Игорь Саврасов
Умножители времени

Видимое временно, а невидимое вечно.

 Апостол Павел

– 1 —

Глеб уже было собрался идти в гардеробную комнату, как кто-то его окликнул:

– Глеб Сергеевич!

Он обернулся. По коридору навстречу ему медленно приближалась инвалидная коляска, в которой сидел старик. Но когда коляска остановилась в метре от Глеба и из неё с трудом, опираясь на трость, встал мужчина, стало понятно, что ему не более шестидесяти. Не старик. Глаза – глубоко посаженные, голубые – были молодыми, лишь чуть засыпанными пеплом прожитого. Прожитого не просто, о чем говорили и длинные седые волосы, и очень худое лицо, плохо выбритое. Множество морщинок у глаз, на лбу и щеках. Тёмно-синяя рубашка в голубой мелкий горошек, голубая, совсем старая джинсовая жилетка, джинсы в тон жилетки, но ещё более вытертые чёрные кеды создавали впечатление богемности. На седой груди золотая цепочка с каким-то амулетом из чёрного камня, на безымянном пальце золотой перстень с таким же камнем. В камнях и на груди, и на руке заметно серебристое включение в виде какого-то знака. На одном запястье очень дорогие часы, на другом несколько браслетов – металлических, деревянных, кожаных и из чёрного камня.

«Похож на бывшего рок-музыканта. Пальцы на руках длинные, крепкие… Гитарист? Ударник?» – по привычке дипломатического работника Глеб дал быструю характеристику. «Ещё: по знаку – близнец, а дата… дата 9-е число… Молодится, талантлив, удачлив, пьёт, жизнь потрепала; ещё: добр, улыбка хорошая, глаза умные, лукавые».

– Чем обязан? – спросил Глеб Сергеевич, умышленно сверх меры вскинув брови и сделав удивлённое, но холодное лицо. Это позволило выбрать нужное расстояние для беседы и обозначить ограниченность во времени, как говорили в его кругах.

– Извините, что я вот так, нарушая наши правила и без «согласия с протоколом», – негромко сказал «музыкант».

«Знает, что я связан с дипломатическими структурами, – видимо, работает в клубе», – мелькнуло в Глебовой голове.

– Не согласитесь ли вы уделить мне двадцать минут и выпить со мной чашечку кофе?

– Спасибо, но я только что поужинал в вашем ресторанчике. Вы же здешний… – необходимая пауза, – управляющий? Или…? – Глеб иронично начал двигать большим пальцем вверх, делая многозначительное лицо.

– Нет-нет, – мужчина рассмеялся, – хозяин всего этого особняка – и бизнес-центра внизу на первом этаже, и нашего Английского клуба здесь, на втором, – мой двоюродный брат Роберт. А я Джеймс, Джеймс Гордон.

Колясочник выдержал паузу, с интересом вглядываясь в лицо Всеволожского. Затем продолжил медленно, как бы подбирая слова:

– Может, правильно мне называться «управляющим», но я не люблю, да и не умею управлять… «Бог управит»… Называйте меня Консультантом или, если угодно, Наблюдателем.

Глаза Джеймса вспыхнули хитрым огоньком, но тут же покрылись пеленой некой инфернальности, дымкой отчуждённости. Глебу даже показалось, что коляска откатилась назад.

– Роберт. Джеймс. Гордон. Интересно! – вымолвил Всеволожский, очевидно, что-то вспоминая.

– Ну, вот видите! Я уверен, что могу вас ещё кое-чем заинтересовать. Милости прошу за мной!

Особняк, в котором располагался упомянутый Клуб, представлял собой двухэтажное строение в стиле позднего классицизма и располагался в одном из красивых и уютных переулков в центре Москвы близ Остоженки. По стилю и традициям, которым уже чуть более сотни лет, его называли английским Клубом «на Остоженке». Называли в узком кругу людей. И сто лет назад, и сейчас это было закрытое общество, как всякий уважающий себя английский Клуб для солидных людей. Стать его членом было возможно, если внести достаточно кругленькую сумму и заручиться рекомендацией того авторитетного человека, которого Клуб считает «своим». Глеб был членом всего четыре года. Это совпало со временем перевода его из аппарата МИДа на Смоленской профессором МГИМО. Появилась возможность бывать в Клубе регулярно, не отвлекаясь на командировки. А Клуб работал два дня в неделю: в пятницу и в субботу с 21:00 до 05:00. Нельзя было мешать работе бизнес-центра на первом этаже, который работал по будням строго с 09:00 до 18:00. Ресторан и закрытая клубная сауна были тоже на первом этаже, однако в сауну сотрудникам бизнес-центра доступа не было. А в ресторане откушать – это пожалуйста. Следует заметить, что нелюбопытные менеджеры, и старшие менеджеры, и даже топ-менеджеры не догадывались о существовании банных и прочих услуг. Вообще ни сном ни духом не знали о клубе. На второй клубный этаж вела отдельная лестница из другого подъезда, со двора. Была, конечно, одна потаённая дверка со второго этажа в ресторан и сауну, но… потаённая. В общем, всё в особняке было мило, по-домашнему. Любопытные, прогуливающиеся по улочкам Арбата, лицезрели лишь ухоженный особняк, небольшую элегантную бронзовую табличку «DG», а также не менее элегантную бронзовую ручку в виде львиной головы на крепкой двери. Специальный видео-глаз и отсутствие кнопки звонка намекали, что гостей здесь не ждут. Сейчас ведь повсюду «век закрытых дверей». Приватно! Брысь! Обслуге и охране тоже было объяснено, что в лишнем знании – лишняя печаль.

Глеб знал только имена и отчества членов Клуба. Тридцать три человека вместе с ним. Тридцать один мужчина и две дамы. Все члены интеллигентны, даже галантны и не бедны. Кто чем занимается и прочее неизвестно. Всё, что «за пределами буксирного каната», – табу. Табу не позволяло задавать вопросов личного характера друг другу. А «буксирный канат» прост: игра, тихая беседа, чтение. Да ещё отмечание дней рождения членов Клуба. Лишь эта «семейная» традиция тут была заведена. Может быть потому, что доходы от выигрышей члены клуба не забирали, а они шли в «накопительный банк» именинника, и тот получал их в день рождения вместе с презентом от клуба. Отметим, что Глеб Сергеевич уже третий год работал своеобразным секретарём-лейтенантом (как он называл эту свою обязанность) Клуба. Вызвался нести эту несложную ношу он сам, объяснив это любовью сочинять поздравления и опытом тамады ещё класса с пятого. Трудно, конечно, «тамадить» среди людей, о жизни которых известно мало. Но Глебу достаточно было развлекать публику астрологическими прогнозами, нумерологическими ребусами, удивительными рассказиками и наблюдениями о психологической манере игры именинника. Во всём этом он был большой мастак и делал всё необидно и остроумно, а порой даже виртуозно.

Залов было семь: комната для бесед, комната для чтения с весьма приличной библиотекой (самая большая комната), курительная комната, буфетная, шахматная, картёжная и, наконец, комната для рулетки.

…Всеволожский и Консультант «прошли» по коридору до двери. Консультант-Наблюдатель достал из кармана связку ключей, висевшую на брелоке в виде гитары, и открыл дверь. Снова коридор. Снова дверь. Снова открыл, и они снова оказались в коридоре. Глеб быстро уяснил топографию этого второго этажа. Два длинных коридора: из одного были двери в залы клуба, из другого – в личные и служебные помещения работников и хозяев клуба. Но удивление вызывало у него следующее обстоятельство: из этого «служебного» коридора видны были все залы. Но из залов коридор не был виден! За ними, членами клуба, можно было наблюдать! Как сейчас были видны несколько человек в картёжной и буфетной. И даже слышны обрывки коротких реплик.

«Ах ты, колясочник наблюдательный! Наблюдают они тут и консультируют! Фу!» – зло подумал Глеб и сверкнул глазами на седой затылок Гордона.

– Не сердитесь, Глеб Сергеевич! – резко повернув коляску и улыбаясь, сказал Консультант. – И, пожалуйста, не выдавайте меня!

Глаза его были чисты. Это допускало прощение и вызывало доверие.

«Да чёрт с тобой!» – подумал Глеб, не произнеся ни слова. Он повернул голову на противоположную стену коридора. Там, очевидно, были окна во двор, но они были тщательно зашторены. А в простенках висели фотографии «Битлов», «Роллингов» и прочие.

– Да, я бывший музыкант. А это мой коридорчик. Тут я живу, провожу время… И простите мне эту единственную оставшуюся мне радость жизни – быть тенью в ваших играх и беседах. Сам-то я однажды «заигрался»… Теперь без ног! Впрочем, что я жалуюсь? Сейчас у меня новая большая Игра. И тайная. И в эту Игру я должен вас посвятить!

Глеб Сергеевич насторожился, выдавая прежнее неудовольствие.

– С вашего разрешения, разумеется, – добавил Джеймс, – проходите, любезнейший, вот в эту комнату. Это мой кабинетик.

Кабинетик был замыкающей частью анфилады комнат, в которых работал, обедал и спал этот странный человек.

– Присаживайтесь, Глеб Сергеевич. Я сварю великолепный кофе. А вот тут бар: напитки, сигары. Толкните дверцу.

Глеб открыл бар, встроенный в огромный, старинной работы книжный шкаф. И книги, их кожаные переплёты, хранящие дух минувших времён, и налитый стаканчик настоящего шотландского скотча с его янтарным тёплым светом сразу установили хорошую, добросердечную атмосферу для разговора. А когда дымок от сигары несколькими переплетающимися кольцами стал подниматься к потолку, Всеволожский улыбнулся и сказал:

– Спасибо! У вас хороший вкус.

– Джеймс. Прошу называть меня просто Джеймс.

– Великолепный вкус, мистер Джеймс! Набор-то в баре и вся обстановка кабинета изысканнейшая. Эта лампа, приборы на столе, глобус, настенные часы, ваза… Это – музейные вещи. Большинство предметов конца восемнадцатого – начала девятнадцатого веков. Это вот, если не ошибаюсь, Франция, это – Германия, а эти три картины – конечно, Италия.

– Старший брат не забывает меня.

– Вы имеете в виду Роберта Гордона?

– Да. Он – старший и по возрасту, и по рангу, – ответил Джеймс довольно туманно.

Когда хозяин и гость сделали по первому глотку ароматного кофе, Джеймс посмотрел на Глеба своим особенным проницательным взглядом и спросил:

– Вы любите Игру?

– Я не ходил бы в ваш Клуб, не люби я играть.

– Нет, я о другой, Большой Игре!

– Изволите говорить загадками, господин Гордон?

– «Игра в бисер». Знакомое понятие? – уже улыбаясь, сказал Консультант.

– Естественно. Интеллектуальное жонглирование высокими материями, хождение по лабиринтам духа, препарирование слов, знаков и всего видимого и, главное, невидимого, – иронично ответил гость.

– А ведь я серьёзно. – В голосе Джеймса соединялись тревога и надежда.

– Извините. Я слушаю. – Глеб понял, что Наблюдатель хочет доверить ему некую важную для него информацию и не решается этого сделать. Не знает, видимо, с чего начать.

– А вы знаете, дорогой Глеб Сергеевич, что Патрик Гордон, – тот, что «птенец гнезда Петрова», боевой генерал родом из Шотландии, – сыскал себе славу и уважение у солдат тем, что лечил их скотчем. Его и прозвали «Доктор Скотч». В Екатеринбурге один мой знакомый открыл паб с таким названием и поставил напротив памятник Патрику. Так, бюстик, но всё-таки… Всё-таки нить истории, нити времени. Люди должны помнить историю, беречь эти нити, не дать порваться «связи времён». И эта задача – из главных в Игре.

Глеб понимал, что хозяин открывается ему, и был предупредительно внимателен.

– По российскому паспорту я – Евгений Гордин, – продолжал Джеймс.

– Точно! Вспомнил! Знаменитый в семидесятые ансамбль… – хлопнул себя по колену Глеб, – а вы – гитарист и вокалист.

– Да, он самый – Гордин. – Гордон сделал жест предупреждения Глебу Сергеевичу, что не хочет отвлекаться. – Мы включили вас в члены нашего Клуба по рекомендации вашего дяди – Александра Яковлевича.

– Я знаю это и признателен вам и дяде.

– Но вы, наверное, не знаете, что ваш дядя не только известный ученый, своеобразный философ-эзотерик, чудесный художник, но и …

Консультант сделал паузу и всматривался в лицо Всеволожского.

– Но и большой оригинал, – с кислым выражением лица заметил Глеб. – Два года назад продал свою шикарную квартиру в Питере на Фурштатской, купил дом у моря возле Туапсе, снова продал, не прожив там и года, и вернулся в Питер, в «Ласточкино гнездо» на крыше одного из домов. Я ещё не был там. Он ведь родной брат мамы, но свои поступки никому не объясняет. Детей у него нет. Жена умерла девять лет назад… Чудит, в общем.

– Да, улица Кораблестроителей, двадцать третий этаж. И называет «Ласточкиным гнездом» свою эту «голубятню». Он прислал мне фотки. Завидую. Вид оттуда божественный. Гнездо само чуть более тридцати квадратных метров, но большая терраса с фонарями по периметру. Там мольберт, телескоп вот мощный прикупил. Мы приятели с вашим дядей. И сотрудничаем в Игре. И в Туапсе он ездил по заданию… И деньги от продаж собственности лежат в нашем «Банке» на ваше имя. И пришёл момент… Я пару дней назад общался с Сашей по Skype. Он «даёт добро» на включение вас в нашу работу – Игру. Есть повод.

Евгений замолчал.

– Да, пару дней назад у меня был день рождения… – начал Глеб.

– Кстати, разрешите лично поздравить. Вы – человек «девятки». Как и я. Удача с нами! Извините, что перебил.

– И дядя позвонил, поздравил. Но говорил странно. У него бывает, но… Пожелал соединиться с Родом и Судьбой. Добавил, что «Навь и Правь придут для тебя скоро в Яви».

– Как фамилия вашего дяди? – странный вопрос задал Гордон. – Правильно, Юсов. Для всех – Юсов, для посвящённых – Брюс. Дальний потомок Романа Вилимовича Брюса – первого коменданта Петропавловской крепости, соратника Петра Великого.

– Господи, брата, родного брата Якова Брюса! Того, что из великих «птенцов Петровых», колдуна и чернокнижника, алхимика и учёного из учёных! Так и я, получается, потомок… Вот это новость! То Игра, то Колдовство и Тайны. Мне с трудом верится.

– Вы можете позвонить дяде. Но имейте в виду: явно-ясно мы, члены Игры, не говорим, тем более по телефону. Есть специальная кодированная таблица слов. Я познакомлю вас с ней позже. Пока спросите просто: «Дядя, ты играл в шахматы дебют Якова Брюса?» Он ответит: «да, с рождения». Вы: «Я должен попытаться справиться с его головоломкой – трёхходовкой». Он ответит: «Да». Это всё подтверждает смысл нашей беседы и нашего задания вам.

Консультант опять сделал паузу и отпил виски.

– Да, так вот… Мы, Гордоны, с петровских времён дружим с вами, Брюсами. Время сильно потрепало нити связей, есть много невосполнимых прорех, – грустная пауза, – но мы, оставшиеся, должны быть в одном «гнезде», в одной Игре.

– Но почему раньше дядя даже не намекал о Брюсах? И мама?

– Вам бы ничего не сказали и сейчас. Но Совет игры поручил мне ознакомить вас с одним делом и дать поручение Совета. И это довольно срочно. Вы ведь послезавтра улетаете в отпуск, в Карловы Вары?

– Да вы что? Шпионите за мной?

– Да вы что? – спокойно-насмешливо отрикошетил Евгений.  – Упаси Боже! Вы же нашёптывали это на ушко Нелли Аркадьевне на нашем клубном банкете по случаю вашего дня рождения. А Нелли Аркадьевна – дама экзальтированная, прямо-таки страстная, жуть… Она и сообщила, изрядно захмелев, всем, что будто влюблена в вас, и вы… пригласили её в Карлсбад. Так и сказала на старый манер: «На воды в Карлсбад».

– Ах да, – виновато опустил глаза Всеволожский.

– Вот там-то, в Карлсбаде, и ждёт вас наше задание. Необычное, непростое.

– Слишком много новостей и, главное, совпадений, – опять с сомнением сказал Глеб.

– Давайте сразу, как умные люди, договоримся о простой вещи. Вам, опытнейшему астрологу и нумерологу, совершенно очевидно, что никаких случайностей и совпадений не бывает. Так?

– Да, конечно. Есть только Ключи Совпадений от Дверей Случайностей, – сказал Глеб.

– Вот. Хоть и красивенько сказано, но верно. Итак, вся информация по поводу нашего задания в Карловых Варах завтра. В случае, естественно, вашего согласия. И, разумеется, с сохранением втайне от всех, даже домашних, нашего разговора. Сейчас поздно – третий час ночи. Жду завтра здесь, в Клубе, в 17:00. Это будет воскресенье. Тихий, свободный день. Вот моя визитка, там телефоны. До свидания, Глеб.

– До свидания, Джеймс. – Глеб пожал руку Гордона.

Мужчины назвали друг друга просто по имени. Это первый шаг к дружеским отношениям. Или хотя бы признак определённого сговора.

Выходя из Клуба, Глеб посмотрел на визитку. Удовлетворительно отметил про себя, что выполнена она в «каноне» русских деловых и личных визиток, то есть строгого дизайна, без пошлых виньеток. И Джеймс правильно достал визитницу из кармана, и правильно подал, повернув лицевой стороной для чтения. Казалось бы, зачем колясочнику, вряд ли часто покидающему этот особняк, бывшему рок-музыканту, все эти правила дипломатического этикета? Значит, надо. Значит, считает нужным проявлять учтивость и внимание в мелочах. Значит, и сотрудничать с таким человеком можно.

– 2 —

Всеволожский быстро доехал до квартиры у Патриарших прудов, в которой жил вдвоём с престарелой мамой. Квартира была родителей, трёхкомнатная. Он родился в ней и поэтому считал родной. Отец умер четыре года назад. А он, Глеб, развёлся три года назад и соединение своей внутренней пустоты с маминым одиночеством считал амбулаторным лечением «депресняка», который, если сказать честно, не проходил окончательно. А свою четырёхкомнатную на Старой Басманной оставил жене и двум детям. Дочке двадцать лет, сыну шестнадцать. Дочь, студентку МГИМО, он видит частенько у себя в вузе. Сын заканчивает школу, хочет поступать в МГУ. Видятся они по воскресеньям, когда едут покататься на велосипедах. Оба любили этот вид спорта, потом плавали где-нибудь. Сын и дочь приезжали и на дачу – повидаться с бабушкой, матерью Глеба. Эта подмосковная дача была построена ещё в тридцатые годы – деревянная, с печным отоплением. Но «правильная» – без огорода и всякой показухи. Деревья, кусты и лужайки были так гармоничны с домом. Настоящая дачная аура начала двадцатого века. И предметы – эти плетёные кресла, пледы, шали – дышали историей, доброй её стороной.

Развёлся Глеб тяжело. Жена, хоть и была инициатором расторжения брака, истерила ещё год. Мучила себя, Глеба и детей. Ей, наверное, хотелось найти самой для себя убедительное объяснение своей этой инициативы, но так как его не было, единственным способом её самоутверждения было винить бывшего мужа во всём. Так часто ведь бывает, что серьёзных, настоящих причин для развода и нет вовсе, – вот и начинаются придирки. Сначала, как водится, недовольство жизненными позициями мужа: «не можешь добиться… толкнуть… прогнуться… и прочее…». Эти трещинки, конечно, не приводили к мировоззренческим разломам, но из них потёк ручеёк обид, несправедливых, порой грубых слов, ну а уж потом – поток. Жена была практичным человеком, знающим твёрдо, что и как надо делать в той или иной жизненной ситуации, а Глеб рефлексировал с юношеских лет. Во всём талантлив, сплошной отличник, одинаково получающий призовые места на олимпиадах по литературе и математике. В общем, рыхлый субъект! Проучился на мехмате МГУ два курса, бросил. Поступил в МГИМО, на третьем курсе женился, закончил МГИМО, поработал атташе в Таллине, не понравилось. Бросил дипломатическую службу, но ещё долго работал в аппарате МИДа, защитил кандидатскую, затем докторскую диссертации. Теперь четыре года работает профессором в МГИМО. Читал сначала курсы по социологии коммуникаций, конфликтологии, затем курс по связям с общественностью, сейчас – международной журналистике. Недавно ему стукнуло сорок три – уже совсем взрослый дяденька. Но ему скучно, неинтересно, не «вкусно». Аппетит вызывают только игры. Он «профессионально» играет в карты (преферанс, покер и пр.) и шахматы. Причем профессионально не в смысле турниров, а в смысле специальной подготовки к каждой игре (составление астрологической и нумерологической карт, психологического портрета каждого из противников). А радость? Радость дарят не победы в играх. Радость и праздники дарят путешествия. Он, уже многоопытный человек, не уставал открывать мир, углубляться в изучение всего нового. Он чувствовал тайну мира и хотел, жаждал познать коды этой тайны. Хотя бы часть. И ещё хотел приключений – настоящих, дерзновенных. Сейчас вот он с трудом договорился со своим заведующим о том, что ассистентка заменит его на зачётах, пока он на четырнадцать дней съездит на курорт. Завкафедрой ворчал: «Курс у тебя трудный, аккуратненький такой, деликатная вещь – международная журналистика». Ему под восемьдесят, он педант, глуховат и не способен заметить, что журналисты давно «несут» не просто «беспардонную» кривду, а наглую ложь и бред. Но зрение у академика неплохое: «Попроси свою длинноногую хоть юбку на зачёты подлинней надеть». «Хорошо. Всего два зачёта, а к своим экзаменам к концу июня я вернусь». «Ладно-ладно… Твоя эта… хоть зачёты помилосердней поставит. Ты-то известный инквизитор».

Заведующий знал, что ездить в конце мая в Карловы Вары – Глебова традиция. Двенадцать лет с парой-тройкой годичных перерывов. А работник он ценный, очень добросовестный, много ведёт методической, научной работы, берёт кучу дипломников, блестящий лектор.

Да, Глеб Сергеевич любил в мае Карловы Вары: цветущий миндаль, акации, тёплая, ещё не жаркая погода. Два первых раза он ездил на курорт с женой (у неё были неполадки с желудком), три раза с женой и дочкой, пять раз всей семьей. Порой ему казалось, что платаны в парках и заповедниках, куда они любили выезжать, взяв напрокат машину, помнят смех его детей, любящие глаза его жены. Бывшей жены. Былые счастливые годы!

…Глебу не спится. На улице рассвело. Тёмные плотные шторы в спальне Глеба оставляют для солнечных лучей лишь узенькую щель. Такая же узкая щель от приоткрытой Гордоном «двери в неизвестность» увлекала и беспокоила. Информации на грош, хоть она и весьма неожиданна и очень серьёзна. Дядя… Брюс… задание… Но строить планы и обдумывать что-то сейчас бесполезно. Прана, эта жизненная энергия, уже набрала свою утреннюю силу. Глеб любил эти часы, верил в их благодать, творческое начало.

«Начало… Эх, братец Глебушка, ты, оказывается, не знаешь истории своего рода… и мог бы не узнать никогда! Вот тебе и Ключи Совпадений! Так ведь и в Большой Истории белое пятно на белом…»

Своего любимого дядьку, дядю Алекса (так он, как и мать, привык называть его), он расcпросит только часа через три. Тот ложился заполночь, его мучила бессонница. А клёво, однако, быть потомком «русского Фауста», «русского Нострадамуса»! Так Якова Брюса окрестили историки. Вот ещё почему дядька увлекается эзотерикой и юного Глебушку приучил и увлёк, серьёзно увлёк астрологией и нумерологией. Это теперь его главное Правило и Правило в жизни.

Глеб быстро встал с кровати, достал из ящика письменного стола тетради, линейку, циркуль, том «Эфемериды» и стал быстро чертить, затем взял линейки и транспортиры собственного изготовления, калькулятор. Этими своими линейками и транспортирами Глеб очень гордился. Он придумал их в конце второго курса мехмата для своих астрологических и нумерологических изысканий. По сути, на них он изобразил несколько рядов чисел наподобие рядов Фибоначчи. Глеб до сих пор делал всё новые линейки и транспортиры, соизмеряя их с зодиакальной системой в рядах и последовательностях моментов времени. Через двадцать минут тренд своего поведения на сегодняшний наступивший день он понимал. «Эх, знать бы день и год рождения этого Евгения-Джеймса, да ещё бы точное время суток…». Глеб улыбнулся, вспомнив дядькину шутку: «Число служит кому-то и чему-то. Что записано у богословов? Что придёт Антихрист тогда, когда все мы будем оцифрованы и вычислены».

Глеб ещё раз вгляделся в свои листочки. «Точно!». Он хлопнул себя по лбу. «Это же рядом. Надо сейчас же туда пробежаться. Не пройти, а именно пробежаться. И не бегал ты по утрам давненько. Ай-ай-ай!» Тихое, сонное утро воскресенья, чистый отдохнувший город. Быстро пробежав до Тверского бульвара, потом по Большой Никитской, Всеволожский чуть приостановился. Вот он, знакомый с детства Брюсов переулок. А теперь новый будто. Медленно Глеб брёл по переулку, всматриваясь в дома, их номера. Вспомнил из Гессе:

И снова начертанья предо мною
Вступили в сочетанья,
Кружились, строились, чередовались,
Из их сплетений излучались
Всё новые эмблемы, знаки, числа —
Вместилища неслыханного смысла.

«Игра в бисер», – подумал Глеб. – Нет, не совсем об этой Игре намекал Гордон. Он говорил о Совете игры, то есть о чёткой организации и структуре управления, координации и подчинения. А глубокие интеллектуалы-эгоцентрики – не любят они быть в организациях. Хотя… Полно ведь примеров, когда для очень умных людей власть была сладка!»

Глеб остановился у памятника Хачатуряну. «Что в своей “Игре в бисер” выделяет Гессе? Да-да… Музыку… Математику… Шахматы… Семиотику… Вообще герметику…». Глеб всё вычислял что-то в голове, обращая знаки в числа одному ему ведомой полуинтуитивной волшебной палочкой. Обрадовался, когда в нужный момент выскочило «39». Вскликнул: «Привет, Тридевятое царство». Быстро глянул на часы. «Точно! Тридцать девять минут девятого, а вот и тридцать девять секунд!» Ещё прогулялся от памятника до храма Спиридона (Воскресенской церкви) и побежал домой.

Дома ждали завтрак и записка от мамы: «Уехала с тётей Лизой на нашу дачу. Не забудь съездить на Даниловский рынок. Купи весь набор на неделю. Да… Петрушки, редиски и укропу не забудь. Целую».

Глеб Сергеевич принял ледяной душ, приготовил апельсиновый фреш. Позавтракал и сделал звонок дяде в Санкт-Петербург. Из разговора было совершенно ясно, что дядя в курсе Глебовых новостей, пожелал плодотворной (как он выразился) поездки в Карловы Вары и встречи там с «червовой дамой». Ещё сказал о переведённой им для Глеба сумме денег (назвал число весьма окрыляющее). Глеб искренне поблагодарил и обещал по возвращении из Чехии заглянуть в дядюшкину «голубятню».

«Ну что ж! Всё хорошо! Я хочу Перемен, хочу Большой Игры. А сейчас четыре часа сна».

Проснувшись и приготовив себе большую чашку крепкого кофе с бутербродами, он погрузился в интернетную паутину. Он читал о Якове Брюсе. Час потребовался, чтобы бегло ознакомиться с биографией и чудесами предка. Но более всего «зацепила» его «жуткая» смерть. «И смерть ли? Вероятнее, всё же призрак… Ведь не известно, где похоронен… Брюс мог устроить любую мистификацию… Большой, видать, был мастер», – думал Всеволожский. Слово «мастер» прозвучало в голове по-особенному, и Глеб это отметил. «Граф ведь, из первых лиц… Так просто и бесследно уйти трудно… Эх, съездить бы в Глинки, всего-то час-два дороги, да уже только по возвращении… Пора к Консультанту».

Он припарковал машину на Пречистенке и решил до Клуба прогуляться пешком. Есть ещё двадцать минут. Другая, неинтернетная паутина мучила его сознание, не давала «улова ясности и уверенности». Паутина интуитивных, подсознательных ассоциаций. И никакая медитация не успокаивала. Некоторую уравновешенность придавали мысли о дяде. Не мог ведь этот мудрец, человек тонко организованной психики, остроумец «вляпаться» в неблаговидное дело! Да нет, мог! Мог, потому что был, несмотря ни на что, доверчив и чрезвычайно эмоционален и, следовательно, подвержен чужому сильному влиянию. Глеб рассуждал, вспоминая: «Преподавал любимую “Историю философии”. Вот где можно было искупаться в “любомудрии” разных веков, разных философских учений. Но зачем было в конце 70-х на лекциях расхваливать эзотерику, углубляться в зороастризм, в теорию масонства, говорить, что в этих учениях и ложах главное – это свободный нравственный выбор человеком благих мыслей, благих деяний, совершенствование и просвещение, пути к идеалам Добра, Истины, Всеобщего Братства и Высшей Справедливости. Эти слова, как и Любовь, Гармония и Согласие, парткомом института трактовались иначе. И, хоть он и пытался вяло объяснить, что рассказывает он студентам о раннем масонстве и тому подобное, курс у него отобрали и дали курс, поменяв местами слова: “Философия истории”. Дядя и тут не “выстоял” и двадцать лет. В середине 90-х историю начали перекраивать. Теперь уже добровольно Алекс “ушёл” в курс “Культурологии”, где дышалось привольнее. А игра?! Дядька любил играть, но при всём умении не умел себя сдерживать, останавливаться вовремя. И замечательно, что к зрелым годам, где-то к пятидесяти, бросил игру. Как раз набирали темпы перестройка страны и обнищание народа. На какие “шиши” играть?! Да и обидно умному человеку проигрывать! Да, да… После этого дядя начал сильно меняться… Что-то большее вошло в его жизнь. Наверное, это Большая Игра Консультанта».

Глеб уверенно приложил карточку члена Клуба к специальному окошечку под табличкой «DG». Теперь ему ясна была эта аббревиатура. Открыл дворецкий и проводил гостя на второй этаж в кабинет Наблюдателя. Джеймс Гордон был очень приветлив, но когда Всеволожский, усевшись поудобнее в кресле, вопросительно посмотрел в глаза хозяина, то увидел там чрезвычайную сосредоточенность.

– Я рад, очень рад, Глеб Сергеевич, что вы пришли! И ещё раз, уж извините, замечу, что не вам объяснять, что событийный ряд не может быть случайным. У Судеб есть Ключи Совпадений, у вас – нумерологические и астрологические ключи. И поразительная интуиция, «нюх» на Игру. Вы никогда не проигрываете! Играете по-разному в разные дни с разными партнёрами. А в рулетку не играете никогда. Только карты и шахматы. Почему? Мне очень интересно!

– А мне неинтересно играть с вертящейся штуковиной. Мне нужен живой противник. И потом… Я играю в рулетку иногда.

– Да, но только с нашими двумя дамами. Галантно им проигрываете.

– Надо ведь как-то уравновесить… Нельзя, чтобы Дьявол Равновесия обиделся на Бога Удачи.

– Я должен также поблагодарить вас от имени Клуба за то, что большую часть выигрышей вы отдаёте не в «Банк именинника», а в Фонд клуба. Почему?

– Да всё просто: угождаю Фортуне. Изменить ведь может…

– Итак, – Консультант достал конверт и передал Глебу, – здесь две карты на ваше имя. От дяди и от Клуба… И от Фортуны, – он вдруг рассмеялся, – хватит купить пару вилл в Богемии и на Лазурном побережье. – Он сделал паузу и продолжил уже серьёзно: – О деле. Сразу скажу, что оно необычное. И на первый взгляд может показаться наивной, или пустой, или шизофренической фантазией. Но! Но в этом деле, в этом задании задеты два наших рода: Брюсы и Гордоны. Итак, мне позвонила некая Мона. Говорит, что живёт и работает в Карловых Варах. Русская речь почти без акцента. Сообщила, что давно разыскивает любые следы рода Брюсов, начиная с Якова Вилимовича. В этой связи её интересует род Гордонов. Намекнула, что является родственницей Брюсам. Но какой – она, видите ли, запуталась в генеалогическом древе. Просит, очень просит ответить ей, но (внимание!) только в том случае, если у меня имеются «неопровержимо-подлинные» (её выражение) документы от самого Якова Вилимовича. Например, его записки, книги, личные вещи. Особенно (внимание!) игральные карты или несколько карт. Может, и необычных карт. Я не могу, Глеб Сергеевич, передать накал разговора, тембр её голоса. Но… Но это был именно «накал». И не просто потому, что эта женщина волновалась, а… я то слышал треск горящих поленьев, то… эхо от морского прибоя. И ещё… ещё ветер…шторм… камнепад… будто башня, высокая башня рушится. Тут есть Правда и Тайна!

– Чудесно и чудно! «Шерше ля фам»? Значит, говорите, судя по голосу, на романтическую недотрогу барышня не похожа… – К Глебу пришёл кураж Игры, возможной Игры обольщения, этой самой захватывающей (когда-то и для него) Игры.

– Чего вы так развеселились? Слово-то такое: «недотрога». Это из Древней Греции, что ли?

На самом деле Джеймс был рад, что Всеволожский легко расположен к заданию. Не трусит и не рассуждает «на сурьёзе», если фактов-то пока маловато.

– А может, она дерзкая, деловая, дрянная девчонка… – Глеб забросил ногу на ногу и закурил. – Продолжим на букву «д»: дивная дива…

– Стоп! – воскликнул Консультант. – Это слово «диво»! У меня «ёкнуло», а моя интуиция тоже неплоха, заверяю вас.

– Отлично! Дальше.

– Всё.

– Что «всё»? Хоть телефон оставила?

– Нет. Сказала: «У кого есть То, что Её, тот знает код или узнает…»

– И что у вас, Джеймс Гордон, из того её?

– Три карты! Три странные карты Якова Брюса! Я бы не затеял Игры, не будь карт! И она ясно дала понять: её именно эти карты интересуют.

– Успокойтесь и скажите, откуда у вас эти карты. Почему Якова Брюса? – В голосе Глеба была всё же ирония.

– Они передаются по наследству со словами «Тем двум дамам, что придут за ними. И покажут точно такие же три карты». Эх, если бы я сам мог отправиться в Карлсбад. – С этими словами он достал из кармана серебряный портсигар старинной работы с вензелем «Я.Б.», переплетённый изящным узором.

Всеволожский раскрыл портсигар, достал карты, осторожно покрутил в руках.

– Две дамы червей и семёрка бубей. Символы бубей и червей дополнены… и ещё значки какие-то, – говорил Глеб задумчиво, – буби напоминают стрелку компаса, хотя вот… на концах, тут в углу «ласточкин хвост» изображён. А черви вот тут, в левом углу, стекают каплями крови, а тут белые капли – то ли дождя, то ли росы. И цифры, знаки расположены не случайно. Я с удовольствием поработаю с этим Кодом. – Он потёр ладони в предвкушении увлекательной игры.

– Почему вы сравнили капли с росой? – спросил Джеймс. – Редкая аналогия.

– Брюс – великий алхимик. А у них роса, ртуть и сера – важнейшие компоненты Великого Делания, – ответил Глеб.

– Молодец! Уже расшифровываете. Но мне следует посвятить вас в ещё одну историю, – важно сказал Наблюдатель.

– Ещё? Ещё одна дама? – шутя спросил гость.

Джеймс Гордон почему-то вздрогнул и медленно проговорил:

– А ведь вправду вы обладаете невероятной интуицией. Но про вторую даму я умолчу. Это лишь мои «жидкие» догадки или, точнее, предположения, версии. Нет, история иная. Давайте прежде осушим по стаканчику скотча, выкурим по сигаре и помолчим. Передохнём.

Через десять минут Гордон бодрым, торжественным тоном начал:

– Вы становитесь членом нашей Структуры. Ваш дядя называет её по старинке Орденом, я – Ложей, молодёжь наша – Матрицей. Не важно. После публикации «Игры в бисер» Структура не такая уже тайная, но тщательно закрытая, доступа к ней нет. И хитроумно организована! Итак, после двух мировых войн, нанёсших гигантский ущерб духовности человека и оставивших неизлечимые раны (даже бреши) в высококультурном слое, Игра перестала ставить перед собой цели влияния во внутригосударственных и межгосударственных сферах. Мы – вне политики и экономики!

– А так может быть? – искренне не мог поверить Глеб Сергеевич, работая в международных отношениях много лет.

Лицо Наблюдателя стало острым, надменным и даже немного злым. Лицом Постороннего.

– Вы, Всеволожский, как относитесь, ну, например, к Государственной Думе нашей? Что-то способна она решать?

Глеб не любил остроты в разговорах и спасался всегда юмором.

– Вы же сами и ответили: «как». «Как и пук». Дедушки сочиняли «Чук и Гек», внучки делают «Как и пук».

Джеймс улыбнулся, оценив остроту.

– Теперь главная задача – находить и помогать людям, отмеченным особыми дарами. Такой, знаете, культурологической и научной элите, знаковым отдельным фигурам. Мы их называем фигурантами Игры. Они могут быть членами Структуры. Но могут даже и не знать о ней. Особо мы выделяем из всех фигурантов «структурантов», то есть оболочки из параллельного мира в телесном обличье. Мы, я и ваш дядя, подозреваем, что эта Мона из них. Не буду сейчас комментировать наши предположения… Всё поле Игры матричное. Клетки, ячейки, уровни, соты по структурам связи. Связывают всё энергетические Коэффициенты Влияния. Чаще всего определённые с помощью привычных инструментов нашей цивилизации: математика, музыка, литература, шахматы и, разумеется, вся герметика от Пифагора до Лотмана. В структуре есть Мастера Игры – например, ваш покорный слуга, ваш дядя и упомянутый покойный Юрий Михайлович – лучший семиотик культуры за последние сто лет. Все Мастера всех звеньев одного значения (смысла) подчиняются Магистру Игры. В звеньях ещё работают Консультанты, Наблюдатели, Координаторы, Старшие Координаторы и тому подобное. Это уже не звания, а должности.

– Сложная иерархия, – заметил Глеб.

– Привыкнете. Вот я – Консультант и Наблюдатель в Центральном (внутри Садового кольца) округе Москвы, а Мастер я в структуре музыки, Ваш дядя – Старший Координатор в Санкт-Петербурге и Мастер в живописи и философии. Я ещё знаю, например, несколько «замкадышей», координирующих районы Астафьево, Дубровицы, Архангельское, Барвиха, Горки, Переделкино, Сколково. Неслабый, заметьте, райончик! Ну, ладно… Вот мы и должны находить, сохранять, помогать и помнить. А вы, дорогой Глеб, если выполните наше задание, – Мастер замялся, – …вам положат титул Мастера, а должность – уж не ведаю.

– Заманчивая перспектива! Всё-таки титул или звание? – улыбнулся Глеб.

– Это хорошо, что вы – человек с юмором. Титул… звание… назначение… Ерунда. А вот отказываться будет уже нельзя!

– А сейчас?

– И сейчас нельзя! – Музыкант расхохотался, но тут же сделал озабоченное, даже прискорбное лицо. – Я… вы прошли наш, скажем так, скромный обряд посвящения. Точнее, первый его этап.

– А если я просто не справлюсь с вашим загадочным заданием? В математике есть раздел «Теория игр», и там (да и в других разделах) есть так называемые некорректные задачи, в коих нет однозначного решения…

– Вот и прекрасно, что вы всё понимаете и на всё согласны! – хитрому Гордону хотелось закончить разговор. Он устал немного.

– Но…

– Без «но». – На лице Консультанта появилась обаятельно-людоедская улыбочка, – Как сказал Ежи Лец: «Вечная загадка не та, у которой вообще нет разгадки, а та, у которой разгадка всякий день новая».

Он дал ещё несколько инструкций Всеволожскому. Они ещё посидели молча, потягивая виски и покуривая, молча пожали друг другу руки и молча, поглядев друг другу в глаза, расстались.

Когда Глеб Сергеевич вышел на улицу, небо было затянуто тучами. Вот-вот пойдёт дождь. Но одно пятно, напоминавшее по форме сову, было розоватое, и пока Глеб шёл к машине, оно менялось по форме и цвету: вот уже лиловое, а вот фиолетовое. Садясь в машину, он ещё раз поднял голову: среди серого неба было чёрное пятно в форме ворона с раскрытым клювом. Глеб вспомнил знаменитое стихотворение Э. По, где ворон кричал: «Никогда!». Он включил радио. Антонов пел: «Мечты сбываются…». Теория игр.

– 3 —

В старом стёганом халате, под которым на голое тело надета фуфайка из собачьей шерсти, ещё и подпоясанная на пояснице толстым платом, в валенках-катанках, подшитых толстой кожей, за полночь семнадцатого апреля одна тысяча семьсот тридцать пятого года в обширный полуподвал своего дома, где находилась химическая лаборатория, вошёл генерал-фельдмаршал, ученый и колдун, бывший сенатор и чернокнижник, граф Яков Вилимович Брюс.

Подагра невыносимо мучила, не было сустава в организме этого человека, который бы не возопил о боли. «Нарушен, совершенно нарушен у меня обмен веществ… и сосуды… Да, укатали Сивку-бурку крутые горки», – подумал граф в сотый раз, тяжело опустившись в кресло и положив палку-трость к себе на колени. Прикреплённый к палке шнурок он предусмотрительно надел на запястье руки: если палка упадёт, а его «прихватит за спину», из подвала ему выбраться будет сложновато. Он ослабил узел платка, расстегнул верхние две пуговицы фуфайки. Это фуфайку ему связала жена, ушедшая из жизни уже давно, в одна тысяча семьсот двадцать восьмом. Лаборатория, да ещё башенка с часами на крыше, где была устроена им небольшая обсерватория, были самыми дорогими сердцу местами в доме. Да ещё библиотека. Была жена, была библиотека, была, была… Слово «было» всё чаще приходило на ум, взбалтывая в уставшей голове и одинокой душе бестолковую мыслемешалку из обрывков воспоминаний.

Да, он всю жизнь любил уединение, и ему всегда было его недостаточно. Но одиночество – это совсем другое дело. Ему шестьдесят пять. Когда-то (да ведь буквально пять лет назад ещё!) голова его была светла, трудолюбие, прилежание и организованность – бесконечными и интуиция – отменной. Острый ум и чуткая, спокойная душа могли улавливать гармонию миллионов энергетических вибраций вокруг. Это привлекало в нём его наставника, друга и благодетеля Петра Великого, бок о бок с которым Яков прожил всю жизнь императора: с потешного войска до самой его смерти в одна тысяча семьсот двадцать пятом году. Или другой великий, великий по-другому… Почему гениальный Исаак Ньютон был так искренен и благожелателен с ним? Почему открывал Якову такие самые секретные свои, оккультные, сокровенные мысли о мире, об алхимии, мистицизме. Он ведь не открыл их более никому и учеников не имел. И что люди знают о Ньютоне? Да, открыл главнейшие законы в механике, математике, оптике… Но это лишь в проявленном, реальном внешнем мире. А сколько он сделал в мире невидимом! И сколько не успел! И он, граф Брюс, сколько не успел, не смог! Он, фельдмаршал, шотландец (как и Ньютон) по крови, отдал полюбившейся России, «трудам державства и войны» всю жизнь! А любимой науке, кабинетной тишине среди книг, аккуратной лабораторной работе, этому своему главному увлечению – алхимии, созерцанию звёздного неба в телескоп, всегда оставались крохи времени. Он был вынужден красть их у сна. Он завидовал Ньютону, другим европейским ученым. Да, Исаак возглавил Монетный двор Англии, и он, Яков, возглавил Монетный двор в России, но для Ньютона это была «единственная дельная забота», а для него – одно из множества дел и поручений царя. Самый счастливый и свободный для науки год – год его пребывания в Англии во время Великого посольства. Как много он дал, этот год! И как потом много пришлось заплатить за вольный воздух Европы! Пётр I «вздыбил» Россию и все «гнал-гнал своих коней», всё подстёгивал. И коней, и друзей-сподвижников.

С удовольствием вспоминались несколько лет исследовательской работы в Сухаревой башне, его малой «державе», его «вотчине». Первые годы жизни в Глинках снова вернули воздух свободы, и можно было в полную меру отдаваться творческим изысканиям, но смерть жены, дорогой Марфы Андреевны, да и прожитые годы отняли привычные для Якова силы, необходимые для его «полной меры». Сегодня как раз година смерти – семь лет как нет Марфушки. Тяжело.

После смерти Петра Алексеевича матушка Екатерина, ставшая императрицей, уважила просьбу Якова Вилимовича «удалиться от службы», дала ему чин фельдмаршала и лестную государеву грамоту: «…к пользе российской во всех обстоятельствах ревнительный рачитель и трудолюбивый того сыскатель…». И пенсион, достойный заслуг и званий, был величайше пожалован.

…На улице поднялся ветер, и низкое, но широкое окно полуподвала открылось немного, заставив колыхнуться огонь свечей. В двух огромных колбах, стоящих на большом дубовом, почерневшем от влаги и старости, изъязвлённом химическими реактивами столе, отобразилось лицо графа, искажённое выпуклыми стёклами и раздвоенное ими. «Трещины» на переносице и подбородке усиливали эффект раздвоения. Эти «трещины» присущи были лицу графа с молодых лет, но вот одрябшие щёки обвисли лишь в последние годы. Ледяные, чуть навыкате глаза были тревожными, с нависшими веками, и вместе со щеками делали лицо фельдмаршала беспокойно-сердитым. Да, Яков Вилимович был беспокоен и сердит на себя. Он чувствовал истечение жизненных сил. Чувствовал страх. Чувствовал приближение смерти. Но он и ждал её! Ждал, чтобы сделать главный, может быть, последний опыт в своей жизни! А страх мешал! Страх не от того, что жизнь закончилась, а оттого, что сможет ли он в очередной раз сделать так, чтобы жизнь возродилась. На сей раз его собственная. И он ходил, все спускался в свои подвалы, где всегда искал и находил Источники и Места Силы. Не боялся он ни раздвоений, ни «раздесятирений», сам ведь много раз проделывал такие штуки с раздвоением и отводом глаз. Была, была в нём эта волшебная энергия и чудотворная сила. Но любой колдун делается стариком. Зачем глупые люди изображают в своих сказках колдунов стариками? Старый – мудрый, но слабый. А раньше проделывал, ей-ей, много было проделок. Много эпатировал, на публику, специально… Грешен! Чаще, конечно, по делу, когда надобно… Бывала и надобность создавать вокруг себя и своего имени легенду средневекового колдуна.

Яков Вилимович сидел неподвижно, почти не мигая. Только тонкие кривящиеся губы шевелились иногда беззвучно. А бывало, слова всё же выходили наружу. Вот сейчас он довольно внятно произнёс: «Я всегда имел несчастный характер, слишком мягкий, слишком противоречивый. Сильным я был только для дела, для России, для моего Петра». Граф достал трубку с длинным мундштуком, изготовленную мастером-голландцем по его специальному заказу. Заправил её сухой травкой с табаком по своему рецепту. Травки эти особые и табачок очень качественный ему доставляли с Востока, ближнего и дальнего. Взял в руку свечу, прикурил от её огня. Сладкий туман повис в лаборатории. Мысли постепенно успокаивались, стали доброжелательными к хозяину. Кольца дыма поднимались вверх, расширялись, переплетались друг с другом. Их пронизывали лучи только восходящего солнца. Генерал удовлетворительно отметил, что эта комбинация, кольцево-радиальная геометрия – план устройства земного, подземного и надземного. По такому его плану после пожара одна тысяча семьсот тринадцатого года начали отстраивать Москву. Так надобно прокладывать дороги и под землёй. Такой он сделал структуру подземелий в Сухаревой башне и здесь у себя в Глинках. В этом лабиринте бродить мог лишь один он. Все-то думают, что он строит эти хитроумные длиннющие подземелья, чтобы что-то прятать в них или общаться с нечистой силой. Вот поговаривают, что моя пресловутая «Чёрная Книга» спрятана в подземном тайнике. Глупцы! Я лишь строю Источники и Места моей Силы. А на земле тоже они есть… Эх, построить бы дом Учености на Воробьевых горах! И выше Сухаревой… И из-под земли к небу!

Яков медленно встал, опираясь на палку и стол, оглядел комнату. Вот горн для плавки металлов и нагревания составов. Давно скучает, дружок мой. Вот вытяжной шкаф, вот шкафы с химической посудой и реактивами. Прощаюсь, прощаюсь… По полу, по стенам, по шкафам и столу ползли лучики света. Фельдмаршал задул свечи. Он любил именно полутемноту. День-ночь, свет-тень, верх-низ, видимое-невидимое не были для него непримиримыми противоположностями. Так учил Ньютон. И ещё учил: «Все, что мы видим, осязаем, слышим, вообще чувствуем и о чём думаем, может быть описано числом». Да, число имеет Силу. Сила выражается количеством. Но не только. «Есть в числах оккультная символика, связи и принципы. Нужно искать меру отношений и выражать её точной формулой». Брюс помнил тонкие, длинные пальцы учёного, тонкие, чуть брезгливые губы Исаака. Как трепетно эти пальцы прикасалась к магическим книгам! Это Ньютон подсказал имена авторов, которые необходимы Якову как воздух, если он хочет стать истинным эзотериком. Книги Корнелиуса Агриппы Неттесгеймского, учение древних иудеев – Каббала, «Книга творения», труды мифического Гермеса Трисмегиста, «Священное слово» Пифагора. Это Учителя, за ними уже Платон и Аристотель.

Наверное, им тоже бывало страшно. Страшно близко приближаться к Замыслу Творца. И кто открывает людям заповедные Врата Познания? Может, Диявол, может, Он искушает всех гениев? И они все – слуги его? Может, это Диавол обустроил так Землю, а Бог ждёт, что люди спасутся? Очень даже вероятно. Во всяком случае ясно одно: войти в эти Врата можно лишь добровольно искусившись Тайной Знания и за высокую, очень высокую плату.

Учёный внимательно смотрел на любимый массивный дубовый стол. Этот стол он смастерил сам. Как сам смастерил и хитроумнейшую потайную дверь в заветную комнату в подвале, где хранил баночки с животворящими порошками, сосуды с эликсирами жизни и, наконец, склянку с Живой водой. Эта склянка была уже наполнена достаточным объёмом и ждала применения. Чертежи стола и двери он взял из брошюры, которую подарил ему Ньютон. Ему она досталась от странного человека, который называл себя масоном и был осколком разогнанного Ордена тамплиеров. Да, в истории человечества идеи богоизбранничества, сверхчеловека снова и снова возрождаются из пепла сгоревших судеб непростых людей, древних сверхчеловеков. Исаак намекнул Якову о появляющихся по Европе масонских ложах, но тот вежливо заметил ученому, что «вольных каменщиков» он разумеет как истинно вольных, рассматривает их как единичных, изолированных алхимиков и философов и не приемлет в этих вопросах объединений, тем более с политическими целями. Ньютону понравились тогда слова Брюса: «Свой Дар каждый мистик должен взращивать сам, долгими годами, упорным трудом, в тихом уединении, вслушиваясь в себя и вглядываясь в Природу». Сказал, помнится, тогда Исаак: «Вы, уважаемый Яков, правы. И должен заметить вам по сему поводу, что, несмотря на то, что твой царь Пётр – великий государь, он не годится по причине своей горячности в эзотерики, и посвящать его в наши разговоры с тобой не следует».

Яков Вилимович сел на высокий табурет возле стола, отложил трубку, подвинул к себе кальян, подаренный ему одним персидским купцом. Растворы он опять же готовил сам, по своему рецепту. Любимые были названы им «Всевидящее око», «Сон Агриппы» и «Грёзы звездочёта». Он давно поменял для себя время суток, и скоро он отправится поспать. Заправил кальян «Грёзами», затянулся несколько раз и принялся рассматривать свой стол. Это рассеянное рассматривание тоже стало традицией последнего времени. Мозаичное покрытие из чёрной и белой плитки должно было символизировать свет и тьму. Были в мозаике и череп с двумя костями, и циркуль, и кирочка, и угольник. Были и другие символы Мастера. Но главное – форма стола: неправильный шестиугольник, напоминающий форму гроба. Множество пузатых бутылей тёмного стекла, колбы, пробирки. Некоторые сосуды соединены трубками. Ступы и пестики, ушаты и кадки, перегонный куб. Вытяжное устройство над столом и светильник затянуты паутиной. Всюду пыль.

«Нужно прибраться», – вымолвил граф. Он уже более месяца не ставил опыты. Протирая шерстяной тряпицей, он неспешно убрал в шкафы песочные часы, чернильный прибор, тетрадь и всю посуду. Бережно повесил на крючок кожаный фартук, судя по пятнам, «видавший виды». Снова сел на высокий стул и затянулся несколько раз. Кальян со стола он убирать не стал. «Грёзы» немного подняли настроение. Эх, как весело в этих колбах и колбочках кипели и булькали разноцветные жидкости, как кипели и булькали его надежды! Надежды жить лет триста и вернуть ушедших любимых…

Как забавно было наблюдать украдкой во время опытов за любопытными крестьянскими детьми, порой взбиравшимися на ближайшие к дому деревья и пытающимися хоть краешком глаза увидеть, какое сейчас зелье готовит барин, колдун Брюс. Вряд ли что-то можно было рассмотреть, но рассказы детишек были впечатляющими. Молодцы! Выдумка и фантазия похвальны. Но когда порой по ночам начинали сыпаться искры, всё грохотало и из окон лаборатории вылетали стёкла, простые люди убеждали себя: не фантазии детские это, а барин впрямь связан с Диаволом.

Да-а-а… Не горит теперь всю ночь напролёт свет в кабинете на втором этаже. Нет там более богатейшей библиотеки редчайших книг. Всю жизнь собирал. По всему свету. Нет и астрономических приборов в его обсерватории на крыше. Прочих хитроумных приборов по механике и оптике тоже уже нет. Он закончил исследования… В этой жизни, в этой части её.

«На многих подводах библиотека должна была быть вывезена в Москву. И ездил я часто в Москву из Глинок, подбирая якобы дом для жительства. Мол, хочется снова жить в Москве, завести учеников, работать в Сухаревой башне. Школы там новые открыть. Навроде Кембриджа. И библиотеку направляю для этих целей. Усадьбу в Глинках оставляю племяннику Александру, сыну брата Романа. Но он и ещё верный друг, Василий Никитич Татищев, должны помочь в обустройстве Академий и в Москве, и в Петербурге. Три месяца назад Александр действительно вывез библиотеку. Всю, с самыми редкими книгами по оккультизму, астрологии, древней медицине, описания трав, руд и минералов. Но не вся библиотека добралась до места!» Пропали записки Брюса и те самые главные книги. «А племяннику нужно было тотчас же уехать за границу, в Шотландию. Нужно повидать родину предков».

Яков возмущался и негодовал! Конечно, притворно. Это ведь он сам придумал планы вывоза, и пути, и пункты доставки книг и приборов. Коварный, многоходовой план! А приборы тоже на нескольких подводах он отправил якобы в Петербург. Уж коль скоро там Пётр и Екатерина затеяли Академию («потешную», впрочем, на взгляд Якова Вилимовича), пусть примут мои подарки. Этим вояжом руководил Татищев. Тот всё организовал, а потом, раз он был первым помощником Якова по горнорудным делам, неотложно отправился на Урал. И опять два ящика пропали! Пропал даже специальный курьер, их сопровождающий. Граф топал ногами и кричал: «Нет в России порядка после Петра Великого! Десяти вёрст нельзя проехать, чтобы что-нибудь не украли!» Сам-то знал, куда тайком эти ящички отправились. В обоих случаях были организованы ложные следы, мастерски, по-брюсовски. А книги, записки пусть пока хранятся в тайниках, о которых знают только Александр и Василий. Верные люди. Им сказал ещё: «Пусть полежат до той поры, пока сама Судьба и мои царицы не потребуют явить всё миру». Добавил ещё грустно после паузы: «Если сами явятся». Даже близкие не всегда понимали странности и загадки Брюса.

– 4 —

Граф вышел из лаборатории, но не пошёл по обыкновению в спальню. Он направился в подземелье. Надо успеть навести порядок, там, куда слугу Никиту он нечасто пускал. И попрощаться со всеми надо. Времени-то в обрез. Спустился на два пролета лестницы вниз, прошёл десяток метров, ещё спустился, повернул, ещё прошёл пятьдесят метров, повернул, прошёл, снова поднялся на несколько ступеней. Случайному наблюдателю, даже шедшему следом за ним, невозможно было отследить те прикосновения к стенам, в результате которых начинали двигаться потайные рычаги, двигаться каменные и металлические плиты-запоры. Вот она, заветная дверь!

«Хм, – подумал граф, – говорили, что Демидов у себя в Невьянске построил замок. Башню… С подземельями… А что? Хитёр, очень хитёр этот русский мужик! Да и тайны гор Уральских ведает, с колдуньей тамошней знается. Много неведомого, сокрытого в природе, а руд и минералов в земле российской сколько!

Вот Василий сказывал про сию башню: террасами уходит кверху, на европейский манер». Яков вспомнил, как защитил однажды Татищева от клеветы «Демидыча», как называл заводчика Пётр. И перед Меншиковым, и перед Петром защитил…» А напугался «Демидыч» как! Пусть неповадно будет: грешишь сам, так честных людей не марай. Ещё Василий сказывал про сию башню, что наклонная она чуток. Но часы на башне идут исправно, и флюгер верно работает. Что-то есть под башенкой-то, есть! Руда тяжёлая какая, металл магнитный, ртуть?»

Яков Вилимович застегнул фуфайку, потуже перевязал халат. Сыро в подвале. А у него подагра… «И император Пётр ею страдал, и Македонский. Хм, говорят, что подагра, как и эпилепсия, – болезнь титанов».

Дверь. Он сделал её сам по Ньютоновым чертежам. Верней, по рисункам старых мистиков, что показал Исаак. Называлась она у них «Воскресение». А ему и нужно воскрешение за этой дверью! Снова изображения черепа, двух костей, циркуля, угольника… Надпись «IEHOVA». Дверь в форме равнобедренной трапеции с секретцем знатным. Изготовлена из меди, серебра и разнообразных минералов в инкрустациях.

Яков вошёл, достал из кармана халата ключ, открыл шкаф. Шкаф тоже особенный. На двери герб философского камня: лев, волк и дракон, пытающийся проглотить свой собственный хвост. Граф аккуратно достал волшебные коробочки, склянки, бутылки, обтёр с них пыль и направился обратно в лабораторию. «Хранилище моё, жди меня!» Генерал пошёл наверх, руки и колени предательски дрожали. Бережней, не спеша, шаг за шагом… «Что за ноги там, в окне? Кольнуло в сердце. О, Боже! Да это Франц, садовник! Нервы никуда… а Дело нужно будет сделать спокойно. Воскрешение – дело не суетное».

Восемь утра. Солнце встало, утро тёплое, доброе. Граф вышел во двор, снял тёплый халат, сел в кресло на небольшой террасе. Франц уже направился к озеру, вокруг которого густо рос папоротник. Брюс специально пять лет назад отвёл возле озера мелководную заводь, насадил папоротник. Тот впоследствии густо разросся вокруг всего озера, чему Яков Вилимович был рад. С листьев папоротника в апреле-мае Агриппа и многие другие алхимики рекомендовали собирать росу – важнейший элемент в Великом Делании. И Священное Писание сказует: «Да благословит Господь землю его вожделенными дарами неба, росою…». И на картинах средневековых алхимиков буквально изображена процедура сбора росы в чаши. Яков вспомнил цитату из одной старинной книги: «Наша роса, наша материя – это небесное, семенное, чистое, волнующее, девственное, космическое». Сначала он собирал росу сам, а теперь Франц утром собирает множество склянок с жидкостью, сливает, а под вечер расставляет их обратно.

– Франц! – окликнул садовника Брюс. – Собирать росу для меня больше не нужно.

Он встал из кресла и пошёл вдоль главной аллеи. Теперь он размышлял о Елизавете Петровне, дочери Петра Первого. Он полагал заранее, ещё при восшествии на престол Екатерины, что начинания Петра Алексеевича Державнейшего пойдут прахом. Екатерина и опиралась-то на старую петровскую гвардию: А.Д. Меншиков, П.А. Толстой, П.И. Ягужинский и Феофан Прокопович. Но что она ведала? Предавалась празднествам слишком, а Алексашка с Петром Вторым, совсем юнцом, заигрывать стал, дочь свою Марию «подкладывать». По этой же дорожке прошёл князь А.Г. Долгоруков со своей Катенькой. Ну и докатились. Сначала Меншикова с семьёй в Сибирь, потом и других – всю компанию интриганов. Ладно хоть за Глинки, которые купил у Долгорукова, сразу деньги сполна отдал. Не хотелось бы умирать должником. Но и дождаться воцарения своей любимицы, умницы и красавицы Елизаветы не судьба, видать. Что ж, во всяком случае, он-то, Яков Вилимович, вовремя подал в отставку. Не хотел участвовать в политической игре. Да и возраст не тот, силы не те, а главное, хозяева России не те. Вот наградила Екатерина «фельдмаршалом» и… забыла. И все забыли. И слава Богу!

Можно ли считать позицию этакую отступничеством? Вряд ли. Да, человек он мягкого, вернее, спокойного нрава. Ни честолюбием излишним, ни завистью, ни жадностью не обременен. Кроме того, он – лютеранин, на рожон, как русские, лезть не любил! А убеждения свои отстаивал бесстрашно. И воевал геройски. Главное – не воровал! Алексашка Меншиков недолюбливал. Взаимно. Он, светлейший, хоть и дразнился, показывая длинный нос Якова Вилимовича, побаивался: вдруг порчу какую наведёт.

Чинами и званиями батюшкой-самодержцем Петром Брюс обижен не был. После Полтавы орден Андрея Первозванного был пожалован. Большая честь! Главный орден России, и он, шотландец Брюс, награду сию одним из первых получил. После Северной войны был титулован в графское достоинство. Хотел ему император даже чин тайного советника дать, но Яков кое-как вежливо отказался. Не любил он совещания-заседания, подписи под «политесными» бумагами ставить. И так ведь сенатором прослужил, да и дипломатом немного. Если честно, заседания Сената, бывало, прогуливал. То раздвоение себе учинял, то глаза отводил. И подпись его на бумагах «нечистых» не осталась. Бывает, гневается государь: «Почто не подписал?». А он: «Да вот она». А потом и исчезает подпись-то! Но Президентом Берг-коллегии исправно прослужил. Нравилось инженерные, горнорудные, металлоплавильные дела обустраивать. Он – слуга государева дела, а не холуй царский!

Уйдя в отставку, Яков Вилимович заскучал. Он – человек, кипящий энергией. Но бесстрастный, в отличие от любимого Петра Алексеевича. Поселился он, переехав из Петербурга в Москву, с Марфушкой в Немецкой слободе, в старом своём доме. Да не обустроишь в городском доме ни лабораторию, ни обсерваторию. А без них никак. Но повезло: сенатор Долгоруков продавал свое подмосковное имение в Глинках. Ха, из воспитателей Петра Второго в тести к нему наметил! Яков Вилимович скорейшим образом оформил сделку купли-продажи. Усадьба-то близко, в сорока двух верстах от Москвы. Хоть барский дом и хозпостройки все пришли в негодность, энергичного Брюса сие обстоятельство не смущало. Он всё перестроил по-своему, на современный лад, в европейском стиле. И главный усадебный дом, и парк. Ему не нужны архитекторы, ему нужны покой и секретность.

Надо сказать, что подобная по замыслу и стилю, но небольшого размера дача у него уже была. Близ Финского залива. Теперь он построил усадьбу, достойную фельдмаршала… И учёного-оккультиста, с сетью подземных ходов, тянущихся аж до озера.

Ах, жена, ах, Марфуша… не уберёг, не смог помочь… Брюс был в эти дни, когда Марфа Андреевна заболела и вдруг скончалась, на Финской даче. На этой даче он много лет тайно хранил забальзамированные особым образом, по его методике, тела двух любимых дочек, умерших в детстве. Но умерших для всех, в обыденном смысле, а для него, алхимика Брюса, уснувших до времени. Он уже нашёл, нашёл у тех же Авиценны, Парацельса и других гениев медицины древности и средневековья новый, надёжнее прежнего рецепт оживления, но не был уверен. Не был уверен, так как и прежний метод, и новый были разработаны и опробованы (и  им тоже!) на собаках и людях, хоть и старых, совершенно одряхлевших, но живых. А тогда, в апреле одна тысяча семьсот двадцать восьмого года, ему нужно, крайне важно было быть на даче и вместе с лекарем Иоганном, присматривающим за телами, да и всем хозяйством, собирать апрельскую росу. Но что-то мешало ему сделать операцию, и он вернулся в Глинки. Ехал он от Петербурга до Москвы с хорошими мыслями, что вот готов, совсем уже готов его новый дом, любимое детище – усадьба, и будут они с Марфой там жить дружно и счастливо. Мысли были хорошими, а на подъезде к Москве заныло сердце. Почувствовало утрату. Её, жены, уже нет на земле четвёртый день, она в земле, а накануне были третины. Гонца, мужика местного, сразу послали за Брюсом, да где-то разминулись. Яков Вилимович весь день пробыл на могиле, казнился, винил себя. Но поделать уже ничего не мог. Нет! Нет! Его пронзила мысль: «Это судьба взяла с него Плату за спасение, возрождение двух других жизней, дочерей». Он будто услышал голос жены из могилы: «Езжай! Спасай! Умоляю!»

Как подброшенный, вскочил он в коляску и менее чем за двое суток доехал до дачи. Опешившему Иоганну велел готовить инструменты.

Каждую из дочек требуется прооперировать в течение не более получаса. Серьёзной операции на сердце с одновременным вскрытием черепной коробки организм человеческий выдержать не сможет. Нет пока у Якова такой возможности. Да, тела законсервированные, будто неживые. Но суть его метода – встряска головного мозга и сердца практически одновременно с энергетической поддержкой. Значит, в сердце, точнее в предсердие – укол, но сначала вены освежить кровью с росой. В какой дозе? Это «узкое» место… И ещё есть одно самое сложное при манипуляциях в мозгу. Яков Вилимович поставил перед собой на подоконник склянки с росой. Темнеет – нужно торопиться. Иоганн на столе уже готовит первую девочку, разложил все инструменты, материалы, порошки и бальзамы. «Сколько?…» Две, три или четыре склянки влить? У Парацельса неясно по поводу дозы изложено. Имя-то какое чудное: Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм. Пять склянок и возьму! Да, этот гениальный Бомбаст «взорвал» всю древнюю медицину. Многое там пересмотрел. Но, главное, ввёл в медицину химию и алхимию! И энергию тонкого мира! Он называл её «внутренней звездой». Мысль становится материальной. Да, надо «вселить» и в мозг, и в сердце разум и душу.

На подоконнике в углу истерично билась бабочка, мешала Брюсу окончательно сосредоточиться. Вдруг эта бабочка сложила крылья и замерла. Умерла? Яков нахмурил брови так, что складка-трещина на лбу у переносицы стала горячей. «У древних греков душа явлена в образе бабочки или крылатой девушки. Эх, что же ты…». Но вот крылья бабочки вздрогнули, и она их расправила, вспорхнула и вылетела в окно.

…Вот и всё. Операции закончены удачно! Есть дыхание, сердцебиение, циркуляция крови. В том, что его «принцессы» будут теперь жить, Яков почти не сомневался, а вот сколько лет? Авиценна считал, что при постоянной «подпитке» росою организм будет функционировать нормально до 300 лет, но Агриппа советовал ещё постоянно «зажигать световую искру», творящий мир импульс, творческую способность воображения, чувствующую вибрацию далёких звёзд. У розенкрейцеров герметика была удачно замешана с иудейской, египетской, эллинской и восточной философией и мистериальными культами. Но они тайны сии держат в строжайшем секрете!

Пройдя по парадной аллее метров сто, граф развернулся и пошёл обратно. Он вновь любовался своим домом. Напоминает римские палаццо пятнадцатого века. Южный фасад с двухъярусной лоджией. Нижний этаж украшает рустованная аркада. Верхний украшен спаренными колоннами коринфского ордена. Боковые части в виде эркеров-ризалитов выступают вперёд. Вон любимый балкон с пилястрами. А вон в замковых камнях над окнами демонические маски. Берегут дом от всяческого зла.

Вошёл в дом, в свой просторный кабинет. Прилёг на софу. Взгляд блуждает по стенам, мебели, будто отыскивая некую подсказку. Граф прикрывает глаза на несколько минут, снова открывает… Огромный письменный стол, пустой сейчас, пустые и книжные шкафы вдоль стен. «Будто приготовленные на казнь. Ждут приглашения». Он позвонил в колокольчик. Вошёл слуга Никита – рослый сорокалетний сутулый мужик с грустным лицом, чем-то повторяющим морду любимой лошади Петра – Лизетты. Яков Владимирович обожал лошадей. Конюшня в усадьбе – на зависть. Старых кляч граф усыплял сам, препарировал, делая лекарства, бальзамы, вытяжки, особенно из лошадиных костей. Народившихся и молодых жеребцов тоже использовал. Никита служил у него уже двенадцать лет. Преданный, толковый и расторопный.

– Через час подавай. Накрывай в столовой… И не забудь… впрочем… ступай.

Слуга направился к двери. Барин смотрел на его руки – ловкие, крепкие. И всё же… сможет ли? Ведь не дровосек и не мясник.

– Постой, братец. Скажи-ка: испытания делаешь? На моей гильотинке? Не забудь: у тебя на все про все не более двух минут! И абсолютное спокойствие. Завтра ещё раз проверю. И не чучело, а приготовь-ка к экзамену крупного кабанчика.

Когда слуга ушёл, Яков достал один из трёх оставшихся фолиантов, которые он хранил в ящике бюро. Эта книга, написанная китайским алхимиком двенадцатого века, была важна графу тем, что там наиболее подробно описаны чакры, их назначение. Закладками в книге служили рисунки Леонардо и, в частности, будто распятая, фигура человека. «Может, всё-таки поручить дело тому деревенскому мяснику, так ловко коловшему и разделывающему скотину?» Мясник этот (кажется, его звали Кузьмич) был всегда нетрезв, но удары огромным топором наносил удивительно точно. С последним ударом Кузьмич сам падал оземь и сразу начинал храпеть. «Нет, нет… нельзя… нельзя с такой энергетикой».

«Жизнь – случайность, смерть – закономерность», – вспомнил Яков фразу из Теофраста Бомбаста. Закономерности и поддаются изучению». «Так-то так, – думал Яков, – но слова тоже могут быть случайными, теория – сухой. Жизнь зиждется на эксперименте! На миллионах экспериментов, которые ставит Природа».

…Вот уже несколько лет, как фельдмаршал следил за качеством питания. Да и режим питания старался выдерживать. Ведь раньше он, как и Пётр Алексеевич, вечно бывшие в трудах и заботах, ели на скорую руку простую, но сытную пищу. А царь вообще имел привычку трапезничать или писать что-то на пеньке, держа тетрадь или тарелку на коленке. Сейчас Брюсу нужна пища разнообразная, богатая витаминами и минералами. Обмен веществ нужно выровнять – этот механизм должен стать отменно работающим. Конечно, с привычкой учёного работать по ночам, увлекаться исследованиями, не выдерживать режим приёма пищи слово «отменно» следовало заменить на «удовлетворительно».

Плотный завтрак в десять-одиннадцать часов, потом сон до пяти-шести часов, затем чаёвничание с легкими закусками, далее прогулки, чтение, хозяйственные дела до девяти-десяти часов, наконец, полновесный ужин до полуночи и работа, работа всю ночь до утра. Теперь работы нет, нет и чтения. Только думы, думы… и дрёма.

И сейчас граф дремал. Он любил небольшие сны-воспоминания, когда через пятнадцать-двадцать минут дрёмы можно взбодриться приятными воспоминаниями, усиленные сонной фантазией. На сей раз ему «приснилась» его любимая «проделка» с «цветочной девушкой». Бывало это лет двадцать-тридцать назад, когда гостям в московском доме Якова Вилимовича кушанья подавала эта девушка. Красавица необыкновенная: шея, плечи сахарной белизны, пышные волосы, вдохновенное лицо, открытые глаза, ротик, тоже приоткрытый как раз для поцелуя. Даже графы влюблялись до беспамятства.

– Но почему она всё время молчит? – удивлялись гости.

Яков делал значительное лицо, подходил к девушке:

– Поелику она – нерождённая!»

Затем хозяин выдёргивал из её волос шпенёк (деревянную палочку), и та вся рассыпалась цветами.

Много об этом «фокусе» говорили люди. И когда Брюс поселился в Глинках и жаждал лишь покоя, новые соседние помещики и прежние московские знакомцы стали напрашиваться в гости. «Вот оборудую всё достойно и приглашу», – отвечал Яков Вилимович. Он оборудовал в подземелье ледник, в подсобном помещении хозяйственного двора обустроил пекарню. В ней же поставил специальные железные решётки, чтобы на углях жарить мясо и рыбу. В домовой кухне была русская печь, чтобы и помещение обогревать, да пироги и кулебяки печь, и каши да овощи томить. Любовь к русской стряпне привил ему ещё в «потешном» полку Алексашка Меншиков, который мастер был стряпать – и пироги, и дворцовые интриги. Разные начинки всякий раз изобретал. Глаз-то востренький у него был.

Так вот, подготовился граф и назвал гостей. Устроил подле озера длинный стол, ломящийся от яств – салаты, холодные и горячие закуски, пироги и блины. Графинов, штофов с полугарами и самогонами, водочкой, винами и наливочками немерено. Употребив значительную дозу горячительных напитков, все гости восхваляли щедрость хозяина. И жаждали чудес. Надо заметить, что сам-то граф умел пить много и не пьянеть (большая петровская закалка в «кумпаниях» и на ассамблеях). День был жарким, и на берегу водоёма гостям было раздольно и весело. Один из гостей, самый опьяневший, и наиболее бесцеремонный, начал приставать к Якову Вилимовичу:

– Пора бы сюрпризиус нам какой-нибудь показать. Наслышаны мы и про «каркадилов», и про драконов. Может, они из-под воды-то появятся? А может, свиньи? А может, хи-хи, наши дамы голышом забегают? Хи-хи.

– Может, и свиньи. – Яков оглядел упившихся «до низложения риз» гостей. – А может, и дамы.

Конечно, граф хотел спровоцировать что-нибудь непотребное. И отвадить гостей от усадьбы.

– Просим! Просим! – кричали гости.

– Что ж, извольте, – ответил граф, грустно ухмыльнувшись.

Он достал кожаный кисет, широко размахнулся и бросил порошок из кисета в воду озера. И тотчас озеро стало покрываться льдом.

– Это не мираж, господа! – Граф зашёл на лёд и покатился.

С середины озера он крикнул:

– Что с вами, господа? Закройте рты и оденьтесь! Как вам не стыдно!

Гости на берегу стояли по пояс голые! Мужчины в одних подштанниках, дамы в одних панталонах.

Учинив такой «сюрпризиус», колдун Брюс знал, что слава о его связях с нечистой силой только укрепится. «Вот и славно, – подумал он, – неповадно будет этим и иным». Навещают пару раз за месяц племянник Александр Романович и друг-ученик Василий Никитич – и хорошо! Погостят денёк-другой, новости расскажут, побалуют старого графа анекдотцем свежим, или книгой интересной, или вещицей с механикой остроумной. Им он фокусы свои не показывал. И вообще никому из ближнего круга. Петру вот и то по его настоятельному требованию пару раз продемонстрировал. Раз так, пустячки иллюзионные, в одна тысяча семьсот восьмом году, кажется. Удивился царь, обрадовался и просит:

– Отведи шведам глаза завтра, пока кавалерия Алексашки их обходить с левого фланга будет!

Брюс отказался: воевать честно надобно!

Царь вскипел, рот кривит, щекой дёргает. Схватил любимую дубинку – и на Якова. Весь аки Божия гроза! И остолбенел: по его ногам змея ползёт. Давай её этой дубинкой бить. По ногам-то своим. Более он к Якову Вилимовичу с подобными просьбами не обращался. Брюс сам, умея предвидеть события, часто подсказывал государю необходимые шаги. А надо было – и без просьб мог повлиять на оппонента, и глаза отвести, и заговорить. Был, например, случай, когда уже «зело прехитрая лиса» Остерман, посланный Петром в одна тысяча семьсот двадцать первом году заключить мир со шведами, никак не мог справиться. Яков Вилимович вызвался помочь и за час переговоров управился – заключил мир на выгодных для России условиях. За эту беспримерно ловкую «дипломатию» Пётр Первый и пожаловал Брюсу титул графа.

– Закуски на столе, барин. Горячее подавать через полчаса?

– Да.

– Чай подавать к восемнадцати часам в буфетную?

– Как обычно. Ах, да… к чаю сегодня подай буженинки, язычка телячьего, медка липового и сливок большую кружку. И клюквы плошку малую.

Наконец граф сел за стол. Из пузатого запотевшего графина налил в хрустальную на серебряной ножке стопку солодового полугара, намазал на чёрный хлеб масло, сверху чуть хрена, положил в тарелку закуски «карельской» со сметаной, луком и лососевой икрой. В другую тарелку положил новгородских рыжиков солёных. «Эх, славное было время, когда я губернатором служил в Новгороде!» Выпил, закусил.

Через некоторое время из высокого прямого штофа налил стопку кривача, взял пирожок с требухой, вилкой подцепил рыжик и браво опрокинул в рот стопочку. На горячее подали уху из судака, стерляди и царского розового сома. «Знатная ушица!» – Граф неторопливо похлебал почти половник ухи. Под конец Никита принёс обёрнутый толстым сукном горшок гречневой каши, томленой в печи с белыми грибами и куриными сердечками. На десерт – только брусничный морс и розетка вишнёвого варенья. Такой плотный завтрак занимал не менее часа. Яков Вилимович, разумеется, не переедал: всем угощался в меру. Да, именно мера, качество, разнообразие и простота!

Когда Никита вошёл с тележкой в столовую, чтобы убрать со стола, барин, благодушествуя, привычно начертал на листе бумаги меню ужина: капуста квашеная, огурчики малосольные, малосолёная селёдочка с отварным картофелем, сдобренная постным маслом с лучком и укропом, грузди солёные, белые, слоёный пирог с курицей, форель жареная цельная, настойки из морошки и медовой наливочки мерою.

Слуга удалился, а барин прошёл в спальную комнату, уже немного подтопленную. Подумал и подложил ещё пару больших поленьев в камин. Затем переоделся в длинную ночную рубаху, надел свежие белые чулки из овечьей шерсти, ночной колпак на голову, плотно задёрнул шторы и лёг в кровать, укрывшись до подбородка стёганным из верблюжьей шерсти одеялом и предался воспоминаниям. «Нужно всё повторить в памяти, ладом, как можно точнее воспроизвести ход событий и собственных ощущений. И лучше сначала, последовательно… тянуть… ниточку… может, будет какой знак… подсказка… видение доброе».

– 5 —

– Что же вы, голубчик, нас позабыли? – Доктор Йозеф, главный врач курорта Карловы Вары, быстро листал санаторную карту Всеволожского.

– Всего-то год, один только год пропустили, – рассеянно ответил Глеб Сергеевич.

– Не следует, милостивый государь, пренебрегать здоровьем. Курорты показаны вам раз в полгода, а уже раз в год – обязательно.

– Я прошлый май… маялся… невроз, депрессия… Жалобы на бытие, – соврал Всеволожский, так как в прошлом году он провёл конец мая весьма недурно в компании одной случайной, весёлой и доброй подружки, с которой познакомился в Марианске Лазне, другом знаменитом курорте Чехии.

– Ну-ну, любезный, не следует ставить диагнозы самому себе. Да, в карте есть такие «факты». … Депрессия… уже три года подряд. – Врач внимательно посмотрел на Глеба. – Давайте, прежде всего я вас осмотрю, померяем давление, сделаем кардиограммку, УЗИ… Всё успеете сегодня. А завтра милости прошу. – Он заглянул в расписание врачей. – Вот, пожалуйста, прекрасно для вас подходит – доктор Даниэла. Чудесные рекомендации.

– Новенькая?

– Да, приехала к нам в прошлом году. Из Североамериканских Штатов. Доктор философии, член Американской психологической ассоциации, член Международной психоаналитической ассоциации.

– Но меня в прошлые годы пользовал доктор Франтишек, психиатр и невропатолог.

– Во-первых, доктор Франтишек в отпуске, во-вторых, доктор Даниэла – врач с высшим психиатрическим образованием, в-третьих, ваши проблемы – психосоматические, это (максимум) невроз, и невропатолог вам не нужен! Согласны? Или есть жалобы по поводу нервных волокон? Спина как?

– Нет, жалоб нет. Но психоаналитик? Это что? Кушетка, затемнённое помещение… Стоматология души…

– Скорее пасторы души, – возразил Йозеф. – Пастору и врачу нужно доверять. Кроме того, – доктор сделал паузу, – фрау Даниэла – очень, очень интересная женщина, я бы сказал даже – загадочная.

– Да? – Глеб поднял брови. – И чем же интересна, и в чём загадочна?

– Ну, например, тем, что поселилась в шестидесяти километрах от санатория, на горе, в полуразвалившемся замке, где уже лет двести никто не жил. Там, насколько я знаю, пересохли источники воды, нет электричества. А доктор Даниэла эти источники как-то быстро «оживила», вкопала газгольдер и прочее, отремонтировала дорогу, весьма крутой подъём к дому. Удивительно быстро и умело всё оживила и привела в порядок. Удивительно и загадочно! А вот в гости сотрудников не приглашает. Говорит, что ещё много нужно обустроить и прибрать. И вообще она о личной своей жизни ничего никому не рассказывает. Подруг не заводит. Друзей тоже.

– Вы заинтриговали меня, доктор. Я ведь люблю ваш сказочный город-курорт. Люблю и романтическую архитектуру, и прогулки по дремучим лесам и горам. Каждый год округу вашу «вытаптываю» и «исколесил» немало. Поездки и прогулки в замки особенно люблю. Съездить в Телч и Глубока не премину и на сей раз.

– Чудесно, чудесно. А скажите мне вот что… Извините, но это профессиональный вопрос. Как у вас теперь с женщинами? Вы ведь в разводе?

– Изучаю, – рассмеялся Глеб. – Что нужно им от меня, понимаю вполне.., а загадок и изюминок… не наблюдаю особо. Отсутствие этого, если откровенно, мой добрый и мудрый доктор Йозеф, так обедняет мою жизнь. Мне нужна романтика, адреналин, удивляться хочу и радоваться.

Он вдруг смутился, понимая, что это излишняя откровенность. Главврач заметил его смущение и начал убеждать.

– Нет-нет, не смущайтесь. И поговорите, обязательно откровенно поговорите об этом с доктором Даниэлой.

– Ну да, конечно. В эротике же психоаналитики ищут все корни, … причины и следствия.

– Не упрощайте. Но воздействие …э …«природных радостей» на организм человека огромное! Очень благоприятное!

– Вот-вот. «Природные радости» у меня есть, а вот глубины…

– Стоп, стоп, Глеб Сергеевич. – Доктор поднял кверху указательный палец. – «Радостей» пока достаточно. Пока не прошли признаки депрессии, вам не следует искать ни глубины, ни полноты чувств! А карты? Вино? Спорт?

– Вы ведь знаете: я игрок удачливый. Но азарт игры исчезает, да и… – Глеб улыбнулся, – как в русской поговорке: «кому везёт в карты – не везёт в любви».

– Глупости. У вас, русских, всё категорично. Это плохо.

– А что такое «хорошо»?

– «Хорошо» – мера во всём! И внутренний покой. И не вляпываться в «зависимости».

– Да я не «подсел» на игру. Разумен, меру чувствую. И с женщинами тоже. И вино не искушает чрезмерно. А спорт люблю до сих пор. Велосипед, бег, плавание, фехтование. На даче люблю «в охотку» поработать.

Всеволожский вспомнил свою подмосковную дачу. Она «правильная». Старинная, ещё от деда. Без прополок и большого огорода с перекопками. Тоже всё в меру. В основном сосны и лужайки.

– Замечательно.

Йозеф осмотрел гостя, померил давление, выписал направления. Затем достал из книжного шкафа книгу, улыбнулся про себя.

– Вот, возьмите направления. И книжицу почитайте. Популярно о психоанализе. Жду через три дня. Будьте здоровы!

– Спасибо. И вам поменьше хлопот. До свидания.

Всеволожский пошёл выполнять указания главврача. Всё, и кардиограмму, и УЗИ сделал, и кровь сдал удивительно быстро. Результаты неплохие. Он вернулся в свой номер «люкс», принял ванну, посмотрел телевизор, почитал. Уже в кровати, прежде, чем уснуть, он подумал: «Хорошо. Доктор Йозеф – мой старинный врач. Знает меня, знает, как тяжело я пережил развод. Неврозы, депрессия действительно были. И разговоры про «сексотерапию» в таких случаях – обычные у врачей. Особенно курортных. И «правильные» курортные романы – эти непродолжительные праздники – очень полезны для тонуса. И правильно, и естественно, что я был с ним в меру откровенен». Глеб улыбнулся про себя: «Да, в откровенности тоже нужна мера». И уже с неудовольствием задумался: «А как же мне вести себя с этой Даниэлой? Пусть она – замечательнейший психоаналитик, но она – женщина. Хм, интересная и загадочная. Да и не хочу я валяться на кушетке и распускать нюни! Нет, я, пожалуй, схожу разок и потом попрошу Йозефа что-то другое. Так… массаж взял и обычный, и подводный, бассейн, ванны, грязи… Много что-то. Ничего, как обычно, буду прогуливать… А на замену этой «кушеточницы» возьму-ка тайский массаж!» Ещё бы нехлопотные… «природные радости»… для сладких снов.

Глеб заснул. Хорошо, что сон забирает нерешённые вопросы прошедшего дня!

– *** —

Кабинет психоаналитика. За столом сидела женщина-врач и что-то сосредоточенно писала. Когда Глеб Сергеевич поздоровался и прошёл к её столу, она подняла голову и жестом пригласила его присесть.

– Здравствуйте. – Она взглянула на обложку карты. – Глеб Сергеевич. Русский, из Москвы. Я доктор Даниэла.

Пока врач внимательно просматривала записи в карте пациента, тот не менее внимательно рассматривал врача.

«Да, необычная, странноватая внешность, – подтвердил Глеб мысленно слова главврача. – Но “интересная, загадочная” – пока не видно. Нет, пожалуй, есть загадочность. Первое: совершенно неопределим возраст. Шапочка медицинская так глубоко надвинута на лоб, большие дымчатые очки. Будто она прячется! Второе: голос! Голос очень низкий, гулкий, будто чужой, исходящий, откуда-то извне». Но! И это тоже загадочно: эти затемнённые стёкла очков не могли скрыть удивительно глубокого взгляда, пристального и печального. Библейского! Как на иконах… Бросается в глаза и аристократическая стать: спина прямая, голову держит независимо, гордо».

– Я попрошу вас прилечь на эту вот кушетку, – сухо сказала доктор.

– Одному? – легкомысленно брякнул Глеб и тут же осёкся. – Извините.

Он прилёг, устроился удобнее.

«Отлично говорит по-русски. Интересно», – подумал Глеб.

Даниэла сняла очки, встала и направилась к Всеволожскому.

«Какие прекрасные глаза! Но… старушечьи. А кожа на лице и руках молодая. Холёная. И губы хоть и тонковаты, но …наверное, мягкие ещё и пахнут. Интересно, чем?» Глеб пошевелился, и чёрная кожа кушетки отозвалась «выдохом». Пока женщина придвигала к кушетке кресло, Глеб заметил, какие у неё красивые ноги – загорелые, гладкие. И шпильки? Зачем на работе? При пациенте надевает?

Всеволожский считал, что ещё одна деталь фигуры женщины выдает её благородство: изящная конструкция стопы, лодыжки и голени. У Даниэлы она была, кажется, безупречна. Вновь надела очки и присела в кресло.

«Сейчас спрашивать начнёт. Фу!» – подумал Глеб кисло.

– Мне нужно как-то настроиться на беседу с психоаналитиком, – ехидно сказал Глеб. – Можно отвлеченный вопрос доктору?

– Спрашивайте. – Доктор удивлённо смотрела на пациента.

Тот и не знал, что спросить, но вдруг понял, что картина на стене напротив его кушетки смущает его.

– Почему на этой картине сухое одинокое дерево, ветки чёрные, без листьев? В этом кабинете… такой «депрессняк»…

Даниэла рассмеялась. «Красивая улыбка, чуть, правда, закрытая, зубки ровные, белые. Но смех, хоть и звонкий, не такой, как голос, но, …как эхо», – отметил Всеволожский.

– А на картине ноябрь. Сейчас оживим деревцо, распустим листочки, расцветём цветочки!

Доктор взяла из кармана халата пультик, направила на «картину» и нажала – на картине появилась цветущая сакура.

– А так? – она всё ещё улыбалась. – Это интерактивная картина. Для работы с пациентами.

«Стоп, Глеб, стоп! Я ведь видел эту даму раньше! Точно! Два года назад… зимой… в парижском аэропорту Орли, нет, Шарль-де-Голль. Я возвращался с конференции. Из-за непогоды рейсы откладывали… Да, я сидел и ожидал… Напротив через ряд сидела пара: мужчина лет шестидесяти, импозантный, молодящийся, и эта… Даниэла. Одета по-другому, в шубке, шляпе. Волосы не каштановые, как сейчас, а светлые. И каре не длинное, как сейчас, а короткое. Но та же фигура, голос, очки. Та же лодыжка и голень, на таких же шпильках. Я бы не обратил внимания на даму классом ниже! И женские голени я не перепутаю! Но! Но мужчина… о господи,… он называл спутницу Моной!

– Что с вами? Почему вы так смотрите на меня? – спросила доктор.

– Извините, у вас нет сестры-близняшки? По имени… Мона?

Даниэла выронила из рук пульт. Он ударился о пол, вылетела батарейка. Она наклонилась подобрать – слетели очки. Подбирать стала очки – слетела шапочка.

– Я сейчас приду. Извините. – Даниэла скорым шагом удалилась из кабинета.

Когда она вернулась через пару минут, вид её был уже спокойным, сосредоточенным и даже более холодным, чем прежде. Очки она не надела.

– Рассказывайте, – деловито попросила доктор.

– Но вы не ответили.

– Нет никакой сестры! Рассказывайте, пожалуйста, о себе.

– Что?

– То, что тревожит вас в последнее время.

«Ага, щас! Нет, дорогая, я про тебя правду услышать хочу! Мона! Ведь это имя произнёс Консультант. Это моё задание. А вдруг эта Даниэла и есть та самая Мона!»

– Карты, – осторожно сказал Глеб. – Я – игрок.

– Часто и много проигрываете? Карточная зависимость? Хотите бросить играть и не можете?

– Ни в коем случае! И если знаю партнёров по игре – не проигрываю никогда!

– Всё время ищете «удобных» партнёров?

– Настоящих партнёров! Для серьёзной игры. Игра под кодовым названием «Мона». У неё три карты, у меня три карты. Очень старинные… – Глеб вглядывался в лицо Даниэлы.

– Вы опять? У вас навязчивая идея. Синдром Игры. – Она была очень взволнована. Вставала и садилась, снова вставала и садилась. Пыталась взять себя в руки, брала в руки предметы, чтобы отвлечься, успокоиться. Не получалось. Предметы вываливались из рук. Глебу Сергеевичу стало очевидно, что она понимает смысл карточной игры с названием «Мона». Но он решил «держать паузу». Эта пауза была нужна обоим. Она и долг вежливости, и опора.

– Хотите сигарету? – спросил Глеб.

– Да, спасибо, – с благодарностью ответила Даниэла.

Глеб угостил её сигаретой, они отошли к открытому окну. Курили и молчали. Женщина глядела на мужчину взглядом ребёнка, вопрошающего «тебе можно доверять»? И было совершенно понятно, что ей очень хочется и очень нужно довериться. Клубы дыма сплетались кольцами, затем рассеивались и снова слетались.

Глеб как мужчина решил сделать ещё шаг навстречу, хотя тоже рисковал. Ведь его могли «водить за нос», втянуть в шулерскую игру. И эта женщина могла этого не знать, быть «игрушкой» в чужих и жёстких руках.

– В Москве есть Клуб, этот Клуб дал мне одно деликатное поручение для некоей Моны… Эта Мона как-то связана с древними шотландскими родами…

Глаза женщины наполнились слезами. Она отвернулась.

– Так как? Мне можно доверять. Я желаю этой… Моне только добра. Я же вижу, что вы… – Глеб искал слова.

– Нет, сейчас не могу! Не могу поверить! Боюсь! – Даниэла теребила в руках платок. – Завтра приходите, завтра к двенадцати. Дополнительный… сеанс.

– Если угадаете три карты – приду! Нет – мы более не увидимся никогда.

Это «никогда» решило исход поединка «доверия с недоверием». Помедлив менее, чем в случаях, когда приличные дамы отвечают «да», голосом гортанным, хриплым, не поддающимся связкам, будто вырывающимся, как эти карловарские горячие источники из глубинных недр земли, Даниэла выдохнула: «Две дамы и семёрка. До завтра». Она резко повернулась, наклонилась сильно вперёд, опустив голову вниз, и выбежала из кабинета, чуть не толкнув пациента.

Глеб Сергеевич вернулся в свой номер. Он, конечно же, был взволнован. Рыбка клюнула? Так быстро и легко?! Через двадцать минут обед. Он переоделся и с непринуждённым видом направился в ресторан. За столом он на правах новенького попытался расспросить соседей: не знакомы ли им местные психотерапевты или неврологи? Какие отзывы? Безрезультатно, попадания в цель нет. В семнадцать часов у него запись к китайцу-массажисту. Он же «делает иголки». Глебу знаком по предыдущим посещениям курорта. Прекрасный специалист. Добродушный, седой маленький мудрец.

А пока – послеобеденный сон. На курортах Глеб любил этот «детский» дневной сон. Но уснуть на сей раз не удалось. Зато разложенный пасьянс дал замечательный результат. Да, нужна разведка! Но как? Времени совершенно нет. «Эх, узнать бы, где она живёт. С кем?» Глеб помедитировал на эту тему, выстраивая намерение правильно, не «жадничая», искренне и без «бы» и «не».

Китаец встретил Всеволожского со счастливой улыбкой и поклонами.

– Как твои дела, Цзянь Чхаэ? – улыбнулся в ответ Глеб.

– Карашо, Клеп Сергеевич! А твой?

– И «мой дух не спит!»

Пока пациент лежал и тихонько разговаривал с врачом о восточной философии, о даосизме, о податливости и неодолимости воды, о главной цели «пути» – достижении долголетия, – мысли его возвращались к последним напутствиям Гордона: «инициативность без педалирования хода событий», «открытость и дружелюбность в сочетании с осторожностью, предусмотрительностью», «карты в руки чужие не давать, быть крайне осмотрительным. Пусть покажут свои карты». Чего он там боится? Мальчишество какое-то!? Конечно, Всеволожский на дипломатической работе твёрдо усвоил принципы: первое – «нужно поглаживать пса, пока не будет готов ошейник» и второе – «нужно прислуживать Богу так, чтобы не оскорбить Чёрта». «Да, – подумал Глеб иронично, перефразируя поэта, – нам не дано предугадать, как наши карты отзовутся. А в пасьянсе легли на радость удачно, гармонично даже».

– А скажи-ка, Цзянь Чхаэ, – оторвался Глеб от своих мыслей, – какой ресурс долголетия заложен в человеке?

– Думаю, и это подтверждают старинные манускрипты, до двухсот пятидесяти, трёхсот лет, – улыбнулся китаец.

– Хорошо, что не вечность. Мне думается, и за двести лет человек устанет жить. Чем побороть однообразие? – спросил Глеб грустным тоном.

– Творчеством и внутренним покоем, – ответил китаец уверенно, как всегда улыбаясь.

– Вот вы, китайцы, молодцы. Улыбаетесь. А скажи, мудрый лекарь: энергия «Ци» и «прана» разве не будут куда-то уходить?

– Уходить и возвращаться. В жаркий день с луговой травы испаряется влага, а затем возвращается росой. Или дождём. Правда, бывают странные случаи. – Китаец задумался, и улыбка сошла с лица.

– Какие, например?

– Здесь есть чудесный доктор. Доктор Дана. Моя «коллега». Врачует дух. Или душу? Так вот, она довольно молодая женщина. Однако её организм отказывается генерировать энергию «Ци», не освежается росой. Как у старухи. Я делаю ей «иголочки» по воскресеньям, на дому. Вы вот, Клеп, отказались от иголок моих.

– Подождите, доктор Даниэла, психоаналитик? – «Клеп» чуть не вскочил с массажного столика.

– Да, Дани-эла, ана-литик. Та, та. Вы знакомы?

– Я был сегодня у неё на приёме. Первый приём. Но почему на дому?

– В клинике ей неудобно. А чего ты, Клеп, так забеспокоился?

Глеб подумал: «Забеспокоился… да, бес забрал покой…, бесплатно – это когда бес платит». А вслух сказал: «Она произвела на меня большое впечатление! И как специалист, и как интересная, загадочная женщина».

Китаец смотрел на Всеволожского строгими глазами старца. Глеб немного растерялся, но быстро нашёл решение.

– Хочу отправить ей домой корзину цветов, инкогнито. Но вот адреса не знаю.

– Это прекрасное желание, молодой человек. – Китаец смотрел всё-таки настороженно. – Но удобно ли мне говорить чужой адрес? Я и так что-то разболтался с вами.

– Пожалуйста, Цзянь Чхаэ. У меня чистые намерения!

– Ей нужны и цветы, и чистые намерения, – вымолвил Чхаэ. Глебу показалось даже, что старичок «неровно дышит» в сторону Даны.

– Хорошо, я скажу. Глаза ваши добрые. Но не выдавайте меня. И имейте в виду, что посыльному придётся хорошо заплатить за очень крутой подъём, который он должен будет преодолеть до её дома. Меня она встречает и подвозит на своём автомобиле.

И добрый Цзянь Чхаэ простодушно объяснил Глебу Сергеевичу, как найти дом доктора Даниэлы. Так же простодушно, как легли карты пасьянса.

Вечером Всеволожский совершал традиционный здесь променад отдыхающих. Глеб терпеть не мог, когда на курорте слышал слово «больной». Отдыхающие или гости курорта! Так вот, на этой главной «Карловарской авеню» не может быть больных! Люди нарядно одеваются, в атмосфере главенствуют светскость и флирт! Только если, например, в Париже авеню обсажена по сторонам деревьями, то тут, в Карловых Варах, по сторонам расположены ротондочки с источниками минеральной воды, киоски с сувенирами и крохотные бистро.

Множество прогуливающихся не очень отвлекали Глеба Сергеевича от раздумий. Аура отдохновения, фуршет на рауте «без галстуков», и вообще любой «белый» шум были ему привычны и, может быть, даже милы сердцу. В его душе светился в эти минуты фитилёк куража, что ли, лёгкой приподнятости духа, как во время лекции и в любых знаках внимания, обращённых на него, или в любых других знаках – он умел считывать именно те знаки, те вибрации, которые сейчас были ему нужны.

«Пробраться к дому её сегодня под покровом темноты?» – Он улыбнулся, вспомнив «графа Нулина». – «Нет, раннее утро подходит лучше. Всё вокруг будет в сладкой предутренней дрёме… Да, да… чуть забрезжит…»

Всеволожский зашёл в одну из ротонд, «Русалкин источник», достал из пакета любимую из коллекции курортных кружечек, которую уже несколько раз брал с собой. Это была старинная керамическая кружка с красивой надписью «Карлсбад» и незамысловатым орнаментом. Антиквар в Праге, который продал Глебу эту кружку, утверждал, что из этой (ну, или подобной) пил минеральную воду Гёте. Дома у Глеба Сергеевича были и кружки в виде колокола с богатым рельефным орнаментом, тоже антикварные, были и современные уплощённой формы, у которых полая ручка плавно переходит в носик. Более всего он дорожил (и не брал с собой в дорогу) другой «кружкой Гёте», которую приобрёл на курорте Марианске Лазне в две тысячи седьмом году. Исключительный антиквариат. Внизу надпись: «Мариенбад. Одна тысяча восемьсот девятнадцатый год». На боку кружки изображена аллегория здоровья, и знатоки утверждают, что её лицо – это лицо семнадцатилетней красавицы Ульрики, в которую в тот год был влюблён семидесятилетний гений. Он с Ульрикой отдыхал в Мариенбаде.

Глеб наклонил кружку, сделал осторожный первый глоток довольно горячей минеральной воды, как у него раздался звонок на мобильном телефоне. Звонила ассистентка Таечка. Сообщила, что зачёт прошёл на «удовлетворительно».

Таечка была девушкой тактичной, умной и доброй. Хотела жить по-настоящему – получать яркие впечатления от нового. А уж если совсем честно, то хотела, чтобы в её жизни появился человек, тоже яркий и искренний. Хотела успокоить себя, уверить, уверовать в этого человека.

Девочка из профессорской семьи, причём в третьем поколении. В своем Академгородке под Новосибирском она получила и золотую медаль, и кучу призовых мест на Всероссийских олимпиадах. Поступить в столь престижный и «блатной» вуз, как МГИМО, ей удалось лишь со второго раза, зато на бюджет. И третьекурсница в рваных джинсиках, кедах и клетчатых ковбойках, которая ездила на стареньком «Ниссане», но с огромными, жаждущими глазами и чудесными светлыми волосами, убранными косой, сразу привлекла внимание Глеба Сергеевича. А когда он перешёл на штатную ставку профессора, Тая, отличница и красавица, уже пятикурсница, попросилась к нему на диплом.

– Хорошо, Тая. Но при одном условии, – сказал Всеволожский, изображая строгость.

– Каком? – гордо вскинула подбородок красавица.

– Вам очень идут ковбойки и израненные джинсы. Но моя дипломница, а возможно, и аспирантка, и ассистентка впоследствии…

– Ой, хочу в аспирантуру! К вам!

–… должна одеваться строже. У нас «строгий» вуз.

– Хорошо, Глеб Сергеевич. На семинар, во вторник, я приду другая. – Она хитро, подумав о чём-то, посмотрела в глаза профессору.

Но до вторника было воскресенье. И они столкнулись в «Ленкоме». Глеб не сразу узнал свою студентку. Но сразу стройная, по-театральному нарядно одетая девушка привлекла его внимание в толпе. Эта девушка почему-то чуть насмешливо и прямо в лицо смотрела на него. Знакомая, что ли? Изумрудного цвета костюм, обрамлённый по воротнику, лацканам и рукавам чёрным бархатом, идеально облегал фигуру. Белоснежное жабо с горизонтальными воланами на груди украшала брошь из яшмы терракотового цвета. Заколка из такого же камня в собранных на затылке волосах. Чулки бронзового цвета со швом сзади, чёрные лаковые шпильки. Профессор, когда девушка направилась к нему, смотрел снизу вверх, сверху вниз, отдавая предпочтение ладным ножкам девушки.

– Я это, я – Тая. Не узнали, Глеб Сергеевич? Добрый вечер!

– Добрый.

– В этом образе вы хотели бы видеть меня во вторник на семинаре?

– Да… нет… Вы, Таечка, похорошели раз в сто, но и повзрослели лет на двадцать.

– То есть ваша ровесница?

– Мм-м. Надо искать нечто среднее, – мямлил Глеб.

– Опять искать? Хм, я не ожидала увидеть здесь сегодня знакомых. Очень волновалась, впервые надев это. Это бабушкин костюм и украшения. Она в прошлом прима-балерина Новосибирского театра оперы и балета. Я лишь юбку укоротила.

– Правильно.

– Что правильно? Что укоротила?

– Всё. Но юбка – в первую очередь. Дело в том, что э… будь она длинней… я бы никогда уже не смог учить вас, такую важную особу, почти завуча…

– А короче?

– И короче – не смог бы учить… ещё сложней.

Ох, уж этот внимательный, многозначительный женский взгляд! Вроде бы короткий, почти мгновенный, но с особой задержкой и особым широким раскрытием глаз.

«Странная какая: надела наряд моды пятидесятых двадцатого века». Он ещё не ведал, что ему суждено встретиться с куда более странными дамами, знавшими моду пятидесятых годов и восемнадцатого и девятнадцатого веков.

…Глеб вернулся после прогулки и сразу достал потёртый кожаный кисет, в котором лежал портсигар. Ещё раз достал три карты, повертел в руках, раздумывая о чём-то. Определённой тактики поведения с Даниэлой-Моной не было. «Загад не бывает богат», – вспомнил пословицу, – показать завтра не сами карты, а лишь их фотографии?» – Нет, ему не хотелось вот так сразу обижать эту несчастную, как ему казалось, женщину недоверием. «Жизнь, видимо, нанесла ей раны. Сколько ей? Около сорока наверняка, а в глазах плещется вековая боль. Заплакала вот… Нет, не расслабляйся! Сколько талантливейших авантюристок есть на свете – Мата Хари “отдыхает”! Да и тайна женских глаз – тайна».

Как опытный астролог и нумеролог он уже «высветил» прогноз на конец мая – начало июня, видел «абрис» всего лета.

«Эх, знать бы дату рождения этой “пиковой дамы!”»

Глеб положил карты обратно и прилёг на диван с томиком пособия по психоанализу, который дал ему доктор Йозеф. Только начал читать, как раздался звонок. Звонил Гордон. Намёками выспрашивал, как дела, нет ли интересных новостей от тётушки Моти. Глеб ответил уклончиво своими присказками игрока:

– Нам плохо пишут из деревни.

– Вообще ничего? – любопытствовал настырный Джеймс.

– Аналогичный случай был в Тамбове.

– Не понимаю, – огорчался Консультант.

– Как сказал один рабочий: «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи».

– Ну ладно, перезвоню через три-четыре дня. Или вы… Удачи!

Глеб снова открыл книжку. Как это часто было у него, чтение не захватывало полностью, а давало подпитку, новые эмоции и ключи к собственным размышлениям. Точно так, как в этой книжке: напряжение Ид хочет вырваться из-под контроля Эго, да не тут-то было. Нет, чтение – не лучший способ расслабиться бедным Либидо и Мортидо. Лучше самому сочинять или, к примеру, колоть дрова. Сублимировать, значит. Но можно засублимироваться до шизофрении. Тебе-то хорошо: живёшь в своём мире сочинённом, но окружающие шибко удивляются. Бывают недовольные. Тобой, эгоцентриком эдаким. И почему, главное, зачем, всё сводить к сексу? На сеансах этих своих всё целятся в эту точку. Глеб не стал давать себе раздражиться далее, хотя и подумал «Покопаться бы в вашей биографии, особенно когда вы, доктор Фрейд, были отроком прыщавым, “со взором горящим”, онанистом, быть может, неистовым». Настроение быстро сменилось, когда Глеб вспомнил пародию на одного советского поэта, густо мешавшего лирику с пафосом труда русских плечистых и грудастых женщин: «Бываю на Тамбовщине, бываю на Смоленщине, а думаю… о женщине». Да… нет «пленительной ясности».

Бессознательное подарило Всеволожскому такой сон. Будто он в клубе, на дне своего рождения. Одна из двух клубных дам, Нелли Аркадьевна, сидит у него на коленях, жарко дышит ему в ухо… Говорит о Праге… Запах духов неприятен, приторно сладкий. Уголками глаз Глеб видит её чересчур пухлые губы, ярко накрашенные помадой цвета граната. Женщина шепчет: «Привези, Гл-ебуля, гранатовые серьги из Праги… чешский знаменитый гранат… в виде капель… капли крови… хочу… очень хочу Глебуля!» Другая дама, Жанна Максимовна, тоже весьма «подшофе» раскладывает фишки на плечах Арнольда Вениаминовича, самого удачливого игрока в рулетку в Клубе, и, обернувшись в сторону Всеволожского, тоже начинает стенать: «И я хочу… Жить хочу!» Затем обе дамы в унисон: «Жить! Жить!» И капли гранатового цвета текут из уголков губ и глаз.

– 6 —

Глеб Сергеевич проснулся в четыре утра. Когда сны, точнее какой-то сон, был необычным и запоминался к пробуждению, Всеволожский сразу, ещё лежа в кровати, пытался его растолковать, уловить подсознательные смыслы и знаки. «Что главное? Да, цвет крови… или вот “Жить!”… Кто в опасности? Кто-то может умереть?»

Он принял холодный душ, выпил полстакана воды с лимоном, надел спортивный костюм, новенькие белые кроссовки и направился на пробежку. Ноги сами несли в сторону гостевой парковки. Не раздумывая, он сел в машину. «Зря я взял слабенькую машину. Китаец ведь говорил… И доктор Йозеф. Ладно, поехали! Жизнь – игра!»

Всеволожский ехал по ориентировке, что дал ему Чхаэ. Вот поворот на гору, а вот видна башня старого замка. Крутой подъём, не вскарабкается машинка. Но вот небольшой «карман». «Оставлю машину и поднимусь пешком».

Наконец появился забор. Плотный, высокий. Ничего невозможно разглядеть. Но если обойти и взобраться на тот пригорок слева от забора? Он так и сделал. От пригорка резко вниз убегал горный ручей и уходил под забор. Вековой платан, ракиты и акации хорошо скрывали разведчика, а он мог наконец обозреть территорию.

Сразу за забором, в том месте, куда под него убегал ручей-озеро. Вся усадьба в плане напоминала вытянутый шестиугольник. Вот ворота. У ворот запаркован серый мощный «Range Rover Sport». Виден лишь левый боковой фасад старого полуразвалившегося замка. Брусчатка, лужайки, деревья, резкие кусты. Примечательны лишь два момента. Первый: строение, то есть замок состоит как бы из двух соприкасающихся частей. Главный фасад, тот, что обращён к воротам, – старинный и заброшенный. А задний фасад, который был плохо виден, отреставрированный, имеет вполне жилой вид. Второй: от крыльца заднего фасада уходит прямая длинная аллея из ивовых деревьев.

В окне второго этажа, в жилой части замка зажёгся свет. Само окно Глеб не видел, но осветились часть крыльца и начало аллеи. Глеб взглянул на часы: без четверти шесть. Через пять минут Глеб увидел двух резвящихся белых пудельков. Они бегали вокруг туй, спирей, барбариса и боярышника. Им нужно было обязательно оббежать и «пометить» все свои заповедные места. Следом за собачками вышла женщина в толстом махровом халате и вязаной шапочке. Скинула халат и шапочку и, оказавшись абсолютно голой, зашла в аллею и начала совершать то ли танец, то ли какой-то ритуальный обряд. Она каталась по росистой траве, кружилась вокруг ив, нежные шелковистые веточки обвивались вокруг её тела, снова каталась по траве и перебегала к другому дереву. Так продолжалось минут десять, после чего женщина, прихватив халат и шапочку направилась к озерку. Собачки побежали за ней. Глебу стало отчётливо видно лицо женщины: Мона-Даниэла. Но любоваться этой чудесной Авророй помешали собаки. Они учуяли Глеба и начали лаять. Другим неудовольствием было то, что волосы на голове доктора Даниэлы были очень короткие и совсем седые. «Да нет же, белые, выкрашенные и стрижка такая модная, – успокоил себя мужчина. – А на работе носит парик? Кто их разберёт, этих женщин?!» Тем временем женщина бросилась в воду и стала плавать. Собачонки тоже поплыли в сторону забора, всё ближе к замершему Всеволожскому. Плыли, гады, и лаяли.

– Фу, Полет! Фу, Колет! Чего это вы? – крикнула Даниэла по-французски.

Вышла из воды, надела халат и шапочку, внимательно посмотрела в сторону пригорка, усмехнулась, направив ладонь в строну Глеба и направилась к дому. «Нужно быстро “сматывать удочки”, – подумал Глеб Сергеевич, но от волнения (или от ладони и взгляда Моны?) сделал неловкое движение и, потеряв равновесие, начал неконтролируемый слалом вниз к дороге. Пробороздив гальку уже «пятой точкой», он быстро добежал до машины.

«Эх, костюм и кроссовки перепачканы, на ладони левой руки ободрана кожа. Да и осыпь у дороги заметна. Пацан! Лох!»

Охранник удивлённо посмотрел на жильца, а Глеб Сергеевич зачем-то начал оправдываться: «Я люблю кросс по дремучей пересечённой местности».

– *** —

Доктор Даниэла, сухо ответив на приветствие пациента, смотрела на Всеволожского тяжёлым, как ему показалось, взглядом. Она была без затемнённых очков, без медицинской шапочки и без белого халата. И молчала. Пауза затягивалась.

– Почему вы не предлагаете мне возлечь на вашу кушетку?  – Попытался пошутить Глеб.

– Что у вас с рукой? – спросила доктор.

– Так, поскользнулся на каменистой осыпи.

– Где?

– Тут недалеко, во время утренней пробежки.

Ему было очень стыдно, и это было трудно скрыть. А Даниэла решила скрыть, что заметила осыпавшиеся на дорогу камни, когда выезжала из дома. Только глаза аквамаринового цвета не скрывали тревожного удивления. «Она не выспалась просто», – расценил обстановку пациент. И это была правда. Та часть правды, что бывает снаружи всей «матрёшки правд».

– Знаете что, господин Всеволожский… Мне не хочется, нет, мне некогда играть в игры. – Она оживилась вдруг, и глаза потеряли зеленоватый оттенок, а добавили белого и жёлтого.

«Лунный камень. Красивые глаза», – подумал мужчина.

А женщина продолжала:

– Принесли? Покажите!

Она очень волновалась. А Глеб тянул время. Тогда Даниэла сама сделала решительный шаг и достала из сумочки старинный серебряный портсигар. Открыла его, достала три карты и положила на стол.

Всеволожский вздрогнул от неожиданности. Вот оно! Забыв обо всех предосторожностях, тоже волнуясь и радуясь чему-то, он положил на стол рядом с портсигаром Моны свой, точно такой же. Жестом предложил даме открыть. Она мгновенно достала и стала, жадно вертя в руках, подставляя на просвет, рассматривать карты. Потом положила на стол. Села. Снова начала, беря по одной в каждую руку свою и «Глебову» карту, внимательно смотреть.

– Ничего! Абсолютно одинаковые! – огорчённо заключила. Снова возникла пауза. И вновь продолжительная.

– Присядьте, наконец, к столу, – жестом и словами сказала доктор.

– Я и жду приглашения… – Он сел и тоже, взяв в руки карты, начал рассматривать их. Потом взял в руки портсигары. – Абсолютно одинаковые, вы правы. Вот вензели… Две дамы и семёрка… Но вы, я вижу, чем-то сильно огорчены.

Руки «Моны» чуть тряслись, пальцы были какие-то скрюченные, глаза тусклыми. Погасшими.

– В том-то и дело. Он ничего нам не может подсказать! Не смог! – Она была готова разрыдаться.

– Кто? – недоумевал Глеб.

– Отец, – уже рассеянно, успокаиваясь, ответила «Даниэла».

– Какой отец?

– Наш. Мой и моей сестры Даниэлы. А я – Мона. Отец – Яков Вилимович Брюс.

Самое время упасть на её кушетку! «Да… Может, долгие годы занятий психоанализом не проходят бесследно?!» – подумал огорчённо Глеб. Он не знал, что говорить. Молчал. Он полагал, что она родственница Брюсам, но не дочь?!

– Извините меня, Глеб Сергеевич. Нервы. Всё равно я вам безмерно благодарна. Вы ведь что-то знаете ещё?! Кроме карт?! Знаки, книги? Вы нашли тайник? Как к вам попали карты?

– Я не уполномочен лично… – вяло потянул Глеб Сергеевич, не будучи готовым к откровенному разговору.

– Хорошо. Понимаю, – уже спокойно говорила Мона. – Я тоже должна прийти в себя. У меня через десять минут приём. А вечером, часов в восемь… нет, в семь я буду ждать вас у себя дома.

– Но…

– Что вас беспокоит? Пропустите ужин? Обещаю вас накормить. – Она улыбалась. – Не знаете адреса? – Улыбка ещё шире, лукавая. – Думается мне, что знаете! До вечера, дорогой Глеб. Можно без отчеств? На западный манер? Отлично. Я – Мона. Вам же всё равно глупо произносить: Мона Яковлевна. – Она уже смеялась.

Надо ли говорить, что Глеб вышел из кабинета переполненный впечатлений. У него не могла уложиться в голове мысль, что дочерям Брюса, умершим в детстве и, видимо, воскресшим, триста лет! Не спрашивайте даму о её возрасте! Но расспросить нужно о многом. И она будет спрашивать… Что ей отвечать?

Он с трудом дождался вечера и, купив букет цветов, вино и конфеты, направился в гости. Вдруг «дамский угодник», всегда дремавший внутри Глеба, пробудился: «А если она не любит белые розы? А любит цвета слоновой кости или пурпурные. Вообще не любит розы? Вообще не любит цветов? Ведь в саду у неё их я не заметил. Триста лет! Все цветы мне надоели… “Да” и “нет” не говорите… Я бы вообще устал жить…»

…Мона ожидала его в своей машине на том «пятачке» перед крутым подъёмом.

– Оставьте здесь свою машину и пересядьте ко мне. Спасибо! Как ни странно – цветы я всё ещё люблю. Высаживать и ухаживать – нет, а когда дарят – очень! Только люблю больше белые лилии. Нет… наврала, я выращиваю крокусы! Они первыми появляются в начале апреля… благодаря животворящей росе!

Глеб не обратил внимания на последнюю фразу Моны, потому что был всецело занят беззастенчивым разглядыванием наряда женщины. Стиль начала двадцатого века. Паричок пепельного цвета, на нём широкая чёрная лента, низко повязанная на лбу и украшенная серебряным бисером и золотыми нитями. Шёлковое свободное платье, ниспадающее с оголённых плеч. На шее ожерелье из изумрудов. На руках, пальцах и запястьях тоже бриллианты, рубины, сапфиры…

«Чудачка… Хвастуша… Хотя всё это смотрится гармонично на ней, повседневно… привычно», – подумал Глеб.

Глеб галантно развёл в восхищении руками и поднял большие пальцы. «Чёрт! Она же графиня, любит и привыкла к иным формам высказывания мужского восторга».

– Да, Глеб, я люблю это время… Эти пятьдесят лет моей жизни – моей и моей сестры Даниэлы – были самыми счастливыми для нас.

– Извините… я опять… не понял… Какое время? – Глебу реально было и будет, наверное, ещё долго, трудно «въезжать» в «жизнь – эпохи».

– Скажем, с одна тысяча восемьсот девяностого до одна тысяча девятьсот сорокового. Чудесная мода: шляпы, шарфики, длинные мундштуки, перья, шелка. А какой взрыв новых талантов, новых идей, технологий… Проходите, пожалуйста. Вход в дом с обратной стороны. Она шла величественно-грациозно на высоких каблуках, ни разу не промахнувшись в щели брусчатки. У крылечка – два мраморных льва, отреставрированные. На груди скульптур такие же гербы, как на портсигарах. Родовые? Глеб показал пальцем на гербы и поднял вверх брови.

– Да, наш герб. И это наш дом. Мой и сестры. А был отца и маман. Мы перестроили этот замок в семидесятых девятнадцатого века. В нём подолгу никто не жил. Поэтому главная, парадная часть замка в запустении. А задняя, жилая, отстроена недавно в современном дизайне. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Гость поднимался вслед за хозяйкой на высокое крыльцо. По пути он отметил не только пару красивых вазонов, украшающих вход в дом, но и пару прелестных женских голеней в ажурных чулках.

– Слева ванная комната, впереди – гостиная. Там и поужинаем. Не обессудьте, сегодня готовили на скорую руку, – сказала хозяйка виновато-очаровательным тоном.

Полет и Колет, не привыкшие к гостям, настороженно лаяли под столом, вытянув мордочки и пофыркивая.

Глеб Сергеевич зашёл умыть руки.

– Ого! – вскликнул Глеб. – Здорово! У вас в ванной комнате стилизация под «морское царство»: эти перламутровые морские раковины, аквариум и прочее.

Гигантский аквариум был размером с концертный рояль, который стоял в гостиной. Пастельные сочетания бледно-розового, мятно-зёленого, бежевого с небесно-голубым, малое освещение погружали в покой, безмолвное отдохновение.

– Вам нравится у меня? – Как же без кокетства может обойтись женщина-хозяйка, ждущая комплиментов!

– Вам бы позавидовал капитан Немо. Вы круче! – искренне выпалил гость.

– О! Жюль не раз говорил мне, что свой «Таинственный остров» он писал, думая обо мне! – Она вздёрнула носик.

Следует отдать должное двум вещам: первое – носик был, если честно, великоват, а второе – она явно рада редким, видимо, гостям и хотела произвести впечатление. И произвела! Глеб, как рыба шевеля губами, беззвучно и с совершенно идиотским выражением лица спросил:

– Верн? Жюль Верн, что ли?

– Да, конечно. Но мне не нравилось, что приключенческую романтику своих романов он нашёл в Парижской Коммуне одна тысяча восемьсот семьдесят первого года.

Она взглянула на Глеба и поняла, что взяла слишком бодрое «аллегро». Лицо её немного осунулось, глаза потухли. Она уже давно не говорила о себе с… современниками.

– Я сейчас накрою на стол. Всё уже в буфетной рядом.

А Всеволожский никак не мог вернуться в «здесь и сейчас» и беспардонно «пялился» на Мону.

– Пожалуйста, Глеб, не смотрите так… Я знаю, что в мои глаза смотреть трудно. Они насмотрелись за триста лет столько и такого… Вот лучше посмотрите пока альбомы с фото. Только спокойнее. – Она говорила голосом доброй няни.

Гость взял первый альбом, что лежал сверху. Ну как можно быть спокойным?! Попадались фотографии, ровесницы первых в истории этого изобретения. Но! Но Мона (или Даниэла) всегда примерно одного возраста, тридцати – тридцати пяти лет, здесь вот они вместе, и ясно, что они – близняшки! Вот кто-то из них с Ремарком, вот с Фрейдом!.. На обороте фото лишь даты: одна тысяча восемьсот девяносто шестой, одна тысяча девятьсот шестнадцатый,… одна тысяча девятьсот тридцать пятый… Вот сёстры (кто из них?) в белых халатах у хирургического стола. Сзади подпись: «Одна тысяча девятьсот пятнадцатый, Кёнигсберг».

– Прошу вас к столу. Давайте я налью вам полный бокал вина – вам необходимо расслабиться. И привыкать к мысли что я – фантом, но реальный.

Всеволожский залпом осушил бокал. Конечно, он отступил от протокола, но взглядом попросил ещё. Мона налила ему второй. Теперь он отпил половину. Речь к нему возвращалась. Понемногу.

– Я могу предложить блюда чешской, немецкой и французской кухонь. – Ей нравилось изображать хозяйку. – Пожалуйста: кнедлики с квашеной капустой и свининой, жареные сосиски с гарниром из картофеля и квашеной капусты, трюфели, сыры, багеты, круассаны, крем-брюле. А вот…

– Ради Бога, извините меня! Совершенно нет аппетита. – честно признался Глеб. – Я не в «своей тарелке».

– Хорошо. Понимаю. Давайте ужин перенесём на завтра.

– А я должен прийти завтра? Сюда?

– Нам ведь нужно о многом поговорить. Или вам не интересно?

– Что вы! Что вы!

– Правда, о многом – это я «загнула». Вряд ли смогу… Вряд ли захочу… Вряд ли вспомню… И я ведь вас должна расспросить! Но пока вы «неразговорчивый», давайте я расскажу свою историю. Кратко: и постараюсь последовательно. А вы пейте вино. Не стесняйтесь.

Итак, я и Даниэла – дочери-близнецы Якова Брюса. Те, что умерли детьми. Невозможно (я не помню толком себя и сестру лет до десяти-двенадцати), да и вряд ли следует при первом разговоре нагружать вас подробностями… Мы родились в одна тысяча семьсот девятом году. Имена у нас были другие, и вообще они часто менялись… В США я была Джессикой, а во в Франции Моникой… Сейчас мы – Мона и Даниэла. Так вот, в одна тысяча семьсот четырнадцатом году мы, говорят, умерли. Отец, имевший огромное мастерство в бальзамировании, нас не похоронил, забальзамировал и спрятал тайно на Финской даче. Преданный ему и очень толковый лекарь Иоганн наблюдал за нами. Да… нужно сказать, и знаю-то я многое от Иоганна и Людвига, его брата. Они – ученики отца в медицине и алхимии. Отец, конечно, …говорят они… приезжал и менял растворы, давал указания. Ученики, к сожалению, не смогли «дорасти» до вершин оккультного знания.

Далее Мона рассказала, что в одна тысяча семьсот двадцать восьмом году, похоронив маму, Яков Вилимович вернулся на Финский залив и провёл с дочерьми операцию оживления. Иоганн ассистировал ему, но подробных записей и документов об операции не осталось. Это странно. Хотя ведь приезжал ещё… Правда, он обещал Иоганну доработать свою методику и привезти… в крайнем случае передать дополнительные указания, уточнённые рецепты продления жизни… Для нас он оставил три карты, кое-какие записи, а позже нам передали книги, средства на жизнь… Большие средства на долгую жизнь. В записях отец предполагал, что его операция может обеспечить до ста пятидесяти лет жизни… Наверняка… а может, и до трёхсот. При соблюдении таких-то мероприятий и оздоровительных процедур. Извините, я сбиваюсь. – Пауза. – Ах, этот рассказ можно уместить в сотню романов.

Чтобы беседа протекала плодотворно и интересно, нужны доверительные отношения. Мона старалась это делать. Да и Глеб пытался. Пытался, но не мог в нужной мере. Он слушал внимательно, но не от первого лица! Да, есть карты, есть фотографии. Есть Ключи Совпадений! Но всё равно эта женщина для него – Таинственный остров! Ещё он вспомнил, что есть такое психическое отклонение (не заболевание!) у одного человека на миллион, когда этот субъект помнит события пятисотлетней давности. Подробно! Как правило, за другого какого-то персонажа, о ком он всё время думает. Флобер утверждал, что «мадам Бовари – это он сам». Персонификация, свойство писателей….

– Какое-то время Иоганн держал нас с сестрой на даче, потом (опять секретно!) по указанию отца нас вывезли (кажется, в одна тысяча семьсот тридцать четвёртом) в Австрию… или нет… в Пруссию? Да, в одна тысяча семьсот тридцать шестом мы жили в Пруссии.

Я хорошо помню дом и семью Иоганна. Жили в Бремене (это утверждает Даниэла), нас считали дальними родственницами Иоганна. Тогда всё было проще…– Она подбирала слово.

– Шифроваться. Так говорят мои студенты, – помог Глеб. – И был, и не был на лекциях.

Мона улыбнулась.

– Пусть шифроваться. В те годы нас и переправили из России легко. Отец воевал на Балтии – знал и местность, и людей здешних. Много друзей, верных, боевых… И не нужно было тогда ловчить с паспортами, шифровать «возраст». Это потом, в двадцатом веке… Но мы ведь с сестрой легко умеем отводить глаза, читать мысли, раздваиваться… Сейчас… – её лицо опять стало крайне тревожным, – что-то утратили. Три человека, кроме отца, знали, кто мы в действительности: Иоганн, племянник Александр Романович Брюс и кто-то из рода Гордонов, но кто – не установили.

Мона делала паузы в рассказе, вспоминая главное и стараясь это главное донести убедительней. По возможности.

– Следует знать, что отец, проделав с нами свои «волшебства», сделал так, что мы, дочери, будем проживать за десять лет (реальных!) всего один (примерно) год нашей жизни. Сейчас нам примерно триста лет. Это, видимо, предел… Очень скоро мы должны умереть.

Она отвернулась, взяла бокал с вином, отошла к окну, выкурила сигарету и вернулась.

– Иоганн умер в одна тысяча семьсот пятьдесят восьмом. Его брат Людвиг в эти годы жил и работал уже во Франции. Он забрал нас к себе. Во Франции Людвига очень ценили как врача, и круг его пациентов простирался до двора их величеств. Людвиг познакомился с Сен-Жерменом, познакомил и нас с сестрой…

– Ого! – привскочил Глеб. – Это гениальный алхимик и авантюрист? Тот? Его потом призвали в Учителя, в … Шамбалу?!

– Тот.

– Чтобы вас слушать и не свихнуться, нужно выпивать и… иронизировать.

– Сен-Жермен – важный, влиятельный и загадочный граф – обратил внимание на наши с сестрой способности отводить глаза и прочее. Дядюшка Людвиг заболел и вскоре умер. Теперь Сен-Жермен взял нас на содержание. Я не имею в виду денежные средства (мы, хоть и скрывали это, были богаты), а … этот Сен-Жермен, будучи посвящённым (или предпосвящённым), был ещё и растлителем юных прелестниц, таких как мы. Он всё изучал. Укладывал нас с собой в кровать и играл с нами. Он говорил: чтобы познать всё, нужно открыть все запертые и запретные врата. И мы открывали и получали неизъяснимое удовольствие и истинное блаженство. Я имею в виду не только «постель». У него была идея «Матери мира».

Интересовали его женщины особенные, наделённые страстью и силой. Когда он рассказывал нам о его встречах с Марией Стюарт, а затем с Екатериной Второй… Что опять с вами? Да, это я… увлеклась. Потом, позже о них… Так вот, после близкого общения с графом мы стали буквально читать мысли людей! Особенно мужчин. Их желания. Научились манипулировать людьми, особенно мужчинами. Особенно Даниэла. Нет, нет, мы не использовали свой Дар в корыстных целях. Нет! Наоборот, бедняжка Даниэла прожила в вечной влюбчивости и в вечной зависимости. Наивность! Считает, что нас спасёт Любовь. Та Любовь, что сильнее Смерти. У меня оказалось по-другому… И у нас нет… детей. Не может быть…

Она сделала длинную паузу, о чем-то вспоминая. «Ясно, о чём думает. – Глеб отметил мысленно. – Романы «Мужчины в её жизни».

– Мне похвастать нечем. – Мона тоже читала мысли Глеба. – Настоящей страсти и любви… наперечёт пальцев… За триста-то лет! А сейчас жалею. Слава Богу, хоть куртизанкой была честной. Не только любовницей – и другом, и матерью, и сестрой. А дочерью – нет. – Голос вновь задрожал, затем стал гулким. Уже не здешний, а эхо.

«Эхо времени», – красиво подумал Глеб, и попытался успокоить женщину.

– Куртизанки Венеции остались в истории как самые изысканные, образованные и умелые из женщин.

– Да… Устала… Давайте зажжём свечи, много свечей, послушаем Грига или… Шопена… Что предпочитаете?

– Ноктюрны Шопена… Время-то уже… – ответил Глеб Сергеевич.

– Да, я понимаю. Устали. У меня только пара вопросов. Первый: откуда у вас карты? – Она начала напряжённо вглядываться в лицо Глеба.

– Мне их дал Джеймс Гордон. Они от… вашего… папеньки передавались в его роду.

– Понимаю. Почему он не приехал на встречу со мной сам? Почему поручил это непростое дело вам?

– Он – инвалид, а я его… близкий… коллега и товарищ…

Глеб не должен был ничего рассказывать о клубе.

– Нет, не то. Недоговариваете, – обиделась Мона.

– Да, не имею пока права. Ах, да! Я ведь ваш дальний родственник. Об этом больше знает, быть может, мой дядя, Алекс Яковлевич Юсов. Я говорю это… так… потому что я ещё не осознал этого. Честно, о том, что я и дядя – родственники Якова Вилимовича Брюса, я узнал четыре дня назад. От Джеймса. И о вашем существовании. Но то, что вы и Даниэла – дочери Брюса, не знает ни Джеймс, ни, думаю, дядя. Я с ним не говорил. Он живёт в Петербурге. Джеймс – его приятель, и он, узнав случайно, что я еду на курорт в Карловы Вары, рассказал о вашем тревожном звонке ему. Дал карты, доверил… А почему вы с сестрой прежде не искали каналы, встречи…?

– Да потому, что резко хуже нам стало лет пятнадцать назад. А до этого не хотелось, чтобы наш секрет был раскрыт. Кроме того, если уже совсем честно, жить более и не хотелось. Что ещё может преподнести жизнь? Всё было! Но когда на моих глазах у Даниэлы начали выпадать волосы, портиться зубы, дрябнуть кожа, тускнеть взор… Я ужаснулась, пожалев её, а она меня… Хочу жить!

«Вот он, мой сон!» – подумал Глеб.

– Время позднее, Мона. Я даже не знаю, что сказать на прощание. Хочется чего-то доброго.

– Скажите «доброй ночи».

– Доброй ночи, – душевно произнёс Глеб.

– И вам доброй. Уходите голодным… Эх, и я ничего не откушала. Надоела… эта еда. Хочется… пирожок с небом. На сеансы нет смысла ходить. Я распишусь потом, где надо. – И жду завтра в семь. На прежнем месте. Голодным. – Она поцеловала его в щёку и направилась проводить гостя.

Кто может сказать: как и почему возникает любовь? Даже влюблённость. Или успех. С каких аккордов начинает звучать мелодия любви? Строя ещё нет, замысла нет вообще, лишь касание руки, движение глаз. Шорох, запах, дуновение… Предчувствие любви. И попадание! Он ведь, этот Амур, и не целится особо. Так, играет.

Автор говорит не о Глебе. Пока не о нём. А вот стрелу в области сердца у Моны он заметил! Заметил – и хорошо. А далее разглагольствовать о том, возможно ли полюбить старше себя, но не старого человека, считаю делом пустым. Пусть этот Глеб хотя бы попытается. Иначе – зачем автору писать такую уйму букв, да ещё складывать их в слова, слова – в лад и в смысл?