Татьяна Петровна Знамеровская
Любовь и жизнь. Воспоминания. Стихи

Знамеровская Татьяна Петровна. 1930-е годы

А. В. Морозова
Искусствовед Татьяна Петровна Знамеровская: формирование личности

Со времен Джорджо Вазари историки искусства изучают не только творчество исследуемых мастеров, но и их биографии, находя в них объяснение многим событиям художественного плана. Подобный подход справедливо применить и к изучению научного наследия самих историков искусства. Дух эпохи, характер личности ученого, перипетии его жизненной судьбы могут многое объяснить в его исследованиях.

Т. П. Знамеровская (14 января 1912 – 22 августа 1977)[1] – выдающийся отечественный искусствовед, специалист по искусству Испании, Италии, Франции XV–XVIII вв. Ее перу принадлежат книги, статьи и очерки о крупнейших мастерах итальянского Ренессанса – Леонардо да Винчи, Рафаэле, Мазаччо, Мантенье; выдающихся итальянских живописцах сейченто – Сальваторе Розе, Караваджо; о столпах испанской живописи Золотого века – Рибере и Веласкесе; ею была подготовлена к печати рукопись учебного пособия о французской живописи XVII в., хранящаяся в архиве Санкт-Петербургского отделения Центрального государственного архива литературы и искусства (ЦГАЛИ)[2]; она занималась теорией искусства, разрабатывала проблемы стиля, художественного метода и направления; она была очень ярким представителем социологического научного метода в искусствоведении, с концом советской эпохи преданного анафеме, но постепенно вновь вызывающего к себе все больший интерес; в своем творчестве Т. П. Знамеровская гармонично соединила социологию искусства и формальный художественный анализ высочайшего профессионального уровня; теория искусства и история искусства в ее публикациях существуют не автономно по отношению друг к другу, но служат фундаментом и аргументацией друг для друга. У нее было много учеников, работавших и продолжающих работать над проблематикой как западноевропейского, так и русского искусства. Она, безусловно, владела педагогической методикой воспитания личностей будущих исследователей и обучения их основам профессионального мастерства искусствоведа.

Т. П. Знамеровская была очень яркой личностью и человеком необычной судьбы. Перед уходом из жизни она привела в порядок свой архив и сдала его на хранение в Ленинградское отделение ЦГАЛИ и в рукописный фонд Российской национальной библиотеки (РНБ), закрыв на 25 лет. В 2002 г. открылся доступ к этому архиву, многое из которого, несомненно, заслуживает быть опубликованным. Часть материалов была отдана на хранение ученикам, в том числе Валентину Александровичу Булкину (1937–2016), который всячески ратовал за опубликование наследия Т. П. Знамеровской. После смерти В. А. Булкина его вдова Т. Н. Ларина разрешила нам разобрать архив Т. П. Знамеровской. Воспоминания, дневники и стихи, вошедшие в подготовленную нами на основе архивных материалов книгу и касающиеся в первую очередь предков, детства и юности их автора, раскрывают пути формирования и развития личности будущего крупного ученого-искусствоведа.

Можно возразить, что воспоминания редактировались Т. П. Знамеровской в конце жизни, когда она уже выработала свои научные принципы, свое мировоззрение, на основе которого переосмыслила свою биографию. Но дело в том, что воспоминания писались Т. П. Знамеровской на основе ее детских и юношеских дневников, которые она вела с девятилетнего возраста. Их образы такие жизненные и яркие, подкрепленные хранящимися в РНБ в фонде Т. П. Знамеровской письмами Татьяны Петровны и ее адресатов и фотографиями, что веришь в документальную основу всего описываемого. Стихи, хранящиеся в ряде архивов, которые будут указаны ниже, также являются ярким подтверждением всего пережитого и виденного их автором. Мы считаем, что с полным правом можем опереться на публикуемые рукописи как на надежный источник для изучения процесса формирования личности ученого.

В числе важнейших факторов формирования личности Т. П. Знамеровской нужно выделить следующие:

1) влияние образа народа и образов представителей народа на мировоззрение ученого;

2) героика Гражданской войны, сформировавшая героико-романтическое восприятие окружающего мира; здесь же стоит отметить влияние отца – красного командира;

3) влияние матери с ее почитанием поэзии и искусства;

4) интеллектуальная среда Царского Села и Ленинграда;

5) широкий кругозор, тяга к путешествиям, воспитанные «кочевым» детством и юностью и питаемые неуемной любознательностью, возможно, полученной в наследство от деда по отцовской линии – путешественника.

Все перечисленные факторы подготовили почву для зарождения и интенсивного развития интереса к искусству, которое воспринималось и в последующем изучалось с позиций народности, демократичности и героичности далеко не только в силу установок советской науки того времени, но и, прежде всего, в силу уже заложенных в личности Т. П. Знамеровской мировоззренческих принципов, сформированных в ней ее биографией и окружением.

Проанализируем первый из выделенных факторов формирования неординарной личности ученого – назовем его фактором «народности». В настоящее время, с достаточно большой временной дистанции, использование социологического метода Т. П. Знамеровской и ее современниками-искусствоведами нам кажется конформистским приспособлением под партийные установки. Однако более пристальный анализ как в целом истории искусствоведения, так и биографий конкретных ученых, в частности Т. П. Знамеровской, показывает, что для многих из них проблема «народности» культуры и искусства была важной и органичной их миропониманию и мировоззрению. Кто-то (например, М. К. Каргер) сам был из народа, т. е. из низших слоев дореволюционного общества, кто-то (как Т. П. Знамеровская) рос в окружении представителей народа, в тесном контакте и дружбе с ними. Во многом семья Т. П. Знамеровской отошла от своего собственного класса (помещиков) и от своего сословия (дворянского), отошла сознательно, имея возможность выбора и достаточно многочисленные примеры другого решения своей судьбы в своем ближайшем окружении, отошла, видимо, в силу неверия в старые социальные ценности и, напротив, в силу веры в жизнеспособность народа. Отец Т. П. Знамеровской П. И. Знамеровский до революции хорошо продвигался по военной службе. В 1916 г. он был назначен адъютантом начальника Николаевского артиллерийского училища в Киеве. Но, видимо, полтора года, проведенные на польском фронте Первой мировой войны, показали ему изнанку старого строя. Как отмечает Т. П. Знамеровская, «о полутора годах, проведенных на фронте, папа не любил рассказывать, – воспоминания были слишком тяжкие»[3]. Соответственно, это был сделанный раз и навсегда выбор класса, власти и родины, который определил всю дальнейшую судьбу всех членов семьи Знамеровских. «Смутно помню, – пишет Татьяна Петровна, – что… нас захлестывал частично поток тех, кто с севера через Киев бежал на юг, – знакомых и бывших сослуживцев, с семьями и в одиночку мчавшихся, конечно, к белым, заходивших к нам, несомненно, склонявших и папу последовать их примеру. Папа не хотел. „Краснинка“ разрасталась; член совета солдатских депутатов, как бы они в тот период ни менялись… У него был другой план» [ЛЖ, с. 50]. И в этом выборе семья не разочаровалась, приняв как должное все связанные с ним тяготы, а последних было немало. Уже в поздние годы жизни П. И. Знамеровский, смотря кинофильм, снятый по «Хождению по мукам» А. Н. Толстого, невольно плакал, вспоминая тот период своей жизни.

В своей рукописи «Любовь и жизнь», вошедшей в данную книгу, Т. П. Знамеровская много внимания уделяет образу своей няни – простой женщины из народа. Няня (имя ее не сохранилось), видимо, была безграмотной, но обладала житейской мудростью, природным умом, сильным характером, запасом душевной щедрости и знала наизусть множество сказок, сказаний и песен. Как отмечает сама Т. П. Знамеровская, описывая «волшебные вечера» детства с няней: «Конечно, это был тот неиссякаемый запас народного творчества, который в деревне впитала ее [няни] собственная незаурядная, умная, поэтическая натура и который она теперь так щедро выливала на меня» [ЛЖ, с. 46]. Маленькая Таня была крепко привязана к своей няне, что, безусловно, не могло не повлиять в будущем на формирование романтических представлений о народе как об источнике человечности, терпения, мудрости и внутренней красоты.

Говоря о няне, нельзя не заметить, что с детства Таня во многом старалась строить свою жизнь «по Пушкину», который был одним из ее любимейших авторов. «По Пушкину» она потом влюбится в Онегина-Чахурского, «по Пушкину» признается ему первая в своем чувстве, «по Пушкину» получит отказ, «по Пушкину» дождется любви своего Онегина. Видимо, самой ей тоже было очень важно, что, как у Пушкина, и у нее была своя «Арина Родионовна», напитавшая ее «народным духом».

После смерти старой няни от «грудной жабы» мама Татьяны Петровны взяла другую няню, тоже из простолюдинок. Та стала больше няней для маленького брата Татьяны Петровны – Бори и предстает в воспоминаниях в более скептическом свете. Но и эта няня, Анюта, тоже отличалась хотя и другими, но все равно истинно народными чертами – у нее было богатырское телосложение, почти мужицкая сила и выносливость, способность и желание браться за любую, самую тяжелую и черную, работу и страстная любовь к своему питомцу Боре, ради которого она была готова чуть не жизнью пожертвовать.

Муж Татьяны Петровны Павел Сигизмундович Чахурский любил шутить, говоря, что «Танюша воспитывалась на конюшне», в связи с тем, что сама Т. П. Знамеровская часто рассказывала о своей с детства любви к лошадям и о пестовавшем ее денщике отца «Новацеке» – простом солдате, обладавшем недюжинной силой и большой добротой, позволявшей ему нянчиться с маленьким ребенком командира.

Как шутил дед Т. П. Знамеровской с отцовской стороны И. А. Знамеровский, отец у нее был «с краснинкой», и в семье еще в дореволюционные годы на детские праздники приглашались дети разных сословий. Культивировавшаяся родителями демократичность нашла выражение в дружбе четырехлетней Тани с дочерьми домашней кухарки, которые уже учились в школе и читали малышке книжки; в процессе этого чтения девочка научилась читать сама, чем несказанно удивила родителей.

С детства в Тане стихийно выработалось неуважение к сильным мира сего. Царя она представляла себе по сказкам – сказочным богатырем, а когда ее глазам явился живой Николай II, приехавший посетить Артиллерийское училище его имени в Киеве, где служил отец Татьяны Петровны, она была разочарована, увидев «маленького, невзрачного, плюгавого офицера в… артиллерийской форме, с рыжеватой бородкой» [ЛЖ, с. 47].

Отец Татьяны Петровны после революции 1917 г. переходит на сторону красных, становится красным командиром-артиллеристом, а его семья практически «вливается» в тылы армии. Во время наступления Деникина на Киев летом 1919 г. и отступления красных семья Знамеровских тоже эвакуировалась, и Татьяна Петровна описывает, как в эшелоне «один из красноармейцев на нарах очень обо мне заботился и перочинным ножом вырезал мне из кусочков дерева лодочки. Вообще это ощущение доброты ко мне, к нам, детям, меня не покидало и окрашивало теплом тревожный бег вагонов через леса» [ЛЖ, с. 67].

Видимо, традициями семьи и событиями в стране в детях воспитывалась демократичность интернационального толка. В Новозыбкове во время отступления 1919 г. семья живет в еврейской среде и чувствует ласку и доброту еврейских женщин этого провинциального еврейского местечка. Дальше – новое отступление Красной армии из Киева от белополяков, и снова в воспоминаниях смутные силуэты событий самого отступления, но «гораздо яснее обилие доброго отношения к нам, детям, со стороны разных „дядей“, вероятно, в большой степени просто красноармейцев» [ЛЖ, с. 73]. Здесь же рассказ о беззаветной преданности папе «одноногого еврея», чем-то ему обязанного. Потом – жизнь в семье украинского священника в Крутах, дружба с его сыном, и снова Киев.

Нужно заметить, что наряду с искренним восхищением душевной красотой и щедростью представителей «низших» слоев у Т. П. Знамеровской присутствует негативное отношение к мещанам, дельцам, «торгашам», заботящимся лишь о собственном процветании и благополучии, а также к дворянам, спасающим свое положение и состояние и бегущим из России. Она явно гордится тем, что многие трудности первых послереволюционных лет ей довелось испытать вместе с народом: не только отступления, разорение, но и голод, вплоть до малокровия и обмороков от недоедания. В представителях народа, в отличие от мещан и дельцов, она, напротив, склонна видеть бескорыстие, самоотверженность, альтруизм.

Военные «скитания» по Украине дали Т. П. Знамеровской уже в те детские годы панораму народной жизни; вместе с тем она с детства, направляемая мамой, пристрастилась к чтению, и перед ее глазами встал романтический литературный образ народа и народных героев. Она прочла «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя, влюбившись в Украину и малороссов после этого еще больше. С таким же романтическим пылом был воспринят и роман Д. Л. Мордовцева о Степане Разине. «Сколько я ни читала потом романов о Степане Разине, ни один не произвел на меня такого впечатления, и любовь моя к этой широкой натуре, к этому народному герою восходит именно к Мордовцеву» [ЛЖ, с. 80], – отмечает Т. П. Знамеровская.

Летом 1921 г. П. И. Знамеровский, отец Тани, был назначен командиром учебной артиллерийской батареи, и семья поселилась в деревне Поповке около Конотопа. Татьяна Петровна вспоминает, как солдаты по-товарищески, по-свойски обращались к маме, называя ее просто по имени. Она описывает, как солдат Толстиков «подошел к маме и сказал: „Слышь, Маруся, тебя командир зовет“. Это было и обычно, и просто, и для самой мамы никак не удивительно, – ведь Толстиков всем говорил „ты“, а что папа зовет маму Маруся, тоже он уже знал. Как же можно было позвать ее иначе? Прошли многие годы, и бесконечно многое изменилось, но это воспоминание осталось для меня дорогим, как и по-детски воспринятая романтика Гражданской войны, и тревожные пути ее, пройденные при штабе армии в детстве, во многом определившие мой характер и весь тонус, весь строй моей дальнейшей взрослой жизни» [ЛЖ, с. 85].

Там же, под Конотопом, Таня с родителями подружилась с двумя старушками-помещицами, одна из которых была в прошлом народоволкой. Они уделяли время не только старшим Знамеровским, но и их детям, и, возможно, именно под этим влиянием Таня увлеклась романтическими народными образами «Тараса Бульбы» Н. В. Гоголя. Она любит образы здоровые, полнокровные, жизненные, героические Пушкина, Гоголя, Сенкевича, Достоевский же с его болезненностью, изломанностью, душевной изувеченностью персонажей ее отталкивает.

В подчинении командира П. И. Знамеровского были солдаты, с которыми по порядкам того времени у него были демократичные отношения. Часть солдат живет непосредственно в доме командира, обедает с ним и его семьей за одним столом, в свободное время общается с детьми командира. Солдаты были вчерашними крестьянами, большей частью безграмотными и по-детски наивными. По уровню развития они стояли очень близко к детям и быстро подружились с ними. Т. П. Знамеровская вспоминает, как она пересказывала затаившим дыхание солдатам свои любимые приключенческие романы, с какой добротой к красноармейцам, как к родным, относилась ее мать, как по-доброму сами солдаты, скучавшие по дому, относились к ней с братом:

«…уже в эвакуациях так часто нашими добрыми нянями оказывались красноармейцы, теперь же это приобрело постоянный и особый характер.

Вечером мы любили приходить в их комнату, когда они, покончив со всеми делами, лежали на койках и пели. То революционные боевые песни, то „О чем, дева, плачешь…“, то „Трансвааль, страна моя…“ – Откуда у русских солдат родилась эта песня, – я до сих пор не понимаю. Если я спрашивала их, что такое Трансвааль, они не знали. <…> А днем я в значительной мере росла на конюшне. Красноармейцам нравилась моя любовь к лошадям» [ЛЖ, с. 96], – с некоторой ностальгией вспоминает Татьяна Петровна.

«Красноармейцы, – продолжает она описание своего общения с ними, – делали нам прямо в нашем саду прекрасные качели, луки, стрелы. Они даже укоротили ножны обрубленной в каком-то бою настоящей шашки и подарили ее мне, так же как и небольшой настоящий наган, дефект которого заключался только в том, что у него не вертелся барабан автоматически. Если вложить в него пулю и соответственно повернуть отверстие с ней, он бы выстрелил, – только пули, конечно, мне не давали» [ЛЖ, с. 96–97].

Таким образом, мы видим, что общение с красноармейцами было достаточно тесным и обогащавшим обе стороны, «а естественная мужская смелость красноармейцев воспитывала презрение к трусливости, преклонение перед мужественностью» [ЛЖ, с. 97].

Ряд образов красноармейцев воссоздан Татьяной Петровной в ее воспоминаниях наиболее полно: «Как живы во мне эти красноармейцы! Прежде всего Иван, фамилия которого стерлась в памяти, но образ которого так осязательно жив. Украинец, белозубо-улыбчатый; красивый нервный излом черных бровей над темными глазами; вечные заботы о нас, о наших детских радостях, как будто они были общими с его радостями, и вечные украинские напевы звучным голосом, на койке, когда рядом лежала уже снятая папаха, днем лихо заломленная набекрень. И впервые, но на всю жизнь полюбившаяся запорожская песня о „батьке Сагайдачном, променявшем жинку на тютюн та люльку…“ Всю жизнь потом сердце у меня радостно и возвышенно-героично вздрагивало, когда я слышала этот простой и гениальный напев…» [ЛЖ, с. 97]. Столь же подробно и любовно Татьяна Петровна описывает и еще нескольких сроднившихся с ее семьей красноармейцев. Это и бывший крестьянин «откуда-то из русской деревни» Чириков, «без романтики, без красивого голоса Ивана, без песен о гетманах, которых я уже хорошо знала по Мордовцеву. Но такой добрый, мягкий, внимательный, изобретательный в устройстве качелей и других подобных увеселений, обстоятельный, хозяйственный. Его особенно любила мама» [ЛЖ, с. 97]. И татарин Мингалим Сафаргалеев, у которого Таня выспрашивала татарские слова и целые фразы и учила их наизусть. И «неподражаемый и незабываемый франт Шишов», стремившийся во всем и особенно в одежде подражать командиру, но «очень исполнительный и аккуратный, папа дорожил им, а его тяготение к шику доставляло всем развлечение» [ЛЖ, с. 98]. «Были и другие, – заключает свое описание солдат Татьяна Петровна, – с которыми в тесном контакте прошло наше детство, – детство армейских детей в патриархально-демократической обстановке великой революции, перевернувшей все прежние перегородки и условности» [ЛЖ, с. 98].

Подробно описываются праздники, в том числе христианские, которые, по словам Татьяны Петровны, воспринимались не столько как религиозные, сколько как народные: «Между тем, – еще раз хочется это сказать, – в христианских праздниках сохранилось столько народного, языческого, веселого, красивого, помимо даже елки, которую так долго потом изгоняли из жизни. Тогда, в Васильково, праздники праздновали все, – и местные жители, и красноармейцы, и мы. <…> Этот секрет преодоления всего будничного, повседневного, секрет ощущения действительно праздника, отличного всем, даже характером еды, иной, традиционной только раз в год… Разве это не великий секрет народного тысячелетнего творчества, как бы он ни использовался и ни осмыслялся в разные эпохи разными силами? Потеря его – огромная утрата, особенно для поэзии детства. И не выплеснут ли ребенок с водой этих невозвратных праздничных обычаев?» [ЛЖ, с. 98–99]. С праздниками в сознание Т. П. Знамеровской приходило понимание «народного» как жизнеутверждающего, яркого, праздничного, коллективного.

Она в красках пишет о том, как все они, кроме папы, праздновали Пасху, ходили к заутрене вместе с красноармейцами, насколько для нее все это было «таинственно-романтично», «сказочно», как она готовила всем «писанки-подарки», разрисовывая их акварелью, как всем завсегдатаям дома, в том числе красноармейцам, дарились куличи и пасхи. «…Это был красивый и вкусный, опять-таки в истоках народом созданный и затем талантливо развитый праздник, как и другие народные традиции» [ЛЖ, с. 100], – отмечает Т. П. Знамеровская.

И частые переезды с места на место (на «зимние квартиры» и в летние лагеря) вместе с красноармейцами, и общие с ними впечатления от окружающего, в том числе от красоты Украины, – все это, безусловно, роднило с «народом». Вот как Т. П. Знамеровская описывает одну из этих поездок – отъезд из Зазимья под Киевом: «Мы ехали не одни, а с большим отрядом красноармейцев. Выехали, когда еще было темно, когда все потом окуталось густым, молочно-белым туманом, медленно садившимся на землю и начавшим таять при первых прорвавшихся сквозь его толщу лучах солнца. Это было незабываемое, тоже такое новое для меня, невиданное раньше чудо зарождения из ночи утра, из тумана – ясности и свежести омытых росою цветущих лугов, жаворонков, трепещущих над ними крылышками с радостной быстротой, будто одного пенья недостаточно было для выражения их блаженства» [ЛЖ, с. 119]. Она вспоминает запавшее в сердце: «Красноармейские песни, – удалые, грустные, боевые и лиричные… То русские, то украинские. Ощущение мужественности в мужских голосах, в фигурах всадников, слитых с конями» [ЛЖ, с. 119–120].

В 1924 г., когда Т. П. Знамеровской исполнилось 12 лет, в устройстве Красной армии произошли существенные изменения. Вот как их описывает сама Татьяна Петровна: «Но многое в нашей жизни изменилось, и прежде всего начала быстро и решительно ликвидироваться та демократическая патриархальность, которая для Красной армии была еще наследием Гражданской войны. Красноармейцы больше не жили с нами в одном доме, а все перешли в казармы, туда же были переведены лошади. Я перестала быть так непосредственно, как раньше, „дочерью батареи“, воспитывавшейся в значительной мере в конюшне и тесном общении с красноармейцами. Спасибо судьбе уже и за то, что это было достаточно долго в предшествующее время! Я очень скучала без Васьки (любимого коня. – А. М.). Я видела, что общение красноармейцев с командирами теряло прежнюю простоту, приобретая оттенок дистанции и связанной с уставом дисциплины. Наступал рубеж, непонятный мне, но ясно мною ощущаемый» [ЛЖ, с. 123–124].

Но и после 1924 г. жизнь Тани протекала в непосредственной близости от места службы отца. А с 1927 г., когда семья уехала с отцом к месту службы, оставив дочь заканчивать в Детском Селе девятилетку, Таня ездила на каникулы к родителям и, по существу, жизнь отцовской батареи протекала у нее на глазах, а праздники батареи для всех членов семьи тоже становились большими событиями.

В последующем Таня соприкоснулась с представителями простого народа, когда поступила учиться в Днепропетровский горный институт. Одним из ее верных товарищей стал Витя Телеченко. Вот какую характеристику она дает ему еще в начале своей дружбы с ним, описывая их прогулку по Днепру на лодке: «На Витю было приятно смотреть, как он сильно и уверенно греб веслами, и наша лодка, как птица, летела по глади Днепра, быстро рассекая воду. Витя – сын рабочего-металлурга и сам уже успел поработать на заводе. Ему двадцать лет. Отец его умер давно, и он живет с матерью. Он единственный сын у матери. Мне кажется, что завод вложил стальную силу своих машин в его крепкие мускулы, дал ловкость и гибкость всему его красивому, сильному телу. У него открытые, большие, дерзкие черные глаза, насмешливая улыбка на красиво очерченных губах. Он красив, обладает здравым взглядом на жизнь, чувством свежего, грубоватого юмора. Это человек, который нужен жизни и не пропадет. Правда, он любит „побалабанить“, выпить и хорошо погулять, но я убеждена, что он знает границу всему и в грязь не полезет, потому что у него есть к этому отвращение» [ТЛ, с. 182][4].

Безусловно, она восхищается Витей, и он взаимно восхищается ею. «В институте многие убеждены, что мы увлечены друг другом. Не скрою, что его внимание мне льстит, мне нравятся его сила и властность его чувства. Мне с ним бывает хорошо. Его прямота, горячий огонь его красивых темных глаз меня привлекают. Наконец, я привыкла и товарищески привязалась к нему. Но ведь всего этого мало. Если даже с моей стороны есть некоторое увлечение, то ведь это не любовь. Вите недостает очень многого, чтобы вообще была возможность любви с моей стороны. Я знаю, что во многих отношениях я умнее его, что нас разделяет разница культуры. Знаю, что у него не хватило бы чуткости понять меня со всеми моими недостатками и отклонениями от шаблона. Я его знаю лучше, хотя и не до конца. Знает ли он меня хорошо? Все-таки нет» [ТЛ, с. 365]. И хотя в силу воспитания она не готова отдать своего сердца Вите, предпочтя ему более интеллигентного Женю Иейте, а потом свою первую любовь Павлушу Чахурского, но сожаление о пропущенном и навсегда потерянном с отъездом из Днепропетровска в ее душе остается. Уезжая в Ленинград, она сказала в запальчивости родным: «А может быть, никто, никогда не будет меня так любить, как он, с такой силой и страстностью чувства!» А в дневнике прибавила: «Как угадать?» [ТЛ, с. 277]. Витя был такой же, как красноармейцы, – сильный физически, страстный в чувствах, порою до стихийности, мужественный, готовый пожертвовать собой ради благородной и справедливой цели, что-то уже испытавший в жизни, переживший, видевший, и в то же время нравственно чистый и мудрый.

Таня близко соприкоснется с жизнью народа и во время своих геологических практик в Ленинградском горном институте, куда она перевелась после перевода отца по службе в Ленинград. После второго курса Т. П. Знамеровская попадает на Урал в геологическую партию. Ее коллегой становится студентка Варя, поступившая в институт из бедной крестьянской семьи, жившей в Карелии. Как отмечает Т. П. Знамеровская, исподволь изучавшая Варю, «в цельности, нетронутости, прямолинейности, правдивости и порой наивности чувствуется, что она выросла вдали от влияния города» [ДГП, с. 6][5].

Во время геологических съемок в тайге Т. П. Знамеровская встречает беглых крестьян из числа сосланных «кулаков». «Мне также хочется рассказать кое-что из цикла „лесные встречи“. Но разве это я смогу сделать? Во всяком случае, многое виденное и слышанное в тайге заставляет меня погрузиться в невеселые и тревожные думы. Хождение одной по тайге в мужском костюме для меня безопасней, благодаря моему сложению, делающему меня похожей на настоящего мальчика. …Нередко в лесу я сталкивалась с беглыми, голодными и оборванными, просящими у меня хлеба, и мне приходилось отдавать им из полевой сумки свой завтрак» [ДГП, с. 25–26]. Или: «Сколько худшего, тяжелого и страшного я здесь насмотрелась! Особенно на лесозаготовках… Я старалась умолчать об этом из самого элементарного страха. Но ведь и те беглые, которые, принимая меня за „парнишку-охотника“, требовали показать им мой планшет и объяснить по нему, как и куда ведут лесные дороги, не были уголовниками. Они раза два шли со мной часть пути, и я понимала, что это – высланные крестьяне. Они не причинили мне никакого вреда. И бежали к рудникам, вероятно, надеясь устроиться на работу, несмотря на отсутствие документов. Но что говорить о мужчинах? В Верхотурье мы видели прибывавшие эшелоны, товарные вагоны которых были набиты женщинами, стариками, детьми. С жалкими узелками выгружались они из поездов, голося, плача. А потом? Сколько раз мы видали таких из „раскулаченных“, привезенных машинами в тайгу и выброшенных прямо на диком, нежилом месте, чтобы здесь начать лесозаготовки. Начать! Но с чего? Шли дожди, а потом уже и осень пришла с заморозками, а их все везли и вываливали на пустое место. Они делали для начала шалаши из веток, но разве эти шалаши и их узелки могли спасти их от холода? А что они ели, как могли спастись от всяких болезней? И вот рядом с шалашами и первыми, еще редкими недостроенными хижинами, гораздо быстрее, чем они, росли рядом могильные кресты. Сколько, даже мимоходом, я видела больных и умирающих по сути дела без крова людей, сколько умерших, особенно детей…» [ДГП, с. 58–59].

Таким образом, сама жизнь, демократические взгляды родителей, решение семьи и прежде всего отца перейти на сторону Красной армии, демократические порядки в армии в первые послереволюционные годы, когда Таня взрослела и жадно впитывала в себя все виденное и слышанное, сделали для нее понятие «народ» далеко не условным. Она близко общалась с представителями народа в лице своих нянь, красноармейцев, соседей и хозяев квартир, на которых они жили. И «народ» Т. П. Знамеровская воспринимала как силу мощную и в то же время справедливую, наивную и мудрую, добрую и терпеливую. Поэтому, когда в своих научных работах она писала о «народности» реалистического искусства, эта «народность» не была для нее уловкой, приспособлением или ложью, «народ» был ей знаком и знаком прежде всего в своих лучших проявлениях. «Народность» искусства для нее не была мертвой схемой, она понимала эту народность как высший взлет человеческого духа, знала «народ», изучала его и сочувствовала его страданиям и участи. Уходящая корнями в хождение в народ разночинцев, в движение народничества российской интеллигенции, романтическая вера в «народ» нашла в Т. П. Знамеровской своего искреннего адепта.

В 1950 г. Т. П. Знамеровская защитила кандидатскую диссертацию, посвященную творчеству испанского живописца XVII в. Хусепе Риберы и проблеме народности испанского реалистического искусства. Защита диссертации знаменовала полноправное вхождение Т. П. Знамеровской в науку. В своей диссертации она посвящает одну четвертую часть текста рассмотрению социологической основы испанского реализма. По существу, ее работа написана на стыке истории и искусствознания. Т. П. Знамеровская считала, что социальную основу реалистического искусства в Испании XVII в. представляло собой крестьянство. Она дискутирует с К. М. Малицкой, которая в книге 1947 г. принимает за аксиому народную основу этого искусства, не считая нужным что-либо здесь доказывать. «Какие общественные слои создали это искусство и каково было участие народных масс, – остается вообще невыясненным»[6], – замечает Т. П. Знамеровская, критикуя московскую коллегу. Другой московский автор, Г. В. Корсунский, как считает Т. П. Знамеровская, социальную базу реализма видит в дворянстве. «Конечно, реализм в испанском искусстве вырастал из идеологии не только крестьянства, но и других слоев, из которых слагается народ в широком смысле слова. Однако все они были тесно связаны с крестьянством…»[7], – заключает она. Т. П. Знамеровская подробно анализирует социально-экономические отношения в Испании XIV–XVII вв., исторические события, эпос и приходит к выводу об именно крестьянской основе народности испанского искусства, об отражении в нем взглядов, верований, миропонимания именно испанского крестьянина, чья роль была необычайно большой в века Реконкисты и чье влияние на общество сохранялось и в дальнейшем, уже после ее завершения. «Выражением этого [стихийно-материалистического и демократического мировоззрения] является, – как пишет Т. П. Знамеровская, – реалистическая трактовка… образов… подчеркнутая простота, ясность и понятность рассказа, расчет на его доступность широким массам, а также зрительное правдоподобие и подчеркнутая материальность всего изображаемого»[8]. То есть ученый считает, что крестьянская основа реализма находит свое выражение не только в типаже, но и в художественных приемах Риберы и других испанских мастеров. При этом Т. П. Знамеровская справедливо подчеркивает, что Рибера «усиливает правдивость, простоту и „простонародность“ трактовки самих сюжетов, не сводя их, однако, до будничности повседневного быта, наполняя их героическим и драматическим пафосом высоких человеческих переживаний»[9]. В ее характеристике «народности» Риберы просматриваются те черты, которые она находила у окружавших ее в детстве и в юности представителей народа! Подобные переклички с воспоминаниями детства о знакомстве с народом и, прежде всего, крестьянством можно в большом количестве найти и в других публикациях Т. П. Знамеровской.

Второй важный фактор формирования личности Т. П. Знамеровской – героика Гражданской войны и влияние мужественного образа отца, а также непосредственная воспитательная политика последнего.

Когда произошла революция и началась Гражданская война, Тане было пять лет. Она позже отмечает: «Я узнала и недетски быстро освоила как нечто привычное грохот пушек и цокот пуль за окнами» [ЛЖ, с. 50]. Татьяна Петровна считала: «…Романтика нового рода, мужественная, суровая, вошла в мою жизнь, чтобы в ней навсегда остаться. Ею я обязана Гражданской войне, и сама Гражданская война навсегда осталась для меня овеянной романтикой. Она заронила любовь не только к необыденности, но и к риску, к смутному тогда чувству опасности и мужества. А ужасы ее оставались благодаря возрасту вне этой великолепной героики, воплотившейся тогда в образ безвестного армейца, черкеска которого пылала в закатных лучах, а серебро кинжала отливало узорами черни» [ЛЖ, с. 67]. Так, Т. П. Знамеровская вспоминала, как во время отступления красных от деникинцев она на пароходе любовалась одним из красноармейцев в романтичной кавказской одежде.

Отец Татьяны Петровны, Петр Иосифович Знамеровский, в 1918 г., когда Красная армия занимала Киев, три месяца служил в ней «начальником штаба артиллерии 1-й Украинской дивизии. Затем… вплоть до деникинского вторжения в Киев – инспектором для поручений по артиллерии при штабе Украинского фронта. С Новозыбкова до окончания польской эпопеи Гражданской войны – помощником начальника артиллерии 12-й армии… И до конца Гражданской войны (до лета 21-го года) – инспектором артиллерии при штабе Юго-Западного фронта» [ЛЖ, с. 72].

Конечно, в духе героизма воспитывали и книги, на которые Таню наталкивали родители, в первую очередь мама. Девочка, как уже указывалось выше, увлеклась Д. Л. Мордовцевым, исторические романы которого позволили ей почувствовать эпическую красоту борьбы Запорожской Сечи против поляков и подготовили почву для понимания героики «Тараса Бульбы» Гоголя. У Мордовцева же она восхищалась Надеждой Дуровой, примеряя ее героический облик на себя. Увлеклась героикой исторических романов Г. Сенкевича. «…А в Василькове появились все возможности широкого перехода от книг к играм в индейцев, переживаемым серьезно, реально, с высоким мужественно-моральным подъемом. Знакомство со школьниками и детьми из соседних домов дало возможность со второго лета уже создать племена. Я была одним из двух вождей любимых мною могикан под именем „Черного Оленя“…» [ЛЖ, с. 113]. Игра велась с таким азартом, что под вечер родителям приходилось просить красноармейцев, живших в доме, переловить всех «индейцев» и посадить их под замок в сенном сарае.

Дома у Знамеровских не раз собирались папины сослуживцы-артиллеристы, вызывавшие своим мужественным обликом горячую симпатию детей. «Громыченко, – большой, могучий, – любил, выпив, декламировать… исторические стихи Алексея (Константиновича. – А. М.) Толстого, и мне это очень нравилось. Тихо сидя в углу, я смотрела на него самого как на исторического героя, а голос его был для меня воплощением мужской силы и непоколебимого героического начала, – того, перед чем я в тот период научилась преклоняться. Тогда или в другое время, и при каких обстоятельствах, я уже не помню, я запомнила небольшую, худую фигуру и строгий профиль Грендаля, который теперь всегда сразу узнаю на украшающих стены листах с портретами крупнейших артиллеристов Красной армии. Папа по фронту Гражданской войны лично знал Щорса, о котором рассказывал, упоминая и о его красоте» [ЛЖ, с. 82–83].

Авторитет отца в семье был очень высок. В 1921 г., когда Тане было девять лет, «папа заметил среди своих дел и отсутствий мое страстное желание быть мальчиком, мою жажду жизни не обычной, а героической, и это нашло у него полную поддержку. Выбранное мною имя „Володя“ было одобрительно принято, и началось мальчишеское воспитание моего характера. Во-первых, я была посажена верхом на одну из лошадей, которых я обожала с пеленок, и могла шагом разъезжать одна по двору, действуя уздечкой и засунув ноги в ремни выше стремян. Во-вторых, во мне началось развитие стыда перед всяким страхом и вкуса к преодолению хотя бы даже только мнимых опасностей» [ЛЖ, с. 87]. Когда в деревне Поповке в гостях Таня как-то однажды, вспылив, несправедливо обидела брата, отец отослал ее уже поздно вечером одну домой через темный заросший сад, а потом успешно применял этот метод не для наказания, а для окончательного преодоления страха тьмы. Уже сама Таня научилась преодолевать страх боли, стерпев болезненный укус кобылы, когда ухаживала за недавно родившимся жеребенком. «В пределах детских пустяковых травм я все больше училась проявлять терпение и „героику“» [ЛЖ, с. 88], – отмечает она. В дальнейшем по мере взросления дочери ее мальчишеское воспитание под руководством отца вовсю продолжалось: Таня не только носила мужскую одежду, папаху, наган, шашку, ездила с красноармейцами на водопой лошадей, но и начала серьезно обучаться отцом верховой езде и даже заменяла ему ординарца в поездках «на коновязь», завершавших рабочий день командира.

Красноармейцы, окружавшие детей, особенно до 1924 г., тоже были прекрасными примерами мужества и героичности. «Для нас с Борей очень важно было пребывание живших в доме красноармейцев. Благодарная память сохранила их образы, – особенно наиболее любимые, – как образы тех, кто был в этот период нашими настоящими, но мужественно воспитывавшими нас няньками» [ЛЖ, с. 95], – пишет Т. П. Знамеровская.

После поступления в школу Таня всегда могла постоять за себя и за младшего брата, не давая его в обиду и вступая в борьбу и драку с обидчиками, даже если они были мальчишки и намного сильнее ее.

Мужество и мужское самообладание, терпение и выносливость были свойственны Татьяне Петровне и в дальнейшем. Во время геологического похода по Крыму с однокурсниками из Горного института Днепропетровска она, в отличие от многих девочек, никогда не ныла и шла всегда в первых рядах, не боясь ни холода, ни зноя, ни горных круч или оврагов. Столь же по-мужски вынослива она была и позже во время геологических практик от Ленинградского горного института на Урале, в Средней Азии и в Карелии. Облачившись в мужской костюм, превращавший ее еще недостаточно развившуюся фигурку в мальчика, она бесстрашно одна ходила по лесу, не боясь ни диких зверей, ни недобрых людей (случаи убийства в тайге в то время были почти рядовым явлением).

Что более всего поражает в Т. П. Знамеровской – человеке и ученом – это сила ее личности и ее воля. Она сама ковала свою судьбу и не желала склонять голову перед жизненными невзгодами. «„Сгореть дотла, но не чадить“, – это… девиз моего экслибриса, достаточно продуманный в течение жизни»[10], – писала Татьяна Петровна в сентябре 1975 г. Уже у последней черты, перед концом, она остается верна себе:

…Я жажду смерти. Но хочу, хочу,
Чтоб и ее сама я выбирала.
Страданиям я долг не заплачу, —
Мне чужд их культ от самого начала [Л, с. 299].

И в своих исследованиях Т. П. Знамеровская отдает предпочтение героическим личностям, которых она интерпретирует в подчеркнуто романтическом духе. Это и Хусепе Рибера, и Сальватор Роза, и Караваджо. Например, Караваджо, книга о котором вышла в 1955 г., – бунтарь, страстная, порою необузданная натура, одиночка, противопоставивший себя и свой подход к искусству трем ведущим стилям эпохи – маньеризму, академизму, барокко. Т. П. Знамеровская отмечает, что «Караваджо всегда воспевает силу, стойкость, героизм людей из народа, подчеркивая в их образах прежде всего высокое человеческое достоинство, сильную волю, энергию, мужество. Это определяет огромное воспитательное значение, присущее произведениям Караваджо»[11]. Рибера, по мнению ученого, «раскрывает тему величия и красоты человеческого героизма»[12]. «Он [Рибера], – утверждает Т. П. Знамеровская, – испанец, обладающий необычайно мужественным, мощным, одновременно и страстным, и сдержанным, суровым и жизнеутверждающим талантом, испанец, не оторвавшийся от народного миропонимания, еще связанного с традициями реконкисты и рожденными ею идеалами, наивно-материалистически воспринимавший реальность, веривший в силу и величие своего народа, утверждавший красоту и достоинство реальных представителей народных масс»[13].

Мазаччо, творчеству которого Т. П. Знамеровская посвятила свою докторскую диссертацию, защищенную ею в 1975 г., в интерпретации ученого – тоже героическая личность, как в плане смелости новатора, так и в своих образах. Описывая их, она подчеркивает их героику. Например, во фресках капеллы Бранкаччи во Флоренции для нее очень привлекателен и симптоматичен для творчества Мазаччо в целом образ Адама в «Изгнании из рая». «Поступь Адама, – пишет ученый, – вступающего на покрытый терниями путь человеческой жизни, красноречиво говорит о вере художника в силу человека, в его способность жить, бороться, вынести все трудности земного существования мужественно, стойко, с чувством глубокой моральной ответственности за свои деяния. Таков тот настоящий человек „вообще“, человек всех времен, с которым мы уже и ранее столкнулись в произведениях Мазаччо и которого он воспевает своим творчеством»[14]. Так же важно для Т. П. Знамеровской подчеркнуть, что «в идейном отношении Мазаччо демократичнее большинства представителей в целом демократического по истокам искусства эпохи Возрождения. Он полнее других охватил жизненные запросы и чаяния различных слоев народа и научно-художественные устремления передовых умов своего времени»[15].

Свойственная Т. П. Знамеровской оптика зрения была характерна не для нее одной. Это была оптика поколений, прошедших через Гражданскую и Великую Отечественную войны. И партийные установки, требовавшие от искусствоведения быть на переднем крае борьбы за светлое будущее[16], учитывали романтико-героический настрой народа. Надо думать, что сила политического строя СССР во многом и состояла в успешном манипулировании уже имеющимися настроениями общества.

Сама сильная волевая натура, очень рано определившая для себя жизненные принципы и цели, Т. П. Знамеровская считала главным в своей жизни Любовь. Но в самой пылкой горячей любви в своих еще юношеских дневниках она всегда фиксирует, анализирует, разбирает, продумывает свое чувство, его развитие, события, в которых участвует, отношения с людьми и между людьми. Эта особенность сохранится в ней навсегда. Иногда кажется, что она жила только для того, чтобы преображать эту жизнь в художественный, и при этом реалистический, роман, настолько в ее воспоминаниях все жизненные перипетии учтены и продуманы. Но это, конечно, ложное впечатление, на самом деле она горячо любила жизнь, а записывала для того, чтобы на земле остался след ее жизни и ее Любви.

На первое место в любви она ставит искренность чувства. И в любви она умеет бороться за свое чувство, побеждать обстоятельства и беречь Любовь.

Как уже указывалось, «Танюша» еще в школьные годы познакомилась со своим будущим мужем «Павлушей» Чахурским. Далеко не сразу чувства стали взаимными. Было все, как в серьезных романах: и соперница, и ревность к ней. Закончив детскосельскую гимназию и уезжая к родителям в Днепропетровск, «Танюша» вслед за пушкинской Татьяной сама признается в любви «Павлуше», отдав ему свое письмо и подарив тетрадку посвященных ему стихов.

Отец будущего мужа принадлежал до революции к польскому дворянству, и Павла Сигизмундовича по социальному признаку из года в год не принимали в институт. У него были блестящие способности. Он профессионально играл на рояле, получив первые навыки игры у своей бабушки – ученицы А. Г. Рубинштейна. Павел был на несколько лет старше Татьяны, и его смущала собственная неустроенность. С большим тактом, но непреклонно он отверг эту девичью любовь. В своих дневниках Таня писала о пережитых ею душевных страданиях, но она слишком любила жизнь, чтобы навсегда потерять веру в возможность счастья. Она поступает в Горный институт Днепропетровска, потому что ее всю жизнь манила романтика путешествий. Она открытый, общительный, обаятельный человек, в их доме постоянно собираются сокурсники, которым Таня стала верным товарищем. Многие юноши были в нее влюблены. И когда отец был переведен начальником штаба в 1-ю Артиллерийскую школу в Ленинград и семья уезжала из Днепропетровска, Тане выпало выслушать много признаний в любви. Она возвращается в Ленинград и здесь снова встречается с Павлом, с которым эти полтора года переписывалась. Он понимает, что может ее потерять навсегда, и делает ей предложение стать его женой. Они оба геологи. Муж работает в геологических экспедициях, Таня учится в Ленинградском горном институте, куда она перевелась из Днепропетровска. «После ряда увлекательных студенческих практик в отдаленных районах нашей страны я в 1934 году окончила Горный институт и начала работать геологом-съемщиком. Этот путь не был ошибкой молодости, – если бы пришлось начинать жизнь сначала, я бы опять прошла через период экспедиционной работы, во всех отношениях меня обогатившей и оформившей» [А, с. 3][17], – писала Татьяна Петровна в автобиографии.

Очень многое в своей судьбе Татьяна Петровна для себя определила еще в ранней юности. Еще тогда она решила, что у нее не будет детей, иначе домашние обязанности ее затянут. А готова была к чему угодно, только, как она писала, не к обыденному мещанскому серенькому существованию. Еще учась в Горном институте, она решила, что, закончив его, ей нужно поступить на исторический или филологический факультет университета, чтобы развить в себе имеющиеся художественные литературные задатки. Еще тогда, в юности, она приняла решение в случае возможной гибели мужа уйти из жизни добровольно. В 1957 г. в разлуке, вызванной геологической командировкой мужа, она писала, обращаясь в стихах к своему «Павлуше», что если он, не дай Бог, погиб, «Своих уже ненужных дней / Сама прерву я срок» [Л, с. 239].

Все складывалось негладко. В 1935 г. муж был сослан из-за дворянского происхождения в административную ссылку в Казахстан. Татьяна Петровна сразу добровольно уехала за ним, бросив все. Ее усилиями они получили работу по специальности в Геологическом бюро в Караганде. И хотя после весны 1936 г. П. С. Чахурскому дали право вернуться в Ленинград, в экспедиции они ездили в Казахстан. В автобиографии Т. П. Знамеровская пишет: «Так мы пробыли ряд экспедиционных сезонов в Казахстане, а затем два года в Забайкалье на руднике, сезон на Урале и в Карелии» [А, с. 4]. Одновременно в 1936 г. Татьяна Петровна поступает на заочное отделение исторического факультета ЛГУ, «рассчитывая таким косвенным путем придти к истории искусства, которой начала интенсивно заниматься самостоятельно» [А, с. 4].

«Когда началась Отечественная война, муж мой работал в Забайкалье на оловянном месторождении, и я сразу же уехала к нему, чтобы по возможности не разлучаться и в мире и в войне» [А, с. 4], – продолжает Т. П. Знамеровская описание своей жизни. В войну они жили и работали на Дальнем Востоке на руднике Синанча. Вернувшись после войны в Ленинград, Татьяна Петровна восстановилась в университете. В 1950 г. она начала работать преподавателем на кафедре истории искусства и проработала там четверть века.

Муж торопил Татьяну Петровну с выходом на пенсию, им хотелось попутешествовать вдвоем, насладиться жизнью без расставаний. Но 25 августа 1975 г. Павел Сигизмундович скоропостижно ушел из жизни.

Татьяна Петровна уволилась из университета, завершила дела, привела в порядок бумаги, сдала в архив рукописи, подарила краеведческому музею Соликамска свою коллекцию керамики, собранную в многочисленных путешествиях по всему миру, а также ряд книг, многое раздала ученикам и добровольно, как и задумала когда-то, ушла из жизни. Базисом жизни для нее была Любовь, без которой, она считала, жизнь не может продолжаться. В одном из своих последних стихов она писала, мысленно обращаясь к умершему мужу, взяв эпиграфом строки С. Есенина «Будь же все (в оригинале «Будь же ты». – А. М.) вовек благословенно, / Что пришло процвесть и умереть»:

Умру я, жизнь благословив
За все, что нам она дала.
Пока жива, ты тоже жив,
Любовь в бессмертьи замерла.
Но близок день и близок час,
Когда я жизнь благословлю,
Тебе шепнув последний раз
О том, как я тебя люблю… [Л, с. 302].

Таким образом, самой своей жизнью и своей смертью Т. П. Знамеровская подтвердила искренность своей веры в мужество и героику, приложив их и к своей собственной жизни.

Третий важный фактор, сформировавший личность Т. П. Знамеровской, – это влияние ее мамы Марии Витальевны Знамеровской. Именно усилиями мамы, любившей и знавшей поэзию и литературу, Таня увлеклась ими, сама начала сочинять стихи, которые писала потом всю жизнь. У нее есть стихи гражданские, исторические, героические. Часть из них была опубликована при жизни Татьяны Петровны. Но многие стихи личные, о любви. Хотя даже в лирике Т. П. Знамеровской чувствуется присутствие героического начала (см., например, стихотворение 13 из части I «Пробуждение сердца» цикла «Любовь», представленное в настоящей книге), они практически не публиковались. Пристрастие к стихам неотделимо в Т. П. Знамеровской от интереса к искусству. Это явления одного корня. И корень их – материнское влияние. В результате в своих книгах Т. П. Знамеровская гармонично соединяет любование героикой персонажей живописи с тонким описанием их лирических чувств и переживаний, а также с высокопрофессиональным анализом живописной стилистики.

Мама подтолкнула Таню к писанию дневника, в котором та оттачивала свой литературный слог, так пригодившийся ей и в ее многочисленных научных и научно-популярных публикациях.

Дневники она пишет, как будто глядя на себя со стороны. Иногда даже не от первого, а от третьего лица. И описывает не только то, что видит, воспринимает, не только свои переживания и чувства, но и свои жесты, позы, движения, поступки как зритель. Например, она может написать: «…смеясь, сказала я» [ТЛ, с. 84]. Или: «„Напрасно вы так думаете“, – вспыхнула я» [ТЛ, с. 140]. Или: «Я прижала к себе его красивую голову и, целуя, с болью сказала: „Это за твою любовь. Потом я тебе все расскажу“» [ТЛ, с. 273]. Или: «Но я вызывающе улыбнулась и, взглянув на него, сказала…» [ТЛ, с. 268]; «Но я молчала, слушала без улыбки на губах, с опущенными ресницами» [ТЛ, с. 267]; «Он умолкает, и тогда звенит мой голос. Я даже не узнаю его звука, столько в нем боли» [ТЛ, с. 257]. То есть она как будто действительно видит себя со стороны, видит, что (как) она «смеется», «вспыхивает», слышит, что (как) «говорит с болью», видит, что (как) улыбается «вызывающе» или слушает «без улыбки на губах», видит, что (как) «ресницы у нее опущены», слышит, как «звенит ее голос», и чувствует боль не в сердце, а в своем голосе как уже ее вторичное отражение… Это проявляется и в ее стихах, в них часто присутствует две точки зрения – изнутри и снаружи. Ей важно, как она выглядит в глазах людей, что про нее говорят, что думают, она выковывает себя, прислушиваясь к этим замечаниям, хотя глубинные свои принципы никогда не преступает, но умеет учитывать взгляд со стороны. Может быть, ей это помогало, и когда она стала ученым. Не изменяя себе, она чутко прислушивалась к тому, чего от нее ждут. Поэтому ее книги были востребованы, их печатали, они были нужны читателю тех лет и остаются нужны современному читателю.

Мама заразила ее любовью к классической литературе – Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Л. Н. Толстому. Особенно любим с раннего детства был Пушкин, многие поэтические произведения которого, в том числе «Руслана и Людмилу» и «Евгения Онегина», Т. П. Знамеровская до конца жизни помнила наизусть целиком. «Руслан и Людмила» была одной из первых книг, подаренных маленькой Тане родителями. К Пушкину Т. П. Знамеровская всю жизнь относилась, с одной стороны, с огромным уважением, с другой – как к почти современнику. Его образы были всегда живы в ее душе. Часть ее детства прошла в Детском Селе близ пушкинского лицея. Во многом она считала Пушкина своим учителем жизни и наставником в поэзии.

Известно, как широко в СССР в 1937 г. отмечалось столетие со дня гибели Пушкина. Исследователи пишут, что тогда существовала тенденция к осовремениванию Пушкина, к превращению его почти в современника советских людей[18]. На примере Т. П. Знамеровской мы видим, что база для подобной политики в нашей стране имелась. Другое дело, конечно, что Татьяна Петровна ценила в первую очередь общечеловеческие ценности в творчестве Пушкина.

Мама следила и в целом за образованием детей, хотя в годы революции, Гражданской войны и постоянных переездов на места службы отца Татьяны Петровны это было делать далеко не просто. Таня посещала танцевальную студию М. Г. Ленчевской в Киеве и хорошо танцевала, особенно характерные танцы, с которыми потом выступала и в детскосельской школе. Дети Знамеровских изучали языки: французский, немецкий, английский – с их носителями, изучали систематически, из года в год, находясь и в Киеве, и в Василькове, и в Детском Селе, и в Днепропетровске. Мама дала Тане и первые уроки нотной грамотности, а потом девочка занималась музыкой с музыкальным педагогом.

Сама Татьяна Петровна очень признательна своей учительнице в Василькове, которую для детей тоже нашла именно их мама. Это была Евгения Леонардовна Вишневская, закончившая университет в Гренобле и работавшая учительницей в школе Василькова, куда судьба забросила семью Знамеровских. «И тут, не знаю, каким образом, мама нашла такую учительницу, о которых пишут только в романах как об идеальных людях и педагогах, особенно в литературе XVIII века с ее идеей человека как „tabula rasa“, формируемая извне воспитанием и влияниями» [ЛЖ, с. 101]. «А мои занятия отличались уже большой сложностью. Это были и языки – русский, французский, немецкий, – и литература, и математика, и география… Где бы я ни училась потом, я всегда с изумлением вспоминала удивительную, широкую, разностороннюю образованность Евгении Леонардовны» [ЛЖ, с. 102]. Е. Л. Вишневская была «педагогом по призванию», умела заинтересовать учеников, никогда не прибегала к какому-либо насилию в отношении ученика, «кругозор ее был так широк, что само общение с ней развивало, будило ум, воспитывало. И она воспитывала морально, этически собственной деликатной воспитанностью, собственным душевным благородством, щепетильностью, какой-то органической человечностью во всем, без оттенка сентиментальности или тем более чего-либо показного. Строгая, но мягкая сдержанная искренность была эталоном ее поведения и, при нашей любви к ней, недостижимым, но постоянно воздействующим образцом для нас» [ЛЖ, с. 102]. Именно Евгения Леонардовна расширила поэтический кругозор Тани, познакомив ее с Тютчевым, А. К. Толстым, Буниным, она развила ее литературный вкус, она же способствовала в ней росту интереса к искусству изобразительному и архитектуре. «Учить же историю, – замечает Т. П. Знамеровская, – я начала только с Евгенией Леонардовной. И притом тоже не так, как в школе, а с раздела, ею наиболее любимого, – с античности. Какое колоссальное воздействие произвело это на всю мою жизнь, на мое мироощущение и художественные склонности, как бы все это ни менялось и ни усложнялось впоследствии! До самого последнего года моей „настоящей“ жизни, – до Британского музея с элджинскими мраморами…» [ЛЖ, с. 103] «Пропорции тел для меня навсегда образцом остались именно античные, как для классицистов, как бы я ни восхищалась другими качествами другого искусства. Никогда ничто не могло превзойти для меня античность в области чистой красоты и в сфере передачи квинтэссенции совершенства идеального человеческого тела» [ЛЖ, с. 104], – подчеркивает она.

И куда бы потом судьба ее ни забрасывала, она всегда знакомилась с памятниками искусства в новой местности. В Ленинграде и Москве она, конечно, долгие часы проводила в Эрмитаже и Третьяковской галерее. В Детском Селе много гуляла по Царскосельскому парку и любовалась украшавшими его копиями с античных статуй.

Т. П. Знамеровская выросла вдали от Ленинграда, она впервые увидела этот город уже в юношеском возрасте. Он не был для нее чем-то само собой разумеющимся, привычным или даже обычным. Она была поражена его красотой и величавостью, тем более что своим воспитанием и любовью к античности она была подготовлена к пониманию ясности и гармонии классицистических ансамблей Санкт-Петербурга – Ленинграда, и навсегда отдала ему свое сердце.

Очень важно отметить, что она была воспитана на идеалах античной и классицистической красоты, которые для нее на всю жизнь остались мерилом прекрасного. Поэтому, став искусствоведом, она много писала об искусстве Ренессанса, воспринявшем классический идеал от античности (об Учелло, Мантенье, Мазаччо), а в искусстве Испании, которым стала серьезно заниматься в ходе работы над дипломом и в аспирантуре, отдавала предпочтение периоду, когда испанцами были освоены уроки итальянского искусства Ренессанса, т. е. Золотому веку – XVII столетию. Искусство итальянского сейченто и французское искусство XVII в. не порывают с законами классики, поэтому они тоже были любимы Т. П. Знамеровской и изучались ею. Искусство же более позднее – XIX–XX вв. – она принимала только в его более традиционных формах. Авангард, абстракционизм, кубизм были ей скорее чужды. Н. Н. Калитина рассказывала, что из импрессионистов ее пленил только «Бар в Фоли-Бержер» Э. Мане, увиденный ею в Англии в оригинале.

Наряду с античными образами Т. П. Знамеровская с детства, с росписей Владимирского собора в Киеве и с открыток Соломко по репродукциям Васнецова полюбила былинные васнецовские эпические образы русских богатырей, подкупавших ее своей героикой. Под влиянием мамы она начала рисовать, поначалу перерисовывая репродукции произведений искусства, а потом перейдя и к натурным зарисовкам. «Именно в 12 лет я с открытки, увеличивая на глаз, акварелью писала старательно, до трав и костей, васнецовского „Витязя на поле брани“ («Витязь на распутье». – А. М.)» [ЛЖ, с. 122], – отмечает Татьяна Петровна в своих воспоминаниях.

Когда семья жила в деревне Поповка близ Конотопа, в доме поселился брат хозяек дома художник Аполлон Петрович (фамилию Татьяна Петровна, к сожалению, не указывает). Он дал Тане первые профессиональные уроки рисования, поручая ей срисовывать репродукции. «Но так как художница из меня явно не должна была получиться, то и в этом академически линеарном, сухом срисовывании была польза: хоть самое элементарное чувство правильности рисунка и углубленное рассматривание того, что для меня становилось оригиналом. А значит, и все большее постижение красоты, очарования изобразительного искусства вообще. Именно тогда я изнемогла от совершенства линий в профиле „Мадонны Литта“ и немыслимости для меня приблизиться к этому при копировании репродукции, что делалось всегда только на глаз, без всякой сетки» [ЛЖ, с. 86], – отмечает Т. П. Знамеровская. При расставании с Витей Телеченко Таня по его просьбе подарила ему свою акварель в круглой рамке, как она пишет, срисованную с какой-то английской открытки. «Изображен на ней „Поцелуй“: среди золотых осенних листьев юношеская и девичья голова, слившиеся в поцелуе» [ТЛ, с. 285]. В 1924 г. в 12 лет Таня по просьбе учительницы для траурного уголка В. И. Ленина в школе в Чугуево нарисовала по имеющимся изображениям его портрет в рамке из красных гвоздик, который был высоко оценен в школе. В архиве племянницы Татьяны Петровны – Наталии Борисовны Знамеровской хранятся до этого бережно собираемые мамой Татьяны Петровны рисунки дочери в достаточно большом количестве и хорошего художественного качества. То есть Т. П. Знамеровская знала азы живописи и рисунка, и это помогло ей в последующем, когда она стала искусствоведом.

В конечном итоге это увлечение искусством привело Татьяну Петровну к мысли о поступлении на заочное отделение исторического факультета Ленинградского университета, куда она пришла, как мы уже писали, в 1936 г. После его окончания в 1946 г. с отличным дипломом она поступает в аспирантуру. В 1950 г. она начала работать преподавателем на кафедре истории искусства, тогда же защитив уже упомянутую диссертацию на соискание ученой степени кандидата наук, позже опубликованную в виде книги[19]. Если мужское начало в Т. П. Знамеровской-ученом проявлялось в ясности, логичности изложения концепций, их аргументированности, то женское – в том, как тонко она улавливала и описывала лирические чувства и переживания героев.

Четвертым фактором мы выделили интеллектуальную среду Детского Села и Ленинграда. В седьмом классе Таня, приехав в Детское Село, оказалась в Первой трудовой школе, бывшей Николаевской гимназии Царского Села, той самой, где до революции директорствовал Иннокентий Анненский и где учились Николай Гумилев, Николай Пунин, Николай Николаевич Калитин и другие известные люди. В Первой трудовой школе в те годы еще преподавали многие из гимназических педагогов. И хотя в целом в это время советская школьная система переживала реформы и старые школьные традиции уничтожались, но в Первой трудовой школе еще сохранялась высокая культура преподавания. О своих учителях Татьяна Петровна подробно и с благодарностью пишет в рукописях «Любовь и жизнь» и «Только о личном». В эти годы она познакомилась в оригинале с Гейне и через него с братьями Шлегелями, Фихте, Гегелем, начала читать Энгельса и внутренне ощутила, что нашла ту философскую материалистическую систему, которая была органична ее стихийному материалистическому миропониманию.

К тому же в Детском Селе она оказалась в центре интеллигентной молодежной кампании, собиравшейся в гостеприимном доме Абрамовых, в котором Таню были вынуждены оставить заканчивать среднюю (девятилетнюю) школу родители, сами с сыном уехавшие к месту службы отца в Днепропетровск, где не имелось девятилеток. В доме Абрамовых хозяева и гости много общались, Павлуша Чахурский играл на рояле, обсуждали различные жизненные коллизии, ездили в Ленинград в театры и Филармонию. В доме царила атмосфера непринужденности, дружбы, доверия. Именно в этом доме Татьяна Петровна встретила свою большую Любовь – Павла Сигизмундовича Чахурского, человека начитанного, много думавшего, имевшего на многое собственное мнение, по-рыцарски вежливого, воспитанного, тонко чувствующего, разбирающегося в искусстве и литературе, политике и истории. Высокий интеллектуальный уровень «Павлуши», его гордость и недоступность, а также несомненная красота и благородство сыграли главную роль в возникновении романтического чувства Тани.

И пятый фактор – это широкий кругозор, сформированный постоянными переездами семьи, вызванными сменой места службы отца. Во времена детства Татьяны Петровны семья буквально исколесила всю Украину, к которой Татьяна Петровна оказалась крепко привязана на всю жизнь. (Путешествуя во взрослые годы по Кавказу, она находила в южной кавказской природе черты природы украинской.) Это и Киев, и Конотоп, и Васильков, и Чугуев, и Ружино, и Новозыбков, и Батурин, и Днепропетровск, и Полтава и целый ряд других мест и местечек. Сама Татьяна Петровна считала, что ей любовь к странствиям досталась от деда по отцу, который был всегда в вечных разъездах и даже приглашался Семеновым-Тян-Шанским в его экспедицию в Среднюю Азию, но по материальным причинам не смог воспользоваться этим приглашением. В детскосельской школе Таня заслушивалась рассказами учителя-географа Александра Станиславовича Зегжды, много в свое время путешествовавшего по миру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Памяти Т. П. Знамеровской посвящены: Итальянский сборник / под ред. В. В. Селиванова. СПб.: Акционер и Ко, 2007. № 10 (и статья в нем: Селиванов В. В., Мартыненко В. П., Сонина Т. В. Памяти Т. П. Знамеровской // Там же. С. 235–246); статья: Калитина Н. Н., Морозова А. В. Традиция изучения истории искусства Испании старого времени на кафедре истории западноевропейского искусства // Университетский историк: Альманах. 2012. Вып. 11. С. 4–7. В целом о научном творчестве Т. П. Знамеровской как испаниста см.: Морозова А. В. Испанская тема в исследованиях Т. П. Знамеровской и Е. О. Вагановой // Iberica: К 400-летию романа Сервантеса «Дон Кихот». СПб.: Наука, 2005. С. 226–234.

Вернуться

2

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 4.

Вернуться

3

Знамеровская Т. П. Любовь и жизнь: [рукопись] // Архив В. А. Булкина. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «ЛЖ».

Вернуться

4

Знамеровская Т. П. Только о личном: [рукопись] // Архив В. А. Булкина. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «ТЛ».

Вернуться

5

Знамеровская Т. П. Дневник геологических практик: 1931–1934 годы: [рукопись] // Архив В. А. Булкина. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «ДГП».

Вернуться

6

Знамеровская Т. П. Рибера и традиции испанского реализма: дис. … канд. искусствовед. наук / Ленингр. гос. ун-т им. А. А. Жданова. Л., 1949. С. 24.

Вернуться

7

Там же. С. 21.

Вернуться

8

Там же. С. 6.

Вернуться

9

Там же. С. 16. См.: Морозова А. В. Отечественная искусствоведческая испанистика: Становление и развитие. СПб.: Дмитрий Буланин, 2015.

Вернуться

10

Знамеровская Т. П. Любовь: [цикл стихов]: [рукопись] // ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122: Знамеровская Т. П. Оп. 1. Д. 16. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометой «Л».

Вернуться

11

Знамеровская Т. П. Микельанджело да Караваджо: 1573–1610. М.: Искусство, 1955. С. 88.

Вернуться

12

Знамеровская Т. П. Хусепе Рибера. 2-е изд. М.: Изобразительное искусство, 1981. С. 55.

Вернуться

13

Там же. С. 203.

Вернуться

14

Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1975. С. 120.

Вернуться

15

Там же. С. 163.

Вернуться

16

Об истории отечественного искусствоведения данного периода см.: Морозова А. В. Отечественная искусствоведческая испанистика: Становление и развитие. СПб.: Дмитрий Буланин, 2015. С. 82–94.

Вернуться

17

Знамеровская Т. П. Автобиография: [рукопись] // ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-122. Оп. 1. Д. 25. Здесь и далее цит. по рукописи, страницы указываются в тексте в квадратных скобках с пометкой «А».

Вернуться

18

См.: Плат Дж. Б. Здравствуй, Пушкин!: Сталинская культурная политика и русский национальный поэт / пер. с англ. Я. Подольного. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2017.

Вернуться

19

Знамеровская Т. П. Творчество Хусепе Риберы и проблема народности испанского реалистического искусства. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1955.

Вернуться

Вернуться