса».

– Не скромничайте. Фантазии, знаний и таланта здесь безмерно много.

– Спасибо. А в тех двух тяжелых сумках, что вы донесли, два дубочка и два кедра в горшках. Их четыре года нужно было выращивать в комнатных условиях. Я планирую перед флигелем сделать красивую лужайку (газон), посадить там дубы, кедры, сделать из коряг стильные лавочки, столики. Ну, в общем, есть проект. Это в конце августа, после жары. Может, примете участие?

– Заманчиво. – Андрею идеи садоводства и ландшафтного дизайна были когда-то весьма близки. – А меня местные лесные колдуньи не упрячут навсегда в эти коряги?

– Боитесь? – Она усмехнулась, – Пойдемте, посмотрим огород.

– Нет, дорогая. – Анна Никитична стояла на пороге с кувшином и двумя стаканами. – Хотите холодного брусничного квасу? Андрей Петрович, наверное, устал, проходите в избу. И зачем ему мой огород?

– А огород-то богатый и ухоженный. Всё есть: овощи, кусты ягодные, всякая зелень. Наша хозяюшка, кудесница и колдунья, – Иришка усмехнулась в сторону Андрея, – и варенья наварит, и солений запасет. Угадайте: что в основе кулинарного искусства Анны Никитичны? Вот вы сейчас, не заходя в дом, уже учуяли, наверное, запахи необыкновенные.

– Любите вы меня экзаменовать, – пробурчал Андрей.

– Русская печка! Это чудо! – воскликнула девушка.

– А-а-а, – протянул Андрей. – Но ведь жарко сейчас. Лето.

– Печка вынесена в отдельное помещение, а от нее котел, насос, батареи, – уточнила хозяйка. – Всё как обычно.

Выпив аж три стакана квасу, Андрей вдруг понял: это же точно как в его любимом «Фрегате»!

– Вы знаете, это удивительно, но точно такой квас делают в Питере, в кафе «Фрегат»!

– Ничего удивительного, – за спиной Андрея выросла фигура Платоныча, – я тоже любил это кафе и молодым офицером, когда не был в походах, бывал там часто. А однажды мой кок взял там несколько рецептов. Давайте, друзья, в дом, в дом.

– Да, ужин готов, – пригласила еще раз Анна Никитична.

– Я тут подшаманил свою «Ласточку», и если ваш аппетит меня удовлетворит, дам команду вечером покататься по реке и порыбачить. А сейчас команда «Сушить вёсла. За стол!»

– «Ласточка» – это его любимая моторка, – вставила жена. – Он только что не спит в ней.

Нет у автора подходящих слов, чтобы описать хотя бы приблизительно этот великолепный ужин и хлебосольство хозяев!

После ужина Андрей Петрович сел с Платонычем на веранде сыграть партию в шахматы. Анна Никитична всё хлопотала, всё приговаривала.

– Ты, дочка, не спорь. Платоныч всё довезет, всё дотащит до места. Вот тут, в термосах, будет утром горячий чай на моих травах. Пирогов свежих напеку, разных: и с луком-яйцом, и с яблоками, и с рыбой, и с мясом. Картошки горячей натомлю в печке с вологодским маслом, укропом – всё ладненько. Ой, варенье из крыжовника не забыть – Веруська любит.

…Вечером на реке было уже прохладно. Платоныч бережно накинул на плечи «принцессы» свитер, подал шапочку. Андрею он выдал толстую тельняшку огромного размера.

– Надевай поверх рубахи, она чистая, – усмехнулся в усы. – Ну вот, человеком выглядишь!

– А фуражку и бинокль?

– Это нужно заслужить, – отрезал Платоныч. – А вот вещицу одну я тебе в дорогу дам. Верочка заказала. Трость. Специальную.

Поднялись по реке вверх километров на двадцать до большого залива. Лодка была старенькая, и мотор жутко рычал. На лавку он бросил какой-то тулупчик, сам сидел буквально на борту, к которому была прикреплена кожаная подушка. Управлял отлично, проходя повороты реки с такими брызгами и под таким креном, что дух захватывало.

– Ирина, вы не предлагали своим экскурсантам такой аттракцион? Продаю идею! – крикнул Андрей.

– Представляю этих, главным образом учительниц истории, в моторке… – засмеялась девушка.

– Вы недооцениваете историков, – обиделся доцент истории.

Платоныч немного покружил по затону, выбирая место причалить. Нашел, надел болотные сапоги, выпрыгнул из лодки, держа фал. Подтянул за фал лодку ближе к берегу, подал руку Ирине. Но берег был крутой, глина и мокрая трава, поэтому он быстрым точным движением подхватил ее на руки и поставил на сухое место. Андрей, не дожидаясь руки (и не рассчитывая на этот шаг со стороны сурового морского волка), выпрыгнул из лодки сам, причем вполне достойно.

Платоныч взял рыбачьи снасти и ушел подальше. То ли потому, что рыбалка любит тишину и уединение, то ли там, где у берега в воде колышутся высокая трава и тростник, клев лучше. Андрей рыбачить не умел, но рад был случаю еще раз побродить по берегу босиком. Беззаботно, как в юности, смотреть, как заполняет вода маленькие следы в песке от девичьих изящных ступней.

Потом они искупались в теплой к вечеру воде.

– Утром уезжаем рано, в шесть, нужно… раньше лечь спать… И бабушка попросила раньше, – проговорила девушка.

Улов Платоныча был невелик. Он проворчал, что лет двадцать пять назад рыба в реках была, а потом, не выдержав этих новых «демократических свобод», так же молча, как и жила, уплыла куда-то, где действительно свободно и не так грязно.

– А почему вы не рыбачите? Бабуля считает, что вас назвали в честь апостолов Андрея и Петра. Они были до крещения рыбаками.

До усадьбы добрались быстро. Так же быстро Ирина убежала, пожелав спокойной ночи.

Платоныч сказал на прощание:

– Утром в Питере будет не до разговоров. Скажу сейчас. Не знаю, зачем вам с Верой Яновной нужно на Мальту, но я там бывал и знаю: русскому офицеру, просто русскому надо беречь свою честь, честь Родины, честь женщины. Старик Натаныч последний год перед кончиной вел себя странно, всё выспрашивал меня о морских легендах. Сначала я думал, что раз он потомок русских моряков, то ему это просто интересно. Но нет, – Платоныч сделал паузу, – нет, глаза у него горели как-то нехорошо. Если ты с Верочкой едешь по его делам.… Ну ладно.… Будь здоров!

И ушел как-то ссутулившись.

… Андрей проснулся в три, уложил сумку, побрился. Подошел к окну, минут десять задумчиво смотрел на луну в темном еще небе. Вдруг к горизонту протянулась светлая лунная дорожка. Улыбнулся про себя, вспомнив, как Пилат брел по такой вот дорожке. Может, это хорошая примета в дорогу? Кто знает?

Когда они уже садились в машину, в светящемся окне Марии Родиславовны появился ее силуэт, окно отворилось, и Андрею послышалось: «С Богом, дети!» – хороший знак. Знак Слова.

– 7 —

В красном плаще с нашитым на груди белым крестом рыцарей-госпитальеров, в белых шелковых получулках с черными подвязками под коленями, в коричневых туфлях, держа в руках меч, ранним утром 14 февраля 1560 года вдоль Большой гавани прогуливался сорок девятый великий магистр Ордена рыцарей Св. Иоанна Жан Паризо де ля Валетт.

Да, мой дорогой внимательный читатель, автор эту главу начинает с поклона Михаилу Афанасьевичу.

Меч с красивым витым серебряным эфесом нужен был в большей мере, чтобы опираться на неровную каменистую почву форта Св. Эльма. Он также давал некую опору и тем раздумьям, которые приводят гроссмейстера сюда каждое утро вот уже почти месяц. Что касается опасности нападения, то она была маловероятна: мальтийцы, большей частью христиане, относились к рыцарям доброжелательно, понимая, что Орден – оплот христианского мира. Подплыть незаметно суднам корсаров или турок было невозможно: форты охранялись рыцарями круглосуточно.

Другая, большая опасность нападения занимала мысли великого магистра. В возрасте двадцати восьми лет он участвовал в защите Родоса, когда в 1522 году Сулейману с огромным трудом удалось одержать победу над Орденом. Сейчас до ля Валетта доходили сведения, что Сулейман очень недоволен тем, что король Карл V предоставил иоаннитам Мальту – важнейший форпост Средиземноморья. Еще Сулейман весьма сожалел о том, что дал возможность именно ля Валетту вместе со всеми госпитальерами благополучно покинуть Родос.

Странным в поведении султана было и то обстоятельство, что он разрешил погрузить на «Святую Анну» не только знамена, но и огромный, многотонный архив Ордена и многотысячную библиотеку. Может быть, такому великодушию рыцари были обязаны симпатии Сулеймана ко всему европейскому, в том числе к европейским женщинам. Великий магистр чувствовал схожесть линий жизни с султаном: они родились с разницей в один год. Судьбе было угодно и умереть обоим с разницей в два года.

Рыцари, эти воины-христиане, склонны были к средневековому мистическому суеверию. Ни особый аристократизм, ни выдающаяся образованность не могли избавить их от того, чтобы видеть в ряде крутых поворотов их истории, да и ряде частных случаев – Господне Провидение, чудеса, знаки Судьбы и пр.

Три недели, заполняя этим практически всё время, свободное от строительства укреплений, ля Валетт вместе со своим секретарем, сэром Оливером Старки, которому полностью доверял, разбирали архивы и штудировали тома библиотеки. Этот рыцарь, как и великий магистр, пользовался огромным авторитетом в Ордене. И, как и ля Валетт, свободно владел кроме родного английского французским, итальянским, испанским, греческим, арабским и турецким языками. Да еще немного некоторыми древнеарабскими диалектами. Нравилась магистру, истинному французу и пылкому гасконцу, спокойная уверенность сэра Старки.

Причинами же, подвигнувшими гроссмейстера и его секретаря к таким хлопотным архивным поискам, были следующие странные обстоятельства.

Дело в том, что временный дворец великого магистра и дома членов Большого совета, епископа, заведующего канцелярией казначея находились в Мдине, бывшей до появления рыцарей древней столицей Мальты. В Мдине жили и несколько десятков рыцарей, капелланов и оруженосцев. Личный секретарь гроссмейстера жил в его дворце. В Мдине функционировал совет, хранились казна, архивы и библиотека. Но город расположен в центре острова, далековато от Большой гавани, которую требовалось охранять, укреплять и держать там флот. Конечно, при необходимости гонец мог доскакать на лошади до гавани за два с половиной – три часа, но ежедневные заботы вынуждали магистра и большую часть рыцарей жить лагерем на полуострове Шеберрас, выступающем в море между Большой гаванью и гаванью Марсамшетт и занимавшем стратегическое положение. Ля Валетт недавно привез сюда архив и часть библиотеки.

Так вот, живя на этом полуострове, гроссмейстер частенько гостил в доме одной благородной мальтийской семьи, расположенном неподалеку от лагеря. Хозяин имел корни в Провансе и симпатизировал ля Валетту. Кроме того, он был убежденный христианин и с горячей сердечностью сопереживал беспокойству магистра, связанному с возможностью турецкого нападения на Мальту. Остров так много веков находился во власти то римлян, то арабов, то норманнов. Бывали хозяевами и германцы, и французы, и испанцы. Мальтийцы хотели стабильности и больше всех других боялись турецкого владычества.

Одна из служанок – пожилая мальтийка, прислуживавшая за столом и, наверное прислушавшаяся к разговорам, – начала как-то внимательно приглядываться к гостю и, наконец, как раз месяц назад попросила великого магистра о разговоре с глазу на глаз…

Принимать простых людей, не членов Ордена, ля Валетту доводилось крайне редко. На всякий случай он справился у хозяина того дома, где она служила, относительно ее благонадежности и насколько ей можно доверять.

Тот заверил ля Валетта, что ей можно доверять полностью, что несколько поколений женщин из ее рода прислуживают их фамилии. Но вот о том, что такое секретное она хочет поведать магистру, он не имел понятия.

Ля Валетт решил, что обстановка должна быть официальной. Он пригласил женщину в свой дворец в Мдине. Рыцарь сидел в дубовом кресле с высокой резной спинкой, одна его рука придерживала меч, другая свободно лежала на подлокотнике. На нём были черный берет и черный плащ. На груди – большой золотой крест, покрытый белой эмалью. Крест висел на золотой цепи, над ним располагались корона, а еще выше – изображение герба. Сэра Старки он попросил быть в соседней комнате, чуть приоткрыв дверь.

Женщина вошла в зал. Взгляд ее был строг и спокоен. В руках она держала медный цилиндрический пенал, напоминающий футляр для подзорной трубы среднего размера. Магистр предложил ей сесть, но она отказалась.

– Я умею говорить по-французски, господин.

– Слушаю тебя, – ответил гроссмейстер.

– В этом футляре Пергамент, которому несколько сотен лет. Он передается в нашем роду по наследству. Сначала этот рассказ передавали устно, затем он был записан в этом Пергаменте на древнеарабском языке. – Было заметно, что женщина всё более волновалась, и французская речь стала неуверенной.

– Я слушаю с вниманием, но лучше тебе говорить на своем родном языке. – Магистр действительно внимательно всматривался то в глаза женщины, то в футляр.

А что, если она хочет ввести его в заблуждение, может быть, и не умышленно, а заблуждаясь сама? А может, осмеливается втянуть его в некую интригу?

– Вы, господин, сможете прочесть на этом языке?

– Смогу, – и то ли ля Валетт повел взглядом в сторону двери, за которой находился Старки, то ли тот произвел какой-то шорох, но странная женщина нервно повернула туда голову.

– Продолжайте! Не беспокойтесь ни о чём!

– Я сильно простудилась в молодости, когда выходила в море рыбачить с отцом и братьями, и Бог не наградил меня наследниками. А братья погибли. Больше некому хранить это, – она бережно приложила футляр к груди. – Я отдаю его Вам, господин, и в ваших руках будет большая тайна, которая поможет бороться со Злом.

Глаза мальтийки увлажнились, и в руках появилась дрожь. Но через мгновение она справилась с собой.

– Что в этом рассказе? – заинтересованно спросил магистр.

– Это история, как теперь я думаю, читая Библию, о кораблекрушении Святого Павла у берегов Мальты и о змее, которая хотела его укусить. А еще – о том Черном человеке, который, когда все ушли, тайно из тлеющего костра достал что-то, положил в шкатулку (Укладку) и исчез во мгле ночи.

Женщина говорила довольно связно и грамотно.

– В Библии есть рассказ об этом кораблекрушении и о змее. Но там ничего не сказано ни о каком Черном человеке, – строго сказал ля Валетт.

– Мой предок штормом был тоже выброшен на берег в ту страшную ночь и, укрываясь за скалой, наблюдал за всем.

– Хорошо, благодарю тебя за доверие и преданность нашей Вере. Оставь Пергамент, до свидания.

Мальтийка низко поклонилась, отдала футляр и вышла.

Великий магистр открыл пенал, достал Пергамент и развернул его. Сомнений, что это древний документ, у него не было: кожа старинной выделки, довольно ветхая, текст зыбкий, плохо просматривающийся. Хранили неправильно.

Он окликнул Старки.

– Что вы думаете об этом, сэр? – спросил ля Валетт.

Старки всё видел в щель дверного проема и всё слышал.

– Если вы, гроссмейстер, дадите мне два дня поработать с этим документом, порыться в наших архивах, библиотеке, я, думаю, смогу ответить на ваш вопрос, – сказал рыцарь.

Магистр опять отметил выдержку и рассудительность своего секретаря.

– Хорошо, жду доклада через два дня. От всех прочих дел на это время Вы освобождены. Разумеется, всё должно быть в строжайшем секрете.

– Разумеется, гроссмейстер, – ответил Старки, взял пенал, поклонился и удалился из залы.

По истечении пары дней сэр Старки был на аудиенции у великого магистра. Он принес Пергамент и еще папку с какими-то документами.

Ля Валетт сразу заметил, что лицо Оливера, обычно бледное, было в красных прожилках волнения, стального цвета глаза, всегда холодные, были красные, веки набухли от напряженного труда.

– Доброе утро, великий магистр.

– Доброе утро, дорогой Оливер! Садитесь вот здесь у камина. Я вижу, у вас серьезные новости. Сейчас подадут горячего меда.

Сэр Оливер положил на стол магистра документы и сел к огню.

– Пергамент подлинный. Датировать его можно примерно 300–400 годами от рождества Христова. У нас в архивах есть пергамент этого же периода с таким же способом нанесения текста. Что касается самого текста, то события о кораблекрушении апостола Павла относятся к 60 году новой эры, и за большой промежуток времени в несколько поколений некоторые факты и их смысл могли быть искажены. Здесь, в папке, – мой перевод текста Пергамента и те архивные материалы, выписки из книг, что могут Вам потребоваться, сир. Кое-где я приложил свои записки, – сэр Старки сделал паузу и, когда уже встал, чтобы удалиться, добавил: – Я думаю, этот Пергамент крайне важен для Ордена и всех христиан! Свои соображения, как он увязан с историческими событиями в Византии, на Родосе и прочее я, если позволите, выскажу несколько позже. – Старки удалился с поклоном.

Гроссмейстер прочел перевод сэра Оливера. В глубокой задумчивости подошел к окну. Уже рассвело. Наверное, где-то семь утра. Он любил вставать рано и главные вопросы обдумывать утром. А уж тем более принимать важные решения. Хотелось выйти из сырого помещения (зима на Мальте влажная) в сад, но шел дождь с песком. Здесь его называли «африканским». Африка близко, и мавританский ветер сирокко нес колючий песок на Юго-Восточную Европу.

– 8 —

Новенький «уазик» Hunter преодолевал вёрсты по ухабистой дороге с легкостью пантеры, уходящей от залпа охотника. В глазах этих больших кошек не бывает страха, не бывает даже отражения того, что они могут стать добычей. Они привыкли сами быть охотниками. А увертливый и быстрый заяц рожден жить в страхе. Вот так одни довольствуются травкой, а другие ищут свежего мяса. Но азарт погони всё равно спотыкается об этот удар плети ужаса от дышащей в затылок смерти.

Андрей пребывал в благодушном состоянии – даже не просто покойном, а именно в благодушном настроении охотника, только начинающего охоту. Пока лишь поиск зверя, его норы или его тропы. Удовлетворение от заготовленных хитроумных ловушек. А может, огромная мускулистая рука Платоныча, лежащая на руле, и его рысиный взгляд, впертый в дорогу, предвещали удачу. Иришка, расположившаяся на заднем сиденье, и тихонько побрякивающие нотным строем дороги баночки с вареньем добавляли в общую, уютную мизансцену «женщину в тылу». Еще теплые, наверное, пироги Анны Никитичны звали на привал.

Молчали каждый о своем. Андрей пошел на провокацию:

– А ведь мы, Дмитрий Платонович, выехали без завтрака, и уже больше часа в дороге. Нужен привал. Что по этому поводу говорит Морской устав? – он заинтересованно посмотрел на водителя.

– Верно говоришь, Андрей Петрович. Завтрак должен быть. По положенности, – отозвался моряк. – Да и оправиться не мешает.

– По положенности, – Андрей тоже употребил это военное словечко.

– Очень изящная словесность, – хмуро вставила девушка.

– Да… – протянул Андрей, ловко парируя, – одно слово: женщина на борту.

– Что, мешает оправляться каждые полчаса? – не сдавалась девушка.

– Ладно вам, – остановил прения Платоныч. – Сейчас за пригорком будет поворот, где ровный березовый перелесок с полянками. Там и почаевничаем.

Действительно, быстро нашли сухую поляну, достали припасы еды и два термоса. Ирина на правах хозяйки расстелила какое-то покрывало, на него сверху постелила белую скатерть. Приговаривала:

– Помидоры, огурцы малосольные. – Она любовно открыла баночку с крохотными огурчиками. – Самые первые. А вот еще свежие огурчики. Яйца вареные, лук-перо, пироги. Здесь черный чай, крепкий. Это любит Платоныч. А в этом термосе – для нас с вами, Андрей Петрович, травяной, вкуснейший и в меру бодрящий. Вот влажные, вот простые салфетки.

Слова «в меру» она произнесла в наставительном тоне. Еще добавила:

– Здесь, в пластиковой коробке, есть еще бутерброды с копченой колбасой и сыром. Мы их покупали для гостя – вдруг он предпочитает эту нездоровую пищу, – бросила взгляд в сторону Андрея.

– Да ладно уж. Не нужно, я вот пирожком откушаю, – проворчал Андрей.

Мужчины «налегли» на пироги – в основном мясные – и огурчики с помидорами. Девушка «склевала» пирожок с капустой, яйцо, помидорку и два свежих огурчика.

Горка пирогов быстро «присела».

– Водитель, как рулевой на судне, должен быть сыт. Андрей Петрович тоже. Он у нас… нет, там, на Мальте, как я понимаю, будет вроде лоцмана. – Платоныч утер усы и налил себе большую кружку крепкого черного чаю.

– Как же, как же, по положенности! – Ириша засмеялась.

«Лоцман» немного смутился и даже потерял прежнюю безмятежность: он, если честно, абсолютно не представлял всей дороги и всех камней преткновения на пути. И своей задачи тоже. Но должность «лоцмана» ему понравилась. Вполне почетно.

И снова в путь. Через двадцать минут начались окраины Санкт-Петербурга. Наконец-то ехали по асфальту.

Платоныч объявил:

– Пробок вроде нет. Куда мы, принцесса? К Верочке или к Юлии Станиславовне?

– К маме. Сестренка уже отправилась на работу. У нее перед поездкой особенно много дел. Дай порулить, Платоныч.

– Нет, принцесса. Ты гонщица безбашенная. Нет. Водишь ты хорошо, но тренируйся в усадьбе, без меня. Я же даю тебе машину. Короче – не сейчас…перед дальней дорогой.

Андрею нравилось, как нежно этот суровый воин опекал свою «принцессу».

Он также понял, что Юлия Станиславовна – мама Ирины и Верочки, сноха Марии Родиславовны.

– Мы сначала к маме, Андрей Петрович. Вы сегодня остановитесь у нее, а вылетаете завтра утром. Остальное обсудим уже на Садовой. Где-то через час будем дома. – Сделала паузу. – Извините, я должна вас представить родственником Платоныча, приехавшим в Питер в командировку на пару дней… Мама, как ни странно, любит общение, живет воспоминаниями и рассказами о театре…

– Я бы мог переночевать в гостинице, – сказал Андрей.

Ирина будто не расслышала, задумавшись о чём-то.

– Еще прошу: маме ни слова о дяде, его записках и поездке на Мальту…

– Ты не волнуйся, дочка. Давай я скажу в двух словах, – вмешался Платоныч.

Он сухо, в виде рапорта, рассказал Андрею о том, что муж Марии Родиславовны преподавал основы судовождения в Кораблестроительном институте. Умер он от старости и болезни пять лет назад. Был старше своей жены на шесть лет. Их сын, отец Верочки и Иришки, окончил Высшее военно-морское училище в Ленинграде, служил командиром на подводных лодках. И однажды в походе на Средиземном море рассказал своему заму по политчасти о каких-то секретах своей семьи по… вопросу религии, что ли… Политрук доложил командованию – и мужа Юлии отправили на сушу, заниматься ремонтными работами в порту. Тот начал пить, попал в «дурку» и умер там десять лет назад. Юлия – актриса, служила в различных театрах Питера. Сейчас не играет – подрабатывает в театральных студиях и с удовольствием занимается внуком, сыном Веры. Ему шестнадцать, зовут Павел. И живет с бабушкой. После смерти мужа Юлия, и так-то чересчур впечатлительная дама (актриса!), долго была в депрессии и попросила отдать ей на воспитание внука. Иришка согласилась.

– И еще, – Платоныч сделал паузу, – Юлия винит… в каком-то смысле… в том, что муж увлекся «религией», Марию Родиславовну и Натаныча. Поэтому ты, Андрей, мой родич в командировке.

– Достаточно, Платоныч, – вмешалась девушка. – Кстати, если вам захочется побывать на могиле дяди Гриши, то он, как и все наши родные, похоронен на лютеранском Смоленском кладбище на Васильевском острове.

– Обязательно, – отозвался Андрей Петрович.

Минут десять ехали молча. Раздался звонок на Иринин сотовый. Звонила Вера. В какой-то момент разговора Андрей увидел в зеркале растерянный взгляд девушки, направленный на него.

– …Нет, это совершенно бесцеремонно, Вера… Ну хорошо, только предложи это сама… Я дам ему телефон… – Слышны были обрывки фраз телефонного разговора.

Она хмуро отдала телефон в руки Андрею.

– Доброе утро, Андрей Петрович, – сказала Вера. – Я сейчас на работе. Давайте мы с вами встретимся в районе Казанского собора в 17:00 у памятника Барклаю-де-Толли. Предлагаю вам купить путеводители по Мальте и Сицилии – погуляйте и почитайте. Погода великолепная! И еще: взяли ли вы свою повесть? Не забудьте, пожалуйста. Да, передал ли вам Платоныч трость? Погуляйте с ней сегодня, чтобы привыкнуть. – Пауза. – И главное: наша поездка может иметь некоторое осложнение. Об этом при встрече. – Снова пауза. – Не сочтите мою просьбу бестактной, но вам необходимо приобрести во внешности европейский лоск. Это вопрос дипломатического протокола, и расходы отнесем в графу «представительские». Хотите – сами зайдите в магазины, но лучше, если вас сопроводит Иришка… А еще лучше – подождите встречи со мной. Удачи!

Андрей передал телефон девушке обратно.

– Да-а-а, – протянул он, – опять загадки: Сицилия, трость, европейские штаны… Поездка, надо полагать, не будет томной…

– О, это уж точно! У моей сестрицы авантюрный характер! Как и у дяди… Что касается ваших нарядов – меня увольте! Я плохо разбираюсь «в тряпках» и ненавижу ходить по магазинам. Это по Верочкиной части – она штучка столичная. Увидите сами… И по ресторанам вас затаскает…

Платоныч притормозил. Он был опять хмур: ему не нравились «загадки».

– Я забыл отдать вам трость. – Он вышел из машины, открыл багажник, достал трость. – Вот, изготовлено мною по рисунку и объяснениями Веры Яновны. – Посмотрел тревожно на Ирину: – А ты, дочка, не врешь, что едешь отдыхать?

– Ой, Платоныч, не нуди!

Платоныч отдал трость Андрею, сел за руль, и тронулись дальше. Андрей с большим интересом рассматривал предмет. Мордочка Иришки тоже высунулась над его левым плечом.

– Какая красивая! – искренне вскрикнула девушка.

– Палка крепкая, не переживай. – Польщенный похвалой Платоныч любовно коснулся трости. – Вся длинная часть из вишни, на ее конце – титановая трубка с резиновым «набалдашником». Внутри трубки есть резьба. В нее можно навернуть при необходимости вот это. – Он достал из «бардачка» две титановые треугольные пирамидки, удлиненные, высотой примерно 15 см, и тоже с резьбой в основании. – Это нужно положить в какую-нибудь фабричную коробку с толстой фольгой… Таможня «даст добро»! – Старый «морской волк» имел опыт мелкой контрабанды. – Эх, бывало, я этой принцессе, – он посмотрел на Ирину, – когда ей годика не было, привозил из «загранки» коробки с молочной смесью, добрые такие коробки с фольгой…

– Почему же, Ирина, вы не всосали с молоком Платоныча любви к буржуазному «шопингу»? – улыбнулся Андрей.

Та засмеялась в ответ.

– С ручкой пришлось повозиться, чтобы придать форму по рисунку. Вымачивал, под прессом высушивал… На конце ручки тоже титановая трубка с теми же… «трансформерами», – закончил моряк-умелец.

Вещь была очень качественная и даже стильная. Титановые части были с красивым рисунком гравировки, деревянные покрыты темно-вишневым лаком, подпаленные тоже художественно, с помощью паяльника. Андрей пожал руку мужчине, искренне поблагодарил, Иришка погладила Платоныча по жесткой седой щетине затылка.

Но вот предназначение этого предмета Андрей не очень понимал. Явно двойное. С одной стороны, это некая опора и орудие. И даже оружие. С другой, это – «скипетр фараона». Но что вкладывала в эту форму египетская эзотерическая традиция, он не помнил.

– Сорвешь колосок – найдешь тропинку в поле. Возьмешь посох – уйдешь по горной тропе, – вдруг проговорил Андрей.

– Вы что, увлекаетесь японской поэзией – хокку? – удивилась Ирина. – Какой прелестный стих, где-то я слышала его!

– Да нет, это у меня само как-то сейчас… сочинилось, – задумчиво сказал Андрей.

– Эх, к вашим талантам добавить европейские наряды – это что-то! А вот как вас подстричь – я знаю! Тут могу помочь. Там на юге жарко.

Андрей промолчал. Он рассеянно смотрел в окно и о чём-то размышлял. О чём? О пальчиках?

А вот и Нева! Мост Александра Невского, улица Марата, Гороховая и, наконец, Садовая. У Андрея защемило сердце. Сколько воспоминаний… Даже запах той белой ночи, того мокрого асфальта он отчетливо помнил! У него была отличная память… Вспомнил жену. Когда он, бывало, в приподнятом настроении заговаривал с ней о тех счастливых местах, минутах их первых радостных супружеских лет, его обжигала та непамятливость, а порой и раздражительность, на которые он натыкался… А у него вот отличная, просто такая память – на двоих хватит!

Платоныч заехал в Мучной переулок. Опять кольнуло. Совпадение? Знак? Они с женой снимали здесь комнату в их медовый месяц. Нет, медовую неделю.

Остановились, вышли, выгрузили багаж.

– Платоныч, дорогой, отвези эту сумку с банками сестренке домой, ключи у тебя есть. Да, Андрей Петрович, положите, пожалуйста, в сумку вашу повесть. А мы с «командировочным» зайдем ненадолго к маме, потом в парикмахерскую, потом я к подружке, Андрей Петрович – на задание. Я ночую у сестры, завтра утром заберешь сначала «родственника» отсюда, потом нас с Верой, увезешь в аэропорт, ну а потом – домой, в усадьбу. Да, и не забудь, что бабуля просила привезти булочки с маком, и…

– Да всё я помню! Всё будет четко, по-флотски. Я до утра к старому другу… ну, ты знаешь его. Вспомним портовых девчонок! – шутил моряк в предвкушении доброй встречи.

– Знаю, знаю… Но не как однажды зимой… В семь у Веры.

– Обижаешь, принцесса! Тогда ведь как раз канун Дня защитника Отечества был. Грех было не отметить, – буркнул защитник Отечества.

– Ну всё, пока. – Она в знак доброго расположения приобняла Платоныча, и тот уехал.

– 9 —

Андрей с девушкой поднялись в квартиру. Иришка открыла дверь своим ключом. Их встретила Юлия Станиславовна – высокая светловолосая женщина с приветливой улыбкой. Мама и дочка обнялись и расцеловались. Ирина представила Андрея, изложила его «легенду».

«А ведь соврала и глазом не моргнула! – подумал мужчина про девушку. – Ангел, небесное создание».

– Садитесь завтракать, дорогие! Вы, Андрей Петрович, бывали в Петербурге раньше? Мы с Иришкой могли бы после вашей работы погулять вместе, сходить в театр. Какой театральный жанр вы предпочитаете? – и она еще пару минут рекламировала интересные театральные постановки.

«Точно любит общение! – вспомнил Андрей слова Ирины. – И театр. Вечером мне достанется!»

– Да, я бывал в Ленинграде частенько. А погулять вряд ли получится. Очень много работы… и допоздна… – вымучивал слова «конспиратор».

– Не беспокойтесь. Мы, театральные люди, привыкли ложиться спать за полночь… – весело и шумно говорила хозяйка, накрывая на стол.

– Мамуля, не хлопочи, нам надо убегать уже. Я к тебе сегодня загляну еще, часа в три-четыре ты будешь дома? А сейчас мне нужно срочно повидаться с Соней. Ночую сегодня у Веры, она редактирует новую книгу – ей нужна помощь. А завтра у тебя.

Соня – видимо, подружка, и это – единственный кусочек правды во всём эпизоде встречи! Какие-то сложности были в отношениях матери и дочери… Мать как-то виновато опустила глаза и закивала головой.

– Ах, да. Вот гостинцы вам с Пашулей от Анны Никитичны. Кстати, где Пашка?

– Спасибо. Павел в гимназии. А к двум часам я буду дома. Схожу ненадолго на репетицию в студию и вернусь. Какой замечательный получается спектакль! Мольер! Ребята очень стараются. И заинтересованы. Мы нашли уже несколько площадок для показа: вот Дом культуры на «Фрунзенской»… – она торопилась рассказать дочери многое.

Дочь торопилась.

– Мама, потом! – уже с укором сказала дочь.

– Ах, да! Извините меня, болтушку! – В руках женщины нервно застучали друг о друга сахарница и заварочный чайник.

Тому сахару и тому чаю не суждено было соединиться в чашке ароматного напитка, дарящего тепло и уют. И понимание.

Андрей и Ирина вышли на улицу и направились по Садовой в сторону Невского. Мужчина весело помахивал тростью, изредка опуская ее на асфальт. Трость ему нравилась.

– «Очки дворнику были не нужны, но он к ним привык и носил с удовольствием», – девушка на память процитировала «Двенадцать стульев».

На Невском Ирина посмотрела на часы, потом виновато на Андрея и сказала:

– Извините меня, Андрей Петрович, но уже начало двенадцатого – я не могу вас более сопровождать… Мне нужно повидать Соню, мою подругу. Я ей обещала…

– Вы и мне обещали сводить меня на «холю ногтей и одулянсион», – грустно процитировал классиков Андрей. – В парикмахерскую.

– У Сони неделю назад был день рождения. Да и не виделись мы с рождественских каникул – с тех пор как она приезжала к нам в усадьбу. Кстати, она работает редактором в журнале «Нева». Может быть, по приезде с Мальты заглянем к ней – отдадите свою повесть. Я могу поговорить об этом сегодня. Она отличный филолог и тонкого восприятия человек.

– Ради бога, избавьте, ради бога! – нервно отрезал Андрей. Потом мягче: – Может быть, позже…

Он припомнил опыт общения с редактором в своем университете. Редактирование научных сборников и учебных пособий по истории особенно не занозило душу Андрея, но однажды он доверил одной дамочке-редактору свою повесть о Св. Павле, по неопытности не оговорив условия: только корректура! Андрей полагал, что, поскольку расходы на редактирование и издание он оплачивает за свой счет, то к рукописи отнесутся доброжелательно. Произошло обратное: целые абзацы были так «переписаны», что ушли из повести «кровь» автора, его стиль, его юмор, где-то даже смысл поменялся. Он брезгливо бросил эту «редакцию» в печь! Чужое! Андрей Петрович доверил ключи от своей «творческой лаборатории» (она выспрашивала: что да как…), а дамочка сделала там свою «лабораторную работу» – бездарную, школьную.

– Я вижу, задела что-то болезненное, – встревожилась девушка.

– Ничего особенного, – закончил тему мужчина, проделав в воздухе удар тростью, как саблей, и поставив ее, как «точку», на землю. – Авторская гордыня.

– Вы перейдите на противоположную сторону проспекта и идите в сторону площади Восстания. Попадутся и парикмахерские, и книжные лавки, и магазины одежды. Да вот хоть «Гостиный двор». Но… мой совет: сестра забракует ваши новые наряды. Лучше купите вместе с ней!

– Хорошо, Ирина, я последую вашему совету.

– С Верой у вас встреча в пять. Магазины-рестораны часа два-три. В семь я позвоню. До встречи и удачи! – девушка скрылась в метро.

Андрей следовал намеченному топографическому плану. Вот салон-парикмахерская. Присел за столик в фойе, полистал журналы – пустые, глянцевые. Его быстро пригласили в зал. Парикмахерша оказалась молоденькой симпатичной девушкой. Она весело поддерживала болтовню Андрея, рассказывала ему, что она с Украины, что в Питере второй год. Мужчина попросил изменить его закадычную «канадку» на что-то «джеймсбондовское» – как в тех журналах в фойе. Свою просьбу он подкрепил сказкой о том, что по секретному заданию отправляется на Мальту «спасать мир», что в трости у него заряд специальных ядерных мини-боеголовок. На вопрос девушки, подстричь ли брови, Андрей воскликнул:

– Что вы! Ни в коем случае! В славянской мифологии «космы», а особенно брови, – это связь с космосом, а у меня, как у спецагента, тем более!

Он так убедительно и «на серьезе» трепался, что хохлушка выпучила на него свои голубые наивные глаза и выдохнула шепотом:

– Правда?

Из салона мужчина вышел бодрым шагом и продолжил прогулку по Невскому эдаким «гоголем», но осторожно опираясь на трость, будто уверовав, что там и впрямь жуткие боеголовки.

Несмотря на то что часть своих косм он «отринул о земь», душа его была настолько открыта, что Космос помог ему, и в первом же книжном магазине он купил путеводитель по Мальте. А вот по Сицилии не было. Неудачу Андрей отнес на счет того, что этот остров всплыл на повестку дня только утром и сознание не успело сделать правильного «запроса» туда, на самый верх, в Бесконечность.

Мужчина вспомнил себя подростком. Он любил тогда читать классические рыцарские романы. Поэтика Вальтера Скотта с его описанием старинных суровых зубчатых замков на холмах Англии и Шотландии. Странствующие рыцари – не путешествующие, а именно странствующие!

Об Ордене рыцарей-иоаннитов – этом самом аристократическом, самом могущественном и самом таинственном из европейских рыцарских орденов – Андрей помнил самые краткие исторические сведения. Он помнил, в частности, что названия «Мальтийский орден», «Мальтийский крест» отражали лишь часть истории существования Ордена со времени их заселения на Мальте. Помнил и скудные факты о Великой осаде да краткий период в жизни Павла I, связанный с его избранием великим магистром.

Наш герой свернул в тихую улочку, нашел кафешку, сел за столик на улице в тенечке, заказал американо и минералку и начал жадно читать брошюру.

Путеводитель был посвящен, конечно, не рыцарям, а истории, культуре Мальты и отчасти – туристическим радостям: отдых, покупки, еда. Но именно страницы, связанные с историей и культурой, насыщены интересным текстом со схемами и фотографиями. Эти страницы нужно зафиксировать в памяти прежде всего. Андрей Петрович привык за многие годы в своей профессии к необходимости системных знаний. Увлекательное чтение заняло час, после чего мужчина неспешно добрел до маленького сквера неподалеку и снова присел. Вспомнил, что еще в усадьбе Ирина «закачала» в планшет фильм об истории ордена рыцарей-иоаннитов. Андрей убрал путеводитель в сумку, достал планшет.

«Рыцарей изначально, на заре XII века, называли рыцарями-иоаннитами (покровителем их был Св. Иоанн Иерусалимский). Далее их называли чаще “рыцари-госпитальеры”, и покровитель приобрел имя Иоанна Крестителя. Уже затем в разное время – “рыцари Кипра”, “рыцари Родоса” и уж потом “Мальтийские” по мере их переселения».

«Название “рыцари-госпитальеры” наиболее точно выражает суть их монашеского служения: лечение паломников, прибывавших в Иерусалим. Но затем рыцари стали и охранять паломников, носить оружие, строить флот».

«Госпитали на высочайшем уровне, всё лучшее брали из европейской и особенно из сильной медицины Востока».

«Обеты, которые предусматривались для рыцарей, были воистину монашеские: послушание, благочестие, нестяжательство, личная бедность, безбрачие».

«Короли и прочая европейская знать давали Ордену деньги, угодья, замки. По всей Европе создавались приорства, командорства. Римский Папа признавал великого магистра свободным князем и духовным руководителем Ордена, Папа утверждал избранного нового магистра, и тот подчинялся только Папе».

Воображение Андрея рисовало яркие картины этого забытого прошлого. «Белый» шум, исходящий с улицы, абсолютно не мешал. Андрей со студенческих лет любил работать не в уединении. Хотя в последние пять лет его одинокой жизни внешний покой был необходим для внутреннего. И мил сердцу!

Он настолько увлекся фильмом, что только привычка устанавливать будильник на сотовом телефоне вернула его в реальность. Пора к Казанскому собору. От долгого сидения разболелись колени, и, не полагаясь на трость (которую чуть было не забыл), он сел в троллейбус и проехал пару остановок.

Нагретый за полуденные часы асфальт теперь держал над своей поверхностью душный слой задымленного воздуха. От этого воздуха и долгого чтения и просмотра фильма разболелась еще и голова, и хотелось быстрее укрыться в каком-нибудь прохладном местечке. И в размышлениях о том, что нужно обязательно купить светлую легкую соломенную шляпу, Андрей добрел до памятника герою Отечественной войны 1812 года и уныло встал в его тени, опершись на трость.

Посмотрел на часы: 16:55. Через десять минут раздался звонок.

– Андрей Петрович, вы где? – звонила Вера Яновна.

– Да вот, у памятника фельдмаршалу.

– Какому фельдмаршалу? Барклаю-де-Толли?

Андрей поднял глаза и в ужасе узнал Кутузова!

– Кутузову… Извините… – ему было крайне стыдно. Мужчина, историк, доцент, пришел на «первое свидание»!

– А, вот вижу, узнала по трости. Иду к вам.

К Андрею Петровичу легким летящим шагом приблизилась стройная молодая женщина. «Какая красавица!» – подумал Андрей и раскрыл глаза пошире. Головная боль вмиг прошла. «И светская львица, аристократка – это за версту видно».

– Я Вера, – она подала узкую ладошку, – а вас, Андрей Петрович, отныне я буду величать фельдмаршалом! – и засмеялась. – Ничего, не смущайтесь.

– Добрый день, Вера Яновна, я, наверное, зачитался и перегрелся. – Он повертел в руках путеводитель.

– Вот, молодец, купили, – она взяла в руки книжечку. – Отлично, у меня такая же. А про Сицилию?

– Не было. – Мужчина неприлично внимательно и вдохновленно всматривался в лицо Веры.

– Ничего, «Сицилия» у меня тоже есть. Просто удобнее иметь каждому. – Она бросила короткий и тоже внимательный взгляд на Андрея. – Что вы такое увидели на моем лице?

– Вы очень… – он запнулся, – очень похожи на одну женщину.

– Какую? Нет, продолжайте, пожалуйста, фельдмаршал! Мне интересно знать!

Похожесть сумок для дам является темой острой, а уж лица – тем более. Большая опасность, Андрюша! Фу, медведь неуклюжий!

– Я недавно по телевизору смотрел «Игру в бисер», тема была «Ромео и Джульетта» Шекспира. Среди приглашенных литераторов была одна сотрудница журнала «Вопросы литературы» – Елена. Мне… я… мне запомнилось ее лицо.

– Понравилось, хотите сказать, – не отставала женщина. – Что, понравилось?

– Да, – честно признался мужчина.

– Красивая? – напирала Вера.

– Очень необычное лицо, очень притягивающее.

– Очень любопытно. Раньше мужчины сравнивали мое лицо с ликом Марии Магдалины, английских королев позднего Ренессанса, наконец. – Женщина рассмеялась. – «Вопросы литературы» тоже ничего. Я же бабулина внучка!

– Да-да, именно так… английских королев, – довольно пылко подтвердил доцент истории.

– Хорошо, поскольку вы говорите о лице этой Елены Прекрасной с таким искренним чувством, я отнесу сравнение на счет комплимента. Хотя… хотя лучше было бы сказать в мой непосредственный адрес…

– Я еще успею, – он смутился вновь.

Вера взяла Андрея под руку.

– Я голодна, а вы?

Тот только что сообразил, что ничего не ел с самого утра.

– Давайте обойдем Казанский – там в двух шагах замечательный и модный ресторан «Рибай».

Парочка прошла мимо памятника Барклаю-де-Толли. Мужчина поднял голову: что-то смутно шевельнулось в сознании… Князь посмотрел вниз, кивнул. «Фу ты! Это от духоты, – подумал Андрей. – А может, он подсказал мне нечто, скрытое пока от яви? Да ладно, пустяки, – уже весело рассуждал он, – у одного фельдмаршала всегда есть что сказать другому».

Ресторан и правда был хорош! Они прошли через зал на террасу, где было уютно и прохладно, и сели за столик. В зале мужчина обратил внимание на «фишку»: под музыкальный аккомпанемент официанты, молоденькие парни и девушки в клетчатых униформах, двумя рядами с подносами танцевали, разнося еду. Классно, слаженно!

Быстро подошел мальчик-официант, благородством внешности напоминающий дворцового пажа. Подал меню. Ирина отложила его.

– Не уходите, мы готовы сделать заказ. Вы разрешите, Андрей, предложить вам ужин на мой вкус?

Тот кивнул. И спросил официанта:

– А шеф-повар с поварятами также танцуют у плиты?

– Конечно, – засмеялся мальчик. – Только у них «латина»: румба, когда готовят горячее…

– Милый дружочек, – прервала его женщина, – пожалуйста, побыстрей: нас ждут в мэрии. Две солянки, два стейка и бутылочку белого сухого тосканского вина.

«Дружочек» поклонился и убежал.

– Про мэрию вы серьезно?

– Как вы про танцующего шеф-повара. Так есть же «волшебные» слова: «пожалуйста», «спасибо», «мэрия», наконец. Мы и правда спешим. Я отлучусь на пару минут – «попудрю носик».

– Я тоже – «почищу перышки».

– Вот-вот, нужно успеть купить вам «другие перышки». Трость! – указала она пальцем, когда он уже чуть не ушел без нее.

– Ох, конечно, я полюбил вашу трость с первого взгляда.

– Заметно.

Когда Андрей вернулся, Вера стояла поодаль и с кем-то разговаривала по телефону. Андрей рассматривал ее.

Короткие рыжеватые тонкие волосы. Прическа – «каре» с подвернутыми к шее кончиками волос. Шея высокая, с отчетливыми голубыми жилками на белой коже. Нос прямой, чуть горбинкой. Щёки немножко скуластые, ноздри и щёки иногда слегка подрагивали, как у породистого скакуна. Все эти «чуть» и создавали особый шарм. Но больше всего завораживали глаза! Редкие глаза! «Изюминка»! Большие, серо-голубые, но очень яркие. Чуть выпуклые, в которых то горячо вспыхивали, то тихонько мерцали серебристо-холодные огонечки. Рот маленький, с красивым изгибом губ, который сочетал в себе и пресловутый «бантик», и вздернутые кверху уголки. Манера разговора была в большей мере медлительной и тихой – как бы задумчиво и неохотно произносились короткие реплики. Иногда эмоциональная подоплека реплик становилась выразительной – и об этом сразу давали знать и дрожание щек, и подрагивание ноздрей. Заметно было также, что в спокойном, задумчивом состоянии глаза ее были полуприкрыты. Но вдруг, раз – и вспыхивали, как у прожектора, с которого сорвали заслонку. И еще одна прелестная черточка: Вера, в моменты, когда разговор приносил ей удовлетворение, вытягивала губки, быстро и кратко, как будто целовала пролетающую бабочку.

Андрею нужно было остудить фантазию, и, как обычно, он резко «приземлял» ее: «Просто переполнена изюма. Не женщина, а “ромовая баба!” Как в детстве: свежая, теплая, источающая сладкий, липкий медовый сок и запах».

Наш герой всё-таки «плыл»… Да и немудрено!

Телефонный разговор затягивался. Но наконец женщина присела за столик, подняла свой бокал.

– За знакомство, Андрей! Предлагаю перейти на «ты». Это для дела. Объясню чуть позже.

– Хотя и не выполнен весь церемониальный порядок, соглашусь с тобой, Вера.

Они выпили по полбокала.

– Какой порядок? Что ты имеешь в виду? – лукавила женщина.

– А поцелуй-то? – хитрил мужчина.

– Ах, боже мой! В тебе столько юношеского! За это поцелую.

Вера встала и подошла к Андрею. Тот тоже встал, и они расцеловались в щёки.

– А в тебе, милая Верочка, столько привлекательного! А в нашем путешествии столько увлекательного и загадочного! За удачу!

– «В чарку с вином, ласточки, не уроните комок глины!» – добавила Вера известное хокку.

Поужинали и вышли на улицу.

– Сейчас мы направимся за нарядами для тебя. Мужчины не любят бывать в магазинах, но всё произойдет быстро – ты и не заметишь.

Так обещают стоматологи, собираясь удалить больной зуб.

– Тут недалеко припаркована моя машина, и я знаю один замечательный бутик мужской одежды.

При слове «бутик» у Андрея и вправду заболели зубы. Он скромный.

– 10 —

Они подошли к ярко-красному кабриолету. Зубная боль усилилась. Вера жестом пригласила Андрея в машину. Тот никогда не ездил в таких шикарных машинах с такими интересными женщинами. Женщина набрала чересчур большую, как показалось ему, скорость, и он пригнул голову. «Да, – подумал, – права Ирина. Роковая женщина. Надо держаться, надо привыкнуть». Чтобы «упростить выражение», как говорят математики, он поднял трость вертикально, как флагшток, и громко запел: «А ну-ка, песню нам пропой веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер, моря и горы мы обшарим вокруг Мальты, найдем все клады, что зарыты там».

«Роковая» женщина послала ему воздушный поцелуй. Андрею стало легко с Верочкой. У этой чаровницы было чувство юмора, а это важно и в деле, и в любви, и вообще, в жизни. Сам он умел быстро попадать в «свою тарелку» в любой, достаточно доброжелательной компании.

– Ты не боишься сквозняка? Поёшь во всё горло!

– Нет, я боюсь собственной «ветрености». С тобой.

– Да чего там бояться: повеет холодом – сбросим газ.

«Она еще и умница! Остроумные женщины – такая редкость! Это уже не изюм. А какой-то рахат-лукум».

И белое сухое тосканское вино нужно человечеству.

Остановились у магазина с нескромным названием «Эгоист». Вера Яновна посмотрела в зеркало, поправила прическу, брызнула на себя духами, и парочка вошла в магазин. При этом женщина сама уверенно и спокойно распахнула дверь, с прямой спиной, взглядом царицы и походкой «от бедра», вошла первой. Мужчина в подражание ей тоже поправил свою «джеймсбондовскую» прическу, сделал холодно-равнодушное выражение лица и, придерживая тростью дверь, вошел в этот ковчег эгоизма и респектабельности.

Внутри оказалось довольно просторно и работал кондиционер. Вещей, казалось, было немного. Кое-где элегантно располагались манекены, полки и вешалки с немногочисленными брюками, рубашками… и всякая мелочь: сумки, ремни, запонки и пр. Больше всего места в центре зала занимали четыре кожаных огромных кресла и столик между ними.

К гостям мгновенно подошла ухоженная дама лет сорока, за руку поздоровалась с Верой (видимо, они были знакомы), кивнула Андрею и коротко профессиональным взглядом посмотрела на мужчину сверху вниз.

Вера перебросилась с ней несколькими фразами в сторонке и села в кресло. Откуда-то выпорхнули три девицы. Одна выкатила тележку с напитками, фруктами, конфетами и подвезла к гостье. Две другие, модельной внешности, в коротеньких черных юбочках и прозрачных белых блузках, обступили Андрея. Тот насторожился.

– Мои девочки всё сделают в лучшем виде! – приободрила его дама.

Девочки смотрели на мужчину как на родного. Опытными, ловкими движениями они снимали мерки во всех местах. Верхние пуговицы их блузок как-то сами расстегнулись, и оттуда выглядывали «прелести» в кружевных черных бюстгальтерах. Эти манипуляции порхающих возле мужчины женских ручек, колыхание их волос возле его лица, витающий в воздухе дорогой парфюм погружали в тот эдем, в котором знали толк искусные гетеры в Древней Греции или куртизанки в Венеции.

Вера смотрела на него иронично, с «пониманием». Девушки принялись носить коробки, появляясь из-за занавески, как волшебницы. Сначала содержание коробок показывали Вере Яновне, попросив Андрея присесть. Та что-то одобряла и откладывала, что-то браковала. Между этим, видимо, привычным для нее занятием, она шепнула Андрею:

– Ты, фельдмаршал, чего стоял как вкопанный, как шест… Нет, как памятник Кутузову?

– Я ловил кайф, Снежная Королева, – буркнул мужчина.

Затем он примерял одно, другое, третье… Всё это – под контролем четырех пар внимательных женских глаз.

Когда алмазные глаза Снежной Королевы загорались огоньком, он радовался: дает добро. Туфли, шляпу, сумку, ремень и бельё мужчине позволили выбрать самому. Андрей надел новое облачение, старые вещи уложил в сумку, и парочка вышла из магазина, держа в руках еще четыре фирменных пакета с обновками.

– Старую одежду и кроссовки не выбрасывай – пригодятся, – задумчиво сказала Вера и хотела добавить что-то еще, но у нее раздался звонок. – Да, Иришка, мы будем через полчаса на Кронверкской набережной на нашем месте. Возьми такси и подъезжай. Целую. – И вновь обратилась к Андрею: – Сейчас около восьми, давай поедем покатаемся на катере, там и поговорим о деле. Владелец катера – мой знакомый, он будет нас ждать в условленном месте. И сестренка подъедет туда.

Вера припарковала машину, и они прошли к причалу. Катерок с улыбчивым молодым человеком, владельцем и командиром катера, был уже на месте.

– Добрый вечер, Вера Яновна, – парень кивнул Андрею, – я на пять минут до киоска – куплю воды, мороженое. Проходите на борт.

– Привет, Вадик, хорошо. Мы с Андреем Петровичем посидим, подождем сестру.

Когда парень ушел, она добавила:

– Он работал у нас раньше в институте. Золотые руки. Мог починить любую оргтехнику и любую столярную работу сделать! Но заработки лаборанта мизерны. Вот и прикупил старую посудину, отремонтировал. Видите, какая отделка? Теперь от клиентов, даже иностранцев, отбоя нет. Я сделала заказ на два часа.

Подошел Вадик, и Ирина подъехала. Парень ушел к себе в рубку, гости удобно расположились на палубе, и катерок отчалил. Какая прелесть – свежий ветерок после городской суеты! Неспешное скольжение по водной глади давало возможность отдохнуть и глазам, и сердцу, и уму.

Ирина внимательно рассматривала преображенного Андрея Петровича.

– Как тебе? – гордо опросила ее сестра, заметив взгляды девушки.

Та подняла большой палец вверх и воскликнула:

– Просто не Андрей Петрович, а Адриано Челентано!

Польщенный мужчина приподнялся и сносно изобразил танцующего Челентано, закручивая свое тело винтом, опираясь на трость и надвигая на лоб новую шикарную соломенную шляпу.

– Класс! – теперь Вера подняла большой палец вверх. – И всё-таки пора поговорить о делах. Позволь, Андрей, узнать чуточку о твоем семейном положении. Извини уж.

– Вы уже на «ты»? – удивилась Ирина. – Узнаю сестрицу!

– Мы уже и целовались, – трепанул мужчина.

– Успокойся, Иришка! К нашему «ты» нужно привыкнуть. Это необходимо в поездке. А брудершафт в традиции «преломления хлеба».

– Мою фамилию вы знаете: Цельнов, – начал серьезно Андрей Петрович. – Я женат, двое детей и трое внуков. А живу давно один. Достаточно?

– Мы понимаем: на тебя обрушилось много нового и неожиданного. Всё происходит быстро и сумбурно. Но поверь: так сложились обстоятельства. И мне еще нужно… знать немного о твоей семье. Наша работа и наша поездка курируется и финансируется Министерством иностранных дел. Им требуются анкеты, – серьезно сказала Вера Яновна.

– Мои студенты на обложках своих курсовых пишут: «Министерство образования». Ну, хорошо… – Андрей рассеянно смотрел на решетку Летнего сада.

Тут Ирина, чтобы, видимо, как ей неудачно показалось, смягчить «допрос», поинтересовалась:

– У вас русские корни?

– Да, – с легким раздражением ответил мужчина, – и после паузы: – Мои жена и дети живут в Америке, в Бостоне. Сначала уехал сын, ему тридцать семь. Он прекрасный программист. Сейчас у него свое дело. Женился на американке, двое внучат, мальчишек – пятнадцать и десять лет. Моя жена семь лет назад поехала помочь с внуками. У родителей-то все дела. Бизнес. Затем туда перебралась дочка. Ей тридцать. Она экономист и работает в фирме у брата. Тоже вышла замуж, но за русского, из семьи эмигрантов семидесятых. Он врач. У дочки прелестная девочка четырёх лет, моя внучка. Вот жена и нянчится то тут, то там. А видимся мы пару раз в год, в Бостоне: раз я прилетаю на Рождество или на Новый год, а раз – на чей-то день рождения.

– Еще раз извините, Андрей Петрович, за расспросы, – Вера опять сбилась на «Вы», – вы, наверное, скучаете, а мы тут…

– Ничего, всё верно. Неверно только твое «Вы», – улыбнулся наконец-то Андрей Петрович. – Теперь твоя очередь, Снежная Королева, открыть мне свои секреты… не личные, а эти вот «международные», из Министерства.

– Очень подходит тебе: Снежная Королева, – завистливо вставила Ириша. – Я только Принцесса у Платоныча.

Вера Яновна не среагировала на слова сестры и серьезно, глядя в глаза мужчины, начала:

– Нам предстоит далеко не курсовая работа. Ты, Андрей, умеешь Видеть Слово Знака. Я кое-что смыслю в словах и в знаках. С завтрашнего дня ты – мой «муж». Мы – молодожены для внешнего мира. На время поездки.

Ирина было скорчила ироничную гримаску, но строгий взгляд Снежной Королевы остановил ее.

– Несколько дней назад мне позвонил некто Ричард, англичанин. Сказал, что он узнал из официальных источников о том, что я занимаюсь изучением архивов рыцарей-иоаннитов. Этим же занимается он. Он также знает о моем приезде на Мальту. И будет там искать встречи со мной. Может представить свои, как он выразился, должностные полномочия.

– А в чём же опасность? – не понимал Андрей.

– Давайте по порядку. Мальтийские острова – британская колония с 1813 по 1964 год. Последние великие магистры – британцы. Только в 1974 году провозглашена Независимая Республика Мальта. Немаловажно подчеркнуть, что британцы, да и мальтийцы тоже, весьма настороженно относятся к заинтересованности русских в отношении Ордена. И хотя Павел I фактически (но не в полной мере юридически) в 1798–1801 годах был великим магистром ордена иоаннитов, да еще и по просьбе самих рыцарей, спасающихся от Наполеона, отношение к нему, мягко говоря, сдержанное. Да и русских воспринимают как экспансионистов в отношении Мальты и вообще агрессивную нацию.

– Я историк, и всё это знаю. Чем нам опасен этот британец?

– Во-первых, в интонациях этого Ричарда я усмотрела большую неискренность. По разговору о предмете ясно и то, что он не ученый, использующий архивные материалы. Во-вторых, почему он не обратился ко мне через институт или Министерство? Мы не математикой занимаемся, наши исследования и материалы по ним имеют служебный, а иногда и секретный характер. Из этого я делаю вывод: у него свои, личные интересы. И он знает, что у нас с тобой, дорогой коллега, тоже! Но вот откуда он пронюхал о нашем личном интересе? Это и есть опасность!

– Это похоже на правду… Еще Екатерина Великая сказала: «Англичанка гадит», – заметил доцент истории.

– Вот именно. И еще: не нужно путать Мальтийскую Республику и современный Суверенный Мальтийский орден. Дипломатические отношения между Россией и Орденом установились лишь в 1994 году. И только в последние годы, благодаря содействию Российского культурного центра в Валетте и особенно представителю России при Суверенном Мальтийском Ордене Александру Дееву, бывшему министру культуры России, мы, архивисты, получили реальную возможность открыть взаимный доступ к Архиву внешней политики Российской империи и к Российскому государственному архиву древних актов, с одной стороны, и к спецархивам Валетты и особенно Рима – с другой. Естественно, и по периоду 1798–1803 годов в российско-мальтийских отношениях. В Национальной библиотеке Валетты большая часть архивов Ордена вообще в открытом доступе. А вот где мы, мой дорогой «внебрачный муж» еще покопаться должны, я могу сказать лишь предположительно.

Они проплывали по Крюкову каналу. Новая Голландия. Одно из самых любимых мест Андрея в Питере! Он любовался, как будто желая впитать в себя эти свисающие с влажных коричнево-грязных стен гирлянды зеленовато-бурой растительности, эту почти мистическую, диковинную красоту.

Судя по напряженно-выразительному и взволнованному виду лица мужчины, сёстры поняли, что тот ушел куда-то в себя, и молчали.

Через пять минут мрачность этого места растворилась, и они опять выплыли на светлые и широкие водные просторы.

– А можно «внебрачному мужу» высказать свои скромные догадки о том, где мы должны «покопаться»? – Лицо его стало обычным и немного задорным.

– Любопытно, – сказала молодая женщина.

– Катакомбы Св. Павла в Рабате, Катакомбы в Сиракузах и… и… еще что-то там, на Сицилии. Не ясно пока.

Обе сестры изображали классическую немую сцену.

– Как? Как это вы… то есть ты? То есть о Рабате ты прочел в путеводителе и четко проанализировал связь между Св. Павлом, легендой о змее, Укладкой и прочем? И еще удивительная интуиция! Но Сиракузы?! – глаза Веры Яновны выкатились, ноздри дрожали.

Она чуть не плакала от «фокуса». Нет, чародейства! От ее тела даже пошел жар.

– Ты читал о Сиракузах раньше?

– Нет, просто Увидел. Да не смотрите вы обе на меня как на инопланетянина! Ты же, Иришка, умеешь целительствовать, ты, Вера, просчитываешь сложнейшие комбинации, расшифровываешь самые запутанные шифры. Вот рука твоя по воле сигнала из головного мозга горячая… И мне пришел сигнал. Всё просто. Да и про Св. Павла я всё-таки книгу написал, изучал его жизнь.

– Да уж, «проще» не бывает… Я хочу… хочу… прочесть быстрей твою повесть. Мне не терпится, я вся горю! – женщина обожгла своей рукой руку Андрея.

Тут вскочила Ирина и чуть не выпала за борт:

– Вы что, собираетесь «втихаря» вести там раскопки? Вот о чём… ты, сестрица, шепталась с бабулей и дядей! Это же очень опасно! – Она переводила тревожный взгляд с Веры на Андрея и обратно. – Ну, ты-то, Вера, авантюристка безбашенная, но вы, Андрей Петрович, – солидный, уже седой совсем! В чужой стране, на Сицилии! Там мафия! Вас либо в тюрьму, либо в «дурку» отправят!

– Ну, вот тебе и на! Солидный, седой. Недавно еще я был похож на Челентано, – добродушно заметил Андрей. – «Чтобы узнать, открыта ли дверь, нужно толкнуть ее».

– Наш человек! И глаза у него молодые, с огоньком! Нормальный пират! И рыцарь! – смеялась Вера. – Не волнуйся так, девочка моя! Все операции будут в основном логические и виртуальные. Вон чего Андрей умеет проделывать! А дверь мы лишь тихонько толкнем. И не забывай: у меня есть поддержка «сверху»! Связи с дипломатами и прочее.

– … В катакомбах была или… нет, есть Пергамент или Укладка? Не ясно… Пергамент у вас? – продолжал «чревовещать» доцент. – В Пергаменте описан случай со змеей и… или идет речь об Укладке?!

– Молодец! Браво! – хлопнула в ладоши старшая сестра.

Андрей Петрович на этот раз немного лукавил: он не Видел в полном смысле своего умения. Он добавил логику и хитрости вроде «и», «или».

– У нас кусок Пергамента – наверное, его вторая часть, где идет речь об Укладке. Мы поищем другой кусок – начало текста, где предположительно идет речь о змее. А о дальнейших поисках сейчас рано говорить. Почему Пергамент порван? Кто спрятал? Где искать? Мне нужно два дня работы в архивах на Мальте. Тогда я смогу выстроить свои логические цепочки и, если повезет, что-то найти. У меня недавно вышла книжка о Мальтийском ордене и его связях с Россией. Это в определенном смысле закрытое исследование, с грифом «для служебного пользования». Я везу два экземпляра на Мальту (второй предназначен в спецархив Рима). Это по линии соглашения МИДа и Ордена. Третий прочитаешь ты, Андрей. Там всего 117 страниц, из них почти половина – приложения документов той поры. Периода 1797–1805 годов. Еще планирую в Валетте «порыться» в периоде 1530–1570 годов. Ты почитаешь и мне поможешь с архивами.

– Легко! Я люблю читать! Читаю вот пять дней запойно!

– Мы платим полновесной монетой – читаем, и с большим удовольствием, вашу повесть, – улыбалась уже Иришка.

– Но главная моя задача – изображать пылкого молодожена и отгонять тростью Ричарда? – пошутил мужчина.

– Нет, главная – Видеть! И не изображать, а проникнуться ролью молодожена по Станиславскому! – наставительно поправила молодая женщина.

– Тут по этой системе крайне важна роль партнера по сцене, т.е. «молодой жены», – благодушествовал Андрей.

– Я буду стараться. – Вере Яновне уже нравилось «играть» с Андреем.

Она сложила руки и склонилась, как восточная женщина.

– Нужны шелковые шаровары, – хохмил Андрей.

– Хорошо, что-то поищу дома, а может, куплю в Стамбуле.

Ириша опять фыркнула, но ничего не сказала.

– Что касается трости – это скипетр фараона. Она работает двояко: оказывает благотворное влияние или служит индикатором биолокации. Для работы биолокатором петля скипетра должна располагаться на ребре указательного пальца, а сам скипетр – на весу. Благотворными свойствами он обладает, если его удерживать за конец длинной части. – Вера говорила и вертела в руках трость. – Ну, и рычаг, и опора, и стукнуть больно можно. Да! Совсем забыла, – она всплеснула руками, – мне же Вадик соорудил волшебный аппарат – радиэстезический зонд. Он учился на факультете радиоэлектроники в Политехе, но с пятого курса его исключили за грубость в отношении декана. Этот декан запретил исследования по излучению знаков, нарисованных или предметов, формы знака или предмета. Я не буду вдаваться в тайны уже моих исследований. Их суть – распознавание графических форм с помощью использования «герметических знаний». Это мое «ноу-хау». А вообще, «дистантная диагностика» известна уже давно, но, как генетика и кибернетика, была вредна для советской идеологии. А сейчас от заказов отбоя нет. – Вера была горда и величава. – Ох, я принесу сейчас от Вадика воды и мороженого!

Около 23 часов Андрей был уже у Юлии Станиславовны. Вера с Ириной подбросили его до дома в Мучном, а сами уехали на Смольный проспект. Вера жила там. На прощание она пообещала Андрею после возвращения с Мальты пригласить его в гости и показать, как прекрасен вид из ее окон на Смольный монастырь в вечернем освещении.

Юлия Станиславовна начала хлопотать на кухне. Паша сидел в другой комнате за компьютером. Андрей Петрович не отказался от предложенного чая и, присев на диван, взял в руки лежавший на столике альбом. Альбом был раскрыт на странице, где располагались иллюстрация одной из любимых картин Андрея – «Странник над туманом» немецкого пейзажиста Фридриха Каспара Давида. Символизм и одиночество, характерные для полотен этого художника, легко и приятно ложились не только в приоритеты Андрея в искусстве, но и вообще в строй его души. Но почему альбом живописи в 700 страниц раскрыт именно на этой странице? Опять знак?!

Юлия Станиславовна подкатила к дивану сервировочный столик-тележку с чаем, вареньем и закусками. Услужливо постелила на колени мужчины тряпичную салфетку, проговорив:

– Вы, наверное, устали за рабочий день?

– Да, – промямлил Андрей.

– А позвольте полюбопытствовать: с чем связана ваша служба? И каковы успехи за этот день?

«Служба». Словечко театральных и военных людей. Андрей чуточку раздражился, но невежливо, право, ей было бы не спросить. А ему – не ответить. Может быть, в традиции тех, прежних женщин XIX века спрашивать за вечерним чаем мужчин об их делах, о прошедшем на службе дне.

– Да так, один… проект.

– Инженерный? Строительный? Архитектурный? А может быть, творческий?

– Да-да, еще какой творческий! – Андрея «понесло». – Наша строительная компания намерена кое-что «сотворить» на острове Сицилия. Пока будем вести геолого-разведочную работу. Местные мафиозные структуры пытаются «вставить палки в колёса» прогресса. Ну да ничего: у нас свои палки! – он приподнял грозно трость.

Впечатлительная женщина закачала головой, заморгала и проговорила полушепотом:

– Необходимо заручиться государственной поддержкой!

Андрей чуть было не брякнул, что, мол, флот уже направлен к берегам Палермо, но осекся, вспомнив про мужа Юлии. Но так как по законам жанра даже в маленькой одноактной комедии финальная мизансцена должна быть как удар литавр, мужчина проговорил со значительным видом:

– Основные мафиозные структуры под контролем наших лучших дипломатов! У них связаны руки!

– Вы знаете, у моей Веры, сестры Иришки, большие связи в дипломатических кругах! Может быть, обратиться к ней?

– Мы рассмотрим этот вопрос на следующем заседании. Спасибо за чай. Очень вкусный. Пора «бай-бай», – и зевнул.

– Вот и чай Вера достает через этих дипломатов.

«Знаю… где, – подумал про себя Андрей, вспомнив слова Марии Родиславовны. – Любовник-таможенник-контрабандист во фраке и с верительной грамотой».

– Бельё на стуле, диван можно раскинуть. Спокойной ночи! – И женщина удалилась «на цыпочках».

Мужчина устроился на диване, погасил свет. События дня вереницей парусников ускользали из сознания.

«Стро-ительная компания. Троица авантюристов! Замечательно!» – услышал сквозь дремоту Андрей голос пани Марии.

Затем образ женщины трансформировался в образ странника с картины. Тот повернулся! Когда на полотне он стоял спиной к зрителю, поза его воплощала раздумья и волю. Он не боялся ни тумана, ни бездны за краем обрыва скалы, на которой стоял, опираясь на трость. Но сейчас на его лице были неизбывная печаль и тревога: «бездна вглядывалась в него». И вдруг снова решительность во взгляде! И трость превратилась в меч! И на груди мальтийский крест! И меч был воткнутый в камень! Странник развернулся лицом к бездне и стал в дозоре!

– 11 —

Великий магистр долго стоял у окна, вглядываясь в туман, слившийся с серым небом. Море гнало волны на прибрежные камни. Те ударялись о камни, разливались пенными струями, но как только головы камней проступали над поверхностью воды, следующие удары раз за разом лохматили седые курчавые водяные пряди этих голов. Будто табун бешеных скакунов с серебряными искрящимися гривами рвался на берег. И если морды и грудь первых лошадей имели отчетливый естественный вид, то те, что следовали шеренгами сзади, напоминали сказочных северных заснеженных мамонтов. На секунду ля Валетту почудилось, что крупы этих сильных лошадей покрыты мертвыми рыцарями. Головы были опущены и руки безжизненно свисали.

«Да, – подумал гроссмейстер, – Орден в опасности». Он прочел перевод Пергамента еще раз. Сэр Старки сопровождал слова и фразы текста знаками вопроса и пометками. Чаще в тех местах, где текст на иссохшей и потрескавшейся коже был неразборчив, и смысл его неясен. Кое-где заметки выдавали собственные соображения Оливера.

Действительно, с большой вероятностью описание случая, изложенного на Пергаменте, можно было связать с кораблекрушением судна у берегов Мальты, на котором был Св. Павел, и историей со змеей. Но главным, притягивающем внимание своей таинственностью был рассказ о Черном Человеке. Он пришел, наверное, вместе со всей группой спасшихся. Черный плащ с капюшоном. Лица не видно. Когда люди начали носить хворост и складывать его для розжига костра, этот человек незаметно для всех достал какую-то Укладку золотистого цвета, проделал с ней несколько странных манипуляций и вместе с хворостом бросил в огонь содержимое Укладки. Предок женщины-мальтийки, поняв, что эти люди не пираты и не принесут ему вреда, на этот момент уже вышел из укрытия и наблюдал за всем, тоже подбрасывая хворост. Рассмотреть детали происходящего было невозможно из-за темноты. Но в свете луны он видел, как в момент бросания в костер каких-то светлых камушков Черный Человек прошептал некие слова, а из костра раздалась короткое, на миг, но режущее слух шипение. Люди находились поодаль и ничего не расслышали. И Черный Человек не обратил внимания на наблюдающего за его действиями человека. Этот наблюдающий счел разумным снова удалиться в укрытие. Черный Человек будто испарился.

После чудесного случая со «змеей», когда все удалились от костра, этот Черный Человек опять возник будто из воздуха, достал из горячих углей камушки, положил в Укладку и вновь исчез!

И уже от себя Старки записал: змея была подложена, она из Укладки, из камушков. Змея – орудие Сатаны, этого Черного Человека.

Текст перевода впечатлил гроссмейстера, но до конца поверить выводам Оливера он не мог. Сколько пергаментов с рассказами о всяких чудесах бродит по свету! Некоторые он и раньше держал в руках. Писали на них люди, а Видят ли люди Реальность?!

«А что Оливер говорил про Византию? При чём здесь Византия?» – подумал ля Валетт. «Что за бумаги в папке, которую он принес?» Нет, надо эмоциям остыть! Правильней будет погулять часок; дождь прошел. Он неспешным шагом направился в сторону форта Святого Эльма. Там полным ходом шло завершение строительства крепостных стен. Строительство города (своего города!) тоже не давало покоя. Город должен быть прекрасным! Но в первую очередь – город-крепость!

Гроссмейстер и доверял Старки, и знал его прекрасную образованность и удивительно острый аналитический ум. Но он глава могучего Ордена! Он опасался подпасть под чужое мнение, не имеет права. Ля Валетт любил дозировать информацию и терпеть не мог выслушивать чужие преждевременные выводы, а тем более советы. Он сам должен всё обдумать. И без спешки! Думать он начал издалека, с истории Византии. Среди славных и благородных дел Ордена были и черные пятна. Стыдно, что госпитальеры участвовали в финальных позорных крестовых походах против Византии. Католики-христиане убивают православных христиан. Прельстились они и островом Родос, не обращая внимания, что он – часть владений православной Византии. И Папа дал добро! Да еще по совету одного генуэзского пирата! Вот и оказались «пиратами во Христе»! И как тут не прельститься: мягкий климат, плодородная земля, один из красивейших островов – остров роз в Эгейском море. Но ведь мусульман держать в постоянном напряжении было удобно из-за выгодного расположения острова. Орден был на Родосе 214 лет! Наверное, мысли магистра перескочили на Родос потому, что земля на Мальте плохая, каменистая и малоплодородная. Приходилось даже с приезжих кораблей брать дань землей в мешках. Затем мысли перескочили на то, как рыцари укрепляли старые византийские стены на Родосе. Эти крепостные стены и фортификации были спроектированы остроумно: двойной ряд стен, крепкие двери. Мысли мешались и путались. Ля Валетт задумался о том, что на смену старинным катапультам начали приходить осадные орудия. В памяти всплыл и странный старик-грек, который бежал из падшего Константинополя на Родос и рассказывал рыцарям легенду о незапертой двери.

И собственная история госпитальеров была полна легенд. Ля Валетт вспомнил одну: о рыцаре Дьедонне де Гозоне, ставшем в 1346 году великим магистром. Этот рыцарь победил Дракона. А может быть, это была огромная змея или крокодил. Гозон отвлек чудовище гончими псами и отрубил ему голову.

Гроссмейстеру не удавалось удерживать мысли в строгом направлении. А может быть, и не надо: мыслеобразы не бывают случайны и выстроятся в строгий логический ряд в определенный момент. Этот момент должен «обустроить» в голове и сердце сам магистр.

Он принялся анализировать те события, когда крестоносцы (не только госпитальеры) проигрывали то Тимуру (Тамерлану), то арабам и туркам. Уступили Смирну, Кипр, Родос. Рыцари всегда сильно уступали в численности противнику. Их сила была в надежных крепостях и галерах. И силе духа. В морских сражениях флот иоаннитов превосходил турецкий флот. У турок были парусники. У рыцарей – галеры. Галеры не зависели от ветра, были маневренные, особенно при штиле, быстро могли набирать скорость и менять направление хода. Великий магистр с любовью посмотрел вниз на красавицы-галеры, стоявшие в бухтах вблизи строящихся фортов.

В 1480 году Родос попытался захватить Мехмед II. Ля Валетт сравнивал его с Александром Македонским: такой же бесстрашный гений полководца, та же глубочайшая образованность. И если Македонского направляла рука его учителя Аристотеля, то Мехмед II тоже, несомненно, обладал сакральными знаниями. И еще – не знающей границ кровожадностью. Гений и злодей. Не так давно, в 1453 году, он захватил Константинополь.

У турок новейшие мощные осадные орудия. 28 мая 1480 года в крепости появился перебежчик, главный эксперт по артиллерии, немец «мастер Георг». Он ходил, изучал стены крепости – и внешние, но особенно тщательно (и это было подозрительно) внутренние. Несколько рыцарей неотступно следили за ним, и когда тот начал что-то «ковырять» в засове на небольшой двери во внутренней крепостной стене, его схватили. Немец признался, что он лазутчик. Допрашивать его не стали и казнили на месте.

Ля Валетт появился на Родосе, когда туда была направлена значительная финансовая помощь от европейских государств. Прибыла на остров и военная помощь. Все понимали, что турки не оставят иоаннитов в покое.

В июне 1522 года султан Сулейман Великолепный лично возглавил войско в 200 000 человек, прибывшее на бортах 700 кораблей к берегам острова. 300 рыцарей полгода держали оборону против Османской империи. Мужество и героизм их были беспримерны, но не безграничны возможности людей. Султан предложил госпитальерам заключить мир. Условия были весьма великодушными для характера турок: все сдавшиеся рыцари с оружием, знаменами и пр. покидают остров. Без резни, без всяких препятствий.

Гроссмейстер опять вспомнил два мистических по своему характеру факта. Первый касался случая, происшедшего в 1521 году с великим магистром Филиппом Вилье де Лиль Адамом. Когда тот возвращался из Франции на Родос, случилась жуткая буря, и молния ударила в корабль. Из немногих оставшихся в живых был и де Лиль Адам, но меч, висевший у него на поясе, оказался расплавленным! И это произошло у Мальты. Помог Всевышний?!

Второму случаю ля Валетт сам был свидетелем. 1 января 1523 года рыцари оставляли Родос, и когда де Лиль Адам взошел на борт флагманского корабля «Святая Анна», судно накрыла снежная буря! Как такое могло случиться там, где не бывает снега?! Никогда!

Магистр посмотрел в небо. Уже двенадцатый час, а небо всё еще хмурилось. Но климат Мальты нравился гроссмейстеру своим нежарким летом, а дожди, тем более «африканские», были редки. Великий магистр вспомнил жаркий Триполи, где с 1546 по 1549 год он был губернатором. Город плохо укрепленный, и его пришлось в 1551 году уступить туркам.

Ля Валетт повернул обратно к своей резиденции. Тягостные и сумбурные размышления о Родосе и Триполи сменились мягкими и милыми о своем поместье в Тулузе. Став рыцарем, он ни разу не был там!

Всплыл в памяти образ одного аббата, духовного отца юного Жана. Его звали отец Бертран, он был настоятелем аббатства, находившегося недалеко от поместья. Десятилетний ля Валетт со своим другом и ровесником Гийомом дни напролет, бывало, проводили в беседах с отцом Бертраном и в библиотеке монастыря. Этот аббат, эти странные книги с Востока возбуждали сердца и умы юношей. Высказывания отца Бертрана были часто дерзкими, противоречащими тем каноническим католическим проповедям на мессах в церквях Тулузы, куда по выходным направлялись жители города. Аббат утверждал, что церковь нуждается в реформации, и что дух этой реформации уже начал распространяться по всей Европе.

Жан был прилежен в обучении богословию и наукам, однако его молодой ум искушался мудростью европейских и восточных мыслителей. Однажды он испугался, глядя на отца Бертрана, после его высказывания о том, что мир снаружи нереален, а глаза – не единственный орган зрения, и спросил:

– Отец, как относиться к словам, которые часто звучат в проповедях «не внеси в святилище Божие чуждого огня»?

– Огонь един! – воскликнул аббат.

Он был алхимиком и много работал с огнем. Он называл себя то Постигающим, то Смотрящим. На всю жизнь запомнил Жан высказывания отца Бертрана:

«Меч познания нужно воткнуть в камень истины».

«Поиск нужно начать с созерцания, отстраненности от предмета поиска. Нужно строить намерение с ощущением абсолютного покоя, не пытаясь, как платоники, искать порядок и правила. Нельзя выбраться из трясины, прилагая к ней силу!».

Ля Валетт помнил наизусть и другие мудрые высказывания аббата.

Нужен отдых. Покой, отстраненность. Он зашел в комнату, сел в кресло и начал смотреть на огонь в камине. Он медитировал; отец Бертран называл это анамнезис – воспоминания души. «Генетические» воспоминания не только его личного, но и Мирового духа.

Через двадцать минут он очнулся, открыл глаза. Магистр не достиг на этот раз полного покоя. Значит, читать бумаги из папки Старки еще не время.

Выглянуло солнце. Гроссмейстер взял любимого сокола и вышел во двор. Ля Валетт радостно, как ребенок, запустил птицу и принялся наблюдать ту нить паутины, которую в воздухе очерчивал сокол. Что было в способе дозора птицы? Если только случайный поиск, то зачем он взмывал высоко вверх и парил там? Оттуда не увидишь добычу – выгоднее было летать низко. На ум опять пришли слова аббата:

«Спрессованное в словах намерение обладает магической силой. Смотрящий получает Ключи Совпадений».

– Да-да, именно совпадений, именно ключи, – вслух проговорил ля Валетт.

Он вернулся к столу. Ему показалось, что в папке теперь меньше бумаг.

«Отлично! Промысел оставил именно то, что нужно», – улыбнулся про себя великий магистр. Пора посмотреть.

Всего два листочка, пронумерованные каким-то шифром из букв и цифр. Старинная бумага, тексты написаны от руки: один на греческом, другой на арабском языках. Второй явно более древний. Лист вырван из книги. Текст был составлен со слов свидетеля (!) с корабля, на котором Св. Павел потерпел кораблекрушение у берегов Мальты. Текст именно со слов, наверное, изменялся и переписывался много раз, но суть та же, что в Пергаменте! К листку прикреплена небольшая записка от сэра Старки, поясняющая, что листок этот из одного древнего издания, купленного Старки на базаре в Триполи в 1550 году.

Первый же, на греческом языке, Старки нашел на Родосе, когда знакомился с церковными записями в одном христианском храме. Это было изложение исповеди, которую местный священник с разрешения исповедовавшегося беженца из Византии записал и теперь показал Старки как важный документ (обычные исповеди не записывают и не хранят в церковных архивах). Этот беженец-грек был свидетелем (!) случая, когда несколько турок, оказавшиеся каким-то образом у двери-керкапорты во внутренней стене крепости, достали какой-то золотистый предмет, из которого выползла змея, проползла под дверью и открыла засов с другой стороны! Человек этот нес питьевую воду для державших оборону внешней крепостной стены. Увидев турок, он испугался и спрятался, а как только турки ворвались в Константинополь, он бежал из города. Он бродяжничал и всё рассказывал: «Дьявол! Дьявол! Я видел, как вошел в дверь Сатана!».

«Вот они, свидетели! Вот ключи совпадений!» – думал великий магистр и приказал слуге пригласить секретаря. Тот пришел еще более задумчивый, чем утром. Мешки под глазами выдавали чрезмерную усталость.

– Дорогой Оливер, вы так и не подремали сегодня утром? – сказал ля Валетт и указал рукой на кресло.

– Нет, Ваша Светлость.

Гроссмейстер не спешил с серьезным разговором и начал с отвлеченных вопросов.

– А что это за шифры на листочках из букв и цифр? – спросил великий магистр.

– В мои обязанности вашего секретаря входит не только сбережение и пополнение архива Ордена, но и систематизация всех материалов. Я разработал принципы этой систематизации и составил определенный каталог, по которому разместил тома архива. Буквы – имена событий, городов, людей, цифры – даты событий и даты поступления документа в архив. Еще в цифрах – где приобретен документ. Кто автор, ну, и т.п.

Сэр Старки говорил холодно и без эмоций. Сочетание противоположностей – умение сердцем Видеть у ля Валетта и математические точные умозаключения Оливера. Это давало возможность делать некоторые выводы. Но великий магистр не ученый, на его плечах ответственность принятия решения.

– А по какому принципу вы пополняете архив? Точнее, библиотеку? Например, почему в Триполи купили именно эту книгу, а не другую?

– Книги переписываются десятки, сотни раз, и названий – многие тысячи. А в выборе книг у меня тоже есть система. Ее трудно описать – это нечто вроде матрицы знаков. Например, восточные триграммы, египетские иероглифы. Когда мы с вами, сир, играем в шахматы, то на простом уровне используем мою систему.

– Это огромный, напряженный труд! Но почему вы не докладываете мне о своей работе?

– Наверное, потому, что всему свое время. Яблоко должно созреть, чтобы упасть с дерева. И тогда можно делать выводы: почему упало, по какому закону? А гордиться и хвастаться перед вами своей работой не считаю достойным. Я должен подчеркнуть, что я могу невольно подпасть под влияние какой-то просто сочиненной легенды, мифа, который растиражировался по книгам и по миру. Я должен точно знать Вектор Истины!

– Я прекрасно понимаю вас, друг мой! Пергамент и те листочки в папке на этом Векторе?

– Не знаю пока. Всё это подлинники, но на Векторе ли Истины? Я еще хочу поработать в библиотеке.

– Я буду участвовать в этой работе! Мне тоже нужно точно знать Вектор Истины! Прочувствовать его и умом, и сердцем!

Сэр Старки поклонился и пошел к выходу. И когда он уже взялся за дверную ручку, гроссмейстер спросил громко, чеканя слова:

– Где сейчас Укладка?

– У Сулеймана, – был ответ.

– Что может делать эта змея?

– Всё! Любое зло!

– Султан применял ее на Родосе? И такая Укладка одна?

– Не знаю, – ответил Старки и вышел медлительно, склонив голову.

– 12 —

Платоныч довез путешественников до аэропорта. Ирина взялась проводить. Уже прошли регистрацию.

– Ну что тебе, Вера, эта Мальта! Лучше бы в усадьбу поехала. Сейчас виктория поспевает… – моряк явно нервничал.

– Всё, не надо. Улыбнитесь, капитан! – Вера Яновна была на подъеме сил. – Мы с фельдмаршалом пойдем на посадку, а вы езжайте. Бабуле привет и поцелуи.

– Семь футов под килем! – Платоныч пожал руку «лоцману», обнял Веру и ушел первым.

Иришка быстро поцеловала сестру, Андрея Петровича, уже почти плача пожелала «Счастливого пути» и ушла в машину.

«Гейт» находился рядом с киоском «Пресса», и Андрей удачно приобрел путеводитель по Сицилии. «Чижик-Пыжик» нес свою службу исправно!

Объявили посадку на рейс Санкт-Петербург – Стамбул. Все четыре часа полета мужчина и женщина почти не разговаривали. Вера читала повесть Андрея, а он – ее книгу-исследование. Изредка (видимо, уже пора было конспирироваться) женщина называла мужчину «дорогой» и просила о какой-то мелочи. «Новобрачный» был галантен и ухаживал за «молодой» в меру пылко. После обеда, к которому «дорогая» не притронулась, она положила голову на плечо Андрея, и легкое ее дыхание и убаюкивающий хрупкий аромат волос заставили и Андрея заснуть последний час полета.

Аэропорт в Стамбуле, как и любая другая вещь в Стамбуле, назывался Ататюрк – президент и любимец турок. Султан, вроде наших Ленина-Сталина.

Ожидать рейса Стамбул – Валетта придется шесть с половиной часов. Ехать даже на такси в шумный восточный жаркий город путники не захотели. Регистрацию они сделали еще в Питере, поэтому сразу прошли через контроль в более уютные и прохладные залы вылета. Оба были опытны в длинных перелетах. Молодая женщина и ее кавалер нашли большое, полутемное и практически пустое кафе, заняли столик в самом дальнем от входа углу. Кондиционер рядом, на столике – лампа и свечи. Андрей сходил к буфету, принес кофе, чай, сок, воду, закуски, которые заказала спутница. Опустился в мягкое кресло, зажег свечу.

– Я два года назад летала этим маршрутом на Мальту. Конечно, обдумывая и будущую работу, и книгу, но главное – хотела, чтобы Павлик поучился в одной из международных школ, коих на Мальте достаточно. Он был со мной, две недели провел в летнем лагере, но учиться в далекой, чужой стране не пожелал. Ну и ладно. Да и знаки были против учебы здесь.

– Ты, как и Ирина, эзотерик? – спросил Андрей.

Вера Яновна рассмеялась наивности и прямолинейности вопроса, затем сосредоточилась и сказала:

– Я профессиональный, если угодно, эзотерик. Только я не ищу Шамбалу, не вслушиваюсь в «музыку сфер» и прочее. Я двадцать лет занимаюсь тайнописью, знаками тайн и тайнами знаков, учусь понимать слово в знаке и знак в слове. Естественно, за всем этим стоят вибрации космической энергии. Только я практик, и не плету паутину нитей подсознания. Это, видимо, умеешь ты. А мой метод проще: логика и расчет. Похвастаться могу лишь тем, что «матрица» у меня в голове настолько обширна, что я умею строить сотни комбинаций. Ну, как очень сильный шахматист. Хотя кое-что использую и на уровне… шаманства. Трость твоя, например.

Говорила всё это Вера Яновна «отрешенно и созерцательно», как о «рабочем моменте». Одновременно поедая бутерброд и салат. И внимательно читая Андрееву повесть. Андрей достал из сумки Бродского и начал лениво листать страницы, лишь пробегая их глазами. Он то и дело бросал взгляды на соседку. Эротическая компонента в этих взглядах хоть и была, но уступала той одухотворенности, детскости и одновременно материнству, которые излучала эта необыкновенная женщина. Ей хотелось довериться. И впрямь Мадонна и ее вечная тайна!

– Что ты читаешь? – спросила Вера.

– Бродского. О Стамбуле.

– А, это где он называет город «человеком с двухдневной щетиной с утра». Бродский не любил Стамбул – так, посетил Второй Рим, будучи выпертым из Третьего. Он любил Венецию. А Байрон любил Стамбул… – всё это женщина говорила, не отрывая глаз от повести. – Мне понравилась вот эта глава. Называется «Камень и колокол». Вот ты пишешь, что Савл в молодые годы был участником убийства первомученика Христова, Стефана, который к тому же был родственником Савла. Савл держал камень в руке, но не бросил в Стефана. А вот еще… Савл любил рассуждать: какой камень нужен… много небольших для мученической смерти… На руке Савла остался след от камня… А вот уже в образе Павла: «Пусть правая рука не знает, что делает левая». А вот еще дальше… апостол Пётр струсил и отрекся от Учителя. А Христос отреагировал словами: «На сем камне (Петре) воздвигну я церковь свою». Хороши Первоверховные апостолы: один убивает первомученика, другой отрекается. Может, Христос разуверился во всех своих учениках, и вообще в людях, и так горько сыронизировал: «на твердолобном камне»… Других не нашел…

Андрей раздраженно нахмурился и остановил Веру:

– Христос перевернул сознание в первую очередь не смиренных, а глубоких людей, противоречивых в своей гениальности. И со своими неоднозначными человеческими характерами и судьбами.

– Да-да… вот тут у тебя: Христос любил смиренного Петра, но любил не меньше и Иоанна – резкого, греховного, вооруженного мечом… Но, Андрей, Христос ведь всех призывал к кротости?

– Этим мечом Иоанн защищал Христа до последнего… – задумчиво произнес мужчина. И еще строго: – Кротость не слабость.

– А вот эта мысль замечательно глубокая: Пилат сыграл роль колокола! Этот колокольный звон пронзил сердце самого Пилата и обратил в веру тысячи… – Вера «ушла в себя» на минуту и затем резко вскинула глаза на Андрея: – Я представила Христа, вонзающего меч в камень истины…

Андрей Петрович воскликнул:

– Удивительно! Этот образ! Как многое совпадает!

– Ты о чём? – спросила женщина.

– Так, потом расскажу. Знаешь, я в какой-то момент захотел из повести сделать роман, чтобы сложные сюжетные переплетения, характеры героев были более выпуклые. С диалогами, раздумьями этих героев.

– Отличная мысль! И что?

– Раздумал… пока.

– Вернешься в усадьбу – будешь писать!

– А зачем мне возвращаться в усадьбу?

– Извини, что я вот так… Но ты талантливый и… особенный человек. Ты можешь много сделать! И… вам, то есть тебе, нужно поменять жизнь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.