Андрей Иванович Дельвиг
Мои воспоминания. Том 2. 1842–1858 гг

Вместо предисловия
Дельвиг, барон Андрей Иванович[1]

Дельвиг, барон Андрей Иванович, генерал-лейтенант, числящийся по инженерному корпусу, сенатор, родился 18 марта 1813 г. в с. Студенец Воронежской губернии, первоначальное техническое образование Дельвиг получил в бывшем Военно-строительном училище в 1828–1829 г., преобразованном затем в Институт путей сообщения, по окончании курса в котором в 1830 г. произведен был в прапорщики с оставлением при институте для продолжения научных занятий. В 1832 г. Дельвиг вышел из института с чином поручика за отличие в науках и поступил на действительную службу в третий округ путей сообщения, где и состоял с 1832 г. по 1836 г. в должности производителя работ по устройству московского водопровода; получил за успешные работы по этому водопроводу первую награду от графа Толя [граф Карл Федорович Толь, 1777–1842, генерал; с 1833 г. был главноуправляющим путями сообщения и публичными зданиями].

В 1834 и 1835 гг. Дельвиг работал над проектами по переустройству ключевых бассейнов и частей Московского водопровода, которые и были затем утверждены Главным управлением путей сообщения. В 1836 г. Дельвиг был назначен при сооружении тульского оружейного завода на гидротехнические работы по устройству плотин, в следующем году производил гидротехнические исследования по реке Упе с целью улучшения судоходства. В 1838 г., уже в чине капитана, Дельвиг состоял при работах по соединению рек Москвы и Волги. В 1839 г. Дельвиг был назначен помощником инженер-полковника Максимова, производителя работ в Москве по устройству набережных и по улучшению судоходства на р. Москве, и напечатал в том же году в Москве первое свое сочинение: «Mémoire sur quelques questions techniques relativement an systeme de lʼancien aqueduc de Moscou», которое обратило внимание специалистов и в России, и за границей. В 1840 г. Дельвиг был командирован для осмотра местности у известной Варениковской пристани для устройства переправы через реку Кубань и для проложения сообщения между областью черноморских казаков и укрепления Новороссийска на Суджукской бухте, через землю непокорных натухайцев.

В 1841 г. занимался составлением смет по проекту набережных в Москве, производил изыскания с целью распространения сети Московского водопровода и устроил водоснабжение в Московском воспитательном доме; затем был командирован для осмотра местности по Черноморскому берегу Кавказа близ Сухума – по случаю предположенных работ для осушки окрестных болот – и представил проект осушения болот начальнику черноморской береговой линии генералу Анрепу [граф Иосиф Романович Анреп-Эльмпт, 1798–1860; генерал]. По приказанию генерал-адъютанта Граббе [граф Павел Христофорович Граббе, 1789–1875, генерал, в 1838 г. назначен командующим войсками на Кавказской линии и в Черноморской области] осматривал поврежденный мост на реке Кубани близ крепости Прочный Окоп и составил проект нового моста; по поручению генерала Апрепа осмотрел казенные здания Анапского военного госпиталя и составил подробное его описание.

В 1842 г. Дельвиг занимался работами по устройству постоянной переправы через реку Кубань у Варениковской пристани и благодаря глубокому знанию дела и практической опытности с невероятной быстротой, в 1 1/2 месяца, окончил все работы, которые были рассчитаны, по Высочайше утвержденному проекту, по крайней мере на два года.

На долю Дельвига выпала честь осуществления, согласно воле Государя, плана устройства постоянного сухопутного сообщения Черномории с Восточным берегом Черного моря через землю натухайцев. С 1842 по 1858 г. Дельвиг состоял при главноуправляющем путями сообщения графе Клейнмихеле [граф Петр Андреевич Клейнмихель, 1793–1869; с 1842 по 1855 г. главноуправляющий путями сообщений и публичными зданиями, организатор строительства Николаевской железной дороги С.-Петербург – Москва] и по его поручению составил проект постоянного моста через р. Днепр в Киеве, перевел с французского языка сочинение об освещении маяков, исправил Московско-Нижегородское шоссе в пределах Нижегородской губернии, производил работы в качестве директора по устройству шоссе от Померанья до Едрова [села на тракте С.-Петербург – Москва], составил проект улучшения С.-Петербургско-Московского шоссе и устроил шоссе из Малоярославца до Бобруйска.

С 1845 по 1848 г. он состоял начальником работ по устройству Нижнего Новгорода и за устройство в Нижнем, по им же составленному проек ту, водопроводов и фонтанов удостоился выражения Высочайшего благоволения. [«Высочайшее благоволение Его Императорского Величества» – одна из «монарших наград» в Российской империи; объявлялось непосредственно императором без представления со стороны начальства награждаемого.]

В 1849 г. во время венгерской кампании был инспектором военных сообщений нашей армии и отправлен в главную квартиру ее в город Мишкольц в Венгрии; здесь Дельвиг построил мост через реку Гернат у д. Пога для перехода следовавшего из Дебрецена к армии 4-го пехотного корпуса и осматривал военную дорогу и почтовые станции по тракту от Гросс-Вардейна через Токай до Галиции. За особые труды в эту кампанию Дельвиг был награжден Императорской короной на орден Св. Анны 2-й степени. В 1850 г. он был назначен членом учебного комитета Главного управления путей сообщения, комиссии по сооружению постоянного моста через р. Неву, технической комиссии при Департаменте железных дорог и состоял с этого года начальником Московских водопроводов, причем устроил в 1856 г. водоснабжение на Ходынском поле в Москве.

С 1852 по 1861 г. Дельвиг состоял председателем архитектурного совета комиссии по постройке в Москве храма Спасителя и членом комитета по надзору в Москве и ее уезде за устройством фабрик и заводов. В продолжении 10 лет с 1861 по 1871 г. Дельвиг, состоя в должности главного инспектора частных железных дорог, принимал деятельное участие в постройке 32 железных дорог длиною в 11 222 версты.

В 1868 г. Дельвиг, по случаю преобразования корпуса инженеров путей сообщения, зачислен по инженерному корпусу военного ведомства; был назначен членом Комитета железных дорог, получил чин генерал-лейтенанта и назначен членом комиссии генерал-лейтенанта Зиновьева для начертания путей, могущих служить для скорого подвоза хлеба в часто страдающие от неурожая северные губернии; в следующем, 1869 г. Дельвиг был назначен членом совета Министерства путей сообщения и постоянным членом комитета при Военном министерстве по передвижению войск железными дорогами и водой, а также сенатором, причем в течение десяти месяцев, в отсутствие графа Бобринского, временно управлял Министерством путей сообщения. [Зиновьев Николай Васильевич, 1801–1882, генерал; в 1868 г. возглавлял комиссию по оказанию помощи жителям России, пострадавшим от неурожая 1867 г., а также был председателем комитета для обсуждения вопроса о соединении железнодорожными путями Волги и Северной Двины с Невой с целью устранения на будущее время недостатка хлеба в северной части России. Граф Бобринский Алексей Павлович, 1826–1894, управлял Министерством путей сообщения с 1871 по 1874 г.]

В 1871 г. Дельвиг получил орден Св. Александра Невского, оставил службу по Министерству путей сообщения и назначен присутствующим сенатором в 1-й Межевой департамент, где и состоял до самой смерти, последовавшей 20 января 1887 г. С 8 марта 1867 по 20 ноября 1870 г. Дельвиг был первым председателем образованного при его участии Русского технического общества, которое многим обязано энергической деятельности своего первого председателя. К этому же периоду относится и деятельность Дельвига по участию в разработке положений и самом создании технических железнодорожных училищ, первые из которых возникли по его почину на средства, добровольно отчисленные частными железными дорогами. Одно из таких училищ учреждено в 1870 г. в Москве под названием Дельвиговское железнодорожное училище, для которого Дельвиг пожертвовал дом и устроил при нем общежитие, обеспечив его капиталом. И по оставлении места председателя Дельвиг, избранный почетным членом Технического общества и почетным членом совета, не переставал заботливо относиться к основанным обществом школам для взрослых рабочих, постоянно изыскивая средства для них и привлекая пожертвования; так, например, в 1883 г. последовало Высочайшее соизволение на учреждение трех стипендий имени барона Дельвига; с 1875 по 1877 г. Дельвиг был председателем съезда машиностроителей и членом комиссии для снабжения железных дорог рельсами и подвижным составом. В 1881 г. Дельвиг праздновал пятидесятилетие своей служебной деятельности в офицерских чинах и в день юбилея был произведен в чин генерал-инженера.

Дельвиг был не только выдающимся практическим деятелем и глубоким знатоком дела, без участия которого не обходилась почти ни одна специальная комиссия по водопроводному делу, но и выдающейся научной величиной. Особенное значение труды его имеют в истории русской гидротехники: он первый пересадил гидравлику с французской почвы на русскую и первый указал русским инженерам всю важность теории водопроводов, разработанную во Франции – рассаднике гидротехнического искусства. Особенно многим обязана Дельвигу Москва, водопроводы которой с мытищинской водой – создание его рук и его ума. Дельвиг – неутомимый работник на практическом поле деятельности – всегда охотно делился своими знаниями и опытностью со своими товарищами по специальности и путем устного слова, и печатно.

В 1857 г. Дельвигом издано знаменитое его сочинение, заслужившее Демидовскую премию и составляющее в настоящее время библиографическую редкость: «Руководство к устройству водопроводов», сочинение, представляющее собой одно из самых крупных явлений нашей русской технической литературы; сочинение это по всесторонности теоретической разработки самых сложных вопросов гидравлики является как бы энциклопедией всех работ по гидротехнике, которые были сделаны до того времени.

Кроме того, им написаны: «Описание водоснабжения на Ходынском поле», Спб., 1857 г.; «Исследование г. Дарси о движении воды в трубках», Спб., 1859 г.; «Историческое обозрение искусства проводить воду» (Вестник промышленности. 1859. Т. I–II. № 3–5, отд. III, с. 284–328, 1–54 и 131–152); «Московские водопроводы в 1859 г.», М., 1860 г. – оттиск из «Вестника промышленности», 1860 г., № 6; «Московские водопроводы в 1860 г.» (Вестник промышленности. 1861. Т. ХIII. № 7, отд. II, с. 1–14); «По поводу статьи академика Гельмерсена об артезианских колодцах»; «О влиянии воздуха в водопроводных трубах» (в «Журнале Минис терства путей сообщения») и статья «The Moscow Waterworks», помещенная в одном из английских журналов.

От составителя

Второй том «Моих воспоминаний» Андрея Ивановича Дельвига содержит 3 главы (V–VII) и охватывает период жизни автора с 1842 по 1858 год. Оригинальный рукописный текст содержится во 2-й и 3-й тетрадях рукописи[2]. В полном послужном списке инженер-генерал-лейтенанта барона Дельвига[3] можно найти следующие записи, соответствующие данному отрезку времени (предыдущее воинское звание капитана он получил 6 декабря 1837 г.):

За отличное исполнение поручения по устройству постоянной переправы чрез р. Кубань у Варениковой пристани Всемилостивейше награжден орденом Св. Владимира 4-й ст. – 29 авг. 1842. Приказом по корпусу переведен в Главное управление путей сообщения и публичных зданий, с назначением состоять при главноуправляющем – 19 окт. 1842. Назначен для перестройки участка Нижегородского шоссе, пролегающего по Нижегородской губернии, с оставлением при главноуправляющем – нояб. 1842. Заведовал дирекцией шоссе от Померанья до Едрова, с оставлением при главноуправляющем – 30 июля 1843.

Майором – 6 дек. 1843. Высочайшим приказом назначен начальником работ по устройству Нижнего Новгорода с оставлением заведующим означенным участком Нижегородского шоссе и при главноуправляющем – 21 июня 1845.

Подполковником – 7 апр. 1846. За составление проекта на устройство водопроводов и фонтанов в Нижнем Новгороде и самое приведение этого проекта в исполнение объявлено Монаршее благоволение – 20 нояб. 1847. Всемилостивейше награжден орденом Св. Анны 2-й ст. – 4 апр. 1848. Награжден знаком отличия беспорочной службы за XV лет – 22 авг. 1848. От должности начальника работ Нижнего Новгорода отчислен и от заведования участком Нижегородского шоссе освобожден, с оставлением при главноуправляющем – 2 дек. 1848. Приказом г. главноуправляющего 30 мая 1849 назначен инспектором военных сообщений действующей армии – 30 мая 1849. Прибыл в Главную квартиру, находившуюся в г. Мишкольце в Венгрии – 20 июня 1849. Назначен состоять при исправляющем должность дежурного генерала армии – 24 июня 1849. За отлично усердную и ревностную службу в бытность инспектором военных сообщений действующей армии во время похода в 1849 в Венгрии Всемилостивейше пожалован орденом Св. Анны 2-й ст. с Императорскою короною – 6 дек. 1849. Пожалована серебряная медаль за участие в войне против венгров 1849. Приказом главноуправляющего назначен членом комитетов: учебного Главного управления путей сообщения и по сооружению постоянного чрез р. Неву моста и технической комиссии при Департаменте железных дорог – 18 марта 1850. За удовлетворительное производство работ постоянного чрез р. Неву моста объявлено Монаршее благоволение – 11 апр. 1850. При окончании устройства моста объявлено Монаршее благоволение и удовольствие – 21 нояб. 1850.

За отличие по службе произведен в полковники – 8 апр. 1851. Назначен начальником Московских водопроводов, с оставлением при главноуправляющем – 25 июня 1852. По Высочайше утвержденному положению комитета г.г. министров назначен председателем архитектурного совета комиссии. Для построения храма во имя Христа Спасителя в Москве, с оставлением при главноуправляющем – 28 июля 1852 награжден знаком отличия за беспорочную службу за XX лет – 22 авг. 1852. Предписанием главноуправляющего за № 5343 назначен членом комитета Высочайше утвержденного для надзора за устройством фабрик и заводов в Москве и ее уезде с оставлением в прежних должностях – 19 окт. 1852. Всемилостивейше пожалован бриллиантовый перстень с вензелевым изображением Высочайшего Его Величества имени – 11 апр. 1854. В награду отлично усердной службы Всемилостивейше пожалован орденом Св. Владимира 3-й ст. – 26 авг. 1856. Пожалована бронзовая медаль в воспоминание войны 1853–1856 г. – 26 авг. 1856.

За отличие по службе произведен в генерал-майоры {с оставлением в настоящих должностях} – 30 авг. 1858.

Немногословные трочки послужного списка с полной ясностью свидетельствуют о том, что, без сомнения, этот этап жизни автора был насыщен самыми разнообразными событиями, а также отражают поистине блестящий карьерный рост барона Дельвига. Сам же он смотрел на свое продвижение по службе как бы со стороны: «Служебные награды я считал ступенями лестницы, которые необходимо пройти, чтобы взойти на ее верх, а потому только те из служебных наград были полезны, которые составляли необходимые ступени этой лестницы» (Гл. VII). В полном соответствии с этим жизненным кредо он и описывает все, что с ним и вокруг него происходило, без аффектации, спокойно и выдержанно. Иногда кажется, что он не способен потерять присутствие духа, разговаривая на равных со всеми: от простого лоцмана на днепровских порогах до самых высокопоставленных особ, а также многократно находясь в буквальном смысле слова на волоске от смерти.

Лаконичность и кажущаяся неэмоциональность автора, помноженные на прагматичность и выдержку, дают в результате уникальный по своей реалистичности текст, почти хронику, которая требует разно образного и многоаспектного вспомогательного и дополнительного материала. Автор сам понимал это, и в рукописи имеются следующие авторские приложения:

Приложение 1 к главе VI (разъяснения А. В. Головнина по поводу барона Фиркса).

Приложение 3 к главе VII (разъяснения А. В. Головнина по поводу графа A. А. Закревского).

Приложение 5 к главе VII (речь Н. С. Толстого на дворянских выборах Нижегородской губернии в начале 1862 г.).

Учитывая особенности текста и личности автора, а также для более полного понимания его характера, эпохи и некоторых событий, отстоящих от читателя приблизительно на полтора столетия, составитель счел необходимым дополнить вспомогательный текстовой материал, добавив также вступительную статью «Дельвиг, барон Андрей Иванович», внеся, кроме того, следующие дополнительные приложения:

Приложение 2 к главе VI (Письмо генерала Гёргея командиру 3-го пех. корпуса, генералу от кавалерии графу Ридигеру от 11 августа 1849 года). В самом деле, автор размышляет над значением этого письма в свете внутри политического и международного контекста, не приводя его полностью. Мы решили исправить это упущение.

Приложение 4 к главе VII (Воспоминания об участии при защите г. Севастополя бывшего в то время полковым адъютантом Владимирского [61-го] пехотного полка поручика, ныне отставного майора Наума Александровича Горбунова). Составитель счел уместным поместить эти воспоминания как приложение к VII главе, где А. И. Дельвиг вспоминает тяжелое для России время Крымской войны, когда при обороне Севастополя его брат Николай Иванович вновь, после экспедиции в Дарго, был тяжело ранен. Н. А. Горбунов был очевидцем и участником героической обороны «русской Трои», и его свидетельство было дорого Андрею Ивановичу как память о безвременно ушедшем из жизни брате, чьих жизненных сил после участия в двух неудачных для нашей армии военных операциях хватило ненадолго.

* * *

Безусловно, послужной список, внушительный перечень наград Андрея Ивановича Дельвига во многом говорят сами за себя. Но, вчитываясь в строки V–VII глав его воспоминаний, мы начинаем видеть ту эпоху, зенит XIX века, глазами зрелого, опытного, нашедшего свое место в жизни человека – «не мальчика, но мужа». Кроме привычки добиваться результата упорным трудом, данной в поддержку таланту, судьба не делала Андрею Ивановичу подарков, в отличие от его непосредственного руководителя Петра Андреевича Клейнмихеля, сызмала ею избалованного. Настоящим испытанием для А. И. Дельвига стала более чем пятнадцатилетняя служба под началом своенравного и деспотичного главноуправляющего, и не только «азиатские аллюры» графа Клейнмихеля, как выразился также хорошо знавший его сенатор К. И. Фишер, были «отягчающим обстоятельством» службы и жизни Андрея Ивановича. В обществе того времени сложилось мнение (конечно, неспроста) о взяточничестве и казнокрадстве путейцев. Известный острослов А. С. Меншиков даже сочинил историю о том, как на исповеди священник допытывался, не берет ли он взяток и не грабит ли казну, а потом, разглядев хорошенько мундир Меншикова, якобы повинился: спутал, дескать, с путейским. Конечно, Андрею Ивановичу были известны приемы незаконного обогащения сослуживцев, он пишет об этом. Но видел он и то, как мало ценит государство их труд, как равнодушно к их нуждам, а проще сказать – к нужде. Сложно определить чувство, которым продиктованы его слова: «Одна и та же история с инженерами путей сообщения повторяется во всех губернских городах: они не хотят кланяться губернаторам и другим лицам, имеющим значение в губернии, хотя их служебная деятельность большею частию так же не бескорыстна, как и других чиновников» (Гл. VI). Многое видится за этими стороками: значит, угол зрения выбран правильно. Эта способность охватывать взглядом все, имеющее значение в происходящем, – не детали, а обстоятельства – и позволила автору «Моих воспоминаний» создать достоверный образ своего времени.

* * *

Как и в первом томе «Моих воспоминаний», во втором томе использованы следующие условные обозначения:

– в {фигурных скобках} помещен текст, исключенный цензором / редактором издания Румянцевского музея 1912–1913 гг.,

– в <ломаных скобках> – текст, вычеркнутый в рукописи,

– в [квадратных скобках], курсивом даны уточнения, включенные составителем.

Переводы с французского языка выполнены П. А. Дельвигом, с немецкого – А. А. Дельвигом.

Алексей Александрович Дельвиг

Глава V
1842–1848

Приезд в Петербург. Представление графу А. И. Чернышеву и графу П. А. Клейнмихелю. Назначение состоять при графе Клейнмихеле. А. П. Девят(н)ин. А. И. Рокасовский. Граф П. А. Клейнмихель. Адъютант его Герштенцвейг. Г. М. Толстой. Посещение дома графа П. А. Клейнмихеля. Его жена и дети. П. А. Языков. Обеды и вечера у графа П. А. Клейнмихеля. В. Р. Трофимович. Поручение от графа А. И. Чернышева по кавказским делам. Поручение от графа П. А. Клейнмихеля составить проект постоянного моста в Киеве. Поездка в Соснинскую пристань. П. П. Мельников. Поездка в Киев. Д. Г. Бибиков. Инженеры путей сообщения: Гене и Залесский. Директор канцелярии Бибикова – Писарев. Е. Ф. Скордули. Изыскания по составлению проекта моста через Днепр в Киеве. Предположение о постройке этого моста на вновь избранном месте. Поездка из Петербурга в Ковну. Начальник Динабургского шоссе полковник Кашперов. Великая Княгиня Елена Павловна и ее три дочери в Ковне. Представление в Петербурге Великому Князю Михаилу Павловичу. Поручение графа Клейнмихеля перевести с французского книгу об освещении маяков. Жизнь в Петербурге. Назначение наблюдать за действиями местного начальника на Московском шоссе. К. Я. Рейхель. Е. П. Вонлярлярский. Проезд графа Клейнмихеля по Московскому шоссе и назначение меня директором шоссе от ст. Померанья до Едрова с оставлением на мне и прежнего поручения. Бугайский. Занятия по улучшению Московского шоссе. Розыски, произведенные майором Травиным. Жизнь в Новгороде. Наказание портупей-прапорщиков Института инженеров путей сообщения. Встреча Государя с подпоручиком, слушающим курс в этом институте. Перемена в нем начальствующих лиц. Назначение меня для исправления Нижегородского шоссе в пределах Нижегородской губернии. Преобразование округов путей сообщения с 1 января 1844 г. Переезд в Нижний Новгород. Граф H. С. и графиня Л. H. Толстые. Нижегородские чиновники. Нижегородский губернатор князь M. А. Урусов. Неисправность С. В. Абазы по откупам. Производство в майоры. Служебные занятия по Нижегородскому шоссе. М. Я. Вейсберг. Средство для ведения дел по данному мне поручению. Поставка М. Я. Вейсбергом щебня на Нижегородское шоссе. Весенний осмотр этого шоссе. Князь П. Н. Максутов. П. А. Фролов. A. Н. Тимофеев. Работы по перестройке Нижегородского шоссе. Отчуждение земель для этого шоссе. Кончина тестя моего H. В. Левашова и моей матери. Положение имения, оставшегося после моего тестя. Назначение меня опекуном этого имения. Мои распоряжения к освобождению его от аукционной продажи. Приезд в Москву по требованию графа Клейнмихеля. Трофимович, начальник IV (Московского) округа путей сообщения. Пребывание графа Клейнмихеля в Москве. Устройство шоссе от Малоярославца до Бобруйска. Дворянские выборы в Нижнем Новгороде. С. В. Шереметев. Б. Е. Прутченко и его семейство. Пребывание моей сестры и брата в Нижнем. Взяточничество нижегородских чиновников. Воровство в нашем доме. Зимние работы на Нижегородском шоссе. Пребывание графа Клейнмихеля в Нижнем. С. П. Шипов. Осмотр графом Клейнмихелем шоссе в пределах Нижегородской губернии. Виноградов, отставной смотритель судоходства в Нижнем. Столкновение мое с Э. И. Шуберским. Назначение меня начальником работ в Нижнем. Занятия по этой должности. Составление проекта водоснабжения верхней части Нижнего. Герцог Максимилиан Лейхтенбергский и К. В. Чевкин в Нижнем и на строящейся между столицами железной дороге. Пикник на ст. Орловке. Выксунские заводы Шепелевых. Приезд моего брата в Нижний и помолвка его. Отъезд мой в Петербург. Встреча с владельцем магазинов под фирмою «Лаферм». Командировка для исследования по Динабургскому шоссе. Пребывание в Петербурге. Приезд в Нижний. Произ водство в подполковники. Свадьба моего брата. Производство работ по устройству водопровода в Нижнем. Обращение губернатора князя Урусова с подчиненными и служащими. Столкновение князя Урусова с графом H. С. Толстым и С. В. Шереметевым. Затопление в Оке барки, перевозившей мое имущество из Москвы в Нижний. Граф Клейнмихель в Нижнем. Его приказ об осмотре Нижегородского шоссе и работ в Нижнем. Мнение нижегородского вице-губернатора об этом приказе и мои пояснения приказа. Беспорядки в нижегородской арестантской роте, в заставном шоссейном доме, на ст. Орловке и по приему щебня для Нижегородского шоссе. Поездка моя с Клейнмихелем в Москву. Внесение рода Левашовых в дворянскую родословную книгу. Признание фамилии Дельвигов в баронском достоинстве. Покупка Тамбовского имения. Зима 1846–1847 гг. в Нижнем. M. В. Глинский. Маскарад у князя Урусова 1 января 1847 г. Хлопоты о получении заграничного отпуска. Бал в Нижегородском благородном собрании. Князь Л. А. Гагарин. Отъезд в Петербург. Банкирская контора Штиглица. Е. М. Фролов. Выезд за границу. Таможня в Ковне. Проезд до Варшавы. Варшава. Проезд до Пруссии. Прусские таможня и почта. Познань. Берлин. Переезд моей сестры из Берлина в Готу. Франкфурт-на-Майне. Гамбург и поездка между Гамбургом и Франкфуртом-на-Майне. Приезд моей сестры в Гамбург. Моя поездка по Рейну и по Темзе. Лондон. Покупка коляски близ Гамбурга. Переезд от Франкфурта-на-Майне. Французская граница. Страсбург. Переезд от Страсбурга до Нанси. Нанси. Переезд от Нанси до Парижа. Париж. Швейцария. Замок графини A. Н. Корниани в бывшем Ломбардо-Венецианском королевстве. Милан и Венеция. Переезд от Венеции до Вены. Вена. Переезд от Вены до границы Царства Польского. Таможня на этой границе. Варшава. Русская таможня в Ковне. Переезд от Ковны до Нижнего. Кончина моего дяди князя A. А. Волконского. Приезд в Нижний. Генерал-майор Грессер. Открытие водоснабжения в Нижнем. Осмотр казенных зданий в уездных городах Нижегородской губернии. Сдача управления имением моего тестя его наследникам. Жалоба губернатора князя Урусова на губернского прокурора Волоцкого. Брат мой и его жена в Нижнем. Неприличное поведение губернатора князя Урусова на бале управляющего палатой государственных имуществ В. Е. Корвин-Круковского. Нижегородские «Губернские ведомости» под редакцией П. И. Мельникова. Ситцевые танцевальные вечера в Нижегородском клубе и Афинский вечер у князя Гагарина. Поездка в Симбирск для составления проекта водопровода в этом городе. Симбирский губернатор Булдаков и симбирское общество. Тамбовской губернатор П. А. Булгаков. Осмотр местности для составления проекта водопровода в Симбирске. Неудовольствия между губернатором князем Урусовым и мной. Холера в Москве и отъезд в Москву моей жены. Поездка в Симбирск. Исследования по составлению проекта водопровода в Симбирске. Обратная поездка в Нижний. Приезд в Нижний моей жены и сестры. Дозволение графа Клейнмихеля приехать в Петербург. Выезд из Нижнего.

В Петербурге я остановился в офицерском флигеле л. – гв. Павловского полка, у двоюродного брата моего A. А. Дельвига{1}, который был выпущен в этот полк прапорщиком из военно-учебного заведения, называвшегося Дворянским полком. Он был примерный молодой человек; очень умный и рассудительный; он усердно исполнял обязанности службы, всегда был прилично одет, довольствуясь скудным жалованьем прапорщика, из которого умел еще делать небольшие сбережения для незначительных подарков своей семье, которую страстно любил. Недоставало ему образования, но этот недостаток он старался по возможности пополнить чтением.

Немедля по приезде я представил военному министру князю Чернышеву{2} и новому главноуправляющему путями сообщения графу Клейнмихелю{3} чертежи общего плана произведенных работ у Варениковой пристани с объяснительной запиской. Чернышев и Клейнмихель очень благодарили меня за труды; последний приказал быть у него в следующий день, в который он объявил мне, что докладывал Государю о моем возвращении и о назначении меня к нему по особым поручениям. Хотя Клейнмихель понравился мне с первого нашего свидания своей вежливостью и энергичностью, но, слыша от всех, что он зверь, и уверенный, что под начальством военного министра я сделаю лучшую служебную карьеру, я очень был недоволен означенным назначением. На другой день я передал об этом Чернышеву и напомнил об его обещании перевести меня к нему на службу. Он мне отвечал, что так как Клейнмихель предупредил его докладом Государю {о моем назначении}, то он не надеется, чтобы перевод этот мог состояться {ввиду того, что я состою в корпусе инженеров путей сообщения}, и он может доложить Государю о моем переводе, только списавшись об этом предварительно с Клейнмихелем.

В это время [Александр Петрович] Девят(н)ин[4], {4} был еще товарищем главноуправляющего путями сообщения и жил по-прежнему в доме главноуправляющего, но уже было известно, что Клейнмихель к нему очень не расположен. Я зашел представиться Девят(н)ину, который спросил меня, возвращаюсь ли я в Москву или получаю какое-либо новое назначение. Я ему передал слова Клейнмихеля, и он ироническим тоном мне сказал:

– Поздравляю Вас с блестящей карьерой; в ней нельзя сомневаться, так как граф в большой милости и силе.

Впечатление, произведенное на меня этим тоном Девят(н)ина, было мне тем более тягостно, что я был очень недоволен назначением, о котором Клейнмихель объявил мне за несколько минут перед моим свиданием с Девят(н)иным.

Вскоре последний был уволен от звания товарища и оставлен членом Совета Главного управления путей сообщения. Говорят, что он очень хлопотал о назначении его сенатором {(тогда еще товарищами министров и главноуправляющих не назначали вместе с сенаторами)}. Но, несмотря на то что Девят(н)ин, по общему {о нем} мнению, был человек весьма умный, во все время управления графом Толем{5} путями сообщения был его правой рукой, а при частых болезнях последнего и после его смерти долгое время исправлял должность главноуправляющего, присутствуя при этом в Государственном Совете и в Комитете министров, и несмотря на связи Девят(н)ина, ему не удалось попасть в сенаторы, потому что этого не хотел Клейнмихель. Не знаю, чему приписать такое ожесточение последнего против Девят(н)ина. Вероятно, Клейнмихель, узнав, что он не будет назначен военным министром, желал быть главноуправляющим путями сообщения, а между тем все говорили, что Государь это место уже предназначил Девят(н)ину; такое соперничество, конечно, не могло нравиться Клейнмихелю, который, сверх того, желал показать, что при Толе все велось дурно, в чем он и обвинял Девят(н)ина.

Дворянского полка воспитаннику Александру Антоновичу Барону Дельвигу 1-му

Начальство заведения в знак особенного внимания к прилежанию, успехам в науках и благонравному поведению, какими Вы отличили себя в продолжении минувшего курса, признало справедливым… [на]граду, прилагаемые при сем… [книги поэта Антона Антоновича Дельвига и О новейшей изящной словесности] чтение Вольфа. Командир полка… № 23. 19 августа 1836 г.

Рассказывали тогда, что окончательным поводом к неназначению Девят(н)ина главноуправляющим{6} было следующее: в поездку Государя на пароходе для осмотра Шлиссельбурга и гидравлических в нем сооружений Девят(н)ин, который должен был объяснять их Государю, везде опаздывал, а перед обратным отъездом Государя в Петербург опоздал на целых полчаса и заставил Государя ждать; {одним словом, не выказал ловкости, которая тогда, как и теперь, очень высоко ценилась в высших сферах.

Я старался сказать все, что знал хорошего о Девят(н)ине, хотя читатель заметит, что он ко мне не благоволил и выказывал это с того времени, как я не согласился на его убеждение остаться при работах Тульского оружейного завода, о чем мною изложено в III главе «Моих воспоминаний». Чтобы не возвращаться к Девят(н)ину, скажу теперь же, что он смиренно продолжал службу в звании члена Совета Главного управления путей сообщения}.

Впоследствии были толки о назначении его генерал-губернатором Восточной Сибири, но Клейнмихель помешал и этому назначению. Во все время, пока Девят(н)ин состоял членом Совета, он имел только одно поручение составить проект ограждения берегов реки Терека от разливов, для чего он долго пробыл на Кавказе, но представленные им проекты остались без исполнения.

Товарищем, на место Девят(н)ина, был назначен корпуса инженеров путей сообщения генерал-лейтенант Алексей Иванович Рокасовский{7}, человек умный, добродушный и приятной наружности, но ленивый и робкий. Когда ему говорили, что его дело, как товарища, стараться укрощать порывы гнева и произвольные действия Клейнмихеля, он отвечал:

– Правда, что я товарищ Клейнмихеля, но он-то мне не товарищ.

Я в это время в первый раз встретился с Рокасовским, который пригласил меня обедать у него по четвергам. На этих обедах, кроме его родственника барона Будберга{8}, командовавшего тогда лейб-гвардии Гусарским полком, генерал-адъютанта [Иосифа Романовича] Анрепа{9}, по возвращении последнего с Кавказа в Петербург, и некоторых других, всегда было много инженеров путей сообщения. Это был единственный дом, где они сходились. Рокасовского считали богатым, но скупым; кушанья за его обедом были незатейливые; после обеда играли в карты по весьма маленькому кушу и курили недорогие сигары, но пролежавшие несколько лет у хозяина, который своим добрым ко всем расположением умел делать свои обеды и вечера весьма приятными.

Через несколько дней по моем приезде в Петербург Клейнмихель праздновал именины и день рождения своей жены{10} (17 и 19 октября). Я был приглашен в оба эти дня к обедне в церковь дома, занимаемого Клейнмихелем, которую он только что устроил, и к завтраку. В оба дня, я видел у него падчериц моей сестры{11}: Вадковскую и Норову, {о которых я подробно говорил в IV главе «Моих воспоминаний»}. Узнав, что я назначен к Клейнмихелю по особым поручениям, они наговорили его жене обо мне много дурного и между прочим, что я известный взяточник, и всеми мерами старались, чтобы Клейнмихель отменил это назначение. Доклады последнего у Государя были по четвергам; 19 октября приходилось в четверг, и он, воротясь от Государя, между обедней и завтраком объявил мне о моем назначении, причем рассказал мне все клеветы Вадковской и Норовой, {которые они возводили на меня}. Они, узнав за завтраком о моем назначении, метали на меня гневные взоры и вообще выказывали крайнее неудовольствие. {Об этом назначении в тот же день был отдан приказ.}

Граф Петр Андреевич Клейнмихель

С картины Ф. Крюгера. Государственный Эрмитаж

Клейнмихель принадлежит к числу лиц наиболее замечательных в царствование Императоров Александра I и Николая I, {а потому нет сомнения, что описание его действий с начала его службы до назначения главноуправляющим путами сообщения найдет место в воспоминаниях этого времени, составленных очевидцами, которые и подробнее, и правильнее опишут их. Для пояснения же его положения в описываемое мною время} я ограничусь изложением только некоторых сведений об его прошедшей жизни.

Дедн Клейнмихеля был простой крестьянин из Финляндии и служил у какого-то знатного господина скороходом. Отец{12} Клейнмихеля был каптенармусом{13} шляхетского кадетского корпуса в то время, когда в нем был кадетом Аракчеев{14}, столь могущественный в царствование Императора Александра I. Каптенармус Клейнмихель имел случай оказать разные услуги кадету Аракчееву. Впоследствии этот каптенармус, покровительствуемый генералом Мелиссино{15}, был произведен в офицеры, с оставлением в кадетском корпусе, для командования состоявшими при корпусе нижними чинами, и женился на хорошенькой Анне Францевне Ришар{16}, от которой имел одного сына Петра и нескольких дочерей.

Образование кадет в корпусах, вскоре по их учреждении, было действительно по тому времени замечательное, чему могут служить доказательством лица, выпущенные в это время из корпусов, в начальники коих избирались люди образованные; достаточно назвать графа Ангальта{17}. Но в последние годы царствования Екатерины II и в особенности при Павле I и Александре I уровень образования в кадетских корпусах сильно понизился; начальство стало обращать внимание не на преподавание наук, а на фронтовое обучение. Вместе с тем понизился и уровень образования начальников этих заведений, так что в начале {настоящего} [XIX] столетия мы видим директором кадетского корпуса {человека, не похожего на Ангальта, а} бывшего каптенармуса в том же корпусе, Клейнмихеля, человека без всякого образования, но постигшего вполне фронтовую выправку, так что при нем состояла учебная команда, в которую были назначаемы штаб и обер-офицеры из разных полков для фронтового образования.

В это время он, конечно, пользуясь покровительством генерала Мелиссино и в особенности графа Аракчеева, был уже генерал-лейтенантом. Впрочем, все знавшие его говорят о нем как о добром и рассудительном человеке. В бытность его директором кадетского корпуса в этот корпус был записан его сын, будущий граф, который, живя у отца, ничему не учился, а в 1808 г., будучи 15 лет от роду, выпущен подпоручиком с назначением состоять при отце, бывшем тогда командиром резервного корпуса, которого штаб находился в Ярославле.

И так Клейнмихель, избалованный во время воспитания, как единственный сын, и будучи офицером продолжал ничего не делать и жить в своей семье. Это воспитание и жизнь в обществе матери и сестер имели сильное влияние на то, что в Клейнмихеле, несмотря на его зверство, постоянно до старости была заметна какая-то женственность. Но недолго он оставался в Ярославле. Граф Аракчеев взял его в адъютанты и, по связи с отцом, приблизил его к себе; он был совершенно своим человеком у Аракчеева, у которого он жил на всем готовом.

Граф Алексей Андреевич Аракчеев, генерал от артиллерии

Худ. П. Ф. Гельмерсен // Г. А. Гиппиус. Современники: собрание литографических портретов государственных чиновников, писателей и художников, ныне в России живущих. Посвящено Его Величеству государю Императору Александру I Г. Гиппиусом. СПб.: Изд. Г. Гиппиуса, 1822. С. 12

В 1812 г. он был послан с депешами в действующую армию, в которую приехал перед Бородинским сражением и, не участвуя в нем, получил Владимирский крест с бантом. Клейнмихель, и после того не бывший в сражениях против неприятеля, всегда кичился этой наградой, полагая, что никто не знает, что он не имел права на ее получение; храбрость не принадлежала к числу его добродетелей. Сохранилось множество анекдотов о ругательствах, которыми Аракчеев осыпал Клейнмихеля, но тем не менее он быстро вел Клейнмихеля вперед. В начале 1813 г. Клейнмихель сопровождал Великих Князей Николая и Михаила Павловичей в армию, причем назначен флигель-адъютантом 21 года от роду. По случаю отступления союзных войск в начале 1814 г. Великие Князья остались на правом берегу Рейна, и Клейнмихель с ними. Таким образом, он не участвовал в кампании 1814 г.{18}

По возвращении наших войск в Россию Клейнмихель был назначен петербургским плац-майором и вскоре, в чине полковника, начальником штаба военных поселений, которых главным начальником был Аракчеев.

В этой должности он производил свирепые неистовства, описание которых принадлежит историкам горестного учреждения военных поселений. Если в защиту Клейнмихеля скажут, что он, как подчиненный, исполнял только поручения Аракчеева, то на это можно возразить, что не всякий способен на приведение в исполнение зверских приказаний, а что Клейнмихель был к тому способен, служит доказательством то, что когда Аракчеев хотел сильно наказать какую-либо часть военных поселений, то говаривал:

– Я вам пришлю Клейнмихеля.

И то, что по удалении Аракчеева от дел о Клейнмихеле говорили:

– Аракчеева нет, но зубы его остались.

В 20-х годах Клейнмихель женился на Варваре Александровне Кокошкиной, но они скоро разошлись, {о чем я уже говорил во II главе «Моих воспоминаний»}.

При воцарении Императора Николая Клейнмихель был уже генерал-лейтенантом с Анненской лентой и Владимирской звездой (33-х лет от роду). По удалении от всех должностей Аракчеева он изменил последнему, который до самой смерти не мог ему этого простить. При образовании штаба военных поселений Клейнмихель был назначен директором вновь образованного департамента этих поселений. В 1831 году он был назначен дежурным генералом в войска, действовавших в наших западных губерниях против вторгнувшихся в них польских мятежников{19}, причем распоряжался дурно до того, что действия этих войск не велено даже считать походом против неприятеля. По возвращении в Петербург он приобрел влияние на военного министра графа Чернышева и назначен дежурным генералом Главного штаба Его Величества, с сохранением прежней должности, несмотря на то что Государь явно высказывал Чернышеву свое неблаговоление к Клейнмихелю.

Между тем Клейнмихель, разведенный с первой женою по указу Синода, которым он лишен был права вступать во второй брак, женился на молодой, богатой, бездетной вдове Хорват, урожденной Ильинской, {воспользовавшись своим званием генерал-адъютанта для совершения над ними венчания}.

Сестра его второй жены была замужем за Аркадием Аркадиевичем Нелидовым{20}. Сестра же последнего Варвара{21}, по окончании воспитания в Смольном монастыре, жила у Клейнмихелей в доме Главного штаба. Молодая Нелидова очень понравилась Государю {и вскоре сделалась его любовницею}. Многие обвиняют Клейнмихеля в том, что он этому способствовал, но я слышал от достойных веры людей, что он, напротив того, принимал меры, конечно, не вполне энергичные, удалить Нелидову от Государя, за что неблаговоление последнего к Клейнмихелю еще более увеличилось. Но когда эти меры не помогли, то Клейнмихель воспользовался положением, {которое ему сделано было присутствием в его доме любовницы Государя}.

Клейнмихель, при частых посещениях Государя, умел выказать ему свою неограниченную преданность, полное усердие к службе и энергию при беспрекословном исполнении даваемых ему Государем приказаний. Подобная личность была идеалом служак, каких Государь желал иметь везде, и потому понятно, что Клейнмихель вскоре попал в большую милость, которая давала ему возможность обращаться начальнически не только с военными лицами, более или менее ему подведомственными, как дежурному генералу, но со всеми служащими в других ведомствах. Клейнмихель, о котором все говорили, что он разошелся с первой женою по причине физического недостатка, имел от второй жены много детей, и первые ее роды были двойни. {Известно было, что и Нелидова была беременна, а так как не знали, куда деваются ее дети, то все были уверены, что жена Клейнмихеля не рожала, а принимала детей Нелидовой за своих. Но это пустая выдумка: стоило только взглянуть на родившихся в это время детей Клейнмихеля, чтобы видеть, насколько они на него походили.}

Государь, желая возобновить сгоревший Зимний дворец в необыкновенно короткий срок, главным распорядителем при этом назначил Клейнмихеля. Вероятно, при другом распорядителе постройка дворца стоила бы дешевле и некоторые части его были бы изящнее, но нет сомнения, что никто, кроме Клейнмихеля, не мог его окончить в такой короткий срок{22}. По окончании перестройки дворца Клейнмихель получил вдруг несколько наград и в том числе графское достоинство с девизом в гербе: «Усердие все превозмогает». Говорят, что пожалование Клейнмихеля графом дало повод графу Толю сказать, что его надобно было бы назвать графом Клейнмихелем Дворецким.

В начале 1842 г. Государь желал скорого устройства железного пути между столицами{23}, вопреки мнению многих высокопоставленных лиц и, между прочими, министра финансов графа Канкрина{24} и главноуправляющего путями сообщения графа Толя. Последний даже отстранил заведование постройкой дороги от Управления путями сообщения. Государь учредил тогда комитет для этой постройки, в который назначил председателем Наследника и членами некоторых из министров и, сверх того, Клейнмихеля, Чевкина (Константина Владимировича){25}. Граф Толь был в это время опасно болен, и нельзя было не предвидеть, что после смерти его постройка железной дороги перейдет в Главное управление путей сообщения и главноуправляющим будет назначен тот, кого назначат главным распорядителем в означенном комитете по устройству железной дороги.

Константин Владимирович Чевкин

Рис. П. Ф. Бореля с фотографии // Портретная галерея русских деятелей. 1864–1865 / А. Э. Мюнстер. Т. 1: 100 портретов. СПб., 1865. Л. 97

Чевкин незадолго перед этим много путешествовал по Европе и ознакомился с финансовыми и главными техническими вопросами по устройству железных дорог, а потому надеялся быть главным распорядителем по устройству железного пути между столицами и вскоре главно управляющим путями сообщения, каковое назначение могло быть ему лестным, так как в это время ему еще не было 40 лет от роду.

Клейнмихель же не только ничего не знал о финансовых и технических вопросах по устройству железных дорог, но по недостатку образования не мог никогда приобрести о них никакого понятия и, сверх того, никогда не видал ни одной железной дороги. Несмотря на то что Царскосельская железная дорога{26} была открыта около пяти лет, он, часто бывавший у Государя в Царском Селе, всегда ездил на лошадях.

Однако же Государь, вероятно убежденный, что «усердие все превозмогает», выбрал главным распорядителем по устройству дороги Клейнмихеля, подчинив ему, как члену комитета, канцелярию, при нем образованную.

Клейнмихель, получив это назначение в Царском Селе, немедля отправился на Царскосельскую станцию железной дороги и тут в первый раз увидал паровозы, вагоны, рельсы и прочие принадлежности дороги. В то же время он назначен был, {как изложено в IV главе «Моих воспоминаний»}, управляющим Военным министерством по случаю отъезда военного министра на Кавказ, и все полагали, что он будет утвержден в должности военного министра. Это еще давало Чевкину надежду быть назначенным главноуправляющим путями сообщения по смерти графа Толя, но я уже говорил, что главноуправляющим назначен был Клейнмихель. Это соперничество очень не нравилось последнему, и, конечно, Чевкин обязан в особенности этому обстоятельству тем, что на него навлекли немилость Государя; {он во все его царствование, продолжавшееся еще 13 лет, просидел сенатором}.

С самого образования комитета по устройству железной дороги начали происходить разные столкновения между председателем Наследником престола и его членом Клейнмихелем. Эти столкновения продолжались и по назначении последнего главноуправляющим путями сообщения, когда вместе с этим назначением канцелярия комитета была преобразована в департамент железных дорог, вошедший в состав Главного управления путей сообщения. В упомянутых столкновениях все обвиняли Клейнмихеля, но, вероятно, Государь думал иначе, потому что продолжал быть по-прежнему к нему милостивым.

По назначении Клейнмихеля главноуправляющим он вскоре отправился для осмотра Московского шоссе, начальствующие лица над которым жили в Новгороде, и потому они и некоторые из их злоупотреблений были ему довольно известны по нахождению большей части военных поселений в Новгородской губернии. Клейнмихель, по осмотре Московского шоссе, отдал очень длинный приказ, в котором описал жалкое состояние шоссе; оно было действительно таковым, в особенности по причине беспрестанно уменьшаемых Толем, или лучше сказать Девят(н)и ным, средств на его содержание, а частью и от злоупотребления заведовавших ремонтом шоссе. В этом же приказе Клейнмихель подробно описал строившийся в Новгороде дом майора Дженееван, бывшего командиром 1-го батальона военно-рабочей бригады путей сообщения, которой нижние чины состояли при ремонте шоссе. Это описание, наполненное иронической злобою {и которое стоило бы привести в подлиннике}, давало понять, что Дженеев строит дом на деньги, украденные из сумм, отпускаемых на содержание шоссе, употребляя на работы подчиненных ему нижних чинов.

Первое было несправедливо, потому что Дженеев не имел никакого влияния на ремонт шоссе, вполне зависевший от инженеров путей сообщения, нисколько ему не подчиненных. Солдаты же его батальона были расположены по протяжению шоссе от Петербурга до ст. Едрова на расстоянии 350 верст и также находились в ведении тех же инженеров; при нем в Новгороде состояла только учебная команда человек в 20; из них некоторые были мастеровые и действительно были им употреблены при постройке дома, за что, как оказалось впоследствии, были вознаграждаемы Дженеевым.

Клейнмихель сделал в приказе всем начальствующим выговор, сменил директора шоссе от Петербурга до Едрова инженер-полковника Чедаева{27} и майора Дженеева и отдал их под суд. Этот приказ произвел большое впечатление в публике; дорого платили, чтобы его достать {и вообще им были довольны; этот приказ подал повод многим посторонним ведомству путей сообщения лицам} на получение приказов Клейнмихеля {по особо назначенной цене}, чего в то время не делалось в других ведомствах. Тогда никто не обращал внимания на то, что все действия Клейнмихеля были в высшей степени произвольны, а насмешки начальника над подчиненными неуместны. Князь [Александр Сергеевич] Меншиков{28}, бывший морским министром, известный своими остротами, не любил Клейнмихеля и называл этот приказ и другие ему подобные «впечатлениями путешествия графа Клейнмихеля».

С самого вступления Клейнмихеля в управление произвол его выказывался во всем: в немедленном, необдуманном изменении состава центральных учреждений Главного управления, в увольнении и определении высших и низших чиновников без всякого разбора, в разорвании без объяснения причин докладов, подносимых департаментами и другими учреждениями Главного управления и т. п. Если же для увольнения чиновника требовалось по существовавшим постановлениям Высочайшее повеление, то он испрашивал таковое. Он отставил одного офицера от службы без следствия и не спросив объяснения у отставляемого, который через это лишился права на пенсию и права продолжать службу в каком бы то ни было ведомстве.

Все дурные стороны Клейнмихеля и его проделки в двухмесячное управление ведомством путей сообщения были мне известны, но я, несмотря на это, не имея более надежды состоять при военном министре, был доволен своим назначением состоять при Клейнмихеле. Я надеялся, что при нем пойдет все живее, тогда как при Толе все находилось в летаргическом сне, что возникнут новые пути сообщения и старые будут лучше содержимы и что строгостью своею он уничтожит злоупотребления. К этому примешивалась и надежда, при близких моих отношениях к Клейнмихелю, иметь возможность помогать ему во всем {вышесказанном}, а в особенности в уничтожении злоупотреблений, причем по возможности умерять его произвол и излишнюю строгость. Я надеялся также, что при моем новом положении мне легче будет сделать служебную карьеру, которая была бы для меня немыслима при назначении главноуправляющим Девят(н)ина, как по его неприятным ко мне отношениям, так и по его малому значению у Государя, тогда как Клейнмихель {был в большой милости, а так как он} сам был скоро выведен к занятию высших должностей {по службе}, то я предполагал, что он так же будет выводить и тех, которых он приближал к себе, и что вообще он поднимет значение инженеров путей сообщения, на которых Государь не обращал никакого внимания, а общественное мнение было не в их пользу.

Из дальнейшего рассказа читатель увидит, насколько я ошибся в большей части моих надежд. В действительности оказалось, что только дела пошли живее, в двухмесячное управление Клейнмихеля исполнение по входящим в Главное управление бумагам делалось быстро, они не залеживались по-прежнему. Дурной слог и почерк бумаг, исходящих из Главного управления, {успел} измениться к лучшему; бóльшую часть бумаг стали составлять с бóльшим тщанием, а почерк во всех сделался вдруг весьма хорошим; меня всегда удивляло, как могло быть достигнуто так скоро подобное превращение. Вскоре было приступлено к составлению общей сети водяных и шоссейных сообщений в империи и приняты меры к быстрому производству работ по железной дороге между столицами.

Но все другие мои надежды не исполнились; злоупотребления при Клейнмихеле увеличились с увеличением разных новых построек и средств для ремонта прежде устроенных, и немалая доля вины в этом падает на дурные распоряжения Клейнмихеля. Значение инженеров путей сообщения не только не было им поднято, а еще унижено переводом в инженеры лиц, не имевших никаких познаний. Клейнмихель постоянно говорил Государю, что он должен делать все один за неимением способных людей между инженерами; не говорю уже об их унижении от беспрерывных ругательств, которыми он их осыпал, и его насмешек над ними. Он никого, даже самых приближенных к нему, не подвигал быстро по службе.

Клейнмихель, занимая долго должность дежурного генерала Главного штаба{29} Его Величества, а в последнее время управляющего Военным министерством и пользуясь особенной милостью Государя, имел в военном ведомстве большое значение. Все высшие военные чины, все аристократические семейства, которых члены преимущественно избирали тогда военную карьеру, в известной степени зависели от Клейнмихеля. Разные учреждения Военного министерства, по его сложности, были многочисленны, и, следовательно, огромная масса лиц была подчинена ему. С назначением же Клейнмихеля главноуправляющим путями сообщения он имел подчиненными только инженеров путей сообщения и небольшое число гражданских чиновников. Между ними не было ни важных лиц в чиновной иерархии, ни лиц, принадлежащих к так называемой знати, и уже через это значение Клейнмихеля должно было уменьшиться. Новое его назначение не могло не отозваться и на положение его относительно Государя, который обращал внимание на все мелочи по военному ведомству, что давало случай Клейнмихелю часто видеть Государя, {и мало заботился о делах ведомства путей сообщения, так что} граф Толь не имел даже личного доклада у Государя, тогда как военный министр имел ежедневные доклады. Впрочем, Клейнмихель немедля по своем назначении получил разрешение, наравне с некоторыми другими министрами, являться один раз в неделю (по четвергам) с личным докладом. Тогда это считалось особой милостью, так как некоторые из министров, и в том числе министры внутренних дел и юстиции, не имели личных докладов в определенные дни недели, а присылали Государю свои доклады; когда же, по особому случаю, находили нужным что-либо лично доложить, то на это испрашивали дозволение.

Наружная обстановка, которая имела тогда весьма большое значение, была у главноуправляющего путями сообщения жалкая сравнительно с тою, к которой привык Клейнмихель. Он привык иметь к своим услугам большое число адъютантов Главного штаба Его Величества и прикомандированных к штабу офицеров, а равно фельдъегерей и ординарцев от разных частей войск. В новой же должности Клейнмихель сохранил только четырех адъютантов и, вместо множества ловких фельдъегерей в офицерских чинах или по крайней мере в офицерской форме, пришлось довольствоваться двумя кое-какими курьерами Главного управления путей сообщения; впрочем, Клейнмихель выбрал в эту должность довольно благообразных людей и одел их хорошо. Ординарцев из разных частей войск надо было также лишиться; тогда в ведомстве путей сообщения было много нижних чинов, но, конечно, они, назначенные из неспособных к военной службе, не годились в ординарцы ни к кому, а не только к Клейнмихелю.

По приезде моем в Петербург я застал еще остатки прежней блестящей обстановки Клейнмихеля; по привычке еще дежурил у него один фельдъегерь для посылок и назначались ординарцами два молодцеватые унтер-офицера одного из учебных карабинерных полков, которые были непосредственно подчинены департаменту военных поселений. Но вскоре исчезли и фельдъегерь, и унтер-офицеры, и нельзя было не заметить, что это было неприятно Клейнмихелю.

В числе адъютантов Клейнмихеля была одна замечательная личность, поручик Герштенцвейг{30}. Он был очень умен, имел весьма приятную наружность; {я с ним скоро сошелся}. Клейнмихель с самого вступления своего в новую должность поручал ему производство дознаний и следствий по доходившим сведениям о разных злоупотреблениях в ведомстве путей сообщения, и он, несмотря на свою молодость и неопытность, хорошо исполнял эти поручения. Я находил только, что он слишком с темной стороны смотрел на открываемое им при дознаниях и следствиях, что очень нравилось Клейнмихелю. Впрочем, этот взгляд Герштенцвейга происходил не от желания угодить Клейнмихелю, а [был] свойственен его натуре. Я находил, что он имел много общего с Клейнмихелем; только был гораздо более образован и менее вспыльчив.

Впоследствии Герштенцвейг, не желая постоянно подчиняться произволу Клейнмихеля и не видя, чтобы в звании адъютанта последнего можно было сделать служебную карьеру, поступил в чине капитана во фронт в Преображенский полк, где вскоре был сделан флигель-адъютантом. В последний раз я его видел у него на даче в начале августа 1861 г., когда он был дежурным генералом Главного штаба Его Величества и генерал-адъютантом. Он мне тогда сказал, что назначен варшавским генерал-губернатором, а граф Ламберт{31} наместником Царства Польского, и объяснял, что ему очень не хотелось принимать новой должности, но по тогдашним обстоятельствам в Царстве и по хорошим его отношениям к Ламберту он не мог от нее отказаться.

Известно, что вследствие неприятностей между ними{32}, в которых все обвиняют Ламберта и оправдывают Герштенцвейга, он ранил себя выстрелом из револьвера, долго мучился от раны и в продолжение своей мучительной болезни не открыл причины, заставившей его прибегнуть к этому. Я не буду излагать здесь то, что знаю о столкновениях между Ламбертом и Герштенцвейгом: нет сомнения, что лица, которым более известны бывшие тогда в Варшаве происшествия, подробно описали в своих записках эту драму.

Прежде меня назначен был состоять при Клейнмихеле только один инженер путей сообщения Толстой{33} (Григорий Матвеевич), в то время поручик. Перед этим он был адъютантом Толя, который взял его в эту должность как родного внука своего прежнего начальника, славного князя Кутузова-Смоленского. Старшие братья Толстого в это время имели уже некоторое значение при дворе, но тогда говорили, что назначение его состоять при Клейнмихеле доставит ему гораздо лучшую карьеру, чем его братьям, в чем, конечно, ошиблись. Толстой дежурил по очереди с адъютантами, обязанными докладывать Клейнмихелю о приходящих к нему. Я был освобожден от подобного дежурства, а к дежурству в очередь с адъютантами, кроме Толстого, назначен был репетитор Института инженеров путей сообщения поручик Адамович{34}, с оставлением его репетитором. Впоследствии и все другие инженеры, которых Клейнмихель назначал состоять при себе по особым поручениям, по моему примеру не были назначаемы на дежурство. Толстой был употребляем Клейнмихелем для секретных дознаний, причем употреблял разные неблаговидные средства, как то ложные обещания, переодевание и т. п. Таким образом Толстой, уверив смотрителя судоходства Рожковской пристани на Неве, который получал жалованья в год 114 руб. сер., а должен был издерживать на канцелярию во время судоходства сумму в несколько раз большую, что ему нужно знать, как велика эта сумма и откуда смотритель берет ее, дабы иметь возможность принять это сведение в соображение при новых штатах, – добыл от последнего сведение, что деньги на его канцелярию получаются поборами с судопромышленников.

Клейнмихель повторил означенному смотрителю уверение Толстого и, получив от него то же сведение, вслед засим отдал его под уголовный суд, изложив в приказе, что смотритель сам сознался в незаконных поборах по судоходству. Клейнмихель обладал необыкновенной способностью узнавать людей почти с первого взгляда; он никогда не давал мне поручений, исполнение которых требовало бы каких-либо неблаговидных поступков.

Впрочем, Толстой скоро надоел Клейнмихелю и был назначен членом общего присутствия департамента хозяйственных дел Главного управления путей сообщения, а с открытием войны 1853–1856 гг. инспектором военных сообщений действующей армии. Живя гораздо выше своих средств и нуждаясь всегда в деньгах, Толстой имел репутацию бесчестного чиновника, но эта репутация не помешала по окончании войны назначить его начальником I (Петербургского) округа путей сообщения, где он требовал, чтобы его подчиненные давали ему деньги, заставляя их обкрадывать казну; вообще, во взяточничестве он дошел до такого цинизма, что наконец был уволен от этой должности по настоянию С.-Петербургского военного генерал-губернатора князя Суворова{35}. Вскоре, однако же, главноуправлявший путями сообщения [Павел Петрович] Мельников{36}, желая угодить брату Толстого, Ивану Матвеевичу{37}, бывшему главноначальствующему над почтовым департаментом и пользовавшемуся особенной милостью Императора Александра II, назначил Г. М. Толстого начальником IX (Ковенского) округа путей сообщения. Но и из этой должности, по той же причине, он был вскоре уволен и поступил в частную службу к бывшему тогда купцом 1-й гильдии еврею Самуилу Соломоновичу Полякову{38}, строившему железную дорогу от Аксайской станицы в земле Войска Донского до Ростова-на-Дону.

Толстой ничего не понимал в устройстве железных дорог, так что означенную дорогу строили другие инженеры, а Поляков взял его и давал ему значительное содержание только из угождения брату его И. М. Толстому, которому Поляков был многим обязан и, между прочим, получением концессии на постройку Воронежско-Козловской железной дороги, {о чем будет мною изложено в своем месте}. Несмотря на то что Г. М. Толстой не участвовал в постройке Аксайско-Ростовской железной дороги, бывший наказной атаман Войска Донского генерал-адъютант Потапов{39}, в речи, произнесенной на обеде при открытии этой дороги, сказал, между прочим, что знаменитый дед строителя (мнимого) дороги вел в 1812 г. Донское Войско к победам, а его внук ведет войска посредством устроенного пути к улучшению его благосостояния.

Тогда же Толстой получил Анненскую ленту, конечно по ходатайству Полякова. В это время концессии на постройку железных дорог выдавались разным лицам, и в числе их Полякову, называвшимся учредителями дороги. К этим учредителям назначались для изыскания по составлению проекта дороги и для ее устройства инженеры, преимущественно путей сообщения, всех чинов и даже генералы. Это было одной из многих причин упадка значения чинов; прежде только старший в чине и должности мог ходатайствовать о награде его подчиненных; при устройстве же железных дорог купцы ходатайствовали о повышении чинами и о награждении орденами инженеров и лиц других ведомств, участвовавших в постройке дороги, представляя за своею подписью министру путей сообщения списки тех лиц, которых они этого удостаивали, по форме, установленной для представления к наградам начальствующими лицами своих подчиненных.

Таким образом потомственный почетный гражданин Поляков по открытии Харьковско-Азовской дороги представил в 1870 г. мне, временно тогда управлявшему Министерством путей сообщения, за своей подписью, список с представлением о наградах инженеров и других лиц, участвовавших в постройке означенной дороги, и между прочими инженер-генерал-майора Толстого к Владимирской звезде, награде, тогда почитавшейся, несмотря на упадок значения орденов, еще весьма значительной. Я не дал дальнейшего хода представлению Полякова о Толстом, который вскоре после этого умер. Несмотря на то что последний получал от Полякова большое содержание, он, продолжая жить выше своих средств, кроме долгов ничего не оставил.

Клейнмихель часто принимал меня {к себе} по утрам, – причем поручал мне рассмотрение некоторых дел и говорил о своих предположениях относительно преобразования ведомства путей сообщения, – к обеду и на вечера для карточной игры, сажая меня постоянно за тот стол, на котором играла его жена, и всегда обращаясь со мною благосклонно. Я, впрочем, старался всеми мерами избегать близких с ним сношений, опасаясь, что это поведет к фамильярничанию с его стороны, которому я ни по летам, ни по моему положению отвечать бы не мог. С этой целью я ездил к нему по вечерам по возможности редко и, когда он слишком часто присылал ко мне курьера звать на вечер, я приказывал сказать, что меня нет дома, и не приезжал на вечер. После этого Клейнмихель обыкновенно меня спрашивал, отчего я не приехал по его приглашению; я отвечал, что, вернувшись в тот день домой поздно вечером, я не мог воспользоваться его приглашением. Он же удивлялся тому, где я мог проводить целые дни вне дома. Вообще я избегнул его фамильярности, которую он себе дозволял с лицами гораздо старшими меня и летами и по службе. Одного не умел я предотвратить: чтобы он мне не говорил «ты», но на этом и ограничилась его фамильярность со мной. Когда я встречался на вечерах Клейнмихеля с H. С. Вадковской и T. С. Норовой, то они метали на меня страшные взгляды и ни под каким видом не хотели садиться со мною за один карточный стол, что очень забавляло Клейнмихеля.

Из его предположений насчет ведомства путей сообщения, которые он сообщал иногда мне по утрам, упомяну о следующем. Он полагал поручить особому комитету составить строительный устав, в котором были бы изложены статьи, указывающие, как следует строителю поступать в известных случаях при всякого рода постройках. Он мне говорил, что по составлении такого устава ему не нужны будут инженеры и он из существующего состава инженеров путей сообщения оставит немногих ему нравящихся (конечно, я был в том числе) и назначит инженерами (!) известных ему своею исполнительностью лиц военного ведомства, которые и будут производить все постройки на основании статей строительного устава, не имея надобности ни в каких знаниях, кроме этого устава{40}. Выше упомянутый комитет был вскоре учрежден; понятно, что он ничего не сделал, так как предложенная ему задача была неразрешима.

Жена Клейнмихеля, графиня Клеопатра Петровна, несмотря на происки своих приятельниц, была со мною любезна; она была женщина умная, но в ней, при ее недостаточном образовании, видна была провинциалка, желающая, {но неудачно}, выказать себя барыней большого света. Конечно, она должна была много терпеть от характера мужа, вспыльчивости и цинизму которого не было пределов. Сверх того, он был преисполнен малыми капризами, как старая дева, а известно, что именно эти капризы несносны в обыденной жизни. Их дети были тогда еще малы, но их, и в особенности сыновей, дурно воспитывали; последние, подражая отцу, были дерзки с теми, с кем он был дерзок, и любезны, с кем он был любезен; {я, конечно, был в числе последних. Я не буду говорить о тех лицах, которых видал за обедами и на вечерах Клейнмихеля; упомяну о них только вскользь}. Клейнмихель принимал почти каждый вечер; собирались в 9 часов вечера и немедля садились за карточные столы; составление партий для игры лежало на обязанности Петра Александровича Языкова{41}, бывшего тогда инспектором в Институте инженеров путей сообщения, в чине полковника, и назначенного, по производстве в генерал-майоры, членом Совета Главного управления путей сообщения, тогда как прежде в этом ведомстве в члены Совета назначались только заслуженные генералы.

Языков не смел никуда отлучаться из дому после 8 часов вечера; он в это время ожидал присылки за ним курьера, если уже не был приглашен накануне. Клейнмихель дозволял себе самым неприличным образом обращаться с Языковым. Несмотря на то что Языков был почти одних лет с Клейнмихелем, он говорил Языкову «ты»; когда последний, играя в карты, был в выигрыше, Клейнмихель называл его «шубой», уверяя, что Языков столько выиграл у жены Клейнмихеля, что сшил себе на выигранные деньги несколько шуб; увидя у Языкова хорошие карты, Клейнмихель толкал его в бок, приговаривая: «ах ты, горбатый» (Языков был очень сутуловат), и рассказывал, какие он видел карты у Языкова.

В путешествие свое для осмотра работ в 1843 г. Клейнмихель взял с собой Языкова. Клейнмихель садился в карету очень живо, а Языков, по тучности и сутуловатости, медленно. Клейнмихель при всех передразнивал, как Языков лезет в карету, приговаривая: «лезет не лезет», и называл Языкова «бабою с клыками» (у Языкова несколько зубов выходили вперед изо рта). Когда Языков вздумал, сидя в карете с Клейнмихелем, нюхать табак, последний взял у него табакерку и выбросил ее в окно. Языков все это терпел, а между тем был вообще человек честный, благородный, образованный и рассудительный. Это терпение со стороны Языкова можно объяснить только духом времени, в которое приходилось покоряться всему, что приходило в голову начальнику, пользующемуся милостью Государя; иначе можно было умереть с голоду.

Клейнмихель в особенности любил, чтобы к нему приезжали по субботам слушать в его домашней церкви всенощную и потом играть в карты. Все ездили поклоняться временщику, и не раз в числе богомольцев, проводивших субботние вечера у Клейнмихеля, я видал графа Дмитрия Николаевича Блудова{42}, бывшего тогда главноуправляющим II отделением канцелярии Государя. За обедом и на вечерах Клейнмихеля я часто видал В. А. Нелидову, которая жила в это время, как фрейлина, в Зимнем дворце. Она старалась держать себя величаво, так что старшие сыновья Клейнмихеля, тогда еще мальчики, между собой постоянно над нею смеялись, давая ей разные прозванья. Часто после обеда, когда Клейнмихель уходил спать, В. А. Нелидова следовала за ним. Он ее принимал лежа и на своем казарменном жаргоне звал ее стервой, иногда так громко, что и посторонние это слышали.

Клейнмихель на своих вечерах оставался обыкновенно с 9 до 11 часов; в это время он уходил, и ужинали без него. Обращение его с гостями зависело от расположения, в котором он находился. Гораздо позже, когда отношения Государя к нему сделались холоднее, по четвергам вечером можно было угадать, в каком был к нему расположении Государь в этот день при докладе. Когда Клейнмихель был любезнее обыкновенного, это значило, что Государь был неблагосклонен к нему. В отношениях к своим гостям Клейнмихель был очень неровен; имевшие значение при Государе, конечно, были почтены более других, но не имевшим этого значения случалось выслушивать разные неприятности, а когда Клейнмихель, несмотря на принимаемые женою его меры, пылил, то эти неприятности доходили до безобразия. Относиться при госте сенаторе с пренебрежением о Сенате, давать при всех приказания статс-секретарю Государственного Совета тайному советнику Никитину{43} о том, как вести какое-либо дело, которым Клейнмихель интересовался, ничего не значило.

Из вспышек Клейнмихеля упомяну <только о том>, что он на вечере при всех самым неприличным образом разругал Алексея Ивановича Войцеховича, уже тогда занимавшего важную должность, а впоследствии члена Государственного Совета, что не помешало последнему вскоре опять приехать на вечер к Клейнмихелю. Бывший с. – петербургский военный генерал-губернатор, генерал от инфантерии [Александр Сергеевич] Шульгин{44}, который по возвращении из путешествий Клейнмихеля в Петербург являлся к нему в полном мундире, {со времени устройства железной дороги, на ее станции}, чем-то не сумел угодить Клейнмихелю, а между тем приехал к нему на вечер. Клейнмихель приказал своему швейцару отказать Шульгину, ругая последнего неприличными словами и громко говоря, что его следует выгнать кулаками в спину, {так громко, что} Шульгин не мог этого не слышать. {Впрочем, эта брань Шульгина, а также и Войцеховича, происходила гораздо позже описываемого мною времени и приведена здесь только как пример дерзости Клейнмихеля, когда он выходил из себя.}

Надо сказать, что Клейнмихель умел переходить внезапно от порывов сильнейшего гнева к выражению полной любезности; глаза его, сверкавшие в первом случае как у тигра, в один миг изменялись и делались глазами самой ласковой ручной кошки; голос, весьма грубый при ругательствах, в один миг делался нежным.

Перехожу теперь снова к описанию осени 1842 г. Расположение Клейнмихеля ко мне, конечно, сделалось вскоре известным, в особенности инженерам путей сообщения; некоторые из них уже искали моего покровительства. В это время воротился в Петербург корпуса инженеров путей сообщения полковник Трофимович{45} (умерший в чине генерал-майора в отставке), посланный во время управления Девят(н)и ным инспектировать некоторые части ведомства путей сообщения. Находясь во внутренних губерниях и не зная о назначении Клейнмихеля, Трофимович присылал свои донесения в том духе, как требовалось при Девят(н)и не, так сказать в чиновничьем духе, и только намекал на беспорядки, чтобы не подвергнуться нареканию за то, что умолчал о них, но не выставлял их ярко, чтобы не {иметь вида} хулить то, что было известно и высшему начальству и так долго терпелось. Когда Трофимович узнал о назначении Клейнмихеля, он изменил тон своих донесений, но все же не сумел угодить новому начальнику, который с ироническими замечаниями печатал в своих приказах места, вырванные из донесений Трофимовича. Трофимович по возвращении в Петербург слышал, что я нахожусь в милости у Клейнмихеля, и ошибочно полагал, что я нахожусь с последним в близких отношениях; вследствие этого, выйдя из кабинета Клейнмихеля и увидев меня в приемном зале, он сказал своим необыкновенно визгливым голосом:

– Как Вы счастливы, что назначены состоять при графе; ведь это настоящий ангел. Я и прежде его видел, но теперь могу сказать, что и голос его ангельский, а лицо может служить типом лику Спасителя для местных образов в церквах. Да ведь Вы лютеранин и не знаете, что такое местный образ.

Я ему отвечал, что я православного исповедания и знаю, что называется местными образами. Но этот ответ не помешал Трофимовичу объяснить мне в подробности значение этих образов и повторить, что лицо графа должно служить прекрасным типом для написания лика Спасителя. В самом начале вышеприведенной фразы Трофимовича в дверях приемного зала показался Клейнмихель, к которому Трофимович стоял спиной и потому не мог его видеть. Клейнмихель мне дал знак, чтобы я не обращал на него внимания, и выслушал с иронической улыбкой все сказанное мне Трофимовичем. Когда я взошел в кабинет Клейнмихеля, он очень смеялся над описанною мною сценою.

В ноябре я был приглашен военным министром в его канцелярию, где он мне дал дело по устройству в области черноморских казаков на правом берегу Кубани неприступных каменных башен для помещения в каждой четырех казаков и просил меня, как хорошо знакомого с местностью, дать заключение по этому предмету. Казаки, помещенные в означенных башнях, должны были ограждать наш берег Кубани от нападения горцев и заменить казаков, доселе располагавшихся по камышам (такого казака называли секретом) и составлявших, так сказать, одну цепь. Конечно, жизнь этих секретов на болотной почве, под открытым небом, была незавидная, но они не только постоянно были в сношении между собой, но имели сообщение и с казачьими постами, находившимися на почтовой дороге, и с казачьими селениями, а некоторые из них даже позволяли себе переходить Кубань и наносить если не большой вред горцам, то пугать их своим удальством.

Это, следовательно, была живая сила, которая могла делать даже нападение, и эту живую силу хотели запереть в неприступные башни, в которых казаки могли бы только защищаться от нападения и не только не могли бы идти за Кубань, но даже при нападении горцев иметь сообщение с казачьими селениями и постами. Сверх того, постройка башен по неимению вблизи каменного материала стоила бы чрезвычайно дорого. Эта постройка была уже утверждена военным инженерным управлением, и на переданных мне чертежах башен имелась подпись Великого Князя Михаила Павловича, бывшего тогда генерал-инспектором по инженерной части; надо было составить заключение так, чтобы отменили постройку башен, не делая тем неудовольствия Великому Князю. В тот же день я составил мое заключение; когда я его оканчивал, приехал курьер Клейнмихеля с приглашением к обеду. После обеда последний меня спросил, зачем я утром был в канцелярии военного министра, и на полученный от меня ответ сказал, что я состою под его начальством, а потому не только не обязан, но не имею права исполнять чьи бы то ни было служебные поручения, и приказал немедля отвезти переданное мне дело обратно к Чернышеву без всякого заключения, к чему прибавил, что Чернышев очень любит чужими руками жар загребать, что Чернышеву известно, при ком я состою по особым поручениям, а потому ему не трудно было вытребовать мое заключение через Клейнмихеля. Я отвечал, что полагал себя обязанным явиться на призыв военного министра и исполнить поручение, не отвлекающее меня от служебных занятий, и потому просил Клейнмихеля отменить его приказание {об отдаче Чернышеву вышеупомянутого дела без моего заключения}, так как я обещал его представить. Клейнмихель возразил мне, что я не буду иметь времени исполнить это, так как {я найду в его канцелярии подписанное уже им предписание, коим} поручается мне составление проекта моста по американской системе (Гоу){46} через Днепр в г. Киеве, предварительно получив по этому предмету наставление от полковника [Павла Петровича] Мельникова, бывшего в то время директором работ по устройству железной дороги от Петербурга до Бологого и жившего в с. Соснинской пристани, куда и предписывалось мне ехать немедля. Клейнмихель мне подтвердил, что я должен выехать в тот же вечер и потому не успею представить Чернышеву мое заключение. Я отвечал, что оно мною написано еще утром и, вероятно, теперь уже переписано и потому, пока приведут мне почтовых лошадей, я успею отвезти мое заключение.

Клейнмихель мне сказал, что я в это время нигде не найду старого колпака, как он называл Чернышева. Я отвечал, что отдам мое заключение состоящему при Чернышеве полковнику [Павлу Александровичу] Вревскому{47}. Клейнмихель на это согласился, но приказал, чтобы я впредь никогда не брал никаких поручений ни от военного министра и ни от кого-либо другого, а тем, которые будут мне что-либо поручать, говорил, чтобы они эти поручения передавали через него. Я отвез мое заключение {по вышеупомянутому проекту} Вревскому, передал ему приказание, полученное от Клейнмихеля, и в тот же день поехал к Мельникову в Соснинскую пристань. Конечно, военный министр не давал мне после этого никаких поручений.

Я не мог понять, каким образом Клейнмихель мог узнать так скоро о том, что я был у Чернышева. Это мне пояснилось по возвращении моем от Мельникова; бывая у Клейнмихеля, я заставал у него каждый раз [Максима Максимовича] Брискорна{48} (умершего в 1872 г. членом Военного совета) и узнал, что последний, состоявший директором канцелярии военного министра, был уволен от службы. Говорили, что причиною увольнения Брискорна было то, что во время управления Военным министерством Клейнмихеля Брискорн в надежде, что последний останется военным министром, сблизился с ним и, так сказать, выдал ему Чернышева. На изъявленное мною удивление Клейнмихелю об отставке Брискорна он мне сказал, что это ненадолго и что последний вскоре получит более высшую должность по службе; действительно, через несколько дней он был назначен товарищем государственного контролера.

Я приехал к Мельникову в Соснинскую пристань на другой день утром. Он показал мне все относящееся до проектирования листовых ферм по системе Гоу. Мельников жил в избе в двух комнатах; в одной из них стояли большой стол из простого дерева для чертежей и несколько самых простых стульев, диван и кровать; кроме этого, комнаты ничем не отличались от обыкновенного крестьянского помещения.

Перед обедом [Павел Петрович] Мельников мне сказал, с постоянной его иронией, что он не ожидал принимать у себя такого московского гостя, а потому не успел приготовить обеда, и я должен буду довольствоваться тем, что готовит ему ежедневно хозяйка {занимаемой им} избы, а именно щи с говядиной и тараканами (так он называл черную капусту, плававшую во щах) и кашу. Он мне предложил серебряный столовый прибор, а сам употреблял деревянную ложку, сказав, что этот серебряный прибор есть первая его собственность и что он ему подарен его невестой (Надеждой Филипповной, урожденной Викторовой{49}), {о которой я упоминал во II главе «Моих воспоминаний»}. Во время обеда он вспомнил, что при отъезде его из Петербурга та же невеста дала ему сладкий кондитерский пирог, которого он еще не начинал. Он вынул пирог из шкафа, но так как этому пирогу было более двух месяцев, то его нельзя было есть, и пришлось немедля выбросить. Вечером подали нам сальные свечи в грязных бутылках вместо подсвечников. Я приехал к Мельникову без прислуги, а потому он трунил, что мне, московскому баричу {(не знаю, почему он считал меня баричем)}, придется, ложась спать, самому раздеваться и разуваться.

Впоследствии Мельников переехал в село Чудово, находящееся на шоссе между двумя столицами, где я у него бывал неоднократно. В Чудове он занимал комнаты верхнего этажа довольно большой избы, которые были порядочно меблированы, и ел он сносно. Но вообще он продолжал быть постоянно таким же скупым, как и прежде. Приведу несколько примеров его скупости. До самого назначения его главноуправляющим путями сообщения он, имея уже довольно значительный капитал и хорошее содержание по службе, жил в одной комнате у брата своего Александра [Александр Петрович Мельников], имевшего квартиру в придворном конюшенном доме.

В 1860 г. я ехал с ним в одном вагоне из Петербурга до ст. Любани, подле которой он и брат его Александр построили дачи. В тот же вагон сели несколько инженер-поручиков, только что кончивших курс в Институте инженеров путей сообщения и выпущенных на действительную службу. Некоторые из этих молодых людей были щегольски одеты; Мельников, впрочем очень справедливо, заметил им, что это щегольство и вообще жизнь выше средств не ведет никого ни к чему доброму, а инженеров ведет к тому, что они делаются ворами и грабителями казны, что, когда он был выпущен в офицеры, жалованье было еще менее настоящего, но что он и из него умел сберечь значительную часть и положить ее в сохранную казну{50} {(надо полагать, что он мог это достигнуть, вероятно, имея готовый стол и квартиру)}, чего мог достигнуть тем, что всегда долго обдумывал, прежде чем решиться на какой-либо расход; так, он, указав на свою шинель, сказал, что это вторая только шинель в продолжение его почти 40-летней службы и что он сшил ее при производстве его в майоры.

В бытность Мельникова министром он часто разъезжал по России в тарантасе и ел так дурно во время путешествий, что никто, не только из инженеров и чиновников, состоящих при министерстве, но и из писарей не хотел с ним ездить. Он брал с собой во все путешествия служившего в ведомстве путей сообщения и вместе с тем при Императорских театрах медика Шюцан. Последний в Петербурге жил в Доме министра и целые дни проводил в семействе брата Мельникова, которое, в бытность Мельникова министром, также жило в том же доме. Во время путешествий Мельникова Шюц не мог ему быть ни в чем полезен. Мельников заклятый гомеопат, а Шюц аллопат, как все уверяют, очень плохой; сверх того, он не умел правильно писать по-русски. Почерк Мельникова был очень дурен; в бытность Императора и Императрицы в 1867 г. в Варшаве{51} Государь поручил Мельникову немедля представить план вагонов, в которых должна была ехать Императрица из Варшавы, с показанием размещения в вагонах Императрицы, Великих Князей, Великой Княжны и других лиц. Мельников поручил, за неимением под рукою писца, сделать надписи о размещении Шюцу. В это время я зашел к Мельникову, который мне показал предполагаемое им размещение; я заметил, что нельзя представить изготовленного плана Государю, так как надписи писаны не по-русски, а по-тарабарски, и спросил Мельникова, зачем он возит с собой чиновника, по-видимому ему совершенно бесполезного. Мельников с постоянной своей иронией отвечал мне, что Шюц ему полезен тем, что, когда Мельников вздумает во время путешествия дать кому-либо гривенник на водку, Шюц норовит ничего не дать, и гривенник остается в кармане у Мельникова.

По возвращении из Соснинской пристани я, недолго пробыв в Петербурге, поехал в Киев через Москву, где жили в это время жена моя, мать {52} и сестра. В Киев я поехал один и остановился в квартире, {нанимаемой} товарищем по Институту инженеров путей сообщения капитаном Антоном Эммануиловичем Никифораки{53}.

{Киев выстроен на местности еще более живописной, чем Нижний Новгород, но так как я был в нем зимою, то он не произвел на меня сильного впечатления, тем более что постройки в нем были тогда еще не такие красивые. Я не буду описывать ни города, ни Лавры с ее пещерами, ни других церквей, так как они были неоднократно подробно описаны.}

В это время {военным} генерал-губернатором Юго-Западного края был генерал-адъютант Дмитрий Гаврилович Бибиков{54}. Он меня принял очень хорошо; {мы сочлись родными}; он хотя был гораздо старее меня, приходился мне очень дальним племянником. Я был приглашен обедать у него непременно каждое воскресенье, а по будням когда мне вздумается. Клейнмихеля тогда считали до того могущественным {даже люди, занимавшие такие высокие должности, как Бибиков, что} последний не хотел верить, чтобы я имел одно только поручение по составлению проекта моста через Днепр, а полагал, что мне поручено под рукой разузнать все относящееся до управления Бибикова. {Несмотря на его ум и ловкость, я мог бы это заключить даже из его разговоров со мною, но впоследствии} мне это передавал состоявший по особым поручениям при Бибикове полковник Ленковскийн, которому <собственно> и было поручено Бибиковым наблюдение за {всеми действиями моими, которые предположил в своей голове Бибиков}. Выбор Ленковского {для этого, если бы я действительно имел секретное поручение, был неудачен; он был слишком хороший человек и не способен на предательство; выбран же он} был потому, что бывал часто у Никифораки, с которым играл в карты. За обедами у Бибикова и в те часы, которые я проводил у него после обеда, единственными предметами для разговора были цинические толки о женщинах и воровство, производимое инженерами путей сообщения. Приведу несколько примеров.

Бибиков, сидя за обедом, при дежурном чиновнике из его канцелярии, спросил меня, познакомился ли я с Писаревым{55}, управляющим его канцелярией, и сказал мне, что он держит Писарева, как человека весьма умного и полезного для края, а все уверяют, что он будто держит Писарева потому, что находится в связи (это было выражено самым циническим образом) с женою последнего. Бибиков говорил мне также, что все обвиняют его в том, что он в связи с какою-то актрисой, не понимая, сколько эта связь принесла пользы России, быв причиной тому, что он еще несколько лет (он даже определил число лет) останется в настоящей должности, в которой он считал себя необходимым. {Самые циничные рассказы были за его обеденным столом беспрерывно, как бы ни было у него велико мужское общество.

Относительно злоупотреблений инженеров путей сообщения Бибиков говорил мне, что бывший начальник V (Киевского) округа путей сообщения генерал-майор Шишов, которому в это время было поручено составление проекта по улучшению судоходства через Днепровские пороги, а впоследствии и приведение в исполнение этого проекта, вел жизнь пьяную и грязно-распутную, воровал казенные деньги везде где мог и дозволил за известную годовую плату бывшему моему товарищу по Институту инженеров путей сообщения, капитану Залесскому Iн, свидетельствовать все работы в округе и ревизовать все судоходные пристани, при каковых свидетельствах и ревизиях Залесский обдирал производителей работ и смотрителей судоходства. Бибиков говорил, что при инженер-полковнике Гене{56}, назначенном после Шишова управляющим округом, продолжаются те же порядки; что Гене, по своей глупости, ничего нового выдумать не сумеет, но что если бы сумел, то, обремененный большим семейством, в отношении казнокрадства повел бы дела еще хуже; что мимо моих окон каждое утро проходит инженер-поручик Залесский IIн, честно построивший какой-то мост в Киевской губернии, к капитану Залесскому I, убеждая его подписать опись произведенной работе, но что последний за эту подпись требует большую сумму, которой Залесскому II неоткуда взять, и что об этом требовании известно Гене.

Последний вскоре из управляющих округом был назначен членом строительной комиссии, должность гораздо низшую, а впоследствии членом общего присутствия того же правления округа, в котором был прежде председателем; только по назначении Мельникова главноуправляющим путями сообщения он, частью по товариществу с Гене, а частью по каким-то дамским связям, произвел последнего в генерал-майоры, сделал начальником VI (Казанского) округа и дал даже денежную аренду, награду весьма редкую в ведомстве путей сообщения.

Никифораки подтвердил мне справедливость всего сказанного мне Бибиковым, и я рассказ последнего передал Гене, который почитал своей обязанностью почти каждый день являться ко мне. К этому рассказу я прибавил, что мне известно, что Залесский при всех свидетельствах работ берет взятки. Гене был очень смущен моим замечанием, притворился, что ничего не знает, и обещался прекратить неправильные требования Залесского I.

В то время губернии были приписаны к округам путей сообщения, правления которых обязаны были командировать подчиненных им инженеров для освидетельствования работ в казенных домах, принадлежащих разным ведомствам; подписанные этими инженерами описи работ представлялись вместе с отчетами в контрольное отделение казенной палаты той губернии, где находилось сооружение, в котором произведены были работы.

Из числа игравших в карты с Никифораки всех чаще был у него директор киевской гимназии Александр Григорьевич Петров{57}, впоследствии председатель Петербургского цензурного комитета. Вскоре после переданного мною Гене рассказа Бибикова Петров, придя к Никифораки, объявил, что у него был Залесский, требуя, чтобы он взял те деньги, которые последний получил за подписание описи по ремонтным работам {управляемой Петровым} гимназии, и укорял Петрова в том, что последний рассказывает подобные вещи мне, состоящему при графе Клейнмихеле, за что он может совсем погибнуть. Петров сказал Никифораки, что он денег Залесскому не давал, и потому отвечал последнему, чтобы он их возвратил, если желает, тому, у кого он их взял, т. е. подрядчику. Петров очень был недоволен тем, что Никифораки передал мне эту проделку Залесского. Но Никифораки мне ничего не говорил, и я об этом ничего не знал, а только в общих словах сказал Гене, что Залесский везде берет деньги, где свидетельствует работы. Выходит по пословице, что кошка знает, чье мясо съела.

Я упомянул о казнокрадстве Шишова; почти все инженеры, состоявшие в его округе, находились под начетом; он при каждой работе составлял комитеты, в которых состоял председателем, и брал, по сговору с евреями, фальшивые залоги под выдаваемые задаточные деньги, а когда фальшивость залогов обнаруживалась, налагались начеты на председателя и членов означенных комитетов; таким образом, деньги, которые брал воровски один Шишов, возвращались казне малыми суммами не от одного, а от всех ни в чем не повинных членов комитета.

По воскресеньям у Бибикова обедали все старшие должностные лица Киева. Бибиков мне говорил, что он каждый раз приглашает Гене, как управляющего округом путей сообщения, но что он никогда не бывает. На мой вопрос у Гене, по какой причине он не бывает на обедах у Бибикова, он отвечал, что за этими обедами сидят все лица, украшенные разными орденами, а ему, не имеющему никакого ордена, совестно сидеть между ними, {хороша причина}! Действительно, Гене был единственное лицо, которое, в чине инженер-полковника и притом управляющего округом путей сообщения, не имел орденов; он получил первый орден только после 35 лет службы. Орден Св. Владимира 4-й ст. дается по статуту за 35-летнюю службу, конечно, беспорочную, и служба Гене считалась беспорочною!

В бытность мою в Киеве у Бибикова было несколько балов, на которых танцевал, между прочими, Мартынов{58}, убивший на дуэли поэта Лермонтова и посланный в Киев на церковное покаяние, которое, как видно, не было строго, потому что Мартынов участвовал на всех балах и вечерах и даже через эту несчастную дуэль сделался знаменитостью. Я встречался с Мартыновым, между прочим, и у бывшего тогда киевским губернатором, а впоследствии членом Государственного Совета Ивана Ивановича Фундуклея{59}, очень богатого человека, о котором нечего сказать более, как то, что он кормил хорошими обедами и давал балы с хорошими ужинами.

Бибиков был чрезвычайно крут и часто дерзок с польскими помещиками управляемого им края; насколько это было полезно в то время для русских интересов, предоставляю судить более знакомым с политическим положением того края; но многие русские тогда говорили, что правитель его канцелярии Писарев и другие подчиненные Бибикову лица выдумывали заговоры и раздували их важность с целью выслуживаться и получать награды, а между тем оговоренные подвергались ссылке в Сибирь и другим тяжким наказаниям. Я не могу утверждать, чтобы это было действительно так, но не подлежит сомнению, что Бибиков потворствовал Писареву, грабившему помещиков, которые, чтобы не подвергаться арестам, платили Писареву большие суммы, обыкновенно доставляя их во время киевских контрактов, бывающих в январе месяце.

Писарев, несмотря на то что брал с помещиков взятки, обращался с ними очень гордо. Мне случалось во время контрактов играть у Писарева в карты, и, когда приходили во время нашей игры ясновельможные паны и кланялись при входе почти до пола, Писарев почти не гнул шеи, оставляя нас, игравших с ним, на одну минуту, входил с помещиком в свой кабинет, где, конечно, взявши положенный оброк, отпускал его и, садясь снова за карточный стол, не обращал никакого внимания на низко кланяющегося уходящего пана. Кабинет Писарева был весь уставлен подаренными (?) ему старинными фамильными серебряными блюдами, вазами, чашами и т. п. Сколько мне помнится, Писарев умер в бедности, жена ограбила его и бросила. {Все время моего пребывания в Киеве Бибиков был со мною очень любезен}.

Клейнмихель и я были в Москве, когда Бибикова в 1852 г. назначили министром внутренних дел. Я, узнав об этом назначении, сказал о нем Клейнмихелю, который очень был доволен и надеялся, что многое будет в состоянии провести из того, что не мог провести при прежнем министре графе Перовском{60}, полагая, что Бибиков относительно его останется таким же подобострастным[5], каким был до сего времени, но Клейнмихель в этом ошибся. Я также ошибся, надеясь, что Бибиков сохранил ко мне хотя часть любезности, которою меня осыпал в Киеве. В ноябре 1852 г., приехав в Петербург с моими предположениями о преобразовании Московских водопроводов, я был у Бибикова в парадной форме во время приема им просителей. Подойдя ко мне, он спросил, чего я желаю; я отвечал, что, приехав из Москвы, почел обязанностью представиться ему. Он мне заявил, очень величаво, что-то вроде того, что он, по значительности своих занятий, не может заниматься мной. Может быть, он это сказал и мягче, но такое впечатление произвели его слова на меня. Это было сказано при Николае Алексеевиче Милютине{61}, который представлял Бибикову лиц, собравшихся у него в приемном зале, и я с того времени, встречаясь с Милютиным, всегда конфузился. Я никогда не мог себе простить этого шага, сделанного мною для того, чтобы продолжать знакомство с Бибиковым, и вполне неудавшегося. Я на него решился без всякой надобности, не обсудив, что настоящие взаимные наши отношения были совсем не те, какие были в Киеве. {Там он считал меня агентом и близким человеком временщика, от которого полагал себя в зависимости, хотя косвенно. Теперь он сам сделался министром; Клейнмихель уже не пользовался прежней милостью у Государя, а я в протекшие 10 лет не только не сделал служебной карьеры, но назначение меня начальником Московских водопроводов служило Бибикову доказательством, что я ничего не значу и при потерявшем в его глазах значение Клейнмихеле}.

Вскоре по вступлении на престол Императора Александра II Бибиков был уволен от должности министра внутренних дел; ему предлагали остаться в звании генерал-адъютанта и членом Государственного Совета, но он, недовольный увольнением от должности министра, пожелал выйти в отставку. По болезни он после этого почти постоянно жил за границей, и я его встретил в первый раз в Карлсбаде в 1864 г., где он был, равно как и в 1865 г. и во все следующие годы, в которые я приезжал в Карлсбад, до самой его смерти, снова так же любезен со мной, как был в Киеве.

В Киеве я часто бывал у Екатерины Федоровны Скордули{62}, дочери Дарьи Николаевны Лопухиной, в заведении которой я воспитывался, {о чем изложено в I главе «Моих воспоминаний»}. Муж ее, отставной генерал-майор, был человек добрый, но ничем не замечательный; она же, выросшая в богатом доме ее матери и близкая родственница весьма богатой и скупой старухи графини Браницкой{63}, племянницы знаменитого Потемкина, заметно старалась поддержать свое аристократическое значение.

Зима 1842/43 гг. была в Киеве весьма мягкая, так что лед на Днепре был очень тонок, и я не мог делать промеров в реке по льду. 18 января Днепр очистился ото льда, и тогда я сделал все нужные мне промеры как в самой реке, так и в его рукаве, называемом Чертороем, а равно все прочие изыскания, нужные для составления проекта моста, как в указанном мне месте у Панкратьевского спуска, так и 600 саженями ниже, на том месте, где устраивался наплавной мост, которое я предпочитал для устройства постоянного моста. При этих изысканиях я насмотрелся на затруднения, которые представляла переправа через Днепр, так как по причине его разлива нельзя было навести наплавного моста. Сотни подвод стояли в ожидании очереди переправиться; проезжающие на почтовых и своих лошадях, а равно казенные тяжести перевозились не в очередь, что еще более замедляло переправу возов, принадлежавших помещикам и крестьянам. Сверх того, очередь часто нарушалась; давшие лишнюю плату, которая была иногда высока до безобразия, перевозились не в очередь, через что некоторые из приезжавших с возами крестьян проедали все {с ними бывшее} и находились в самом безвыходном положении. Эти беспорядки, конечно, были известны властям Киева, но они бездействовали; говорили, что причиной этого было то, что Писарев, правитель канцелярии Бибикова, был в доле с подрядчиком, содержавшим переправу.

В Киеве мне было очень скучно; общества, которые мне приходилось посещать, не представляли ничего замечательного; сверх того, я в первый раз расстался на такое долгое время с женой, оставил ей мало денег и сам, несмотря на то что жил на всем готовом, нуждался в деньгах, в особенности вследствие значительного проигрыша в карты, а от скуки я играл почти ежедневно. Для уплаты моих проигрышей я занял у Никифораки тысячу руб., которые хотя и вскоре ему уплатил, но это было мне очень затруднительно. Наконец в конце марта я оставил Киев и, взяв в Москве с собой жену, приехал в Петербург, где нанял небольшую квартиру с мебелью в Коломне, на набережной р. Пряжки.

Я представил Клейнмихелю общий план р. Днепра у Киева с объяснительной запиской, в которой излагал выгоды избранного мною места для устройства постоянного моста {перед тем, которое было указано}.

На низменном левом берегу Днепра перед мостом, предполагаемым на указанном мне месте, была насыпана на протяжении нескольких верст высокая дамба с несколькими отверстиями, на которых были устроены деревянные мосты. Рукав Днепра, Черторой, – в котором воды протекало не менее, чем в самом Днепре, а течение было гораздо быстрее, – в большей части своего протяжения был перпендикулярен дамбе, не доходя до нее нескольких десятков сажен; образовав прямой угол, он тек параллельно дамбе, соединяясь с Днепром в нескольких десятках сажен выше места, где предполагалось устроить постоянный мост. В весеннее время вся низменность около дамбы покрывается водой; главная масса воды протекала по Черторою; значительная часть ее направлялась под деревянные мосты, устроенные в дамбе, которые неоднократно уже срывало, равно как и головы дамбы при мостах. В весеннее время, при спаде воды в Днепре, образовывается сильное течение вдоль дамбы, неоднократно уже повреждавшее обделку откосов дамбы и самую дамбу. Для предотвращения этих повреждений требовалось значительно укрепить откосы дамбы и выстроить на ней более прочные мосты.

Русло Днепра на месте, указанном для постройки моста, имело два фарватера; один собственно Днепр, а другой образуемый Чертороем, {соединяющимся с Днепром несколько выше этого места}. По глубине этих фарватеров заложение в них мостовых быков представляло затруднение. Самое течение в этом месте было довольно быстрое и, по причине близкого соединения двух значительных потоков, неправильное.

Грунт Панкратьевского спуска{64}, по которому предполагалось подниматься с постоянного моста в Киеве, был глинистый, изобилующий весьма значительными водяными источниками, которые во время произведенных мною изысканий размывали откосы спуска, так что они обрушивались и беспрерывно изменяли вид спуска.

Все эти обстоятельства требовали значительных издержек как по устройству моста, так и дамбы на левой стороне Днепра и подъема на его правой стороне. Устройство последнего, при изобилии ключей, представляло особые затруднения, и потому я предпочитал устроить мост 600 саженями ниже, на том месте, где наводился наплавной мост.

Низменность, простирающаяся от шоссе до этого места, более возвышена, чем та, по которой была устроена дамба, а потому новая дамба, по избранному мною направлению, была бы ниже устроенной. Она была бы отдалена от Чертороя, масса воды которого, проходящая в весеннее время через отверстия, оставленные в устроенной дамбе, соединялась бы с Днепром выше места, избранного мною для моста, так что эта масса не имела бы влияния на предположенную мною дамбу и ее можно было устроить сплошную без отверстий, большей частью весьма вредных. Во время спада воды в Днепре не могло бы образоваться быстрого течения вдоль откосов предположенной мною дамбы, так как она не была бы перпендикулярна к руслу Днепра.

На избранном мною месте был один фарватер в Днепре, и глубина его гораздо менее, чем глубина каждого из обоих фарватеров на {прежде} указанном месте.

Подъем с моста на правый берег Днепра проходил бы по направлению мостовой, устроенной для въезда с наплавного моста в Киевскую цитадель{65}. По этому направлению не было водяных ключей, и въезд потребовал бы только незначительных улучшений.

Выбор места для моста при Киевской крепости, конечно, должен был быть согласован с военным инженерным начальством, которое на сделанный мною вопрос о том, какое место лучше для постройки моста, отвечало, что и в военном отношении избранное мною место предпочтительнее {по причинам, которых я здесь излагать не буду}.

Ясно было, что на постройку моста в избранном мною месте требовалось бы гораздо менее расходов, а самый мост, дамба на правой стороне Днепра и подъем в Киев были бы поставлены в условия, более безопасные от повреждений.

Клейнмихель, прочитав мою объяснительную записку и выслушав мои словесные объяснения, согласился со мною и сказал, что он представит об этом в свое время Государю и вызовет меня в Киев, – где полагал быть в августе одновременно с Государем, – для личного объяснения этого дела Его Величеству. Предположение мое, однако, не понравилось Государю, который любил прямые линии; шоссе, построенное от ст. Бровары, идет по совершенно прямому направлению на Киево-Печерскую лавру{66}; по моему же предположению, проехав от ст. Бровары верст десять по этому шоссе, следовало повернуть налево, и, следовательно, лавра для приезжающих в Киев была бы видна с правой стороны.

Клейнмихель очень не любил, когда его представления не удостаивались одобрения Государя, а потому был недоволен, что я его довел до этого, но никогда мне более ни слова не говорил о моем предположении; конечно, вызов мой в Киев не состоялся. Государь тогда же нашел, что мост у Киева не должен быть построен с деревянными фермами, и решено было устроить железный висячий мост, составление проекта которого и постройка были поручены английскому инженеру{67}. Ему заплачена значительная сумма, а от меня не потребовалось представления полного проекта, который я, между тем, изготовлял с помощью моей жены. Я уже несколько раз говорил, что я вовсе не умел чертить. Мне затруднительно было даже составлять черновые чертежи. Постоянный для этого наем чертежника и писцов для переписки бумаг, на что мне Клейнмихель не давал никаких средств, при нашем безденежье, был обременителен, и потому жена моя, необыкновенно способная ко всякому ручному ремеслу, по моему указанию чертила черновой проект моста и разных к нему принадлежностей.

В конце апреля Великая Княгиня Елена Павловна{68} ехала за границу с тремя своими дочерьми. Клейнмихель послал меня осмотреть состояние шоссе от Петербурга до Ковно, принять меры к удобному их проезду и при представлении Великой Княгине, по приезде ее в Ковно, спросить, как она довольна проездом. Вместе с тем Клейнмихель приказал мне освидетельствовать заготовленные для исправления шоссе материалы и рассмотреть способ его управления. Директором работ по шоссе был инженер-полковник Кашперов{69}, человек в высшей степени честный, но грубый и, что называется, неотесанный; он жил очень бедно. Я с ним и с дистанционными инженерами осмотрел подробно шоссе и нашел большей частью все в порядке. Мы останавливались для обеда и ночлега у дистанционных инженеров и у начальников шоссейных заставных домов.

Все жили бедно; о нашем приезде знали, но обеды и ужины были весьма простые; некоторые не могли ничего предложить, кроме щей и каши. Кашперов, внутренне чрезвычайно довольный поведением его подчиненных в то время, когда почти во всем ведомстве путей сообщения были значительные злоупотребления, бранил их мне, говоря:

– Вот архангелы какие (к чему он, по обыкновению, от которого ни в каком случае не мог удержаться, прибавлял крепкое словцо), самим жрать нечего и гостей нечем угостить, а перед ними стоят дорогие кучи щебня; могли бы их и поменее поставить, сам черт их не учтет[6]; нет, подавай нам все кучи щебня, ведь они архангелы!

За малейшую неисправность Кашперов сильно бранил своих подчиненных и в этом не церемонился. По возвращении в Петербург я обо всем подробно доложил Клейнмихелю, но тогда не в моде было слышать что-либо хорошее о ведомстве путей сообщения, и потому на мой доклад не было обращено внимания.

В Ковно я {приехал ранее Великой Княгини и} застал там присланного для ее встречи наместником Царства Польского князем Паскевичем чиновника барона Засса{70} (может быть, я ошибаюсь в фамилии этого барона). Мы вместе представились Великой Княгине при ее выходе из {дорожного} экипажа, и она звала нас на другой день к завтраку. Она приехала вечером; спустя около часа по ее приезде пришли звать к ней барона Засса, который, воротившись, сказал мне, что его позвали по ошибке, а что Великая Княгиня зовет меня. Придя в занимаемый ею дом и не найдя никого в первых комнатах, я, после довольно долгого ожидания, решился отворить дверь и увидел Великую Княгиню, которая начинала раздеваться. Она меня спросила, что мне нужно, и когда я ей объяснил, что я пришел по ее приказанию, ответила, что звала не меня, а барона Гринвальда{71}, которому поручено было сопровождать ее за границу. Это qui pro quo произошло, вероятно, потому, что Великая Княгиня потребовала барона, а в доме, где она остановилась, не знали другого барона в Ковне, кроме Засса; последний же не знал другого барона, кроме меня. На другой день, за завтраком, очень смеялись этому embaras de richesse[7] как выразилась Великая Княгиня. В то время она была очень хороша собой; ее дочери казались здоровыми {девицами}, и нельзя было думать, что две из них вскоре умрут. Великая Княгиня поручила мне благодарить Клейнмихеля и быть у ее мужа по приезде в Петербург. Великие Княжны поручили сказать, каждая что-то особое папаше. По приезде в Петербург я представился Великому Князю Михаилу Павловичу, который был в дурном расположении и отпустил меня по передаче мною в коротких словах поручений его жены и дочерей, не вспомнив даже любимого его рассказа о геройской смерти моего брата{72} под Варшавой. Впрочем, после этой смерти прошло почти 12 лет.

Клейнмихель очень любил, чтобы его подчиненные постоянно были заняты; в мае он дал мне перевести какую-то довольно толстую французскую книгу об освещении маяков. В июне я ему представил набело переписанный перевод; не знаю, ни зачем ему нужен был этот перевод, ни куда он девался.

Я и жена до конца июня приятно прожили в Петербурге; у нас ежедневно, когда дозволяла служба, бывал двоюродный брат мой Александр Дельвиг. {Я уже говорил, что этот во всех отношениях примерный молодой человек был дружен с женою}; музыка и пение у нас не прерывались. В это же время была в Петербурге тетка моя П. А. [Прасковья Андреевна] Замятнина{73} по случаю выхода ее сына из училища правоведения. {Прочие мои знакомые были те же, о которых я упоминал прежде. Между ними я позабыл назвать А. Д. Соломку, о котором я говорил в I главе «Моих воспоминаний».}

Я несколько раз ездил обедать к [Афанасию Даниловичу] Соломке, и он знал от меня, что мы не получаем никакого дохода с имения жены моей. Вследствие этого он советовал мне его продать и, придя раз ко мне, сказал, что он сам готов купить имение жены, но так как оно ничего не приносит, то он принимает на себя долг сохранной казне и расходы по купчей крепости, а меня избавляет от хлопот по владению. Я принял это за шутку, но хитрый хохол не шутил; он хотел пощупать, нельзя ли поймать меня на эту удочку, а при моем несогласии предложить какую-нибудь безделицу, которою я мог бы, по его мнению, удовольствоваться. Конечно, я не продолжал разговора с Соломкою о продаже имения.

Надо сказать, что в это время р. Пряжка, протекавшая перед нашими окнами, содержалась очень нечисто; жена видела раз плывшее по ней тело утопленника, что оставило в ней навсегда неприятное воспоминание о тогдашнем нашем помещении, которое, сверх того, было довольно тесно.

{Я уже говорил, что} Клейнмихель осенью 1842 г. {был недоволен Московским шоссе; дальнейшие распоряжения местного начальства по улучшению шоссе он находил недостаточно энергичными}; предполагая надолго уехать из Петербурга для обозрения некоторых частей своего ведомства, он поручил мне наблюдение за шоссе от Петербурга до Москвы. При этом он мне словесно передал, что оставляет меня на Московском шоссе с тем, чтобы я вполне заменял его в его отсутствие, для чего передал мне относительно этого шоссе все права главноуправляющего путями сообщения. Инженер-полковник Энгельгардт{74}, заведовавший шоссе от Петербурга до ст. Померанье, обиделся назначением меня наблюдать за его действиями и упросил Клейнмихеля исключить его дистанцию из моего наблюдения. Тогда Клейнмихель, поняв, что вновь назначенный им принятый на службу из отставки начальником III (Московского) округа путей сообщения инженер-генерал-майор [Михаил Николаевич] Бугайский{75}, бывший тогда в большой милости у Клейнмихеля, может также обидеться, не поместил в данном мне, по случаю моей командировки на Московское шоссе, предписании обязанности наблюдать за частью шоссе от Москвы до р. Шоши, входящей в район означенного III округа. На словах же Клейнмихель приказал мне иметь хотя бы поверхностное наблюдение и за этой частью шоссе.

Предписание Клейнмихеля ко мне от 26 июня 1843 г. № 2258 по случаю командирования моего на Московское шоссе я переписываю буквально:

По неустройству и дурному состоянию Московского шоссе от Померанья до р. Шоши, признавая необходимым иметь непрерывные сведения обо всех работах, которые на сем шоссе производятся и производимы будут, я избрал к сему Вас и вследствие того предписываю:

1. Отправиться на означенное шоссе.

2. Поставить себя в полную и точную известность о настоящем положении шоссе, о всех предположенных на оном работах и всех тех, кои необходимо еще произвести, как равно о всех заготовленных и заготовляемых материалах и нанятых рабочих, и сведения эти представить мне.

3. Наблюдать, чтобы все работы исполнены были своевременно и прочно, и об успехе доносить мне, через каждые два дня.

4. Если по Вашим соображениям, будет недостаточно рабочих или материалов по сделанному уже на то распоряжению от окружного правления, в таком случае разрешаю Вам немедленно приступить к заготовлению того и другого, а мне представить в то же время расчет об издержках, на это потребных, для уплаты оных. Я надеюсь, что все будет дешево и для казны выгодно.

5. Сообразить и представить мне: какие работы и где нужно произвести на шоссе в будущем году и какие именно потребно будет заготовить материалы, в каком количестве и куда.

Об исполнении всех Ваших по сему поручению требований я предписал правлению I округа и приказал оному дать Вам одного писаря.

Сим делаемым мною Вам поручением нисколько не слагается обязанность и ответственность по устройству шоссе, как окружного правления, так равно и самого местного инженерного начальства и всех чинов.

Приехав в Новгород, я поспешил явиться к начальнику I (Новгородского) округа путей сообщения, в районе которого состояло шоссе от ст. Померанья до р. Шоши, инженер-генерал-майору Казимиру Яковлевичу Рейхелю{76}, которого я прежде не знал. Я застал его одевающимся, как он выразился, в парадную форму для того, чтобы представиться мне (я был тогда капитаном), так как он получил от Клейнмихеля предписание, в котором последний дает строгий выговор за дурное ведение дел по исправлению шоссе и приказывает исполнять все мои требования, а потому Рейхель считал меня своим начальником. Рейхель был очень тонкий и ловкий человек; он считался хорошим инженером вследствие составления многих проектов больших мостов на Московском шоссе и устройства этих мостов и хорошим администратором.

Девят(н)ин, его товарищ по Институту инженеров путей сообщения, сильно его поддерживал, несмотря на то что он не щадил казенных денег в свою пользу при произведенных им работах и, несмотря на огромное семейство, нажил на службе состояние. Клейнмихель знал его еще со времен Аракчеева, к которому Рейхель не переставал ездить и в то время, когда Аракчеев впал в немилость. Обращение Рейхеля со своими подчиненными отличалось своеобразностью. Он ни о чем не говорил прямо и откровенно; в его словах надо было всегда читать, как говорится, между строками. Подчиненных своих он защищал перед высшим начальством, но сам говорил им всякого рода неприятности и грубости. Так, между прочим, когда в 1842 г. дошли до Клейнмихеля сведения о беспорядках по судоходству на Маловишерском канале{77}, которые он приказал мне исследовать, Рейхель уверял меня, что заведовавший этим каналом инженер-подполковник Лямин{78} (умер в чине генерал-майора) отличный офицер и не виноват в означенных беспорядках. Я был противного мнения и выразил некоторым из служащих в правлении I округа путей сообщения мое удивление, что Рейхель хочет надуть меня; они мне отвечали, что он защищает Лямина только передо мной, а сам дал ему сильнейший нагоняй, сказав, что он годится только на то, чтобы им зарядить пушку, – любимое его выражение, когда он сердился на подчиненных. Зная строгость Клейнмихеля, я по возможности смягчал в моем представлении вину Лямина, который отделался трехдневным арестом. В правлении I округа служил начальником хозяйственного отделения Троицкийн, происходивший из духовного звания. Когда Троицкий должен был читать свои доклады общему присутствию правления, Рейхель обращался к нему, говоря:

– Ну, звоните, Иван Иванович.

Рейхель называл свое новгородское имение Америкою, не знаю по какому поводу, и очень хлопотал, чтобы железная дорога между двумя столицами проходила через «Америку», но это ему не удалось.

Клейнмихель, не доверяя правлению I округа, еще осенью 1842 г. поручил переведенному им из Военного министерства чиновнику особых поручений Евгению Петровичу Вонлярлярскому{79} заготовить каменный материал для ремонта шоссе в 1843 г. Вонлярлярский, по неопытности и вообще по недостатку способностей, приискал подрядчиков неблагонадежных, которые, взяв задаточные деньги, ставили щебень дурного качества, а некоторые и совсем не ставили заподряженных у них материалов, через что на мою долю выпало много хлопот при наблюдении за шоссе в 1843 г. Но так как Вонлярлярский на бумаге исполнил данное ему поручение скоро и заподрядил материал по умеренным ценам, то Клейнмихель поспешил еще в декабре 1842 г. похвастаться пред Государем результатом своих распоряжений, при чем исходатайствовал Вонлярлярскому довольно большую денежную награду и орден Св. Владимира 4-й ст. {В IV главе «Моих воспоминаний» я упоминал, что военный министр не уважил ходатайство Клейнмихеля о награждении Вонлярлярского означенным орденом; не прошло четырех месяцев, и Клейнмихель дал его Вонлярлярскому}.

На место отданных в 1842 г. Клейнмихелем под суд инженер-полковника Чедаева и майора Дженеева он назначил директором шоссе от ст. Померанье до ст. Едрово инженер-подполковника Афанасьеван, а командиром 1-го военно-рабочего батальона путей сообщения майора Травинан.

Афанасьев был человек честный и добрый, но вялый и робкий. Для приведения шоссе в порядок требовалось много энергии, а он был апатичен. У него не доставало смелости браковать дурной каменный материал, поставляемый подрядчиками, отысканными Вонлярлярским, и действовать на счет тех из них, которые вовсе не поставили материала к определенному сроку. Один из подрядчиков Вонлярлярского поставил недалеко от ст. Померанье, вместо булыжного щебня, в большом количестве щебень известковато-глинистый мягкого свойства, предназначенный для сплошной россыпи по утонившейся шоссейной коре. Рассыпка этого щебня не только не улучшила бы, но ухудшила бы эту кору.

Афанасьев опасался не принять его, чтобы этим не навлечь на себя неприятностей от Вонлярлярского; я же запретил его принимать и донес о том Клейнмихелю, который, проезжая из Петербурга во внутренние губернии, вышел у означенного щебня из кареты. Найдя его дурным, он разругал Вонлярлярского и, садясь в карету, назвал его дураком, так что Вонлярлярский не мог этого не слышать. При дальнейшем осмотре шоссе Клейнмихель видел, насколько подрядчики Вонлярлярского были неисправны, и с того времени потерял к нему доверие; он оставался долго по особым поручениям при Клейнмихеле; впоследствии, видя презрение его к себе, выказываемое даже в гостиной, Вонлярлярский перешел на службу в учреждения Императрицы Марии. {Нельзя не подивиться тому, что Клейнмихель, очень легко отличавший способности людей, мог дать такое важное дело Вонлярлярскому; последний хорошо сделал для себя, что оставил службу при Клейнмихеле, при котором, несмотря на свои связи и даже при бóльших способностях к делу, никогда не достиг бы того, что дала ему новая служба}; он скоро добрался до чина тайного советника, был назначен товарищем главноуправляющего IV отделением Собственной канцелярии Государя{80} и, хотя не удержался на этом месте, но все же, состоя почетным опекуном в С.-Петербургском опекунском совете, получает ежегодной пенсии 8400 pуб. сер., которые и составляют теперь единственное средство для его существования, так как он спустил все свое имение. Видя, что двоюродный брат его Александр Александрович Вонлярлярский{81} (известный под названием Монте-Кристо), при содействии В. А. Нелидовой, получал огромные по тому времени подряды, дававшие ему средства жить роскошно, Е. П. Вонлярлярский, двоюродный брат Нелидовой, надеялся нажить состояние подрядами в ведомстве путей сообщения, а потому, перейдя на службу в другое ведомство, принял на себя разные работы и поставки по шоссе. Но он не имел ума своего двоюродного брата и, сверх того, отношения Клейнмихеля к Нелидовой изменились.

Он по своим подрядам предъявлял много претензий к казне, большею частью несправедливых. Претензии эти разбирались в особых, учреждаемых Клейнмихелем комиссиях, в которые он меня назначал членом, когда я не бывал в командировке вне Петербурга. Я в первых же заседаниях этих комиссий объяснял Е. П. Вонлярлярскому причины, по которым признавал бóльшую часть его претензий несправедливыми, и с моими замечаниями соглашались все члены комиссий, так что, когда Вонлярлярский видел меня в числе членов комиссий, он говорил:

– Ну, барон в числе членов комиссии; значит, надо проститься с несколькими десятками тысяч рублей.

Это, однако же, не помешало нам, при довольно частых встречах, всегда быть в приятельских отношениях.

При проезде Клейнмихеля по шоссе досталось от него всем, кроме меня; {говоря же во время своего проезда по шоссе обо мне, он часто прибавлял к моей фамилии слова}: «офицер, отличный во всех отношениях». Директор шоссе от ст. Померанье до ст. Едрово, подполковник Афанасьев, крепко ему не понравился, и он меня назначил заведующим этой дирекцией, с оставлением при нем по особым поручениям и с приказанием продолжать исполнение по вышеприведенному предписанию от 26 июня, с тем, чтобы во время его путешествия по внутренним губерниям вполне заменять его на Московском шоссе, донося только ему о всех моих распоряжениях. О новом моем назначении было отдано в приказе 30 июля.

Клейнмихель этим назначением поставил меня в прямое подчинение правлению I округа, которое, в свою очередь, вследствие данного Клейнмихелем предписания должно было каждое экстренное распоряжение производить с моего согласия. Выходило во мне два лица: по заведованию дирекцией шоссе я был подчинен правлению округа, а по данному мне Клейнмихелем особому поручению по шоссе я был обязан наблюдать за тем же правлением. Вся инициатива по работам исправления шоссе должна была идти от дирекции, а потому я, как заведующий ею, должен был входить с представлениями в правление I округа, которое, конечно, всегда соглашаясь со мною, испрашивало моего же согласия на приведение в исполнение моих представлений, как у состоящего по особым поручениям при Клейнмихеле. Вследствие моих огромных занятий по дирекции, {которые я опишу далее}, я только раза два или три во все лето ездил на {вторую дирекцию шоссе} от ст. Едрово до р. Шоши, которая, впрочем, была в лучшем состоянии, чем непосредственно мне вверенная. Директором этой части шоссе был подполковник Беловодский{82}, впоследствии генерал-майор и помощник начальника III (Вышневолоцкого) округа путей сообщения. Я вовсе не имел времени бывать на части шоссе от р. Шоши до Москвы, и потому на нее не ездил. В авгус те начальник округа, в районе которого была эта часть шоссе, генерал-майор [Михаил Николаевич] Бугайский уведомил меня, что он получил словесное приказание Клейнмихеля осмотреть Московское шоссе по всему его протяжению и представить по осмотре свое заключение. Выходило, что я должен был наблюдать за действиями Бугайского, а он за моими, и потому я отклонил от себя всякое наблюдение за его действиями. Бугайский проехал со мною по шоссе от р. Шоши до ст. Померанье, не делая никаких замечаний. Пользы от его проезда не было никакой, и донес ли он о своем осмотре и что́ донес Клейнмихелю, мне неизвестно. Однако же по приказанию Клейнмихеля я осенью ездил в Москву для освидетельствования действий начальства на части шоссе от Москвы до р. Шоши. Явившись к Бугайскому, которому объяснил причину моего приезда, я потребовал у его подчиненных, моих прежних товарищей по службе в Московском округе, разных сведений по шоссе. Они мне давали эти сведения медленно, в опасении, что их всесильный, как они полагали, у Клейнмихеля начальник будет недоволен доставлением мне сведений, и не вполне доверяя, чтобы мне поручено было рассмотреть действия их начальника по части шоссе, состоящей в его ведении. Все эти недоумения были прекращены самим Бугайским, который приказал все мною требуемое исполнять без замедления.

{Обращаюсь теперь к описанию занятий собственно по заведоваемой мною непосредственно дирекции от ст. Померанье до ст. Едрово.} На значительных протяжениях по этой части проезд был затруднителен, в особенности весной. Щебеночная кора до того утонилась, что колеса возов образовали по поверхности шоссе глубокие колеи, а в тех местах, где грунт был глинистый, пучистый, образовались провалы, весьма опасные для проезжающих. Предположено было наиболее утонившиеся протяжения покрыть сплошной щебеночной насыпью, а те места, на которых образовываются значительные пучины, совсем перестроить. Ширина земляного полотна шоссе была в 6 сажен; середина его, шириной на 4 сажени, была покрыта щебеночным слоем, который с обеих сторон оканчивался крупными булыжными камнями, называвшимися барьерными; затем с каждой стороны оставались земляные обочины, шириною каждая в 1 сажень. Эти барьерные камни и обочины, которые должны были быть ниже щебеночной коры шоссе, в 1843 г. почти везде были выше ее и задерживали на ней воду. Предположено было при исправлении шоссе мало-помалу уничтожать барьерные камни и заменять их щебеночными отсыпями, а обочины срезать, так чтобы они были ниже щебеночной коры. Одно утолщение щебеночного слоя на местах с пучистым грунтом было бы недостаточно для их укрепления. Образование по шоссе большого протяжения пучин происходит в те годы, в которые после очень дождливой осени весной бывает много солнечных дней; в эти годы почва, пропитанная осенними дождями, замерзает на большую глубину; при появлении же весенних солнечных лучей полоса шоссе, покрытая щебнем, на которой снег расчищается, служит хорошим проводником тепла, так что под нею земля оттаивает, тогда как земляные обочины с обеих сторон щебеночной коры находятся еще в мерзлом состоянии и мешают стекать воде из-под щебеночной коры в канавы; почва {под оной} разжижается и выпучивает тонкую щебеночную кору до того, что на шоссе образуются глубокие провалы или пучины. Для предупреждения их образования предполагалось в этих местах, сняв тонкую щебеночную кору, насыпать на грунт довольно толстый слой песку, который был бы выше обочин, и на нем устроить щебеночную кору надлежащей толщины. При этом если дождевая вода и просочится сквозь щебенку, то она попадет в песчаный слой, из которого и может вытекать по обочинам в канавы, а если частью и просочится в глину, лежащую под песком, то последняя, будучи отделена от щебеночной коры толстым слоем песка, не может так сильно действовать на эту кору.

Дирекция шоссе от ст. Померанье до ст. Едрово была разделена на три дистанции, которыми заведовали инженер-поручики Дмитриевн, Плац-бек-Кокумн и Щербаковн. Кроме обыкновенного ремонта на каждой дистанции предполагалось произвести на значительных протяжениях сплошные россыпи щебня и в нескольких местах перестроить вышеизложенным способом пучистые места. При каждой перестройке пучистого места, для того чтобы она производилась тщательно, необходимо было иметь особых офицеров, а потому таковые из числа состоявших в округе и были прикомандированы в помощь к упомянутым начальникам дистанций.

Дистанция Щербакова, пролегавшая по Валдайским горам{83}, была наиболее отдаленная от места моего постоянного пребывания, Новгорода, из которого, выехав утром, я поспевал на нее только вечером и в таком случае оставался ночевать у Щербакова, в яму{84} Яжелбицы; на его дистанции было наибольшее число перестраиваемых пучистых мест. Он один из начальников дистанций был женат; жена его была хорошенькая женщина; они с некоторым комфортом помещались в небольшой избе, которую переделали очень мило для своего жилья.

Впрочем, мне вообще не часто приходилось проводить ночи в постели; я более проводил их в дороге, разъезжая по шоссе в карете, в которой собственно по Московскому шоссе в лето 1843 г. сделал до 7 000 верст. Занятия мои состояли, кроме наблюдения за поставляемыми материалами и производимыми работами, в беспрерывных донесениях Клейнмихелю о положении дел на шоссе {согласно вышеприведенному его предписанию}; в заготовлении {нужных для производящихся в этом году работ} материалов, {которых было прежде заготовлено недостаточно, а заподряженные Вонлярлярским, как мною выше упомянуто, не выставлялись; в действии насчет его неисправных подрядчиков}; в составлении подробных ведомостей с показанием работ и поставки материалов в следующие три года, необходимых для совершенного упрочения шоссе; в обыкновенной текущей переписке и в переписке с военно-судною комиссией, учрежденной над бывшим директором полковником Чедаевым и над майором Дженеевым.

Последними двумя переписками под моим руководством преимущественно был занят помощник мой инженер-капитан (умерший в отставке генерал-майором) Строковскийн, мой бывший товарищ по Институту инженеров путей сообщения. Все дистанционные начальники и прикомандированные к ним офицеры были постоянно заняты наблюдением за поставкой материалов и за производимыми работами и исполняли свои обязанности с усердием и честно. Сверх того, дистанционные начальники должны были, кроме обыкновенной текущей переписки, вести значительную переписку с вышеупомянутой военно-судной комиссией, которая, судя их бывшего начальника, привлекала и их к ответственности. Вновь назначенный командиром 1-го военно-рабочего батальона путей сообщения майор Травин имел поручение от Клейнмихеля дознать, какие злоупотребления были в прежнее время допускаемы на шоссе. Травин, чтобы выслужиться, завел связи с ямщиками, от которых старался получить сведения об этих злоупотреблениях, для чего, переодетый, живал иногда по нескольку дней в разных ямах (селах). Начальникам дистанций приходилось и от него отписываться. Впрочем, все старания Травина были безуспешны; донесения его были бездоказательны и часто нелепы. В моих частых донесениях Клейнмихелю я неоднократно представлял ему об усердии моих помощников, и в особенности Щербакова, так что на обратном пути Клейнмихеля из внутренних губерний он, встреченный в ст. Яжелбицы майором Травиным и поручиком Щербаковым, благодарил последнего и пригласил к своему обеду, а на первого не обратил никакого внимания. Впоследствии случалось мне и Травину в одно время приезжать из Новгорода в Петербург, где Травин передавал Клейнмихелю всякий вздор о шоссейных офицерах, который я впоследствии принужден был разъяснять. Эти бездоказательные доносы Травина наконец надоели Клейнмихелю, и он начал называть Травина новгородской саранчою. Конечно, упомянутые инженеры обязаны были мне тем, что не были привлечены к суду вместе с их бывшим начальником; я находил нужным их приберечь для службы, уверенный, что бывший их начальник требовал от них неправильных действий, а что при честном начальнике они будут служить честно. Из всех доносов Травина по одному только, и именно по сделанному на Щербакова, в том, что он в прежние годы заставил поставщиков каменных материалов на шоссе устроить мебель в казенных домах, в которых жили нижние чины, надсматривавшие за шоссе, – последний был подвергнут кратковременному аресту. Нечего и говорить, до какой степени мои тогдашние подчиненные были мне благодарны за мою защиту, о которой передавали всем своим товарищам, что и было одной из причин преданности ко мне большей части инженеров путей сообщения.

Труды мои и моих подчиненных по шоссе увенчались полным успехом; Государь, на жизнь которого в этом году было покушение в Познани{85}, возвратился в Петербург через Москву, и следовательно, по Московскому шоссе, которым остался вполне доволен, и, считая невозможным привести шоссе в такое короткое время в удовлетворительное положение, сказал Клейнмихелю, что последний, вероятно, слишком в черных красках описал в прошедшую осень состояние шоссе. Клейнмихель, проехавший по шоссе после Государя, остался также доволен им и моими распоряжениями.

Проезжая для осмотра работ по заведоваемому мною шоссе, я иногда брал с собой жену, и мне тогда случалось ездить в двух экипажах. Имея казенную подорожную на взимание лошадей только под один экипаж, я за лошадей, запряженных в другой экипаж, платил установленные за проезд по шоссе деньги; это всех удивляло; не понимали, зачем начальник шоссе платит за то, что проезжает по нему по обязанностям службы, так как другие начальники этого никогда не делали.

По приезде моем в конце июня из Петербурга в Новгород я в этом городе нанял квартиру, где прожил с женою около месяца. По назначении же меня в конце июля заведующим дирекцией шоссе от Померанья до Едрова нанятая мною квартира была недостаточна, и мы переехали во вновь нанятую. Эти частые переезды из города в город и из квартиры в квартиру были очень разорительны; Клейнмихель же никогда мне не давал ничего на подъем, а я не просил, не имея понятия, что подъемные деньги лицам, командируемым из министерств, даются на основании Свода законов, {статья которого по этому предмету как-то постоянно ускользала от моего внимания, хотя я с некоторыми частями свода, – как по случаю описанного в IV главе «Моих воспоминаний» дела сестры моей, так и для правильного ведения моих служебных дел, – хорошо познакомился}.

По значительности моих занятий в лето 1843 г. я ни с кем почти не познакомился в Новгороде; в те дни, которые я проводил дома, я с удовольствием слушал пение моей жены и Строковского и беседовал с И. Н. [Иваном Николаевичем] Колесовым{86}, прикомандированным по окончании курса в военной академии к штабу гренадерского корпуса, расположенному в Новгороде; Колесов проводил у нас целые дни, и жена моя его {с того времени} очень полюбила.

По бедности он не мог продолжать службу в Генеральном штабе; жена моя дала ему письмо к M. Н. [Михаилу Николаевичу] Муравьеву{87} с просьбой определить Колесова в гражданскую службу. Муравьев, который никогда ни в чем нам не отказывал, рекомендовал его директору Департамента внешней торговли, который и определил его помощником столоначальника в свой департамент. Колесов, как человек способный, довольно скоро подвигался вперед по службе; занимал впоследствии должность вице-директора Департамента внешней торговли (ныне таможенных сборов), дослужился до тайных советников, но, не сумев понравиться министру финансов Рейтерну{88}, не попал в директоры департамента, а назначен был членом Совета Министерства финансов с сохранением всего вице-директорского содержания и с оставлением правительственным членом Совета Главного общества железных дорог, получая и по этой должности также значительное содержание.

Жена моя, большая мастерица ко всему рукодельному, от скуки учи лась в Новгороде переплетному мастерству и много в нем успела. Но большая часть времени в те дни, которые я проводил дома, проходила в разговорах, относящихся к устройству шоссе. Ни прежде, ни после ни об одном предмете, входящем в район деятельности инженеров путей сообщения, не было мною и при мне говорено столько, сколько говорилось о шоссе в Новгороде, причем было излагаемо несколько различных взглядов на способ устройства, исправления и содержания шоссе. Очень ошибаются те, которые думают, что это дело очень просто; устроить и содержать хорошо шоссе на разных почвах, с условием употребления наивозможно меньших издержек совсем не легко. Понятно, как должны были надоесть жене моей эти бесконечные толки о шоссе.

Проезжая в конце октября по шоссе между Новгородом и ст. Померанье, в одном из почтовых станционных домов, в котором я ожидал запряжки в мою карету свежих лошадей, взошел молодой человек в сопровождении жандарма. Молодой человек был приятной наружности; на нем была простая суконная без подкладки солдатская шинель, а так как время было очень холодное, то он совершенно замерз. Я спросил у жандарма, кого он везет; получив в ответ, что это бывший[8] воспитанник Института инженеров путей сообщения, разжалованный в рядовые, которого жандарм везет на Кавказ, я обратился к молодому человеку с вопросом, за что он разжалован, и узнал от него следующее, впоследствии подтвержденное мне рассказами многих других лиц. В отсутствие Клейнмихеля из Петербурга в портупей-прапорщичьем {(высшем воспитанничьем)} классе Института инженеров путей сообщения освистали одного из ротных офицеров, {о низкой степени образования которых мною упомянуто во II главе «Моих воспоминаний»)}. Подобные шалости как в институте, так и в других учебных заведениях были очень обыкновенны, а потому и наказание, наложенное на провинившихся, не выходило из общего порядка вещей. Клейнмихель, узнав об этом по возвращении в Петербург, нашел, что наказание будто бы не соответствовало проступкам, и, представив Государю все дело в самом неправильном виде, испросил разжалования пяти {неизвестно почему признанных особенно виновными} портупей-прапорщиков в рядовые с назначением в войска Кавказского корпуса, наказав каждого из них, сверх того, тремястами {ударами} розог в присутствии обеих рот Института инженеров путей сообщения. Жестокость чисто аракчеевская! Замечательно, что эта экзекуция происходила в самый день именин жены Клейнмихеля (19 октября), когда он со своим семейством был у обедни в своей домашней церкви, а всеподданнейший доклад по этому предмету состоялся в день ее рождения (17 октября). Чтобы, так сказать, рафинировать эту жестокость, он в том же всеподданнейшем докладе испросил, чтобы ее исполнение было поручено его товарищу генерал-лейтенанту Рокасовскому{89}, бывшему воспитаннику этого самого института, {когда в нем не только о телесных, но и других наказаниях помину не было, человеку, которому по доброте его и по образованию не могла быть не противна подобная жестокость}. При выстроенных обеих ротах института были наказаны пять портупей-прапорщиков и разжалованы в рядовые; говорят, что только первому дали назначенное число ударов розгами, а другим менее. Рокасовский по окончании экзекуции, конечно, {должен был} отправиться к Клейнмихелю для донесения об ее окончании; он остался завтракать у Клейнмихеля, так как это был день рождения жены последнего. Не говоря уже о страшной жестокости этого наказания, нельзя не упомянуть, что оно было противно и тогдашним законам. Все пять молодых людей, подвергшиеся наказанию, были дворяне, которые по законам были освобождены от телесного наказания. {Некоторые на это возражали, что их наказывали, как детей, но они все уже вышли из детского возраста, и детей не наказывают разжалованием в рядовые, не говоря уже, что немыслимо малолетнего истязать тремястами ударами розог. Сверх того, и по их званию портупей-прапорщиков они были не дети и не могли быть подвергнуты телесному наказанию.

Во II главе «Моих воспоминаний» я описывал, как один из начальников института в 1830 г. высек очень легко несколько кадет института и какую это сечение произвело бурю; теперь же подобная жестокость прошла без последствий. Вот какого прогресса достигли мы в протекшие 13 лет!} В публике, конечно, сильно осуждали Клейнмихеля; говорят {даже}, что когда жена его взошла в ложу театра {вскоре после описанной экзекуции}, то раздались крики: «Вот жена палача», {но от вполне загнанного тогда общества нельзя было ожидать сильного протеста. Если действительно и были означенные крики, то они более происходили от ненависти общества к Клейнмихелю и потому, что телесное наказание, столь обыкновенное в других учебных заведениях, как-то не вязалось с вкоренившейся в обществе идеей об Институте инженеров путей сообщения в продолжении его с лишком 30-летнего существования. Ведь то же общество не протестовало против подобных жестокостей, совершаемых начальствующими лицами в других учебных заведениях. Мне известно, что бывший директор военно-учебных заведений, генерал-адъютант Иван Онуфриевич Сухозанет в 30-х годах засек до смерти перед выстроенными кадетами Московского кадетского корпуса одного из их товарищей; даже в Москве мало об этом говорили.

Приведу пример тогдашних понятий человека доброго и образованного. Гораздо позже описанного мною происшествия, вскоре после того что всем войскам дали вместо киверов каски, один из инженер-подпоручиков, слушавших курс наук в Институте инженеров путей сообщения, встретился на Большой Морской улице с Государем, который был в каске и шинели. Между генеральской и офицерской касками в гвардейском корпусе не было почти никакого различия, а потому генерала в шинели трудно было отличить от офицера. Подпоручик же, встретивший Государя, никогда его не видал, а потому при встрече с ним только посторонился, не остановившись во фронт и не приложивши руку к своей треугольной шляпе, которая тогда еще не была заменена каскою в корпусах инженеров путей сообщения и горном. Государь же, нисколько не посторонившийся, толкнул подпоручика, обругал его и спустил с одного плеча шинель, чтобы показать генеральские эполеты; подпоручик, приложив руку к шляпе, полагая, что он встретился с генералом, извинился, что не отдал должной его превосходительству чести. Государь приказал ему идти на главную гауптвахту Зимнего дворца. По приходе подпоручика на эту гауптвахту караульный офицер не хотел его принимать, говоря, что это какой-нибудь генерал сгоряча послал его на гауптвахту и что никто не захочет ссориться с Клейнмихелем, начальником подпоручика, а потому пославший последнего на гауптвахту верно не даст этому делу никаких последствий; однако же подпоручик остался на гауптвахте. Через несколько времени позвали его в кабинет Государя, где он застал Клейнмихеля. Вот как мне передавали бывший в этом кабинете разговор. По входе подпоручика в кабинет Государь сказал, что вот каких Клейнмихель готовит офицеров на службу, что подпоручик заслуживает быть выброшенным из окна на площадь, с тем чтобы быть разорванным народом, но что он его презирает и вследствие этого приказывает не подвергать его никакому наказанию. На другой день Клейнмихель пришел в институт и, собрав всех слушающих курс наук подпоручиков и прапорщиков, которых было тогда до ста человек, рассказал им гнусное, по его мнению, поведение подпоручика, милость Государя, который его простил, и, разгорячась, прибавил, что все слушающие курс офицеры должны быть наказаны за поведение их товарища и что Клейнмихель, несмотря на прощение ГОсударем последнего, всех их разжалует в рядовые. Бывший в этот день дежурным за адъютанта при Клейнмихеле инженер-капитан Адамович изъявил тогда соболезнование, что напрасно Клейнмихель горячится с мальчиками, чем может повредить своему здоровью; что пусть, не горячась, разжалует их в рядовые, лишь бы сберечь свое драгоценное здоровье. А Адамович человек добрый и кончил курс в Харьковском университете. Но тогда была бездна Адамовичей! Нечего и говорить, что, несмотря на тогдашнее грозное время и на силу Клейнмихеля, предположение Адамовича было немыслимо привести в исполнение. Упомянутому же подпоручику, несмотря на объявленное Государем прощение, не дозволили окончить курса в институте, и он был послан на службу на Кавказ.

Вскоре засим были уничтожены офицерские классы в институте, и окончившие в нем курс наук производились прямо в инженер-поручики, за исключением недостаточно хорошо выдержавших экзамен, которые производились в инженер-подпоручики и даже прапорщики.

Возвращаюсь к рассказу о наказании пяти портупей-прапорщиков в Институте инженеров путей сообщения. После описанной экзекуции их посадили в холодные подвалы в ожидании приведения в исполнение распоряжений по отправлению их на Кавказ с жандармами.} Некоторые из инженеров-преподавателей в институте вздумали сделать подписку для сбора денег в пользу наказанных. Клейнмихель, узнав об этом, призвал одного из начавших эту подписку, инженер-капитана Ф. И. [Фердинанда Ивановича] Таубе{90}, разбранил его, угрожал, что доложит ГОСУДАрю имена подписавшихся, которые подвергнутся строгому наказанию, и запретил подписку. Она, вследствие этого, не состоялась, но и подписавшиеся не были подвергнуты преследованию. Я дал встретившемуся со мною бывшему воспитаннику института 50 pуб. сер. с тем, чтобы он купил себе в Новгороде теплую одежду. Что было бы со мной, если бы Клейнмихель узнал об этом.

{Не могу при этом не обратить внимания, что с воцарением Императора Александра II подобные наказания сделались немыслимы.}

Клейнмихель, недовольный слабостью, которую, по его мнению, выказало начальство института, заменил его новым. Из старших начальников были уволены: от должности директора института инженер генерал-лейтенант [Андрей Данилович] Готман{91} и от службы помощник его по фронтовой и хозяйственной части генерал-майор [Владимир Николаевич] Лермантов{92}, {о котором я упоминал во II главе «Моих воспоминаний»}. Директором был назначен [Валериан Федорович] Энгельгардт (он давно умер), произведенный незадолго перед тем в генерал-майоры из полковников какого-то гвардейского полка. Говорят, что Энгельгардт, при всей своей ничтожности и робости, отказывался управлять специальным заведением и говорил Клейнмихелю, что его желания ограничиваются тем, чтобы быть назначенным командиром одного из гвардейских полков или какой-нибудь армейской бригады, но Клейнмихель сказал ему, что он мелет вздор, что нет никакого затруднения управлять институтом, которым управлял же Готман (он последнего при этом случае назвал дураком, чем, конечно, Готман не был), и что место директора этого заведения предпочтительнее мест, которые Энгельгардт надеялся получить. Энгельгардт был человек недальнего ума и без образования, обходился с воспитанниками института грубо, говоря им всем ты {вместо общеупотребительного вы}. Учившись только одной арифметике, он не имел понятия о существовании других математических наук; обращаясь к воспитаннику высших классов, когда он занимался аналитической механикой или высшими математическими исчислениями, он его спрашивал:

– Что ты арифметику учишь?

А когда воспитанник называл ту науку, которою был в это время занят, он говорил:

– Ну да, я говорил, что ты арифметику повторяешь.

Помощником к Энгельгардту, на место [Владимира Николаевича] Лермантова, назначен был гвардейский полковник Г. Ф. [Григорий Федорович] Гогель, {о котором я упоминал в III главе «Моих воспоминаний»}. Он был умный, имел некоторое образование, но преподаватели и воспитанники института его не любили, полагая, что он причиною всему, что в это время делалось в институте дурного, тогда как он, по хитрости своей, сваливал все на Энгельгардта, на которого имел большое влияние. Энгельгардт и Гогель были женаты на родных сестрах.

В начале ноября я получил приказание Клейнмихеля приехать в Петербург. Понятно, с каким чувством я ехал в этот город после встречи с несчастным разжалованным в рядовые воспитанником Института инженеров путей сообщения. Клейнмихель со мною ничего не говорил о наказании в институте; он был по-прежнему любезен {со мною}, но, вероятно, в продолжение моей при нем годовой службы убедясь, что я не только не способен на исполнение подобных его распоряжений, но что и взгляд мой на них противоположен его взгляду, решился употреблять меня собственно по инженерной части и вдали от Петербурга, оставляя при мне только звание состоящего при нем по особым поручениям. Впрочем, к моему удалению могли способствовать и происки некоторых из приближенных Клейнмихеля, которые, видя его ко мне расположение и мою с ним откровенность, опасались, чтобы я, заметив их неправильные действия, не довел о них до сведения Клейнмихеля. В это время я в первый раз видел инженер-капитана (впоследствии генерал-лейтенанта и сверхштатного члена Совета Министерства путей сообщения) Аполлона Алексеевича Серебрякова{93}, которого Клейнмихель назначил к себе по особым поручениям и брал впоследствии с собой во все путешествия, причем Серебряков исполнял лакейские при Клейнмихеле должности, а со временем сделался домашним человеком в семействе Клейнмихеля.

Впрочем, какие бы ни были к тому побудительные причины, я получил поручение вне Петербурга. Клейнмихель назначил меня для исправления части Нижегородского шоссе, состоящей в пределах Нижегородской губернии, с оставлением при себе по особым поручениям.

Во II главе «Моих воспоминаний» я упомянул, что при учреждении Главного управления путей сообщения Россия была разделена на десять округов путей сообщения; хозяйственная часть по работам не зависела от управляющего этими округами, а была вверена особым экономическим комитетам. Толь, в виду большого сосредоточения дел, уменьшил число округов до пяти, учредив в каждом окружное правление. В это правление он передал дела уничтоженных им экономических комитетов. При окружных правлениях учреждены были общие присутствия, состоявшие из председателя – управляющего округом и членов: его помощника и начальников искусственного, хозяйственного и распорядительного отделений правления. Высочайшим повелением от 2 июля 1843 г. число округов увеличено до двенадцати[9] с учреждением в каждом правления и общего присутствия, в котором членами состояли не начальники отделений правления, а особо назначенные к тому два инженерных штаб-офицера, причем распорядительное отделение переименовано в канцелярию этого присутствия. В Петербурге и Москве гражданская строительная часть была в заведовании особых учреждений, подчиненных генерал-губернаторам, без участия Главного управления путей сообщения. Эти учреждения были закрыты по присоединении в 1843 г. строительной час ти в столицах к означенному управлению, а равно и шоссейных дорог в Московской губернии, устроенных особой дорожной комиссией.

Вследствие этого присоединения при новом образовании округов I (Петербургского) и IV (Московского) состав их правлений увеличен в сравнении с прочими тем, что в общее присутствие этих правлений назначены членами уездный предводитель дворянства, городской голова столицы (впоследствии замененные особыми депутатами от дворянства и купечества), штаб-офицер по назначению генерал-губернатора и два архитектора; число отделений этих правлений увеличено счетным и чертежным.

Всем вновь назначенным начальникам округов и их подчиненным приказано было отправиться к своим местам так, чтобы они могли открыть свои действия, сообразно новому распределению округов, с 1 января 1844 г.

При этом преобразовании бывший более 6 лет управляющим III (Московским) округом, по преобразовании переименованным в IV, генерал-майор [Николай Богданович] Гермес{94}, которым Клейнмихель был очень недоволен, был назначен начальником VI (Казанского) округа. В этом округе были одни естественные водяные пути и только 50 верст Нижегородского шоссе от границы Нижегородской губернии, идущее по левому берегу Оки до Нижнего Новгорода. По прежнему разделению округов все это шоссе было в районе бывшего III (Московского) округа; последняя его часть, ближайшая к Нижнему Новгороду, была открыта летом 1843 г., почему и были переведены на нее почтовые лошади, но шоссе оказалось так дурно устроенным, что принуждены были через два месяца его закрыть и почту снова перевести на правый берег р. Оки. Клейнмихель желал исправить эту часть шоссе ко времени Нижегородской ярмарки 1844 г. Вновь назначенный начальник VI округа доносил о затруднениях достать в столь короткое время потребный для исправления шоссе каменный материал и определял высокую цену на то малое количество, которое он надеялся заготовить. Клейнмихель, не доверяя ему, поручил исправление означенной части шоссе мне исключительно, без всякого вмешательства в это дело правления VI округа. Я получил от него по случаю этой командировки предписание от 9 ноября № 3671, которое привожу здесь буквально:

В сентябре месяце текущего года поручено начальнику VI округа путей сообщения, генерал-майору Гермесу, заподрядить немедленно все нужные на исправление участка Нижегородского шоссе, в районе сего округа состоящего, материалы и рабочих и вообще принять все меры, чтобы участок этот окончательно устроен был ко времени следования в будущем году Нижегородской ярмарки. Генерал-майор Гермес доселе ограничивал свои действия одной перепиской о вызове желающих, и наконец в рапорте от 30 октября за № 59, изъясняя затруднения в приобретении исчисленных на исправление шоссе каменных материалов, находит единственным средством к заготовлению их разделение производства работ на два года, т. е. чтобы окончание переделки шоссе было отсрочено до 1845 г.

В ответ на это я дал генерал-майору Гермесу особое предписание за № 3619; копию с сего предписания при сем прилагаю.

Не ожидая, однако ж, и после сего желаемых результатов, я, по особенной моей к Вам доверенности, избрал Вас к окончанию сего дела и, поручая вполне соображению вашему: как исправить этот участок шоссе и как заготовить материалы, предписываю отправиться немедленно на место и принять неотлагательно самые деятельные по сему меры. Дабы не стеснить Вас в действиях, я не указываю Вам здесь никаких условий и ограничиваюсь токмо одним требованием, чтобы участок Нижегородского шоссе, VI-му округу принадлежащий, был приведен в устройство ко времени будущей ярмарки; но ежели бы действительно было невозможно привести его в таковое положение, чтобы пустить в это время обозы, то, по крайней мере, оно должно быть уже в таком состоянии, чтоб прочий проезд в легких экипажах был возможен.

От усердия вашего и благоразумия всего ожидаю. Об успехе действий ваших доносите мне с каждою почтою, и ежели нужно будет, то и по эстафете.

Для соображений Ваших прилагаю у сего в копии всю переписку, которая доселе об исправлении означенного шоссе производилась.

По получении этого предписания я немедля выехал в Новгород, где должен был покончить много дел по текущей отчетности, запущенной начальниками дистанций дирекции шоссе, которою я заведовал, по причине чрезмерно больших занятий работами по улучшению шоссе.

Проезжая в Нижний Новгород через Москву, я виделся с матерью и сестрой; в Москве я нанимал небольшое помещение для всей моей мебели и большей части моего имущества, так как последнее время вел бродячую жизнь и имел с собой только самое необходимое.

В Нижнем Новгороде, куда я с женою и Е. Е. [Екатериной Егоровной] Радзевской приехал в конце ноября, я остановился у сестры моей жены, графини Л. Н. Толстой [Лидии Николаевны урожд. Левашовой]{95}, в нанимаемом ею доме на Печерской улице. Муж ее продолжал быть по-прежнему чудаком; вставал поздно, в полном дезабилье ходил по всем комнатам, по целым часам расчесывая гребнем свою красивую бороду. Он выказывал замечательную медленность в сообразительной способности. Читая иногда вслух какую-нибудь хорошим слогом написанную книгу самого простого содержания, он каждый период повторял по два и по три раза; так сказать, прожует его, прежде чем понять. Часто жена моя ему говаривала:

– Полноте читать вслух; вы повторением и жеванием[10] каждого слова всем надоели.

Но Толстой не мог читать иначе как вслух; он только при таком чтении мог понимать то, что читал. Пробыв у Толстых с месяц, мы переехали в небольшой нанятый нами недалеко от них домик, а в начале апреля переехали в Кунавино{96}, предместье Нижнего на левом берегу Оки.

Когда мы жили поблизости от дома, занимаемого Толстым, он, быв у нас в гостях, так заболел, что не мог даже добраться до своего дома. Жена же его по болезни не могла ходить пешком, а лошадей до того боялась, что не решалась сесть в экипаж. Однако же для того, чтобы видеться хотя изредка с мужем, она решалась сесть в сани, но ехала шагом и не иначе, как чтобы впереди ее саней ехали другие сани, а с обеих сторон и сзади ее самой шли несколько человек. Это торжественное шествие было очень забавно; {тогда еще допускалось моей свояченице право боязни: позже ее положение, как будет мною описано далее, было так бедственно, что ей не приходило в более в голову чего-либо бояться}.

Весной 1844 г. вода в р. Волге была очень высока; наводнение ярмарочного гостиного двора и предместья Кунавина было значительно. Я с женою {с начала апреля} жил в {в Кунавине} в двухэтажном доме {на берегу р. Оки; наше помещение было} в верхнем этаже, а внизу была кухня. Когда вода прибыла в реке, она дошла почти под самый пол верхнего этажа, так что мы принуждены были повара с кухней перевести в другой дом, а кушанья нам привозили в лодках, из которых очень легко было перелезть на наш балкон. Таким же образом к нам входили и все нас посещавшие. Толстой, имевший дар всего опасаться, неоднократными письмами ко мне и к жене моей упрашивал нас оставить занимаемый нами дом, пока не сойдет весенняя вода, опасаясь, что при сильной буре наш дом будет снесен и мы потонем.

В Нижнем я не застал губернатора [Михаила Петровича] Бутурлина{97}; его должность исправлял вице-губернатор Максим Максимович Панов{98}, человек остроумный, образованный, но взяточник. Я познакомился с ним, равно как почти со всеми прочими старшими нижегородскими чиновниками, за исключением председателя казенной палаты Бориса Ефимовича Прутченко{99}. {В дальнейшем рассказе о моей жизни в Нижнем я встречусь с некоторыми из этих чиновников.} Всех ближе познакомился я с домом Тимофея Гордеевича Погуляева{100}, члена нижегородской солеперевозной комиссии, потому что его старшая дочь, Екатерина, была замужем за инженером путей сообщения поручиком Городецкимн, а вторая, Вера, весной 1844 г. вышла также за инженера путей сообщения поручика [Геннадия Николаевича] Виноградова{101}; оба они были моими подчиненными. Погуляев, как все утверждали в Нижнем, пришел в этот город в нищенской крестьянской одежде; его прозвище было Погуляй-не-пей-пиво; он сумел выйти в чины и нажить на службе большое состояние. Рассказывали, что при перевозке соли, производившейся по распоряжению означенной комиссии, исчезали огромные барки соли и делались разные злоупотребления при ее хранении в нижегородских запасных магазинах, что это все обогащало председателя и членов комиссии, из которых Погуляев был всех умнее, и потому ему доставалась львиная часть. Судя по состоянию, которое он нажил, равно как председатель Александр Иванович Мессинг{102} и другие чины комиссии, надо полагать, что злоупотребления действительно были весьма значительны.

Несколько лет спустя некоторые из означенных запасных соляных магазинов, устроенных вблизи Нижнего на уклоне высокого правого берега р. Оки, сползли вместе с берегом. Назначена была комиссия под председательством вышеупомянутого председателя казенной палаты Прутченко, в которой я был членом, для определения причин повреждения магазинов, спасения соли и составления проекта по возобновлению магазинов. Благодаря этой комиссии соль была спасена от расхищения членами солеперевозной комиссии, которые, конечно, показали бы, что при повреждении магазинов вся соль, которую они продали бы в свою пользу, засыпана обвалами берега. Вскоре после означенного обвала солеперевозная комиссия была уничтожена и вместо ее образовано соляное отделение при казенной палате. {Я уже упоминал в IV главе «Моих воспоминаний», что} бывший впоследствии председатель этой палаты В. Е. Вердеревский{103}, разыгравший роль синодального обер-прокурора в деле моей сестры, разграбил всю соль, за что по приговору суда был сослан в Сибирь{104}.

Т. Г. Погуляев, кроме двух упомянутых дочерей, имел еще много детей, из которых старший сын{105} был очень умный молодой человек. По окончании курса в училище правоведения он служил в Петербурге, быстро попал в обер-прокуроры Сената, но, несмотря на это, вследствие неудовлетворенного честолюбия сошел в молодых летах с ума и вскоре умер. У Т. Г. Погуляева был открытый дом; он принимал каждый день, и все его гости с двух часов пополудни до полуночи и долее играли в карты. Он играл превосходно в разные коммерческие игры и постоянно был в выигрыше. Во время производства огромных работ в Нижнем во исполнение повелений Императора Николая I, {о которых я подробно говорил в IV главе «Моих воспоминаний»}, Погуляев постоянно играл с инженерами путей сообщения, которые, за исключением полковника Готмана и подполковника [Владимира Петровича] Стремоухова{106}, получали большие незаконные выгоды от производимых ими работ. Игра была значительная, и Погуляев всех обыгрывал. По недостатку денег для исполнения всех указанных Императором Николаем работ необходимо было их прекратить, и я в Нижнем не застал никого из инженеров, бывших при означенных работах, за исключением Стремоухова, состоявшего членом Нижегородской губернской строительной комиссии. Карточная игра у Погуляева продолжалась, но далеко не была так значительна, а так как состоявшие под моим начальством инженеры при шоссе, а впоследствии и по должности моей начальника работ Нижнего Новгорода, в каковую я был назначен в 1845 г., не пользовались от производимых ими работ, то Погуляв часто, своим хохлацким наречием, говорил им, что я совсем испортил инженеров, теперь играющих по такому малому кушу, и что он через это лишен возможности выигрывать, как бывало до меня, большие деньги. Я также часто играл у него в карты и постоянно проигрывал, что, несмотря на незначительность куша мой игры, составляло для меня большой счет.

В начале весны 1844 г. приехал в Нижний вновь назначенный губернатором свиты Его Величества генерал-майор князь Михаил Александрович Урусов{107}, впоследствии генерал от кавалерии, сенатор и почетный опекун в Москве. Урусов был человек очень ограниченный, но вместе с тем до крайности самолюбивый; он ни по образованию, ни по роду своей прежней службы не имел никаких сведений, необходимых губернатору, и о Своде законов не имел никакого понятия. Но тогда было такое время, что всякий годился. Губернаторы властвовали произвольно, и все загнанное общество им покорялось; {протестовать почти никто не осмеливался. Далее я буду иметь случай еще многое рассказать про Урусова, но теперь ограничусь только рассказом о том, как} я его увидал в первый раз еще в 1832 г. Это было на второй день Святой недели на разводе{108}, бывшем на плацу между Зимним дворцом и Адмиралтейством. {Я уже говорил, что} тогда не было странным видеть офицера корпуса инженеров путей сообщения на разводе, и я стоял вместе с другими военными офицерами. Флигель-адъютанты были построены в особую шеренгу. Число их было так значительно, что шеренга вытянулась очень длинно, а потому бывший комендант генерал-адъютант Башуцкий{109} хотел их построить в две шеренги; по сделанному им расчету, Урусову, бывшему тогда ротмистром, приходилось идти в заднюю шеренгу, но он, покраснев до ушей и сильно разгорячась, решительно отказался исполнить приказание Башуцкого, из чего произошла между ними серьезная перебранка, повторявшаяся каждый раз, когда Башуцкий проходил мимо Урусова. Конечно, Урусов не посмел бы {себе позволить} не слушаться коменданта и с ним перебраниваться в виду всех съехавшихся на развод военных властей, если бы его родная сестра{110}, известная красавица, впоследствии жена генерал-адъютанта князя Радзивилла{111}, не была в то время {любовницею Государя. Впоследствии, когда я ближе познакомился с Урусовым и мы разговорились о том, где я встретил его в первый раз, я ему рассказал, что был на разводе при вышеописанной сцене. Урусов сконфузился при этом воспоминании}.

Жена Урусова [Екатерина Петровна Энгельгардт{112}] была молодая женщина, очень хорошенькая собой, получившая в приданое довольно хорошее состояние. Все губернские дамы поспешили представиться жене нового начальника губернии, {которую едва ли не считали своею начальницею}, хотя перед ее приездом и говорили, что будут ждать ее визита {как вновь приехавшей и еще молодой женщины}. Жена моя, вообще не любившая новых знакомств, по приезде нашем в Нижний не была ни у одной из губернских дам, за что они рассказывали про нее всякий вздор, но потом позабыли о ней и унялись. Еe сестра Толстая также ни с кем в Нижнем не была знакома, а потому и в тот месяц, который мы провели у нее по приезде в Нижний, жена никого из губернских дам не видала. Разумеется, ни она, ни сестра ее не познакомились с Урусовой, на что было последней обращено внимание; {она постоянно желала познакомиться с моею женою, но не решалась ехать к ней первая}. Из дворян же, живших в Нижнем, только один свояк мой, Толстой, не представился Урусову, за что последний постоянно к нему придирался; {об этих придирках я далее расскажу подробно}. На улицах при встрече с губернатором все ему кланялись, за исключением Толстого, который говорил, что не кланяется Урусову, так как не знаком с ним, а последнего это очень бесило.

Оброк с имения жены моей собирался по-прежнему с большими недоимками. Я хотя и был от имения всего в 120 верстах, но служебные занятия не позволяли мне отлучиться из Нижнего; впрочем, я уже убедился, что приезд мой в имение нисколько не поможет сбору оброка. Между тем с того времени, как тесть мой взял в управляющие купца Пономарева, с его имения оброк собирался безнедоимочно, а потому, лишенный всех средств к жизни, и я решился вверить имение жены моей тому же Пономареву, который, действительно, сумел и в этом имении собирать оброк без недоимок. Тем более необходимо было мне взять в управляющие Пономарева, хотя я и знал его за плута, что вскоре по приезде Нижний я узнал, что С. В. Абаза{113} допустил по винным откупам, по которым он представил в залог земли жены моей и тестя, недоимки более чем на сто тысяч рублей и что эти земли должны быть описаны и подвергнуты за означенную недоимку продаже. Следовательно, надежда моя и тестя получать с С. В. Абазы ежегодно большую сумму в виде процентов за данные ему залоги лопнула.

{В IV главе «Моих воспоминаний»} я уже говорил, что Пономарев получил неправильно из Нижегородской гражданской палаты свидетельства на означенные земли, как на не принадлежащие к населенному имению и свободные от залога, тогда как они принадлежали к населенному имению, вместе с которым были заложены в Московской сохранной казне. Если бы Абаза содержал исправно принятые им на себя откупа с 1843 по 1847 г., то с истечением срока этих откупов свидетельства гражданской палаты были бы нам возвращены, и тем бы кончилось это дело. Теперь же надо было при описи указать те земли, которые находились в залоге у Абазы, а так как двойной их залог в сохранную казну и по откупам мог подать повод к уголовному делу, то необходимо было поспешить освобождением из сохранной казны земель, заложенных Абазе.

Самым простым средством к этому представлялся выкуп из сохранной казны всего имения и отмежевание от него того количества земли, которое было заложено Абазе. Но долг в сохранную казну по имению жены моей превышал 85 000 pуб., а долг тестя был в 2 1/2 раза более; этих денег нам достать было неоткуда. Пономарев после смерти моего тестя в июле 1844 г., когда я был назначен опекуном над оставшимся после него имением, предложил мне просить М. Н. [Михаила Николаевича] Муравьева-[Виленского], бывшего тогда главным директором межевого корпуса, о назначении в наши имения межевого инженера для внутреннего размежевания наших дач и поручить ему отмежевать особые дачи в количестве десятин, заложенных Абазе, так чтобы при населенном имении оставалось по 6 десятин на каждую ревизскую душу, и впоследствии выкупать из сохранной казны не все деревни вдруг, а по нескольку деревень, для чего он брался доставать нужные деньги, с тем чтобы вновь их закладывать уже с 6-десятинной на душу пропорцией и таким образом очистить от залога в сохранной казне земли, заложенные Абазе, а полученными деньгами при новом закладе имений в сохранную казну уплачивать ту сумму, которую Пономарев занимал для их выкупа.

Эти выкупы из сохранной казны населенных имений и снова закладка их в оной, а равно отмежевание особых дач, которые должны были поступить в продажу по неисправности откупов Абазы, стоили мне много денег и хлопот. Предположение Пономарева приведено к окончанию только спустя несколько лет.

Мне известно было, что 6 декабря 1843 г. должно было состояться большое производство по корпусу инженеров путей сообщения. Я был уже 6 лет капитаном, но старее меня в этом чине было несколько десятков инженеров, а так как я не успел представить к 6 декабря о результатах приискания мною поставщиков щебня для Нижегородского шоссе, как ожидал того Клейнмихель, то и не мог надеяться быть произведенным за отличие. Но 6 декабря, согласно новым штатам, утвержденным 2 июля, были произведены в следующие чины 333 офицера корпуса инженеров путей сообщения, что составляло половину служивших тогда в этом корпусе, и в том числе почти все обер-офицеры, и я был произведен в майоры.

Вскоре список произведенных в следующие чины увеличился еще служившими на Кавказе и в Царстве Польском инженерами, не попавшими в {вышеупомянутое} производство, {бывшее} 6 декабря.

{Обращаюсь к описанию моих служебных занятий по поручению, изложенному в вышеприведенном предписании Клейнмихеля № 3676. Протяжение} шоссе, порученное мне для исправления, состояло в районе I отделения VI округа путей сообщения. Начальника этого отделения, инженер-подполковника Линдквиста{114}, я нашел в Нижнем, куда я приехал в конце ноября, когда вся часть шоссе, назначенная к исправлению, была покрыта глубоким снегом. Линдквист, приехавший в Нижний тремя месяцами ранее меня, находил, что причина расстройства шоссе малая толщина щебенчатой коры и что для приведения его в порядок нужно заготовить булыжный щебень, – для сплошной рассыпки, – {из коего} половину по наступлении весны, а другую половину в летнее время. Цена на щебень еще не была окончательно определена; купец Дмитрий Климовн просил по 65 руб. за куб. саж.; Линдквист находил возможным дать 60 руб. По приезде моем я немедленно позвал к себе Климова, которому объявил, что я нахожу нужным поставку большего количества щебня, чем требовал Линдквист, в те же сроки, которые назначал последний, но что я не дам более 50 руб. за куб. саж. Климов утверждал, что требуемого мною количества камня нельзя достать и по самой высокой цене по неимению вблизи от Нижнего булыжного камня, которым этот город снабжается с р. Шексны в малых судах, называемых тихвинками, а в них помещается всего четыре кубических сажени камня; в больших же судах перевозка камня невозможна: при волнении в реке большая барка не может выдержать груза камней. Понятно, что камень с р. Шексны на нижегородскую пристань не может придти ранее лета, а потом потребуется, по выгрузке, его перевезти на шоссе средним расстоянием за 25 верст и разбить в щебень. Что же касается до камня, требующегося на срок к началу весны, то придется перевозить его из столь дальних мест, что на это недостанет перевозочных средств.

Во время переговоров моих с Климовым приехал в Нижний Михаил Яковлевич Вейсберг{115}, впоследствии тайный советник. Он привез мне письмо от дяди моего князя Александра Волконского{116}, который очень просил меня допустить Вейсберга к поставке щебня на Нижегородское шоссе. Вейсберг был лекарем при Московском военном госпитале; жена дяди моего Александра долго лечилась у знаменитых московских докторов, которые ей не помогали. Не помню как, после этих знаменитостей попал к ней врачом неопытный и никому не известный лекарь Вейсберг, который своим умом и еврейским угождением успел понравится ей и ее мужу; я его часто видал у них. Вейсберг, имея весьма незначительную врачебную практику, решился, сверх того, заняться хождением по делам частных лиц в судебных и других присутственных местах. В январе 1844 г. назначено было к продаже в Московском опекунском совете заложенное в нем имение дворянки Анны Николаевны Немчиновой вследствие накопившихся значительных недоимок по уплате в совет процентов.

Это имение покойный ее муж в числе 3200 душ, с огромным количеством земли, купил у камергера [Александра Петровича] Собакина{117} на ее имя, так как он, как купец, не имел права владеть населенным имением. Немчинова была, сверх того, должна значительные суммы частным лицам. Ясно было, что по продаже имения Немчиновой, за вычетом долга ее совету, вырученной суммы будет недостаточно для удовлетворения ее кредиторов, и она со своими детьми останется без куска хлеба. Вейсберг принял на себя устроить ее дело за весьма значительное вознаграждение, чуть ли не за половину ее имения. Впрочем, в то время мне было вовсе неизвестно, за какое вознаграждение он принял на себя дело Немчиновой.

Вейсберг соглашался выставить требуемое мною количество щебня; {за доставленный} до наступления Нижегородской ярмарки по 51 руб. за куб. саж., а после ярмарки по 49 руб. Залогом же он представлял круговое ручательство 3200 душ крестьян, принадлежащих Немчиновой, которое, по статьям X тома Свода законов о поручительстве по договорам с казною, представляло залог в 14 400 руб., и, сверх того, под него можно было выдать по тем же статьям задаточных 48 000 руб.

Ничего не могло быть легче, при существовании крепостного права, как добыть подобный приговор от крестьян. Мне же было известно, что имение Немчиновой назначено в продажу в опекунском совете и что оно обременено частными долгами. Я выразил опасение Вейсбергу, что он, взяв означенные задаточные деньги 48 000 pуб., может ничего не ставить, и мне тогда пришлось бы только заниматься бесполезной перепиской с полицией о понуждении крестьян к поставке камня. Вейсберг уверял меня, что он очень понимает мое служебное положение, что он никогда не доведет меня до неприятностей, что булыжный камень имеется в самом имении Немчиновой, но так как оно в 120 верстах от Нижнего и, следовательно, среднее расстояние доставки его на шоссе было бы 145 верст, то камень будет собираться в местностях ближайших к Нижнему, и что на большей части крестьян Немчиновой числятся значительные недоимки по платежу оброка, и потому он их всех употребит на перевозку камня, а впоследствии и на разбивку его в щебень. Конечно, несмотря на то что по существовавшим законам он имел право на получение подряда, я мог не заключить с ним договора в виду запутанности дел Немчиновой, но, видя энергию Вейсберга и надеясь, что он будет так же энергичен при исполнении дела, я согласился допустить его к подряду.

Поставка Вейсберга должна была простираться на несколько сот тысяч рублей, а тогда на заключение контракта на самую незначительную сумму, даже правлениями округов, испрашивалось разрешение у Главного управления, и потому я представил на утверждение Клейнмихеля проект контракта со всеми требовавшимися приложениями, как то со сравнительной ведомостью цен настоящего подряда с ценами прежнего времени и справочными и т. п. Клейнмихель возвратил мне мое представление при предписании, в котором сообщал, что эти документы он оставил без рассмотрения, так как он мне дал полное разрешение по перестройке шоссе 9 ноября 1843 г. за № 3671.

Тогда я закончил с Вейсбергом контракт, с которым он поспел в Москву к самому дню продажи имения Немчиновой в Московском опекунском совете, председатель которого и члены, в виду представленного Вейсбергом означенного контракта, нашли необходимым остановить продажу. Мною предварительно было сделано представление о высылке денег в Нижегородское уездное казначейство, которое, по моему требованию, должно было выдавать деньги подрядчику, и Вейсберг немедля получил задаточных 48 000 pуб. сер.

Назначенное к исправлению шоссе разделено было на две дистанции, из коих ближайшей заведовал инженер-поручик Михаил Васильевич Авдеев{118}, впоследствии сделавшийся известным писателем романов, а другой Геннадий Николаевич Виноградов. Постоянное освидетельствование поставляемого камня было поручено мною инженер-капитану Городецкому, а при себе я имел для исполнения разных поручений Строительного отряда подпоручика Глинскогон, который, хотя вследствие придирок бывшего помощника директора Института инженеров путей сообщения [Владимира Николаевича] Лермантова, не кончил курса в этом институте и потому был переведен в Строительный отряд, но был самым способным и деятельным из моих тогдашних подчиненных.

С самого приезда моего в Нижний потребовалась довольно значительная переписка по порученному мне делу, и я принужден был нанять на свой счет двух писцов. Представления к Клейнмихелю должны были писаться хорошим крупным почерком; писцу с таким почерком приходилось платить дорого. Из нанятых мною писцов один, именно служивший писцом в канцелярии нижегородского губернатора, Михаил Васильевич Виноградовн, был употреблен для переписки бумаг к Клейнмихелю. Он оказался довольно понятливым и весьма усердным, так что впоследствии был у меня по найму же вроде правителя канцелярии. Он был сын священника, недурен собой; по производстве его в коллежские регистраторы он женился в 1849 г. на бедной дворянке из семейства, очень гордящегося своим происхождением. Выйдя в отставку, он приехал в Петербург искать место через дядю своей жены Дмитрия Николаевича Замятнина{119} (бывшего министра юстиции) и через меня. Замятнин хотя и был расположен к Виноградову, но ничего не сделал, а я был в Венгрии. По возвращении моем в Петербург он по моей просьбе был определен в Департамент внешней торговли (ныне таможенных сборов), где, прослужив с усердием более 20 лет, уехал в 1871 г. из Петербурга, быв назначен членом какой-то таможни. Жена его, оставив ему двух дочерей, с ним разошлась вследствие несносного ее характера.

При описанном устройстве моей канцелярии все бумаги, ведомости, счета и проч. я должен был писать начерно сам; опасаясь, что это отнимет у меня время, нужное для наблюдения за работами, и при постоянном безденежье, не находя правильным употреблять свои деньги на служебную переписку, я просил Клейнмихеля дать мне на это средства, {которые я назначил} самые ничтожные. Он мне не отвечал на это представление, и я {все время, в которое заведовал вышеупомянутою частью Нижегородского шоссе}, должен был расходовать деньги на переписку массы текущих бумаг, смет, отчетов {и проч. из собственности}, не получая ничего, кроме содержания по чину майора, состоявшего из жалованья в 2000 руб. асс., столовых в 1000 руб. асс. и квартирных 500 pуб. асс., а всего 3500 руб. асс., что составляло 1000 руб. сер.

В январе 1844 г. Вейсберг начал поставку булыжного камня из местности в расстоянии 90 верст от Нижнего. При этом он не оказал ни той энергии, ни той распорядительности, которых я ожидал от него. Причиною было частью неспособность его к подобному делу и неопытность, частью занятия его по другим делам, по которым он надолго отлучался из Нижнего, и частью недостаток денежных средств, необходимых при начале дела, {так как он часть полученных им задаточных денег, вероятно, употребил на другие предметы}; главною же причиною была несостоятельность его предположения производить поставку камня и разбивку щебня крепостными крестьянами; число лошадей с проводниками было огромное, а камня они доставляли мало; разбивка его производилась, несмотря на большое число рабочих, медленно, по их неопытности и нежеланию работать в пользу помещицы, не получая за работу ничего, кроме пищи.

Придерживаясь постоянно принципа, что до заключения контракта с подрядчиком следует определить по возможности наименьшие цены на заподряженные работы и поставки и ввести в контракт наиболее выгодные для казны условия, а по заключении контракта помогать подрядчику своевременной выдачей ему денег за произведенные работы и поставки и другими мерами, не нарушающими интересов казны, я постоянно пособлял Вейсбергу в исполнении принятой им на себя обязанности и вместе с тем выговаривал ему за нераспорядительность и медленную поставку камня. Он нанял много перевозчиков камня, но эта мера не привела к полному успеху, так что по сходе зимнего пути было доставлено щебня для рассыпки только нетолстого слоя, и потому нельзя было бы пустить по шоссе тяжелые обозы, а только открыть проезд в легких экипажах. Вейсберг впоследствии был подрядчиком на железной дороге между двумя столицами и, занимаясь другими коммерческими и адвокатскими делами, нажил большое состояние. Двадцать пять лет спустя, именно в 1868 г., известный подрядчик крестьянин Иван Андреевич Бусурин{120} рассказывал мне следующее.

Он был долго приказчиком у Вейсберга по подрядам на железной дороге между столицами, и, когда Вейсберг, разбогатев, не хотел более заниматься этими подрядами, он передал их Бусурину, который также приобрел при их исполнении значительные выгоды. Вейсберг неоднократно говорил Бусурину, что он обязан мне своим настоящим положением, что он был в самых критических обстоятельствах при исполнении подряда на Нижегородском шоссе, из которых вышел только благодаря моим постоянным пособиям и снисходительности, не причинявшим однако же казне ни малейшего ущерба, что, конечно, и другие инженеры помогают подрядчикам, но они делают это из собственной выгоды, получая от подрядчиков денежную благодарность, тогда как я не допускал и мысли, чтобы подрядчики могли меня чем-либо дарить. Это очень удивляло Вейсберга, и он до сего времени не перестает этому удивляться.

По возвышении в апреле весенней воды в реках я послал обоих дистанционных инженеров и подпоручика Глинского осмотреть положение шоссе. Возвратясь, они мне передали, что полотно шоссе на значительном протяжении и почти все мосты, которых было много на нем устроено, затоплены весенней водой, и на некоторых протяжениях на такую вышину, что Глинский, проезжая верхом по одному из мостов, едва не потонул. Удостоверясь немедля личным осмотром в правильности их донесения, я нашел, что рассыпка заготовленного щебня по столь низко устроенному полотну шоссе была бы бесполезна, что требуется, сняв насыпанный щебеночный слой, поднять все полотно выше самых высоких[11] весенних вод и по возвышенному уже полотну рассыпать щебень, а вместе с тем поднять устроенные на шоссе мосты, что нельзя было сделать иначе, как устроив их вновь; мосты были деревянные.

Нечего было и думать об окончании исправления шоссе к предстоящей ярмарке. Необходимые для сего работы я полагал распределить следующим образом: летом 1844 г. возвысить полотно дороги выше уровня самых высоких вод, зимой 1844/45 г. устроить мосты, так чтобы они также были выше означенного уровня, а весной 1845 г. рассыпать щебень по полотну шоссе, так чтобы оно было готово к началу ярмарки 1845 г. Обо всем этом я донес Клейнмихелю.

Полотно большей части шоссе, устроенных во время управления графом Толем ведомством путей сообщения, для сбережения издержек было покрыто щебеночной насыпью шириною в 16 футов, другая же сторона полотна состояла из обыкновенного грунта без щебня и называлась летним путем. В вышеприведенном предписании Клейнмихеля № 3671 сказано было, что мне не указывается никаких условий при перестройке шоссе. Находя, что означенная ширина щебеночной насыпи недостаточна ввиду большого проезда на Нижегородскую ярмарку, что и толщина щебеночного слоя, допущенная при постройке Нижегородского шоссе в 6 дюймов, также недостаточна в большей части грунтов, я предположил устроить шоссе посредине полотна шириною в 21 фут, насыпав слой щебня в 9 дюймов с заменою барьерных камней по обе стороны щебеночной насыпи треугольными призмами из щебня. Через это увеличение ширины и толщины щебеночной насыпи значительно увеличилось количество щебня, потребное на устройство шоссе.

По контракту, заключенному с Вейсбергом, он обязан был между прочим поставить в 1844 г. чернорабочих и к весне 1845 г. каменные материалы в том количестве, которое окажется весной 1844 г. необходимым для исправления шоссе, но он не был обязан поставлять плотников и лесные материалы, надобность в которых я не мог предвидеть.

Вейсберг по моему требованию выставил в начале мая большое количество чернорабочих, но с началом земляных работ распоряжения были еще хуже, чем при поставке камня. Рабочие не были снабжены достаточным количеством нужных инструментов и даже часто оставались целые дни без пищи; так как по всему протяжению исправляемого шоссе было всего три весьма маленьких деревушки, то хлеб и вообще все для рабочих должно было доставляться из Нижнего, но доставка эта производилась неправильно, что возбуждало между рабочими шум, называвшийся тогда «бунтом». Я требовал от Вейсберга постоянного наблюдения за своевременным доставлением пищи рабочим и за успешностью их работы, но ничего не помогало по причине частых его отлучек и неуменья справиться с этим делом. Он говорил, что готов был бы взять управляющего подрядом, но, никого не имея в виду, просил меня приискать такое лицо. Мой старый товарищ по институту инженер путей сообщения князь Петр Максутов{121}, женясь на девице Лан, друге моей жены, вышел в отставку и, не имея средств к жизни, пустился в какие-то подряды, которые доставляли ему мало выгоды. Полагая, что он, как бывший инженер, будет годен в управляющие подрядом, а также желая, чтобы друг жены моей жил в одном городе с последней, я указал на него Вейсбергу. Вследствие этого Максутов был приглашен в управляющие подрядом с содержанием по 300 pуб. сер. в месяц. Он вскоре приехал в Нижний один, желая ознакомиться со своими обязанностями, прежде чем перевозить из Москвы жену. Первое время он остановился у нас в доме, который мы занимали в Кунавине; он вставал очень поздно, обращал очень мало внимания на принятое им на себя дело и даже тяготился тем, что он, князь и инженер, состоит каким-то приказчиком у еврея. Впоследствии Максутов нанял особую квартиру в Кунавине, но, конечно, каждый день обедал у нас и у нас проводил вечера; делом же занимался так же мало, как и прежде. Рабочие люди по-прежнему не получали своевременно пищи; нанятые с воли не получали своевременно уплаты; массы рабочих каждое утро окружали квартиру Максутова и, не дождавшись его пробуждения, приходили ко мне с жалобами.

Пока Максутов был у меня гостем в доме, я находил неудобным замечать ему, {что он поздно встает}, но с переездом его на собственную квартиру я ему часто делал замечания на то, что он поздно встает и не усердно исполняет свои обязанности. Замечания эти, впрочем, мало на него действовали. Малый успех в работах, беспорядки всякого рода и ропот рабочих, не получавших одни пищи, а другие платы, продолжались, и я советовал Максутову отказаться от принятой им на себя обязанности; впрочем, и он часто говорил, что, несмотря на свою бедность, он не желает долее оставаться приказчиком Вейсберга и что им принятая обязанность была слишком тягостна; с этим я не мог согласиться, приписывая его бездействие пустому чванству и лени.

При снятии каменного слоя с полотна дороги для его возвышения оказалось, что первоначальные строители шоссе вместо булыжного щебня употребляли преимущественно известковый, который гораздо дешевле; что даже барьерные камни на значительном протяжении были не булыжные, а известковые и что вместо предположенного 6-дюймового слоя щебня они насыпали его гораздо менее. Я предположил полученный из старой каменной насыпи и из барьерного камня известковый щебень употребить на 4 дюйма нижнего слоя устраиваемого мною шоссе, рассчитывая, что не более трети щебеночного слоя могло изъездиться в продолжение двух месяцев, в которые шоссе было открыто для езды в 1843 г., но по измерении вынутого из шоссе щебня его оказалось вдвое менее мною предположенного, и я должен был требовать, в дополнение к вынутому из шоссе известковому щебню, поставки еще нового количества такого же щебня. Я пригласил посторонних лиц к освидетельствованию количества и качества вынутого из шоссе щебня, и этому освидетельствованию был составлен протокол, который {вместе с сметами на предположенные мною по шоссе работами} я представил Клейнмихелю. Конечно, не делает чести строителям шоссе, что они не подняли его выше уровня высоких весенних вод, но это могла быть ошибка; поставка же вместо булыжных известковой породы барьерных камней и щебня и еще в количестве гораздо меньшем, чем полагалось по смете, есть гнусное казнокрадство, и потому я не могу пройти молчанием {имена} первоначальных строителей: управляющим работами всего Нижегородского шоссе был инженер-полковник Жилинскийн, а директором и производителем работ по дистанции в районе Нижегородской губернии инженеры подполковник [Дмитрий Андреевич] Запольский{122} и капитан Ержембский{123}.

В июне приехал в Нижний инженер-полковник Петр Афанасьевич Фролов{124}. Клейнмихель, недовольный тем, что я, только по истечении полугода по получении вышеприведенного предписания его от 9 ноября 1843 г., донес ему о невозможности окончить исправление вверенного мне участка шоссе к наступающей ярмарке, прислал Фролова, который тогда был у него в большой милости, осмотреть положение означенного участка шоссе и узнать, что я делаю.

Фролов был человек добрый и честный, но довольно апатичный; он уверен был, что я веду дела честно и энергично. Он был из бедных дворян Рославльского уезда Смоленской губернии. В этом же уезде было имение моей тещи, Михайловское, в котором семейство Левашовых долго жило и пользовалось уважением соседних помещиков, в особенности бедных. Вследствие всех этих причин, а может быть, и потому, что Клейнмихель был вообще очень ко мне расположен, Фролов только поверхностно поверил мои действия по шоссе, проводя у нас целые дни, беседуя кое о чем и слушая музыку. Сам он играл на фортепиано только одну пьесу «Cinq sous[12]»{125}, повторяя ее по нескольку раз в день. Впрочем, Фролов мне дал хорошие советы, а именно:

1. Немедля уволить Максутова, который не приносил никакой пользы, а между тем компрометировал меня тем, что я, {будучи с ним товарищ и дружен}, как будто навязал его Вейсбергу и вместе с тем не могу, {несмотря на неудовольствие рабочих Максутова}, относиться к нему, как {отнесся бы} к постороннему лицу; Максутов немедля оставил свою должность.

2. Управляющий имением моей жены Пономарев, в виде наказания тех крестьян, которые, по лени, не платили оброка, поставил {из них} нескольких человек на шоссейную работу, о чем не нашел нужным мне сообщить. Я узнал об этом при Фролове, и он советовал мне запретить поставку на работы крестьян из имения жены моей, так как эта поставка вела за собой расчеты между Пономаревым и Вейсбергом, что могло подать повод думать, что я в них участвую, а что счеты между ними ограничиваются несколькими десятками рублей, этому никто не захочет верить и непременно их преувеличат. Крестьяне, присланные Пономаревым, были мною немедля отосланы с работ. Из Петербурга, вследствие осмотра Фроловым моих работ, не было сделано никаких распоряжений, и я по-прежнему неограниченно распоряжался устройством шоссе.

Вейсберг на место Максутова пригласил управлять подрядом статского советника Тимофееван, бывшего начальником отделения в Департаменте путей сообщения {и недавно вышедшего в отставку}. Тимофеев был человек умный и хитрый. Несмотря на то что я готов был на все законные средства, чтобы помочь подрядчику, он постоянно придумывал новые ему льготы и приходил ко мне с просьбами об оказании этих льгот. Видя, что я, по моему живому характеру и откровенности, легко высказываюсь, он, приходя ко мне, сидел молча по нескольку часов в ожидании, что это мне надоест, что я выскажу мое мнение о его просьбах; таким образом, он поймает меня на словах и {если не успеет в том, чтобы я вполне с ним согласился, то, по крайней мере}, хотя частью удовлетворю его просьбе. Своим молчанием он мне сильно надоедал, но нет сомнения, что он посредством его много выигрывал; я не умел ему подражать в молчании.

Занятия мои по шоссейным работам отнимали у меня все время; оба дистанционные офицера были также очень заняты приемом материалов и наблюдением за работами, что тогда, по неимению казенных десятников и при ведении сложной отчетности, было затруднительно. Авдеев вследствие этого подал мне рапорт, в котором признавал себя неспособным к занимаемой им должности и просил от нее уволить. Рапорт его был написан очень складно и вообще хорошо. С трудом убедил я Авдеева остаться в его должности, сказав ему, что кто так хорошо пишет, тот сумеет справиться и с более трудной должностью. Я тогда ошибся; Авдеев не довольно серьезно занимался порученным ему делом; он был впоследствии обманут поставщиками щебня {на его дистанции}, за что поплатился своим состоянием.

В то время когда Авдеев подавал мне вышеупомянутый рапорт, его между прочим беспокоила одна насыпь, которую он производил из песка и которая постоянно опускалась. Местность, по которой пролегала вверенная мне часть шоссе, состояла частью из сыпучего песка, а частью из иловато-глинистой земли. Камень, выставленный на последней для разбивки его в щебень, утопал в ней на значительную глубину, {а потому понятно было, что берега маленькой Черной речки, имеющие иловатую почву, не выдерживали насыпи, но насыпь на дистанции Авдеева садилась на возвышенной местности}. Я объяснял это тем, что верхний твердый слой почвы был невелик, а под ним был разжиженный грунт, который, не выдерживая производимых, хотя и не высоких насыпей, сжимался.

Дабы не замедлить окончания работ, я решился в обоих этих местах прекратить производство земляной насыпи, а построить в наступающую зиму простые деревянные мосты, на первом длиной 40, а на втором длиной 50 сажен; этот последний мост предполагался на совершенно сухом и возвышенном месте. Забивавшиеся под этот мост сваи шли сначала очень медленно, но впоследствии значительно опускались от одного удара бабы ручного копра и только на большой глубине снова вбивались медленно, так что на сваи потребовалось употребить очень длинные бревна, что оправдывало мое предположение о том, что в этом месте только верхний слой земли был твердый, но что на некоторой глубине грунт был разжиженный. Конечно, можно было в этом убедиться предварительной зондировкой, но тогда при производстве весьма значительных земляных работ не было в наличности ни одного бура. По существующим преданиям на местности, по которой проходило шоссе в Нижегородской губернии в XVI столетии, было много озер с рыбными ловлями, принадлежавшими Нижегородскому Печерскому монастырю. Озера эти, затягиваясь илом, постепенно исчезали. Окрестные жители утверждают, что и в настоящее время случаются на означенной местности провалы земли вместе с растущими на ней мелкими деревьями.

Понятно, что земля в этой местности не могла приносить почти никакого дохода и потому стоила дешево, но нашлись два помещика, предъявившие безобразные требования, и именно весьма бедный помещик д. Орловки, где была первая почтовая станция от Нижнего, отставной коллежский асессор Кузнецовн, и один из богатейших помещиков в России действительный тайный советник (впоследствии 1-го класса) князь Сергей Михайлович Голицын{126}, которому принадлежала деревушка на шоссе между Нижним и ст. Орловкой.

Кузнецов, которому еще не было уплачено за отошедшую от него под шоссе землю, явился ко мне с просьбой об уплате за нее по весьма высокой цене. Когда он вошел ко мне, я пригласил его сесть, на что он мне отвечал: «Я и постою-с», и стоя продолжал излагать свои требования. Я ему доказал их несправедливость, и он окончательно остался доволен той суммой, которую ему назначила оценочная комиссия и которая была действительно достаточна.

Князь Голицын, жалуясь Клейнмихелю, что я при производстве работ по шоссе беру для этого с его дач песок, причем повреждаю и уничтожаю деревья, просил об уплате весьма значительной суммы за песок и за поврежденные и уничтоженные деревья. Часть земли, принадлежавшей Голицыну, ближайшая к Нижнему, состояла из иловатого болотистого грунта; часть же ближайшая к ст. Орловке – из сыпучего песка, образовавшего в некоторых местах бугры, на которых рос мелкий и дрянной лес. Из этих бугров я для возвышения полотна шоссе брал песок, не трогая деревьев, но при возке песку несколько деревьев было повреждено.

Дворянство Нижегородской губернии при проведении шоссе по этой губернии постановило уступать бесплатно потребные для шоссе камень и песок, находящиеся около линии шоссе. Вследствие этого постановления требование Голицына {об уплате за сыпучий песок с его земли} было отклонено. Что же касается до деревьев, то так как они оставались все на местах и не стоили даже перевозки, то я просил, чтобы местная полиция сделала дознание о количестве поврежденных деревьев и назначила бы им цену. Хотя она и была определена выше действительной стоимости поврежденных деревьев, но состояла из нескольких рублей, от получения которых Голицын отказался. Удивительно, что он ничего не просил за проведение значительного количества канав в той части принадлежащей ему земли, которая состояла из болотистой почвы. Эти канавы были прорыты для осушения шоссейного полотна, но вместе с тем они осушили и его землю, на которой образовались доходные луга, так что Голицын с того времени начал получать доход с крестьян, поселенных на этой земле, тогда как прежде почти ничего не получал с них.

Кунавино, в котором мы жили, в ярмарочное время наполняется гостиницами и приютами терпимости, в которых по ночам шум и гам не перестают ни на минуту. Вследствие этого перед наступлением ярмарки мы переехали в Нижний, на улицу, называемую Нижним базаром, чтобы быть ближе к шоссе, в двухэтажный каменный дом Поросенкова{127}, рядом с церковью, которой название я забыл. Этот дом я нанял на год, так как порученное мне исправление шоссе не могло быть окончено ранее года.

В июле получено было известие об опасной болезни моего тестя, жившего в своем имении. Его хотели перевезти в Нижний, но он мог доехать только до с. Боры, расположенного на левом берегу р. Волги против Нижнего, где он, спустя несколько дней по приезде, скончался 18 июля. Он похоронен в Нижнем, в девичьем монастыре. 31 июля скончалась в Москве моя мать, похороненная в Симоновом монастыре. Около того же времени я получил известие, что брат мой Николай{128}, бывший в экспедиции против горцев на Кавказе, ранен. Читатель поймет {без дальнейших моих объяснений}, в каком был я тогда расположении духа.

Нижний посад (рынок) в Нижнем Новгороде

С картины П. П. Верещагина. 1872. Государственная Третьяковская галерея. Вправо от Ивановской башни Новгородского кремля идет Ивановский съезд и Рождественская ул., где в доме № 31 с 1846 по 1848 г. жил А. И. Дельвиг. На доме имеется памятная доска

Имения моего тестя, состоявшие из 2500 крестьян в Макарьевском и 700 крестьян в Арзамасском и Ардатовском (Нижегородской губернии) уездах, были заложены в Московском опекунском совете по 80 pуб. сер. за душу, а так как он {последние годы} не платил процентов {по своим займам в означенном совете}, то долг с {накопившимися} недоимками превышал на каждую ревизскую душу 100 руб. Сверх того, тесть мой оставил довольно значительные долги частным лицам. Опекунский совет полагал приступить к продаже имений тестя, при которой, за вычетом долга совету, едва ли достало бы суммы на уплату частных долгов, а затем мои четверо шурьев и свояченица остались бы без куска хлеба.

Я и старшие мои шурья Василий и Валерий{129}, а равно свояк мой граф [Николай Сергеевич] Толстой искали средств отклонить продажу имения тестя и находили нужным немедля пригласить к ним опекуна. Мы обращались к разным лицам, и между прочими к губернскому предводителю дворянства Сергею Васильевичу Шереметеву{130}, принимавшему, по-видимому, участие в Левашовых, и к Сергачскому уездному предводителю дворянства Приклонскому{131}, который был дружен с покойным тестем, но никто не согласился взять на себя эту обузу.

По неотступной просьбе жены моей, двух ее старших братьев и сестры [Лидии Николаевны Левашовой (Толстой)] и мужа последней я, потеряв надежду приискать опекуна, согласился принять на себя эту тяжелую обязанность. Всего важнее было освободить имение от продажи в опекунском совете; я описал положение дела Клейнмихелю, прося его ходатайствовать о присоединении накопившейся по займам недоимки к капитальному долгу, с тем чтобы ее уплачивать постепенно каждый год наравне с капитальным долгом, через что ежегодный платеж в совет, по причине недавнего срока займа, не многим увеличивался. Эта льгота могла быть допущена только с Высочайшего соизволения. Клейнмихель передал мою просьбу председателю Московского опекунского совета князю Сергею Михайловичу Голицыну при письме, в котором Клейнмихель сообщал, что он принимает самое живое участие во мне. С Голицыным в это время велось вышеописанное дело о песке и поврежденных деревьях, и потому он не был ко мне расположен, но исходатайствовал означенное Высочайшее соизволение по нежеланию отказывать в просьбе временщику и по расположению к означенному делу заранее запрошенных младших чинов опекунского совета, в особенности экспедитора Александра Александровича Ефремован, человека очень толкового и большого мастера придавать всякому делу то направление, которое ему было желательно.

В то же время M. Н. Муравьев по моей просьбе приказал назначить в 1845 г. межевого инженера для внутреннего размежевания земель в имениях наследников Левашова и моей жены; моей целью было отмежевать к населенным имениям земли по 6 десятин на каждую ревизскую душу, так чтобы при перезалоге этих имений в Московском опекунском совете при них имелась 6-десятинная на душу пропорция, а остальная земля оставалась бы в залоге С. В. Абазы по винным откупам. {Я выше упоминал о важности этого дела и о хлопотах, которые оно повлекло на меня. Управляющим имения я оставил того же купца Пономарева.}

По смерти тестя осталось писанное его рукой завещание, никем не засвидетельствованное, в котором он распределил между сыновьями свое имение, за исключением 560 крестьян; последним он не дал никакого назначения; свояченице моей в завещании ничего не назначалось (жена моя была уже отделена), а потому я и шурья мои положили исполнить завещание буквально, а не упомянутые в нем 560 душ крестьян назначить их сестре Толстой, которая таким образом получила 500 крестьянами менее, чем жена моя, а потому, по моему настоянию, шурья дали подписку, что при первой возможности они выдадут своей сестре Толстой 20 000 руб., оценивая каждую ревизскую душу по 120 руб. сер. (цена для тех имений высокая), а за исключением 80 руб. долга опекунскому совету по 40 руб. за душу, – и что до уплаты 20 000 руб. будут ей платить с них проценты. Я сделал это в виду того, что H. В. Левашов всегда говорил, что он разделит сыновей и дочерей поровну и что Толстая уже имела дочь; шурья же мои были тогда все холостые. Упомянутая подписка была дана старшими моими шурьями не без затруднений и только угождение мне. Далее будет видно, как Толстой отплатил мне. Его жена, в сущности, получала более моей, потому что на нее не легло никакого долга, кроме капитального долга опекунскому совету; тогда как на долю жены моей, сверх такового же долга, досталась уплата недоимки по совету, {как объяснено в IV главе «Моих воспоминаний»}, простиравшейся 7000 pуб., и уплата частного долга в 3000 руб., {о котором я буду еще говорить, описывая 1862 г.}.

В сентябре месяце я получил приказание Клейнмихеля встретить его в Москве. Я не нашел там сестры моей, которая после смерти матери поехала со своими дочерями на богомолье в Киев. В день приезда в Москву я обедал в Английском клубе, где встретил дядю моего Александра Волконского. Он мне рассказал, что брат его князь Дмитрий{132} делал ни с чем не сообразные распоряжения в принадлежащей ему половине с. Студенца и казался готовым совсем сойти с ума; только известие о смерти моей матери, которую он любил и уважал, так поразило его, что он пришел в себя. Между тем упомянутые безобразные распоряжения дяди Дмитрия не остались без последствий; его крестьяне были недовольны ими и его развратничеством с крестьянками; два крестьянина подстерегли его, когда он ехал осматривать полевые работы на беговых дрожках[13], и сильно избили, переломив здоровую ногу {(я говорил уже, что он был хромой)}. Эти побои заставили его несколько месяцев пролежать в постели с перевязанной {изломанной} ногой, он не имел возможности даже повернуться, так как изломанная нога лежала на ремне, привешенном к потолку комнаты.

По приезде Клейнмихеля в Москву он мне ни слова не сказал о моей неудаче исполнить его желание по перестройке шоссе к открытию Нижегородской ярмарки в 1844 г., а также и о цели, с которою он меня вызвал в Москву, где продержал очень долго, разъезжая из Москвы в разные стороны для осмотров шоссе и приказывая мне при каждой из этих поездок ожидать его возвращения в Москву. Он меня отпустил в Нижний только в день своего отъезда {из Москвы} в Петербург. Клейнмихель пригласил меня каждый день у него обедать и проводить вечера. Он дозволил мне не приходить к обеду только по средам и субботам, так как в эти дни были обеды {(table dʼhôte)} в Английском клубе, который он называл московским государственным советом и в эти дни вечером спрашивал у меня:

– О чем сегодня рассуждали в вашем государственном совете?

Клейнмихель остановился в Москве на Тверской в доме свиты Его Величества генерал-майора князя Белосельского{133}, который состоял тогда начальником полицейского управления по работам железной дороги между столицами.

{Я уже упоминал, что} в 1843 г. начальником IV (Московского) округа путей сообщения назначен был генерал-майор [Михаил Николаевич] Бугайский, бывший тогда в большой милости у Клейнмихеля, но эта милость продолжалась недолго; в 1844 г. Бугайский вышел в отставку. Трофимович, {о котором я также упоминал по случаю необычайного расхваления им лица и голоса Клейнмихеля}, был произведен в 1843 г. в генерал-майоры и назначен начальником V (Ярославского) округа путей сообщения, а по выходе Бугайского в отставку начальником IV округа. Трофимович продолжал необычайным образом льстить Клейнмихелю, который, несмотря на свой ум, казался этим доволен. Впоследствии Трофимович надоел Клейнмихелю, который сделал из него шута, а когда и это надоело, заставил его выйти в отставку. Трофимович был богат, но чрезвычайно скуп; подчиненные не любили его за неприятное с ними обращение. Он, не понимая дела, за всякую безделицу, а иногда и без всякого повода чрезвычайно долго и неучтиво делал выговоры подчиненным ему инженерам.

Анекдотов про Трофимовича можно было бы рассказать бездну; {ограничусь лишь следующими}. В бытность его начальником округа в Ярославле он, оставив свое семейство в Петербурге, никогда не обедал дома и не держал лошадей. В те дни, когда никто из городских жителей не приглашал его к обеду, он объявлял одному из подчиненных, что будет обедать у него; после обеда он садился играть в карты и требовал, чтобы никто из подчиненных не смел уезжать прежде его. Разъезжал он на лошадях своего адъютанта, которых совсем замучил. Когда он долго засиживался за картами, подчиненные решались разъезжаться ранее его. Оказалось, что он засиживался за картами в те дни, когда лошади его адъютанта были больны, и он в эти дни в зимнее время приказывал нескольким солдатам путей сообщения отвозить его из гостей домой в длинных салазках, в которые он ложился, закрыв лицо воротником шубы. Таким образом он обходился без найма извозчиков и этим сберегал несколько копеек. Он в эти дни выжидал ухода всех своих подчиненных, не желая, чтобы они видели этот способ перевозки его особы. В бытность начальником округа в Москве Трофимович при осмотрах шоссе останавливался для обедов, ужинов и ночлегов у своих подчиненных и требовал, чтобы ему подавали хорошие кушанья и доставляли комфорт {не только от подчиненных, но и от их жен}; однажды ему показалось, что поданное у одного дистанционного начальника вино не довольно хорошо, и он напал своим визгливым голосом на жену подчиненного.

По его мнению, это было ее обязанностью, {зная о его приезде}, позаботиться о приготовлении хорошего вина, причем он наговорил ей кучу неприятностей. Один из инженеров просил его быть крестным отцом новорожденного ребенка этого инженера. Жена последнего в ночь перед крестинами заболела; муж, отыскивая ночью лекаря, расшиб руку и принял Трофимовича в сюртуке с разрезанным рукавом на ушибленной руке. {Несмотря на объяснение инженера о причине, по которой он встречает Трофимовича не в мундире, последний} рассердился, раскричался так, что перепугал родильницу и уехал, не окрестив ребенка.

Клейнмихель на другой день своего приезда в Москву пригласил человек десять инженеров, в том числе и Трофимовича, к обеду в 4 часа пополудни, а мне приказал приехать несколько ранее. Когда он минут за пять до 4 часов услыхал, что в приемной комнате собрались приглашенные, он с недовольным видом спросил меня, зачем они так рано приехали. Я отвечал, что недостает нескольких минут до 4 часов. Клейнмихель постоянно возил с собой по нескольку превосходных часов, которые шли очень верно. Посмотрев на одни из них, он мне сказал, что еще нет половины четвертого, на это я ему отвечал, что в Москве часы идут около получаса вперед против часов в Петербурге, {не объясняя причины, что находил совершенно напрасным для человека, не получившего никакого образования}. Клейнмихель по этому случаю разругал московских часовщиков и приказал подавать обедать. За обедом сидел, между прочим, ездивший с ним во все путешествия доктор Фейхтнер{134} (впоследствии член Медицинского совета). Клейнмихель обратился к нему с рассказом о том, что московские часы идут получасом вперед против петербургских, и снова обругал московских часовщиков. Фейхтнер, который должен был бы знать лучше меня, что бесполезно объяснять Клейнмихелю причину разницы времени в двух столицах, начал, однако же, объяснять ее, причем употребил слово «меридиан». Клейнмихель спросил, что это за штука, и, получив объяснение, сказал, что это все пустяки, что никаких таких кругов, проведенных на земле, нет, а что это все выдумки инженеров, от которых и Фейхтнер успел заразиться.

По вечерам чаще всего бывали у Клейнмихеля: двоюродный брат его первой жены [Варвары Александровны Кокошкиной] действительный статский советник Зубовн, человек небольшого ума, и Александр Александрович Вонлярлярский. Клейнмихель очень благоволил к последнему и советовал мне сблизиться с ним, как с человеком весьма умным. С Вонлярлярским был заключен контракт на постройку шоссе от Малоярославца до Бобруйска на протяжении 500 вер. за 5 100 000 руб., и в августе уже начаты работы.

Образец почерка автора. Слова «что это все пустяки, что…»

Постройка эта была дана Вонлярлярскому в угождение В. А. Нелидовой, без торгов и без смет. Для определения же цены постройки был вызван в Петербург инженер подполковник H. М. Никитин, {о котором я упоминал во II главе «Моих воспоминаний»}, находившийся постоянно при {столь долго производившихся} изысканиях для составления проекта по устройству шоссе между означенными пунктами. От Никитина потребовали немедленного определения стоимости означенного шоссе; он, по совершенному незнанию дела {и желанию исполнить требование Клейнмихеля}, представил безобразное исчисление стоимости шоссе, которое было принято основанием при заключении контракта с Вонлярлярским, {хотя не было поверено не только в Департаменте для рассмотрения проектов и смет, но нигде и никем}. Для доказательства безобразия этого исчисления ограничусь следующим. На 500-верстном протяжении шоссе, идущего большею частью по низменной местности, предположено было всего 18 мостов длиною не более 10 саж. (все мосты назначались деревянные), тогда как приходится на подобной местности круглым числом по одному на версту. Цена за каждую погонную сажень моста в расценочной ведомости, приложенной к контракту, определена в 396 руб. {сер.}. Эта цена с лишком в 6 раз более действительной; {впоследствии я объясню, откуда она произошла}. Цена погонной сажени мостов длиннее 10 саж. через реки и везде, где таковые потребуются более сложной конструкции, назначена по контракту в два раза более, чем за погонную сажень мостов простой конструкции; все прочее в том же роде. Клейнмихель хвастался заключением этого контракта и вперед был уверен, что работы будут произведены Вонлярлярским успешно и превосходно.

Впоследствии я узнал, что Клейнмихель вызвал меня в Москву и желал моего сближения с Вонлярлярским с целью назначить меня управляющим работами по постройке шоссе от Малоярославца до Боб руйска. Мы часто говорили с Вонлярлярским о принятом им на себя подряде, и он из моих разговоров мог заключить, что я буду всеми законными мерами сберегать казенный интерес, а это, {как увидит читатель из дальнейшего рассказа}, вовсе не было в его видах, и потому он упросил Клейнмихеля назначить управляющим работами шоссе начальника IV отделения XI округа путей сообщения, подполковника [Николая Михайловича] Никитина, составлявшего предварительный расчет для определения контрактной стоимости шоссе и уже заведовавшего только что начатыми работами. Я {же, вследствие этого}, был отпущен Клейнмихелем в Нижний без всякого объяснения, зачем он вызывал меня в Москву и так долго в ней продержал. И так я счастливо отделался от поручения, которое могло бы вовлечь меня в величайшие неприятности. Никитин понял свою роль официального наблюдателя за делом, которое вполне было отдано Вонлярлярскому; он и подчиненные ему инженеры воспользовались выгодами своего положения, предоставляя Вонлярлярскому работать по его усмотрению и еще увеличивать сумму и без того значительной контрактной стоимости подряда; они за это получали с него большие деньги; для них всякого рода швыряние деньгами сделалось тогда нипочем; рассказывали, что они, моясь в бане, поддавали вместо воды шампанским. Все это не могло, хотя частью, не быть известно Клейнмихелю, но он молчал. В это же время Вонлярлярский, человек с небольшим состоянием, начал жить до того роскошно и бросать деньги, что очень скоро заслужил название Монте-Кристо; между прочим, он строил большой дом в Петербурге у Николаевского моста. Эта роскошная жизнь Вонлярлярского должна же была дать понять Клейнмихелю, что он отдал устройство шоссе от Малоярославца до Бобруйска за слишком высокую цену, но он, из угождения В. А. Нелидовой, допустил выдать Вонлярлярскому сверх контрактной суммы еще около 4 миллионов руб. и, только поссорившись с ними, прекратил в конце 1851 года дальнейшую выдачу миллионов, {о чем будет объяснено в своем месте.

Клейнмихель не только не наблюдал, чтобы на шоссе не было употреблено более сумм, определенных по контракту на его устройство, но своими распоряжениями об отпуске сверхконтрактных сумм без представления оправдательных на такой отпуск документов и своими похвалами производящихся работ поощрял отпуск нескольких миллионов рублей, выданных Вонлярлярскому сверх контракта. Так}, в приказе от 2 ноября 1846 г. он, описав подробно местность, по которой проходит означенное шоссе, и работы, произведенные на нем в продолжение двух лет, из {какового} описания должно было заключить, что работы будут окончены никак не позже 1848 г., тогда как они продолжались еще в 1852 г., присовокупляет {следующее}:

Осмотрев работы, я нашел их в отличном состоянии; работы значительны и все могут служить примером; я не имел случая сделать ни одного замечания не в пользу этого сооружения. Итак, я вполне доволен и успехом, и самою работою.

Исправляющему должность начальника XI округа инженер-полковнику [Павлу Филипповичу] Четверикову{135} искренно благодарен за все его распоряжения и наблюдения по устройству этого шоссе. Также в особенности признателен управляющему работами начальнику IV отделения сего округа инженер-подполковнику [Николаю Михайловичу] Никитину и всем г. г. офицерам, при работах находящимся. Остается докончить работы, как они начаты; я убежден в непременном сего исполнении. 1-го октября 1848 г. шоссе это должно быть к проезду открыто, и тогда весь путь от Москвы до Брест-Литовска, на протяжении 990 верст, будет шоссированный.

Шоссе от Брест-Литовска до Бобруйска уже открыто, приказ мой № 202.

Отдавая полную справедливость инженерам, я обязываюсь сказать здесь и об отставном поручике Вонлярлярском, принявшем на себя устройство этого шоссе. Успех работ, тщательное их производство и отделка, принадлежат и ему и суть последствия всех его распоряжений, всегда благоразумных, всегда добросовестных, всегда в видах пользы казны предпринимаемых.

{Любопытно сопоставить последние приведенные слова этого приказа о всех его (т. е. Вонлярлярского) распоряжениях, «всегда благоразумных, всегда добросовестных, всегда в видах пользы казны предпринимаемых», с тем, что говорил и писал Клейнмихель в конце 1851 и в 1852 г., когда он, после выдачи Вонлярлярскому около 4 миллионов рублей сверх суммы, определенной по контракту на постройку шоссе, хотел остановить дальнейшую выдачу, о чем будет мною изложено в своем месте. Но тогда Клейнмихель был в дурных отношениях с Нелидовой и Вонлярлярским; он в казенных делах постоянно зависел от своих отношений к разным личностям}.

В декабре должны были происходить дворянские выборы в Нижегородской губернии, на которых я хотел участвовать как уполномоченный жены моей по ее Макарьевскому имению. Чтобы не переписываться с эстляндским дворянским собранием, {где я был записан потомком древнего рода, это могло затянуться надолго}, я записался по моему чину в 3-ю часть дворянской родословной книги Нижегородской губернии. Дворянские выборы нигде не имели значения, а всего менее в Нижегородской губернии, где на них собиралось не более 80 дворян с правом на сто голосов, тогда как в некоторых уездах других губерний было более 80 дворян в одном уезде. Это малое число дворян на выборах происходило от того, что в Нижегородской губернии было много значительных имений, владельцы которых, состоя на государственной службе, не приезжали на выборы; на них не приезжали и многие помещики со средним состоянием, жившие в своих имениях, потому что они, при сумасбродном управлении губернией Бутурлиным, по опыту узнали, что эти выборы ни к чему не ведут. Выбранные ими лица удалялись и отдавались под суд по произволу губернатора и им заменялись теми, кто ему и его подчиненным были угодны. Таким образом, на нижегородские дворянские выборы большей частью приезжали только те дворяне, которые служили уже по выборам или желали поступить в разные должности, выбор в которые был предоставлен дворянству.

Губернский предводитель дворянства, Сергей Васильевич Шереметев, уже имел несколько столкновений с военным губернатором князем Урусовым и решительно отказался от выбора в ту же должность на следующее трехлетие. Hа его место был выбран единогласно белыми шарами брат его Николай Васильевич Шереметев{136}, благороднейший и добрейший человек, {нисколько не похожий на своего брата}. Дворяне не любили Сергея Васильевича Шереметева, который обращался с ними, как начальник, редко бывал в Нижнем, где не только не давал балов, но весьма немногих приглашал к обеду. {Сверх того, знали, что он в своем имении ведет жизнь владетельного азиатского хана}, но все же сожалели о его выходе из губернских предводителей. К подобному и еще худшему обращению они привыкли при прежнем губернском предводителе дворянства, князе Егоре Александровиче Грузинском{137}, который в своем имении жил действительно как хан среднеазиатских государств и наводил страх на всех соседей. Дворяне видели в С. В. Шереметеве защитника против губернатора и полицейских властей и опасались, что брат его, по доброте своей, не будет в состоянии их защищать против притязаний означенных властей. Зная С. В. Шереметева за человека самостоятельного, я был очень удивлен тем, что он подходил к некоторым дворянам и, между прочим, ко мне, говоря, кого не следует выбирать, потому что губернатор этого не желает. На выраженное мною удивление, что Шереметев хлопочет о выборе людей, угодных губернатору, он отвечал:

– Ведь выбираемым придется служить не у вас, а у губернатора, от которого будет зависеть их участь.

Скажу теперь, кстати, о столкновении, которое я имел с Шереметевым в начале зимы 1845 г. Я уже говорил выше, что для нижнего слоя перестраиваемого мною шоссе необходимо было поставить известковый щебень. Поверенный подрядчика роздал эту поставку местным жителям левого берега р. Оки, где находились ломки известкового камня и, между прочим, поверенному Шереметева, крестьянину Кукинун, который, пользуясь важным значением своего барина, выставлял камень дурного качества и не полной меры. Поверенный подрядчика забраковал его, на что Шереметев письменно жаловался мне и везде ругал подрядчика. Исследовав это дело, я писал Шереметеву, что подрядчик прав; этим кончились наши пререкания, без дальнейших между нами неудовольствий. Дурной камень был заменен лучшим, а не полномерные сажени хорошего камня пополнены, {но Шереметев, конечно полагавший, что шоссе, в угоду ему, может быть частью построено и из камня не вполне доброкачественного, продолжал повсюду свои ругательства против подрядчика за делаемые будто бы им притеснения. Поверенный же Шереметева Кукин был большой плут, и вот как он попал в поверенные своего барина. Я уже говорил, что Шереметев расправлялся в своих значительных имениях по-азиатски, между прочим, крестьян, провинившихся и даже преступников, он не подвергал установленному правительством суду, а лишал их принадлежащих им изб и обрабатываемых ими полей и помещал в составленную им в своем имении исправительную команду, которая, под строгим наблюдением назначенных им крестьян, должна была производить все работы в имениях по его указанию. Жизнь попавших в эту команду была самая тягостная. В этой команде Шереметев замечал людей наиболее способных, выдерживал их в ней известный срок, делал из них поверенных, приказчиков и т. п. должностных лиц. Таким образом Кукин из преступников, содержавшихся в исправительной команде, попал в поверенные по делам своего богатого и знатного барина}.

В зиму 1844/45 г. полагалось устроить все мосты на исправляемом мною участке шоссе. Находя выгодным для казны допустить конкуренцию между желающими принять на себя эту работу, я испросил разрешение Клейнмихеля произвести торги, на устройство мостов и установку шоссейных надолбов, в Нижегородской казенной палате. Это было поводом моего знакомства с председателем палаты Борисом Ефимовичем Прутченко, который с первого же знакомства показался мне умным человеком и по образованию стоящим выше большего числа нижегородских чиновников, {знакомых мне уже более года. Прутченко вскоре отдал мне визит и звал на бал}; у него была дочь Александра, девица лет 17, и к нему приехала гостить старшая его дочь Елизавета{138}, вышедшая незадолго перед тем замуж за флигель-адъютанта полковника Сергея Францевича фон Брина{139} (впоследствии генерал-лейтенанта в отставке).

{Незадолго перед визитом Прутченко} приехали ко мне на зиму: из Москвы – сестра моя с двумя малолетними дочерьми и с Кавказа брат мой{140}. {Они поселились в нижнем этаже нанимаемого мною дома. Прутченко, конечно, пригласил на бал и жену мою, сестру и брата, но первые две не ездили на балы; я же с братом явился на приглашение Прутченко.} Брат вскоре начал часто[14] бывать у него; я также любил беседовать с умным стариком; я и брат часто перед обедом хаживали к Прутченко с Нижнего базара в занимаемый им казенный дом на Покровке, по бульвару, расположенному по горе вокруг кремлевских стен, откуда и в зимнее время вид очень живописен.

Брату нравилась младшая дочь Прутченко, и он готов был ей сделать предложение {о женитьбе}, но он мне об этом ничего не говорил. Имея некоторые сведения о невыносимо дурном характере Александры Прутченко, я, провожая брата в марте при отъезде его на Кавказ, сделал ему замечание, что жена с таким характером хуже всего на свете и лучше остаться независимым холостяком. Он мне отвечал, что рассказы про Александру Прутченко обыкновенные сплетни губернских городов, {а так как я женился, так и он хочет испробовать положение женатого человека}. В одно время с братом уехала от нас и сестра с ее дочерьми.

Сестра передала мне сундук нашей матери с ее бумагами. {По рассмотрении его вместе с братом} мы нашли в нем несколько заемных писем, сохранных и других расписок и билетов польской лотереи, {вообще} на сумму, превосходившую ту, за которую наша мать продала свое имение моему дяде, князю Дмитрию Волконскому, {о чем я упоминал в I главе «Моих воспоминаний»}. Мать наша своей бережливостью и расчетливостью сумела сохранить свой весьма ничтожный капитал, хотя должна была тратиться на своих детей и во время их воспитания, и по выходе моем и братьев моих из учебных заведений, по причине ничтожности получаемого нами тогда содержания. Из подробно веденных ею записок мы увидали, с каким трудом она сохранила свое достояние. Несмотря, однако же, на то, что сама была бедна, она постоянно имела особо отложенную сумму для бедных, и когда ей нужно было почему-либо взять из нее сколько-нибудь денег, то она их возвращала обратно в эту сумму с прибавлением 10 %. {Таким способом она очень много помогала бедным. На ней оправдывались слова: «Рука дающего никогда не оскудевает».} В сундуке матери мы нашли несколько старых золотых и серебряных монет, {которые и до сего времени сохраняются. В нем же было} и никем не свидетельствованное завещание, которым она, предоставляя свой капитал поровну мне и брату, обязывала раздать разные суммы всем бедным нашим родным, не забыв никого даже из своих двоюродных племянников и племянниц, и довольно значительные суммы бедным и в Симонов монастырь. Вместе с тем, на случай выигрыша лотерейных билетов, она распределила раздачу его разным бедным родным и знакомым. Я и брат разделили поровну и исполнили все возложенные на нас обязательства. Лотерейные билеты ничего не выиграли; по нескольким расписками мы не получили денег и, между прочим, довольно большую сумму с Софьи Ивановны Жуковой{141}, в имении которой, с. Рожественском, я был в 1826 г., {о чем мною упомянуто в I главе «Моих воспоминаний».

Я не буду описывать здесь обедов, балов, танцевальных и других вечеров, дававшихся в Нижнем губернатором и разными старшими должностными лицами, на которых я бывал с братом. Я играл в карты и по обыкновению большею частью проигрывал; брат танцевал и своею красивою наружностью и ловкостью обращал на себя общее внимание. Впрочем, я познакомлю читателя с нижегородским обществом при описании проведенных мною в нем зим с 1845 по 1848 г.}

Время, в которое у нас гостили сестра [Александра Ивановна Волконская] и брат [Николай Иванович Дельвиг] в зиму 1844/45 г., было для меня весьма приятно. Жена моя еще более подружилась с сестрою и полюбила ее дочерей и моего брата. Старшая из дочерей сестры, Валентина, 8 лет, бывшая под особым наблюдением моей покойной матери, была самого кроткого нрава и очень со всеми приветлива; младшая же, Эмилия, 5 лет, хотя была очень добрая девочка, но порезвее и выказывала некоторую самостоятельность, которую в ребенке принимали за упрямство. {Вследствие этого моя жена прозвала Валентину «благоразумной девочкой», а своей крестнице и соименнице делала строгие замечания.} Относительно брата моего, меня страшила его беспечность и лень, которые были у него врожденные, но сильно развились вследствие рода его службы. В то время бóльшая часть офицеров Генерального штаба, причисленных к корпусным штабам, и даже дивизионные квартирмейстеры, ничего не делали; последние редко находились при своих дивизиях. Они заметны были в городах, в которых были расположены корпусные штабы, своим относительным высшим образованием, блестящим мундиром, а некоторые и своею ловкостью в обществе. Но этим ограничивались их преимущества; немногие из них продолжали свое образование серьезным чтением. Впоследствии брат мой много читал, но в описываемую мною эпоху он довольствовался тем, что блистал в обществе. Он до того обленился, что ему скучно было взяться за перо для подписи своей фамилии. В Нижнем он получал с Кавказа жалованье и другие деньги, выдававшиеся офицерам Генерального штаба во время экспедиций против горцев, которых он почему-то не успел получить на Кавказе. При присылке ему денег доставлялись из штаба совершенно готовые расписки в получении денег и рапорты, при которых они должны быть представлены. Оставалось на расписках и рапортах брату написать свою фамилию, но он и этим тяготился, так что означенные бумаги лежали по нескольку недель неподписанными на моем письменном столе, на котором я работал по нескольку часов ежедневно. {Невольно явилось сравнение между занятиями, которые требовались от инженеров путей сообщения и от офицеров центрального штаба, тогда как награды по службе сыпались последним, а первые редко их получали и вообще весьма медленно подвигались вперед по службе.}

Нижний был тогда городом, в котором взятки брались почти всеми, без всяких церемоний. Если купцы и другие обыватели не находили нужным к кому-либо из властей приносить по большим праздникам в подарок деньги, то приносили фрукты, чай, кофе, рыбу, вино и т. п. По занимаемой мною должности я не был властью в Нижнем, но тем не менее нашли нужным и мне принести в праздник Рождества Христова разные съестные припасы и, между прочим, большого осетра. Я отказался их принять, и когда принесшие не хотели их брать обратно, то объявил, что выброшу все принесенное в окошко. Тогда только принесенное мне взяли обратно, и мне известно, что большого осетра понесли от меня к Прутченко, у которого я на другой день за обедом ел этого осетра и впоследствии смеялся над тем, что, не приняв даровой рыбы, я избавился от расхода делать обеды и, следовательно, был через это в выгоде. Мое поведение, как в этом случае, так и впоследствии, произвело сильное впечатление между обывателями в Нижнем.

Жена моя давно собирала серебряные пятачки в большой тир-лир[15], который был почти полон. В Светлое Христово Воскресение, вернувшись от заутрени, у которой были мы все и наши люди, мы нашли тир-лир сломанным и несколько пятачков рассыпанными на полу; бóльшая же их часть были украдены. Подозрение пало на сторожа из нижних чинов путей сообщения, бывшего при моей канцелярии и, как католика, не бывшего у заутрени, но сделанными допросами он не был обличен и украденные деньги не были найдены. Эта кража отбила охоту у моей жены собирать пятачки и прятать их в тир-лир.

В <продолжение> зимы 1844/45 г. продолжалась поставка каменных материалов для заведуемого мною участка шоссе и разбивка их в щебень; главная же работа состояла в устройстве новых мостов и надолбов, которых, по случаю возвышения полотна дороги, требовалось очень много. Наименьшая цена на торгах, состоявшихся в казенной палате, на производство этих работ была объявлена нижегородским купцом Василием Климовичем Мичуриным{142} и по данному мне полномочию от Клейнмихеля была немедля за ним утверждена, так что с января было приступлено к работам, производство которых я поручил состоявшему при мне подпоручику Глинскому. Мичурин поставлял очень хороший лесной материал и производил работы успешно; Глинский строго следил за его действиями. Зима 1844/45 г. была очень суровая, так что для забития свай под мосты необходимо было выкапывать ямы в мерзлой земле, глубиной от 3 до 4 аршин; {в эти ямы вставлялись забиваемые сваи; так глубоко промерз грунт местности, по которой проходит шоссе}. К весне все мосты были готовы; весною же были поставлены очень хорошо обтесанные из толстого леса надолбы и окрашены, а равно приступлено к рассыпке щебня и его укатке. Мичурину я также, по выше объясненному моему принципу, помогал в исполнении его подряда; он имел от подряда выгоды и с того времени начал богатеть.

В июне 1845 г. приехал в Нижний Клейнмихель. Я {уже говорил, что гражданская строительная часть была тогда в его ведении, и о том, сколько все его боялись. Я} его уподоблял холерной эпидемии, которую, при ее приближении и появлении, чрезмерно боятся, равно как по ее окончании все о ней забывают. Точно так же было и с приездом Клейнмихеля; в ожидании его красили дома, перемащивали мостовую и очищали улицы; во время его пребывания в городе все чего-то опасались, а по его отъезде о нем забывали и все приходило в прежний порядок или, лучше сказать, беспорядок. {Так и в этот приезд} Клейнмихеля: Нижний за несколько дней до его приезда был весь в движении; {по его приезде} губернатор встретил Клейнмихеля на крыльце отведенного ему дома на Нижнем базаре, почти напротив дома, который я занимал, и подал ему рапорт о благополучном состоянии губернии. На другой день представлялись ему не одни его подчиненные, а все губернские власти и даже отставные, живущие в городе или случайно бывшие в нем во время проезда Клейнмихеля. Он принимал всех очень величественно, делал разным властям очень обыкновенные вопросы, относившиеся до их служебных занятий, и удивлял их разнообразностью сведений, тогда как он ровно никаких не имел. При этом случалось ему неприличным образом бранить лиц, ему вовсе не подчиненных, которые почему-либо ему не нравились, и все терпели беспрекословно.

Клейнмихель осмотрел в Нижнем все казенные здания, и в том числе ярмарочный гостиный двор, везде делал замечания, бóльшей частью вкривь и вкось. В каменных лавках ярмарочного двора производились небольшие исправления весенних в нем повреждений под наблюдением инженер-подполковника Стремоухова, человека честного и аккуратного, но робкого и нерешительного. При свидетельствовании какого-либо здания или вообще произведенной работы от его внимания не ускользало малейшей безделицы, но как производитель работ он никуда не годился, не умея ни на чем настоять. Клейнмихель, подойдя к {вышеупомянутой} работе в ярмарочном дворе, обратил внимание на дурное качество выставленного подрядчиком кирпича; некоторые из кирпичей были так дурны, что при поднятии их отваливалась одна половинка. Один из таких кирпичей Клейнмихель взял в руку, и, когда отвалилась половина его, он взял другой кирпич, но когда и от этого отвалилась половина, то он, рассерженный донельзя, замахнулся оставшеюся в его руке половинкою, чтобы бросить ее в Стремоухова. Заметив это движение, я в один миг загородил собой последнего, около которого я стоял {во время приведенного разговора}. Клейнмихель, опустив руку с половинкою кирпича, спросил меня, что мне тут надо. Я отвечал, что кирпич в Нижнем изготовляется дурной до такой степени, что и сортировать его нечего, а следовало бы прекратить в Нижнем все работы из кирпича, пока последний не будет изготовляться прочным, но это невозможно и, во всяком случае, не зависит от Стремоухова. Клейнмихель приказал мне немедля осмотреть заводы, снабжающие кирпичом Нижний, и представить ему их описание, а впоследствии составить правила для всей империи об изготовлении кирпича и о наблюдении за его производством. Это было мною исполнено, и {вышеупомянутые} правила, по {сделании в них} некоторых изменений в высших учреждениях, были Высочайше утверждены.

В бытность Клейнмихеля в Нижнем приехал в этот город казанский военный губернатор генерал-адъютант, генерал от инфантерии Сергей Павлович Шипов{143}. Узнав о предположении Клейнмихеля быть в Нижнем, он проскакал 400 верст, чтобы представить проект устройства водопровода в г. Казани и ходатайствовать у Клейнмихеля о принятии участия в назначении Шипова сенатором. Шипов от слишком скорой езды между Казанью и Нижним, заболел, а потому Клейнмихель ездил <к нему> его навестить. Рассказывая о желании Шипова быть сенатором, Клейнмихель находил, что по чину, званию и долговременной службе Шипова желание его весьма умеренное и, конечно, будет исполнено. Проект водопровода в Казани позабыли отпустить с Шиповым, и было условлено между ним и Клейнмихелем, что он пришлет этот проект в Петербург, где я буду участвовать при его рассмотрении в Департаменте проектов и смет, и что немедля после рассмотрения проект будет возвращен Шипову. Осенью Шипов напоминал письмом к Клейнмихелю об его обещании скорейшего рассмотрения представленного им проекта водопровода, которого в Петербурге не получали. По исследовании оказалось, что действительно в рассыльной книге Казанской губернской строительной комиссии была расписка почтового чиновника в получении рапорта комиссии за тем номером, за которым значилось в оной представление проекта водопровода. Но на самом деле этого проекта никогда не существовало; расписка же в рассыльной книге объясняется тем, что в один день было послано из Казанской комиссии несколько пакетов, и чиновник расписался во всех вдруг, не заметив, что одного недостает. Эту штуку сделал член комиссии, инженер, подполковник Черниковн, который, по неумению составить надлежащий проект, надувал Шипова представлением ему только планов Казани, с указанием предполагаемого направления водопроводных труб. Таким образом, водопровод в Казани, где он крайне нужен, долго не устраивался. Черников был большой говорун и сумел приобрести большое влияние на Шипова не по одним делам строительной комиссии. Впоследствии он был переведен на службу на Кавказ, где состоял долго под судом. Шипов был вскоре назначен сенатором в Москву, где сделался известен своей добротой и обходительностью, а вместе с тем докучливым чтением своих проектов по устройству России вообще и разных государственных управлений, о чем он написал целые фолианты, часть которых была им доводима до сведения Государя, но бóльшая часть лежит под спудом в ожидании благоприятного времени для их представления, которого Шипов, как он мне говорил еще в 1872 г., все еще ждал.

A. С. [Александр Сергеевич] Цуриков{144}, {о котором я неоднократно упоминал в III главе «Моих воспоминаний»}, родственник жены Шипова, урожденной графини Комаровской, уверял, что последний, проезжая через Москву, после исправления министерской должности в Царстве Польском, в Казань, по случаю назначения его казанским военным губернатором, говорил, что он назначен губернатором «pour achever son èducation administrative[16]», а ему было тогда 50 лет от роду.

Клейнмихель на обратном проезде в Москву осматривал работы по почти оконченному {заведоваемому} мною участку шоссе, которое представлялось особенно хорошо, через отличного качества леса, {употребленного на поставленные на земляных насыпях} надолбы и перила на мостах. Хорошее качество камня и мелкая его разбивка в щебень обратили также внимание Клейнмихеля, и он неоднократно благодарил меня и производителей работ.

Для выезда Клейнмихеля из Нижнего был назначен такой час, что он не мог приехать в г. Вязники ранее позднего вечера, а между Нижним и Вязниками следовавшему с ним повару негде было приготовить обед. Вследствие этого я пригласил Клейнмихеля, состоящего при нем майора Серебрякова и офицеров, состоящих при шоссе, обедать в ст. Черноречье, в 40 верстах от Нижнего. Экипажи Клейнмихеля были отправлены из Нижнего по почтовому тракту, пролегавшему по правому берегу р. Оки. На Черноречской станции, в очень маленьком домике жил начальник шоссейной дистанции поручик Виноградов; накануне отъезда Клейнмихеля я послал в этот домик повара со всей провизией и необходимой посудой. Повар Федор, {о котором я уже упоминал в IV главе «Моих воспоминаний»}, приготовил прекрасный обед. Клейнмихель много ел и пил более обыкновенного, так что все время проезда {по остальным верстам моего участка шоссе} до границы Нижегородской губернии проспал. Он раз только, проснувшись, когда мы ехали по мосту через маленькую речку, спросил меня ее название; я отвечал, что это р. Сейм. Он вообразил, что это верховье той реки, которая протекает по Курской губернии; я сказал, что это другая. Вот образчик гидрографических сведений Клейнмихеля. Во время обеда он был очень весел, что придало много смелости в разговорах с ним моим подчиненным. Иногда эта смелость, по непривычке их обращаться с людьми, подобными Клейнмихелю, выходила из границ. Расскажу один из этих разговоров. В Черноречье бездна комаров, которые во время обеда, несмотря на принятые предосторожности, кусали руки Клейнмихеля. Он, шутя, сказал, что комары должны бы лучше кусать белые и пухлые руки его соседа за столом (т. е. мои), чем накидываться на его сухие руки. Узнав, что Виноградов живет в этом доме, он обратился к нему с вопросом, мешают ли комары ему спать по ночам. Виноградов отвечал, что последнюю ночь он, по милости комаров, почти не смыкал глаз. На это инженер капитан Городецкий заметил, что Виноградов не спал последнюю ночь, вероятно, в ожидании осмотра его работ сильно кусающимся комаром. Я ожидал бури со стороны Клейнмихеля, но он ограничился только замечанием, что он действительно такой комар, который если укусит, то этот укус не скоро пройдет.

Виноградов жил в этом домике с молодою женою. Отец{145} его находил приличным, чтобы хозяйка дома встретила у себя столь высокого гостя. Но обед был приготовлен на мой счет, и я, уверенный, что присутствие Виноградовой женировало[17] бы Клейнмихеля, не пригласил ее к обеду и устроил так, что она этот день провела в Нижнем. По отъезде Клейнмихеля я заметил, что отец Виноградова, {всегда относившийся ко мне с особенным уважением, как к начальнику его сына и к лицу, приближенному к столь высокому, по его понятиям, вельможе}, сделался ко мне холоднее. Я приписывал это тому, что его невестка не была мною приглашена к обеду в Черноречье, но оказалось, что этому была совсем другая причина. Ему не понравилось мое слишком фамильярное обхождение с Клейнмихелем, чего, конечно, не было; но уважение его ко мне с того времени уменьшилось. Ему было лет за 80; он делал с Суворовым поход 1799 г. и имел итальянский орден. Более 30 лет он прослужил смотрителем судоходства на разных пристанях и большую часть этих годов на Нижегородской пристани. Клейнмихель, в бытность свою в Нижнем в 1843 г., нашел, что ему такие старики на службе не нужны, и уволил его с ничтожной пенсией. Впрочем, он, во всяком случае, был бы вскоре уволен, так как по штатам Главного управления путей сообщения, утвержденным 2 июля 1843 г., все смотрители судоходства должны были назначаться из инженеров; мера эта повела только к тому, что инженеры на этих местах позабывали все, чему они учились, и привыкали не только ничего не делать, но и брать взятки за прописку накладных судов, проходящих мимо их пристаней. Виноградов, хотя и был недоволен отставкой, натянул мундир, чтобы представиться вельможе, и во время этого представления нашел, что я будто бы слишком фамильярно обхожусь с этим вельможею. Он был очень скуп; жил в двух комнатах и вел жизнь отшельническую. Я уже говорил выше, что смотрители судоходства получали в год всего содержания 400 руб. асс. (114 руб. 28 к. {сер.}) и что некоторые из них должны были тратить тысячи рублей на содержание канцелярии; к этому числу в особенности принадлежал смотритель Нижегородской пристани. Виноградов, как и все прочие смотрители, брал взятки с судовщиков; являясь к нему для прописки накладных или по другим делам, судовщики клали деньги в отворенный ящик, стоявший за спиной Виноградова, который никогда не обращал внимания, положил ли кто деньги; между тем одинаково для всех немедля прописывал накладные или разрешал их просьбы, ни к кому ни в чем не придираясь, за что все его любили. Таким образом, при более чем скромной жизни он успел во время своей долговременной службы нажить порядочное состояние.

По въезде {Клейнмихеля со мною, в моей коляске}, во Владимирскую губернию, шоссе в которой было в ведении V (Ярославского) округа путей сообщения, мы нашли у первого довольно большого моста ожидающих Клейнмихеля: исправляющего должность начальника этого округа полковника [Эрнеста Ивановича] Шуберского{146} и нескольких подчиненных ему инженеров. Этот мост необходимо было перестроить до открытия движения по исправляемому мною участку шоссе; а открытие предполагалось через несколько недель. Правление V округа представило о необходимости перестройки в Главное управление, но не получило ответа, а само распорядиться работами не имело права. На сделанный мне в Нижнем вопрос Клейнмихелем, все ли будет готово к назначенному мною сроку для открытия движения по шоссе, я отвечал, что все за исключением упомянутого моста, и объяснил причину, по которой не приступают к его перестройке. Клейнмихель немедля дал предписание, по которому поручил мне постройку означенного моста на тех же основаниях, на каких мне была поручена постройка шоссе в пределах Нижегородской губернии. Взяв подписку с купца Мичурина на поставку материалов для моста и на его устройство, я выдал ему на этот предмет наряд, и Мичурин уже подвез несколько леса к мосту. Шуберский, встретив Клейнмихеля, немедля сказал очень обиженным тоном, что мост не строился за неполучением разрешения, а что если бы он имел такое же полномочие, как я, то, конечно, устроил бы мост так же скоро и прочно, и что передачу мне постройки его почитает обидою себе. Шуберский особенно сердито смотрел в это время на меня, вероятно, полагая, что я навязался на эту постройку. Клейнмихель тут же словесно отменил свое предписание; подписка Мичурина была мною уничтожена; хорошо, что он, получив от меня наряд на поставку материалов, не начал иска против нового распоряжения.

В Нижнем, как и во всех городах, где были комитеты по их устройству, {о коих я упоминал в IV главе «Моих воспоминаний»}, были особые начальники работ. Эта должность, по назначении [Андрея Даниловича] Готмана начальником X (Киевского) округа путей сообщения, оставалась в Нижнем вакантной. В виду многих работ, предстоявших в Нижнем, губернатор Урусов упросил Клейнмихеля назначить меня на эту должность. Так как дела по имениям моих шурьев и свояченицы сосредоточивались в Нижегородской губернии, я не противился этому назначению, которое и было объявлено в приказе Клейнмихеля от 21 июня. В нем было сказано, что я назначен начальником работ по устройству Нижнего Новгорода, с оставлением заведующим участком Нижегородского шоссе в пределах Нижегородской губернии и при главноуправляющем путями сообщения и публичными зданиями. Таким образом, я, не имевший никакого начальства, кроме Клейнмихеля, делался по новой должности моей подчиненным Нижегородского военного губернатора.

{Во избежание повторений в «Моих воспоминаниях», я здесь не буду описывать всех моих занятий по новой моей должности; о каждом из них будет мною упомянуто в своем месте. Здесь же скажу только, что} дела в Нижегородской строительной комиссии, которой я по новой моей должности сделался членом, были в большом запущении, в особенности отчетность по работам, произведенным на несколько миллионов рублей во исполнение особых Высочайших повелений, {о которых я говорил в IV главе «Моих воспоминаний»}. Я оживил ход дел в комиссии, постоянно требуя от служащих в ней усердия и большого внимания, через что уменьшилась переписка, а с тем вместе и облегчились их занятия.

Одним же из главных занятий комиссии, бывших причиной неприязненного к ней расположения обывателей Нижнего, были дела по разрешению новых и в особенности исправлению существующих построек; последние дозволялись одним, а другим, при совершенно одинаковых обстоятельствах, не дозволялись. Возможность этих злоупотреблений происходила от того, что бывший губернатор [Михаил Петрович] Бутурлин сумел как-то испросить разрешения Государя на новый план Нижнего, в котором почти ничего не было общего с существовавшим городом, так что ни одна улица не оставалась на своем месте. Для примера укажу на самую лучшую улицу в верхней части города, Покровскую. Только первые дома этой улицы, считая от кремля, совпадали с новым Высочайше утвержденным планом города; далее же дома левой стороны улицы должны были податься вперед в улицу, а дома правой стороны назад, так что в конце улицы дворы первых увеличивались в глубину на 6 и более сажен и на столько же уменьшались дворы последних. Понятно, что владельцы домов правой стороны не хотели терять земли из своего владения; многие же из владельцев левой стороны представляли планы на постройки новых домов по Высочайше утвержденной линии, но эти планы не могли быть утверждены на тех местах улиц[18], где вновь устраиваемые дома значительно подавались вперед, пока дома, лежащие напротив, на правой стороне, не были отнесены на линию, указанную на утвержденном плане города; иначе проезд по улице был бы застроен. Дома левой стороны, которые, по перенесении их на утвержденную линию, не вполне затрудняли проезд по улице, разрешались к постройке, через что линии домов Покровской, равно и других улиц, были не прямые, а с выступами. Определение возможности устроить дом с выступом на улицу зависело от произвола строительной комиссии, которая по этому предмету не всегда приходила к одинаковому заключению. Вместе с тем, так как почти[19] все дома оказывались построенными не по линии вновь утвержденного плана, то никому не дозволялось в них делать капитальных исправлений. Определение того, что называть капитальным исправлением дома, также зависело от произвола строительной комиссии, и {такое} исправление разрешалось не для всех одинаково. Сверх того, при губернаторе Бутурлине утверждались только постройки, коих чертежи были подписаны архитектором Кизеветтером{147}, который брал за свою подпись высокую плату. Хотя при губернаторе Урусове утверждались планы домов, подписанные и другими архитекторами строительной комиссии, но плата за подпись мало уменьшилась. В Нижнем существовало предание, что будто бы при составлении первого плана города в прошлом столетии обыватели не соглашались дать землемеру требуемых им денег для составления плана, который бы не стеснил обывателей, и что он, в отмщение, не только составил план, по которому почти весь город требовал перестройки, но и предсказал, что и впредь будут составляться такие планы города, которые потребуют новой его перестройки.

Я немедля занялся составлением нового плана города, соображаясь с существующими постройками, так чтобы они по возможности оставались на своих местах, и при первом свидании с Клейнмихелем представил ему этот план. Он нашел неудобным представлять на утверждение Государя новый план города, так как существующий план был недавно утвержден, а приказал при испрошении разрешений о постройке новых домов, которые тогда все восходили до Государя, представлять каждый раз и об изменении, соответственно с существующими постройками, улиц, на которых предполагаются новые постройки. Таким образом, был изменен, для выгоды обывателей, прежний неудобоисполнимый план города, утвержденный Государем по представлению губернатора Бутурлина. Это дало возможность разрешать почти все исправления, о которых просили домовладельцы, через что городские дома сделались чище и вообще украсились. Сверх того, я сделал распоряжение, чтобы утверждались чертежи построек и перестроек, подписанные не одними архитекторами комиссии, но всеми лицами, имеющими право наблюдать за возведением построек, через что значительно уменьшилась плата, которую прежде домовладельцы давали за составление чертежей, а иногда и за одну подпись архитектора.

Порядок разрешения исправлений в домах был следующий. Домовладелец подавал прошение в строительную комиссию с представлением чертежа новой постройки или перестройки. По этому прошению, после долгого его лежания в комиссии, составлялся журнал, по которому комиссия соглашалась на постройку или отказывала просителю. О новых постройках представлялось через главноуправляющего путями сообщения на Высочайшее усмотрение. По состоявшемуся в комиссии журналу о дозволении владельцу строить, перестроить или исправить его дом давалось об этом знать старшему городскому полицеймейстеру, а от него частному приставу и от последнего квартальному надзирателю, который объявлял об этом домовладельцу. Исполнение по этим делам производилось весьма медленно, если домовладелец во всех инстанциях не давал взяток. Случалось, что подавший весной прошение о перестройке получал разрешение в позднюю осень, когда она была невозможна. Я распорядился так, что по всем поданным до четверга каждой недели прошениям журналы комиссии, разрешающие перестройки и исправления в домах, должны быть изготовлены в следующую пятницу, в которую я их носил для подписи губернатору Урусову и немедля отправлял в особом пакете к просмотру губернского прокурора. С последним я предварительно условился в том, что эти журналы будут им возвращены в субботу утром. В этот день присутствия не полагается, но я приходил в комиссию и при мне выдавались домовладельцам изготовленные по особой форме билеты о дозволении постройки, перестройки или исправления в домах, с возвращением планов, ими представленных. Домовладелец по получении означенного билета имел право немедля приступить к работам, предъявив билет в полицейском квартале, в котором состоял его дом. Переписка же комиссии со старшим полицеймейстером, а его с подчиненными ему лицами шла своим чередом, но не имела никакого влияния на приступ к производству работ. Таким образом, ко всем постройкам, которых разрешение зависело от комиссии, а равно по всем перестройкам и исправлениям в домах их владельцы могли приступать по истечении одной недели после подачи ими об этом прошения. Обыватели, в особенности бедные, благословляли меня и губернатора Урусова за эти распоряжения.

Я каждый день бывал в строительной комиссии, где обыкновенно уже заставал инженер-подполковника Стремоухова, который, как производитель работ, был мне подчинен по моей должности начальника работ, но как старший в чине член комиссии подписывал журналы выше меня. Он был очень робок, а потому часто находил необходимым отказывать просившим о перестройках и исправлениях в домах. При моем входе в присутствие комиссии он мне подавал составленные по этому предмету журналы, им подписанные, которые я, зная его робость, мог бы подписывать не читая и те журналы, которых он не подписал, причем подробно объяснял причины невозможности согласиться на прошения. Часто, по выслушании его, я, не отвечая ему ни слова, подписывал последние журналы; он, никогда не возражая, немедля тоже подписывал, но случалось, что я, соглашаясь с его доводами, приказывал изменить проект журнала. Стремоухов был мне в этом очень полезен; по живости моей и по желанию всегда исполнить просьбы домовладельцев, – остающихся часто без крова, потому что правительственным лицам вздумалось перестроить город, нисколько не сообразуясь с существующими постройками, – я бы, вероятно, многое разрешил, чего действительно разрешать не следовало. Стремоухов в этом случае служил мне полезным тормозом.

Губернатор Урусов просил меня бывать у него во всякое время дня и для облегчения его работы приносить с собой журналы строительной комиссии для его подписания. В Нижнем все военные обязаны были ходить по улицам в шляпах и при шпагах. Инженеры не соблюдали этой формы под видом, что отправляются на работы или с них возвращаются; это, однако, подавало повод к столкновениям между Урусовым и подчиненными мне шоссейными офицерами; он требовал, чтобы при поездках их на шоссе в черте города они были по форме, носили шляпы и шпаги и[20] надевали фуражки при выезде из города. С трудом согласился он на мое объяснение, что это невозможно, потому что при выезде из города на шоссе нет никакого помещения, где бы офицеры могли оставлять свои шляпы и шпаги. К Урусову же все военные должны были приходить в мундирах, а статские в мундирных фраках; я ему представил, что я готов бывать у него с делами хотя ежедневно, но для этого потребовалось бы мне не выходить из мундира. На это он отвечал приглашением приходить к нему в сюртуке. {Я находил неудобным это исключение, но впоследствии мы сговорились, что его} можно объяснить тем, что я захожу к нему с работ, на которых я не могу быть иначе, как в сюртуке.

Нижний Новгород хотя и построен при двух огромнейших реках Волге и Оке, но вода в нем, в особенности в верхней части города, была невкусна и чрезвычайно дорога. Воду брали из рек у берегов, где всегда стояло множество барок; в верхней части города были рытые колодцы, в которых вода была дурного качества и в очень малом количестве. Съезды в нижней части города к рекам были очень дурны; подъем же из нижней части [в] верхнюю, лежащую сажен на 40 выше, был весьма затруднителен. Урусову очень хотелось, пользуясь моими познаниями в устройстве водопроводов, устроить водопровод в Нижнем. Существовало несколько проектов проведения воды в этот город, но для исполнения их требовались миллионы рублей, а городская казна, занявшая уже несколько миллионов рублей на исполнение значительных работ, указанных Государем {(см. главу IV «Моих воспоминаний»)}, не могла удовлетворить этому новому расходу. По пословице «лучше мало, чем ничего» я предложил Урусову уменьшить размеры водопровода, ограничив количество ежедневно поднимаемой в верхнюю часть города воды 36 000 ведрами, и взять ее не из рек, причем потребовалось бы устройство дорогих фильтров, а из ключей, имевшихся в подошве высокого берега р. Волги; потребные же на устройство водопровода до 45 000 руб. взять из остатков от сумм, ассигнованных на вышеупомянутые работы, производство которых, {как я выше объяснял}, было прекращено.

Вследствие этого был составлен мною проект снабжения верхней части города водою, состоявший в следующем. Над ключами, найденными в подошве берега р. Волги, устроить 18 бассейнов по способу, объясненному {во II главе «Моих воспоминаний»} при описании перестройки мытищинских ключевых бассейнов[21]. Воду от ключей провести деревянными насосами в соединительный кирпичный бассейн, который, равно как и кирпичное водоподъемное здание, устроить на площадке, образуемой двумя съездами, идущими в верхней набережной к р. Волге. В этом здании установить две попеременно действующие водоподъемные паровые машины, каждую в 16 сил, для подъема воды на вышину 40 сажен по чугунным трубам до Благовещенской площади, на которой устроить фонтан из чугуна, а при городской больнице водоразборный колодезь; из фонтана провести воду в губернаторский дом, в котором установить чугунный резервуар. Устройство этого водопровода за 45 000 руб. возможно было только по причине употребления дешевого мною изобретенного способа устройства ключевых бассейнов. Если бы их строить по прежним способам, то этой суммы, употребленной на устройство всего водоснабжения, было бы едва достаточно на устройство одних ключевых бассейнов.

По новой моей должности я должен был ежедневно бывать в строительной комиссии и часто у губернатора; это заставило меня переехать в верхнюю часть города, где я нанял на Малой Покровской улице большой двухэтажный дом [Дмитрия Андреевича] Запольского. Шурин мой Валерий, поступивший на службу по особым поручениям к губернатору Урусову, поселился жить у нас в нижнем этаже. В этом же этаже была большая комната, из которой я сделал для себя кабинет; рядом с моим кабинетом я дал комнату подпоручику Глинскому, который мне помогал в моих служебных занятиях. В верхнем этаже было много комнат для житья и приема. В одной из больших комнат мы поставили бильярд, на котором игра не прекращалась почти целый день. Жена моя очень любила эту игру; кроме живших у нас шурина {Валерия} и Глинского, ежедневно по нескольку часов проводили у нас мой свояк граф Толстой и инженеры, как подчиненные мне, так и начальник судоходной дистанции капитан Лик{148}, замещенный, по выходе его в отставку, капитаном Дмитриевымн. В биллиардной комнате, удаленной от улицы, был устроен тир; стреляли из пистолетов, и пули не умевших стрелять попадали в оштукатуренную стену, так что она была избита, как решето.

Вскоре наше общество увеличилось двумя очень порядочными молодыми людьми, архитекторами Фостиковым{149} и Овсяниковым{150}. Они были определены на службу в Нижегородскую строительную комиссию по окончании курса в училище гражданских инженеров. Это училище помещалось в том самом доме, в котором помещалось Военно-строительное училище, уничтоженное к 1 января 1830 г. {(см. II главу «Моих воспоминаний»)}. По присоединении в 1833 г. гражданской строительной части к Главному управлению путей сообщения оно имело надобность в архитекторах, для образования которых было учреждено означенное архитекторское училище под названием училище гражданских инженеров. Теперь это училище, по возвращении гражданской строительной части в Министерство внутренних дел, состоит в ведении этого министерства. Фостикова я назначил городовым архитектором на место выбывшего Кизеветтера, а Овсяникова ярмарочным архитектором, объяснив им при первом же свидании требование мое, чтобы они служили усердно и честно, гнушаясь принятием по делам службы подарков от кого бы то ни было. Они мне обещались следовать моим наставлениям и исполняли обещание, по крайней мере во все то время, которое я оставался в Нижнем. Через несколько лет по моем выезде из Нижнего они оставили службу по ведомству путей сообщения. Фостиков был впоследствии ставропольским уездным предводителем дворянства, а Овсяников членом правления пароходного общества «Лебедь»{151}.

Жена моя по обыкновению ни к кому, кроме сестры своей Толстой, не выезжала; она прогуливалась почти каждый день в коляске, запряженной прекрасною четверкою вороных битюгов. Кучер наш Дмитрий, {родом из с. Студенца, в котором и я родился}, был очень красивый мужчина, прекрасно ездил, отлично наезжал лошадей и держал их в таком виде, что недорогие лошади казались очень ценными. Напротив того, свояк мой Толстой, считавшийся лошадиным знатоком, содержал своих лошадей очень дурно, так что они постоянно были больны. Во время посещений женою своей сестры наш кучер не оставался на дворе дома, занимаемого Толстым, в опасении, чтобы наши лошади не заразились от его лошадей, а отъезжал подалее от дома Толстых. Толстой, по своему чудачеству, иногда закладывал в свою карету пару лошадей, из коих одна была ростом 2 арш. 8 вер., неуклюжая и не имевшая вовсе рыси, а другая маленькая ростом. Эта запряжка обращала общее внимание. Сверх упомянутых четырех битюгов мы держали еще трех лошадей для моих разъездов по шоссе и по городу.

Жены вновь прибывавших в Нижний чиновников, не зная, что жена моя ни с кем не знакомится, делали ей визиты; она их не принимала, визитов им не платила, и таким образом знакомства не делалось. Были, однако же, исключения, именно для жены моего подчиненного Виноградова, Веры Тимофеевны, урожденной Погуляевой{152}, и для вышедшей замуж за отставного гусара, а в 1845 г. бывшего советником Нижегородской казенной палаты Ивана Ивановича Мессинга{153}, Юлии Михайловны{154}, урожденной Климовой, дочери бывшего в тридцатых годах нижегородского городского головы{155}, слывшего, но не бывшего богатым человеком. Первая понравилась жене своей миловидностью и бывала у ней очень часто, но когда сделалось известным ее легкое поведение, то жена с ней раззнакомилась. Вторая жила рядом с нами в собственном доме; она понравилась жене своею начитанностью и впоследствии переписывалась с моею женою. Муж ее очень глупый человек; лет через десять после описываемой мною эпохи он был назначен советником в Московскую казенную палату и, быв у меня в Москве, объяснял, что в ней нет возможности приобретать никаких незаконных выгод, а потому он оставляет службу. Понятно, что Мессинг не мог быть мне приятен, и я редко с ним видался.

В Малой Покровской улице, несмотря на ее незначительную длину, было у меня еще два знакомых дома, которые я посещал с 1845 г. до отъезда моего из Нижнего в 1848 г., именно Алексея Павловича Козлова{156}, где мне раз случилось до того затанцеваться, что я вернулся домой не ночью, а утром; и Родионова, которого жена Елизавета Николаевна, урожденная Арсеньева{157}, была очень красивая женщина. Недалеко же от нас жил Трубниковн, который был прежде адъютантом Рязанского жандармского штаб-офицера, моего дяди А. Г. [Александра Гавриловича] Замятнина, и впоследствии переведен губернатором Урусовым в советники Нижегородского губернского правления. У Трубникова была очень хорошенькая дочь Елизавета, с которой мне часто случалось говорить на балах, так же как и с Елизаветой Борисовной фон Брин, которая тогда также была недурна собой. Так как я вообще не любил много говорить с дамами и делал исключение только для этих трех {вышеупомянутых} Елизавет, то меня прозвали Елизистом. В Нижнем танцевали не только зимой, но и во время ярмарки губернатор давал несколько балов. Впрочем, я танцевал весьма редко, только у хороших знакомых; обыкновенно же во время танцев играл в карты.

Летом 1845 г. приезжала в Нижний гостить у нас A. А. [Анна Андреевна] Крепейн, {о которой я говорил в IV главе «моих воспоминаний»}. В это время у Толстых родился сын Николай, которого я крестил вместе с нею.

В августе 1845 г. проезжал через Нижний герцог Максимилиан Лейхтенбергский, муж Великой Княгини Марии Николаевны, на обратном пути из Сибири. С ним приехал генерал-лейтенант К. В. [Константин Владимирович] Чевкин, которого я видел тогда в первый раз. В городе жаловались на резкое обхождение последнего с представлявшимися ему председателем и членами солеперевозной комиссии; говорили, что он хуже Клейнмихеля, признавая за последним право (!) быть резким и не признавая его за Чевкиным. Я сопровождал герцога при осмотре им разных сооружений в Нижнем и, между прочим, запасных соляных магазинов, где я мог лично убедиться в резкости обращения Чевкина с председателем и членами солеперевозной комиссии. От соляных магазинов в город мы плыли в лодке; герцог, между прочим, обратил внимание на дешевизну лесных материалов в Нижнем; я ему сказал, что в имении жены моей, в 120 верстах от Нижнего, лес не имеет вовсе цены; он желал, однако же, знать, почем продается хорошая десятина леса на сруб, и, получив от меня ответ, сказал, что в его баварских имениях одно обыкновенное бревно стоит дороже. Во время осмотра садов, устроенных на уклоне крутого берега р. Волги, он сказал, что по приезде в Петербург он заявит своему тестю (beau-pere, конечно, мы говорили по-французски), что эти гулянья устроены на чудесном месте, но не для его подданных, не охотников лазать по горам. Герцог, по Высочайшему повелению, должен был на обратном пути из Сибири ознакомиться с работами по устройству железной дороги между столицами. При этом осмотре Чевкин делал разные колкие замечания, которые были доведены до сведения Клейнмихеля, и последний, конечно, вследствие этого усугубил старания к удержанию Чевкина в Сенате и вдалеке от важных дел государственного управления.

В начале сентября, в день отъезда цыганских хоров с ярмарки, жена моя, Е. Е. Радзевская{158}, Виноградова и инженеры, бывшие при устройстве шоссе, отправились на ст. Орловку, в 16 верстах от Нижнего. Мы обедали в маленькой двухэтажной избе, имевшейся на этой станции. По наступлении сумерек были поставлены в лесу, окружающем станцию, несколько цыганских хоров, начиная с наилучшего до самого простого, и они все пели поочередно, чего им, кажется, еще никогда не случалось. Лес был освещен зажженными смоляными бочками, во множестве свезенными со всей линии шоссе; смола употреблялась при устройстве мостов. Погода была превосходная; прекрасные лица молодых цыганок, с их черными глазами, выразительные лица стариков и старух, прекрасные голоса некоторых, живость пения и сопровождавших жестов во всех хорах, при необыкновенном освещении, представляли великолепнейшую живую картину, которую никогда нельзя забыть. Дамы смотрели на нее с балкончика дома, в котором мы обедали.

В декабре я ездил с Глинским на Выксунские заводы Шепелевых{159} для предварительных переговоров о поставке для Нижегородского водопровода паровых машин, чугунных труб, плит и других металлических вещей. Заводы эти были основаны купцом Баташевым, дочь{160} которого принесла их в приданое [Дмитрию Дмитриевичу] Шепелеву. Заводы действовали водою; они были устроены и прочно и разумно, но впоследствии весьма запущены. Я их осматривал с главным механиком завода, знакомым мне по работам Московского водопровода, Копьевым{161}, бывшим крепостным заводским рабочим, который с молодых лет показывал большие способности в механике. Дмитрий Дмитриевич Шепелев, владелец этих заводов, отправил его для усовершенствования в механике за границу; в Англии оценили его способности и давали в честь его обеды, чем Копьев гордился и в старости. Он был вообще человек добрый, разумный и весьма полезный для владельцев завода и для мастеровых и рабочих. Руда в окрестностях завода отличного качества; отливавшиеся из нее чугунные вещи были превосходны; чугунные трубы этого завода выдерживали, при одинаковой толщине стенок, гораздо бóльшее давление, чем трубы не только иностранных, но и других русских заводов, имеющих также хорошую руду. Бывший владелец завода Д. Д. Шепелев сделал большие долги вследствие роскошной жизни, а впоследствии, по жалобе своих дочерей, {на которых имел совсем не отцовские виды}, был устранен от управления; дочери же его вскоре вышли замуж, одна за князя Голицына{162}, а другая [Елизавета] за графа Кутайсова{163}.

Управление имением было вверено старшему из сыновей Д. Д. Шепелева, слабоумному Ивану{164}, который вел заводские дела очень дурно, а между тем, издерживая большие деньги на свою жизнь, наделал несметные долги и разорил заводы. Его младший брат Николай{165}, совершенный идиот, по наущению бедных родственников, желавших поживиться в мутной воде, сумел достигнуть устранения старшего брата от управления, который после этого жил в Москве, едва получая достаточно для своего прокормления.

Мы приехали с Глинским на заводы во время управления ими Н. Д. Шепелева; мы нашли в его доме его дальнего родственника, главноуправляющего всеми имениями, Брюхован с женою, тещей и другими его родственниками. Он был молодой человек красивой наружности, а жена его была истинная красавица. Неприятно было смотреть на ее любезничание с тщедушным, болезненным и тупоумным заводовладельцем. В короткое время, которое я провел на Выксе, давались: в большом, хорошо устроенном театре оперы, в которых пели крепостные певцы и певицы, балы и маскарады, не говоря уже о ежедневных больших обедах. Брюхова на балах и маскарадах была одета великолепно и казалась истинной царицей. Но это было последнее время увеселений на заводах, более не возвращавшееся. Через несколько месяцев Н. Д. Шепелев был удален от управления заводами, которые сданы в опекунское управление, и опекунами были назначены Василий Александрович Сухово-Кобылин{166}, женатый на родственнице Шепелевых, и граф Кутайсов, которого покойная жена была дочь Д. Д. Шепелева [Елизавета], участница во владении заводами. В продолжение последних 25 лет эти несчастные заводы, переходя в разные управления, были более или менее всеми расхищаемы; история этих любопытных переходов, вероятно, будет написана таким лицом, которому подробности о них известны более, чем мне{167}.

В начале 1846 г. приехал к нам в Нижний брат мой Николай, раненный в экспедицию против горцев в 1845 г. Он сделал предложение Александре Борисовне Прутченко, получил согласие, и свадьба была назначена в апреле 1846 г. Я в это время должен был ехать в Петербург для представления проекта Нижегородского водопровода и других проектов по городским работам Нижнего. Зима была холодная, и я в первый раз сшил себе енотовую шубу для дороги. В Москве, где я остановился у сестры, ко мне зашел молодой, красивый иностранец, который, в бытность мою на Шепелевских заводах, жил в Выксунском господском доме; я принимал его почему-то за венгерца. Он пришел ко мне с просьбой ехать в Петербург в моей кибитке по моей подорожной; я согласился. По его уходе сестра объяснила мне, что этот господин имеет в Москве репутацию сближаться с пожилыми дамами; {или получаемые им от них подарки были ничтожны, или он много проживал, но он явно нуждался}. Около Новгорода он меня оставил, уверяя, что он потерял свой портфель с последними деньгами. {Какая его была цель не доехать со мною до Петербурга, не понимаю: разве для того, чтобы не платить мне половины издержанных мною прогонных денег, но я не думал их от него требовать.} Этот молодой тогда иностранец{168} впоследствии очень разбогател; у него огромная табачная фабрика в Дрездене и большие табачные магазины в Петербурге и Москве под фирмой «Лаферм»{169}.

Составленный мною проект Нижегородского водопровода, а равно и другие {привезенные мною с собою в Петербург} предположения по работам в Нижнем были рассмотрены и утверждены{170}. Конечно, это сделалось не скоро, но когда было все кончено, то и тогда Клейнмихель, привыкший меня видеть у себя за обедом и на вечерах, меня не отпускал, а в конце марта даже послал на С.-Петербурго-Варшавское шоссе для исследования следующего обстоятельства. Один фельдъегерский офицер, помнится, что его фамилия была Иностранцев, опоздал с депешами от Императрицы Александры Федоровны, находившейся тогда в Палермо, и доложил Государю, что был задержан дурным состоянием шоссе. Через несколько часов после того что Государь передал об этом Клейнмихелю, я, по его приказанию, уже ехал для исследования правильности показания фельдъегеря. Оказалось, что он, утомленный, проспал несколько часов на одной из станций за Режицей, несмотря на то что станционный смотритель неоднократно будил его. Время его приезда на станцию и отъезда было обозначено в шнуровой книге, в которой записывались проезжающие; я взял копию с записки {о времени приезда на станцию и отъезда фельдъегеря} и представил ее Клейнмихелю. Но фельдъегерь был в особой милости у Клейнмихеля, который, желая спасти его от наказания, сумел как-то скрыть от Государя действительную причину опоздания фельдъегеря.

В Петербурге, кроме Клейнмихеля, я часто бывал у родных моих Колесовых{171} и Кутузовых{172}, у Рокасовского{173}, у моего товарища [Александра Ивановича] Баландина{174}, у которого собирались в его маленькой комнате инженеры путей сообщения всех партий, и у других знакомых. Из литературного кружка я бывал только у П. А. [Петра Александровича] Плетнева{175}, всегда особенно дружелюбно ко мне относившегося.

Наконец Клейнмихель отпустил меня в Нижний; на Нижегородском шоссе я догнал ехавшего в Нижний старшего сына Б. Е. Прутченко Дмитрия{176}, который был тогда молодым конногренадерским офицером. Бросив наши кибитки на левом берегу р. Оки, мы перешли 6 апреля пешком через лед, который немедля по нашем переходе тронулся. На последних станциях перед Нижним я узнал об опасной болезни моей жены и, несмотря на дурное состояние льда на реке, спешил домой, где нашел сестру с двумя ее дочерьми и брата Николая. Сестра объявила мне, что жена в начале недели преждевременно родила мальчика, очень слабого, которого, однако, успели окрестить и назвали Иваном, что его похоронили в девичьем монастыре близ могилы моего тестя и что жена моя, опасно больная и нравственно расстроенная, лежит в постели. Не буду описывать моего горя и свидания с женой; и то и другое понятны всякому.

В субботу на Святой неделе получены были Высочайшие приказы от 7 апреля, в которых я был произведен в подполковники, а брат в капитаны. В корпусе инженеров путей сообщения были произведены в подполковники только двое: состоящий при графе Клейнмихеле [Аполлон Алексеевич] Серебряков и я. Серебряков обошел при этом производстве весьма многих старших его майоров; я вышел из Института инженеров путей сообщения позже его двумя годами и, следовательно, обошел еще гораздо бóльшее число старших меня майоров. С тех пор мы постоянно производились во все чины в одном приказе и всегда стояли рядом; я, как стоявший в майорском чине ниже его, и теперь в чине генерал-лейтенанта следую по списку за ним непосредственно. Подчиненные мои, производившие работы на вверенном мне участке шоссе, также получили награды.

14 апреля, в день рождения А. Б. Прутченко, была свадьба брата; я и сестра были его посажеными. За ужином вместе со свадебными поздравлениями поздравляли молодую с днем ее рождения, а меня и брата с производством в чины. Молодые поместились в нижнем этаже казенного дома, занимаемого Б. Е. Прутченко. Несносный характер молодой вскоре выказался; брат, по мягкости характера, все ей спускал и вообще баловал ее. Отец молодой, видя это, часто говаривал брату:

– Николай, послушай меня, не будь к жене твоей так слаб; она мне дочь, и я знаю ее характер; она сядет тебе на плечи, и тогда поздно будет ее переделывать.

Конечно, эти советы не действовали, и предсказание Б. Е. Прутченко вполне сбылось.

Вскоре после свадьбы сестра уехала из Нижнего, а месяц спустя уехали и молодые. Их хотел проводить младший брат молодой, мальчик лет 13, Михаил{177} (впоследствии псковский губернатор). Родители согласились его отпустить под моим надзором; итак, мы проводили молодых верст за 60 от Нижнего до ст. Золина, где с ними и простились.

После свадьбы брата я очень сблизился с его тестем; многие его считали страшным взяточником, но он в этом отношении был не только не хуже других нижегородских чиновников, но едва ли не лучше. Он был человек бесспорно умный и деловой. Дело сестры, {описанное мною в IV главе «Моих воспоминаний»}, еще не было тогда кончено. Приходя по воскресеньям обедать к Прутченко, я ему рассказывал о разных обстоятельствах дела, требовавших немедленной подачи прошений или объяснений. На другой день, рано утром, я получал от него писанные его рукою черновые прошения или объяснения, и он так умел сообразить дело по моим рассказам, что в этих бумагах, писанных на двух или трех листах, не было ни одной помарки. Ему в этом много пособляла глухота, не дававшая развлекаться ничем посторонним. Жена его Александра Максимовна, урожденная Шварц, была злая, вспыльчивая и весьма скупая женщина. Впрочем, ко мне она была расположена, а муж ее меня очень любил и высоко ставил как общественного деятеля.

Немедля по приезде моем в Нижний были произведены торги на все работы по составленным мною проекту и смете водопровода, за исключением паровых машин, чугунных труб и других металлических вещей. Работы на торгах остались за купцом Мичуриным, а машины и металлические принадлежности я заказал заводам Шепелевых. В приезд мой на эти заводы для заказа я нашел в них жизнь совершенно противоположную той, которой я был свидетелем в декабре. Все было тихо, над всем веяла какая-то скука; не было ни нелепых увеселений, ни другого какого-либо движения, столь обычного в огромных промышленных заведениях. Веяло чем-то замогильным, и действительно расплодилось бумагомарание; заводы же шли по-прежнему дурно. Целые дни все обитавшие в господском доме сидели порознь; собирались только к обеду, который, равно как и подаваемые к нему вина, был весьма посредственный. Поручив заводскому механику Копьеву, как нижегородскому уроженцу, особенное наблюдение за сделанным мною заказом, я поспешил вернуться в Нижний.

Производителем работ по устройству водопровода я назначил Глинского. К 1 июля были выкопаны ямы под фундаменты водоподъемного здания и фонтана. В этот день после обедни и молебствия в соборе по случаю празднования дня рождения Императрицы архиерей в полном облачении, с духовенством, крестами и иконами и хоругвями всех церквей, в сопровождении всех военных и гражданских чинов и огромной массы народа спустился с верхней набережной по извилистым аллеям сада, устроенного на высоком крутом берегу р. Волги, до места, на котором предназначалось возвести подле реки водоподъемное здание. По окончании его закладки крестный ход поднялся по тем же садовым аллеям на гору и прошел на Благовещенскую площадь до места, на котором назначалось устроить фонтан. Погода была прекрасная, и, при величественном виде берега р. Волги, покрытого искусственными садами, крестный ход, следовавшие за ним служащие в блестящих мундирах и огромная масса народа представляли великолепнейшую картину. Нижегородский епископ Иоанн (Доброзраков){178} при освящении и закладке фундамента под фонтан улыбался, не доверяя тому, чтобы вода могла быть поднята на такую высоту. Он был человек весьма образованный; что же должно было думать большинство бывших в крестном ходу? Однако же на всех лицах было явное удовольствие в надежде иметь воду в верхней части города. В ответ на изъявленное мне преосвященным Иоанном сомнение я его приглашал осенью следующего года освятить водопровод и вместе воду, поднятую паровыми машинами в фонтанный резервуар. Он обещался, но не мог сдержать обещания, потому что вскоре был назначен Донским архиепископом.

Работы по устройству водопровода шли весьма успешно. Губернатор Урусов ежедневно их осматривал и при осмотрах, в отсутствие производителя работ Глинского, {наблюдению которого мною были поручены и другие ремонтные работы в городе}, делал разные бестолковые распоряжения. Это видимо раздражало Глинского; Урусов же его возненавидел и начал к нему придираться. Один раз, встретив Глинского в фуражке, а не в шляпе, как требовалось от военных офицеров в Нижнем, Урусов приказал ему идти ко мне с тем, чтобы я его послал на гауптвахту за несоблюдение формы. Глинский возразил Урусову, что он одет по форме, установленной для инженеров, производящих работы, и что последний встретил Глинского при переходе с одной работы на другую. Тогда Урусов потребовал от него, чтобы он постоянно носил при себе фуражку и шляпу, надевая первую на работах, а последнюю при переходе с одной работы на другую, и повторил приказание передать мне его требование посадить Глинского на гауптвахту. {По передаче мне Глинским этой встречи} я немедля поехал к Урусову и представил ему всю несообразность его требования. Он мне на это отвечал, что он спустил бы другому офицеру, но что Глинский с польским гонором задирает нос и что его надо проучить. Я представил Урусову, как неприлично ему, военному губернатору, показывать, что он имеет личности с поручиком Глинским, и за тем последний не был посажен на гауптвахту.

Впрочем, Урусов обращался очень дерзко со всеми Нижегородскими властями и служащими, как при встречах на улице, так у себя дома и в гостях. Он не щадил никого. Нижегородским жандармским штаб-офицером был в это время заслуженный полковник Панютинн, человек пожилых лет, добрый и честный. {Быв} в гостях у одного из служащих, Урусов при всех гостях, в числе которых был и я, ни с того ни с сего поднял крик на Панютина, топал ногами и говорил, что он напишет в Петербург об его смене. Нет сомнения, что Панютин доносил об этой сцене и других подобных шефу жандармов, который не переводил Панютина из Нижнего, желая иметь доверенное лицо для наблюдения за поло умным губернатором. Панютин после описанной сцены старался не встречаться с Урусовым, иначе как по служебным делам.

Для усиления полицейского надзора во время ярмарки командировались в Нижний казаки Уральского войска. Они постоянно, по разным случаям придирались к проезжающим и проходящим и брали с них деньги; между тем они пользовались постоянным покровительством губернатора. По мосту через р. Оку, соединяющему город с ярмаркою, была запрещена скорая езда; это запрещение подавало повод расставленным по мосту казакам останавливать некоторых из проезжающих за мнимую скорую езду и отпускать их, только {получив с них} деньги. Таким образом был остановлен мой свояк граф Толстой, ехавший с ярмарки в городской тележке, запряженной клепером[22], купленным, кажется, за пять рублей, который не мог ее везти иначе как медленным шагом. Толстой носил бороду и русский кучерской костюм, а потому остановивший его казак думал, что он купец или мещанин. Казак, видя, что Толстой не дает ему денег и требует оставить его в покое, повернул тележку, в которой сидел Толстой, чтобы отвезти ее на казачью гауптвахту, находившуюся посередине моста. При этом повороте мальчик, всегда ездивший с Толстым, упал из тележки. На гауптвахте в это время случился младший нижегородский полицеймейстер Запольскийн, который {по объяснении всего случившегося} отпустил Толстого и тележку с лошадью. Толстой приехал прямо ко мне; мы решили, что он напишет Урусову письмо, в котором будет жаловаться на казака, {его неправильно остановившего}. На другой день рано утром, когда Толстой и все в городе еще спали, полицейские взяли кучера Толстого и отвели его в съезжий дом; вместе с тем было полицейскими повещено во все дома, за исключением занимаемых почетными лицами, в числе которых был и я, чтобы кучера немедля явились в тот же съезжий дом. Когда они собрались, объявлено было, что приказано высечь в их присутствии кучера Толстого за скорую езду по мосту. Кучер этот заявил, что он никогда со своим барином не ездил и накануне вовсе не отлучался из дома. Тогда его отпустили, а на место его взяли 15-летнего мальчика, которого при всех кучерах больно высекли, несмотря на то что он заявлял, что барин сам всегда правит лошадью, что они ехали вчера по мосту шагом и что он накануне при падении из тележки больно ушибся. Толстой, узнав об этом сечении, написал Урусову письмо, в котором, {объяснив все происшедшее}, жаловался на притеснения, делаемые проезжающим казаками, и на несправедливое наказание его мальчика. Письмо было написано с достоинством, но без резких выражений. Урусову оно показалось дерзким потому, что в нем был намек на покровительство Урусова казакам. {Я уже говорил о ненависти последнего к Толстому}; сделав выписку из письма только некоторых и то неполных фраз, Урусов препроводил ее в ярмарочную полицию для производства над Толстым следствия. Я немедля объяснил Урусову неправильность наряжения этого следствия, и он уже готов был отменить его, когда приехал в Нижний Николай Андрианович Дивов{179}, бывший гофмейстер двора Великого Князя Михаила Павловича, а в это время находившийся в отставке. Дивов, по своей мании к поддержанию всякой власти, уверил Урусова, что последний должен написать об этом министру внутренних дел, и Толстого сошлют без суда. Урусов исполнил по совету Дивова и следствия не отменил; министр же не обратил внимания на жалобу Урусова, но следствие продолжалось; несколько дней сряду требовали Толстого, жившего в верхней части города, к следствию, производившемуся в ярмарочной полиции. Я научил Толстого ответить, что по закону заявление, им сделанное, не может быть поводом к производству следствия; но так как, несмотря на это, следствие все продолжалось и Толстому надоело ежедневно ездить в полицию, то я ему советовал заявить следователю, что он не будет отвечать на вопросы, делаемые по отрывкам из его письма, а требовать, чтобы все письмо было передано Урусовым следователю; тогда последний увидит, что нет повода продолжать следствие. {Между тем} в письме, хотя и уклончиво, высказывалась правда, которая колола глаза Урусову; по этой причине он не хотел передать всего письма к следствию, и затем оно прекратилось.

В ту же ярмарку Урусов имел столкновение с бывшим губернским предводителем дворянства С. В. Шереметевым. В Кунавине запрещено было курить на дворах; между тем казаки, ехавшие мимо дома Шереметева, {находящегося в этом предместии}, заметили, что во дворе курят. Ворота во двор были заперты, но казаки вломились в него и хотели взять курящих в полицию. Шереметев, раздраженный этим поступком казаков, проходя мимо казацкой гауптвахты, находившейся посредине моста через р. Оку, остановился в то время, когда караульный казачий офицер рассылал казаков на разные ярмарочные посты по их собственному желанию. Каждый казак назначал тот пост, на котором он стаивал прежде, и надеялся поболее собрать незаконными путями денег. Шереметев сказал громко:

– Вот как у вас делается развод часовых?

На это казачий офицер отвечал ему:

– Проваливай, не мешайся не в свое дело.

Но Шереметев начал объяснять, что он сам долго служил в военной службе и подобного безобразия не видывал. Тогда казачий офицер повторил ему, чтобы он убирался, а то он посадит его под арест, к чему прибавил:

– Вишь какой, надел на шею Станиславский крест, да и умничает.

Шереметев часто носил польский крест за военную доблесть (Virtuti Militari){180}, который в последнюю Польскую войну{181} роздали всем и затем более не давали; 2-я степень, которая носилась на шее, была дана участвовавшим в этой войне в чине генерал-лейтенанта или генерал-майора. Казачий офицер принял этот крест за Станиславский.

Описанная сцена была немедленно доведена до сведения Урусова, который, позвав к себе казачьего офицера, заставил его подписать рапорт о происшедшем с ним накануне и нарядил по этому делу следствие. Казачий офицер, узнав, что делавший ему накануне замечания знатный и богатый барин, очень испугался и униженно просил прощения у Шереметева и защиты у бывшего старшего полицеймейстера полковника Махотина{182}, умоляя последнего, чтобы он упросил Урусова прекратить дело, но просьбы его были безуспешны. Шереметев на другой день уехал в свое имение, куда к нему приезжал чиновник, назначенный производить следствие; я не знаю, отвечал ли Шереметев на его вопросы, или уклонился от ответов; знаю только, что он говорил {упомянутому} чиновнику, что, {хотя у него и нет сестры, которая была любовницей ГОсударя}, он еще померяется с Урусовым. Все в Нижнем, и в том числе вице-губернатор [Максим Максимович] Панов, человек весьма умный, были уверены, что Шереметев будет предан уголовному суду; однако же это дело не имело никаких {видимых} последствий.

Не только сам Урусов был глуп, но и окружал себя большею частью такими же глупцами. При нем состоял по особым поручениям капитан Казаковн, жена которого была очень хорошенькая и умная женщина. Об уме же Казакова можно судить по следующему рассказу. Когда Урусов сказал Казакову, что он ежедневно обходит водопроводные работы для моциона после питья каких-то трав, которые сделали ему много пользы, Казаков отвечал:

– Это известно, что всякая скотина отхаживается от болезней, когда ее пустят на траву.

Говоря это, Казакову и в голову не приходило, что его слова обидны для Урусова; {он никогда не посмел бы чем бы то ни было обидеть своего начальника}.

С назначением меня начальником работ по устройству Нижнего Новгорода я делался постоянным его жителем и потому распорядился перевозкою в Нижний всей моей мебели и других вещей, хранившихся с 1843 г. в Москве {в нанимаемой мною квартире}. Отправление их из Москвы приняла на себя жившая у нас Е. Е. Радзевская. Исправив в Москве наш рояль, {заплатила} с лишком сто рублей, она, соблюдая нашу экономию, отправила все наши вещи на барке, которая затонула на Оке. На этой барке был весьма дорогой груз; часть его, принадлежащая нам, стоившая от 6 до 7 тысяч руб. сер., составляла в сравнении с остальным грузом весьма малую ценность. Подобные случаи с барками на Оке были весьма редки, и едва ли в том году этот случай не был единственным. Все наши вещи пролежали в воде очень долго, сверх того, были попорчены разлившеюся купоросною кислотой, которая составляла часть груза барки. По доставлении моих вещей в Нижний они были в таком положении, что бóльшая часть их была брошена, и пришлось обзаводиться вновь; {недаром говорит пословица: «Где тонко, там и рвется»}. Е. Е. Радзевская {напрасно обвиняла себя, что послала наши вещи не по шоссе, а водою}, очень досадовала, что разные мелкие вещи, которые {тогда} так любила жена моя, остались целы, и в том числе картонный рояль собственной работы моей жены, тогда как наш прекрасный рояль, за починку которого она только что заплатила более ста рублей, и вся наша мебель, купленная жене в приданое, оказались никуда не годными. В числе испорченных вещей был замечательный ковер, прекрасно вышитый двоюродною теткою моей Варварой Ивановной Колесовой, {о которой я упоминал в IV главе «Моих воспоминаний»}. Ковер этот был разыгран в лотерею в стоимости 5000 руб. асс.{183} (1428 руб. 57 коп. сер.). Я взял два билета по 10 руб. асс. (2 руб. 85 коп. сер.) каждый и выиграл ковер, но это счастье повело меня только к убыткам. Ковер до розыгрыша лотереи висел в петербургском магазине Юнкера. Получив известие о выигрыше, я просил родственника моего Н. И. Кутузова переслать его ко мне в Москву, где я тогда жил (в 1839 г.). Кутузов мне его выслал, но не уведомил меня о его высылке и только после повторения моей просьбы отвечал, что ковер давно выслан через контору транспортов. При получении ковра из этой конторы оказалось, что в нем завелись черви и часть ковра уничтожена. Контора объявила, что она отвечает только за наружную целость посылок и не выдала мне вознаграждения за понесенный убыток. Я отдал ковер исправить за 120 руб. сер.; исправление продолжалось более года и кончилось только перед первым моим отъездом в 1840 г. на Кавказ. С того времени я в продолжение 6 лет был в постоянных разъездах и ковра не развертывал; в Нижний он был доставлен облитый весь купоросным маслом и, следовательно, никуда не годным.

При разъездах Клейнмихеля местные начальники {подведомственных ему частей} обыкновенно встречали его на границе своих управлений. 1 ноября он должен был приехать на заведоваемый мною участок шоссе; я с дистанционным инженером ожидал его у пограничного столба Нижегородской и Владимирской губернии. На этом месте не было никакого пристанища. Клейнмихель опоздал своим приездом, и мы, в ожидании его, на морозе и снегу в продолжение нескольких часов сильно померзли. Не на что было ни лечь, ни сесть, кроме замерзлой земли, покрытой снегом. Проскакав в темную холодную ноябрьскую ночь по заведоваемому мною {отлично укатавшемуся} участку шоссе, Клейнмихель был встречен на границе городской земли нижегородским полицеймейстером Зенгбушем{184}, недавно назначенным в эту должность. Он доложил Клейнмихелю, что по случаю ледохода на р. Оке последнему отведена квартира в предместье Кунавине, расположенном на левом берегу Оки. Зенгбуш был верхом, и его сопровождали несколько десятков верховых полицейских и разного звания людей с фонарями в руках.

В то время в Кунавине не было ни одного сколько-нибудь сносного дома с печами, а потому комнаты, отведенные Клейнмихелю, были холодны. Он рассердился, не хотел в них оставаться и послал Зенгбуша на берег Оки посмотреть, нет ли возможности переправиться через Оку в город. По его возвращении Клейнмихель раздраженным голосом спросил, можно ли переправиться через Оку, прибавив, что он приехал осмотреть Нижний, а не его предместье, в котором хотят его заморозить. Зенгбуш, перепуганный, отвечал ни то ни ce, и тогда Клейнмихель, еще более вышедший из себя, послал его снова осмотреть возможность переправы. Встреченный при {своем} возвращении тем же криком Клейнмихеля и не зная, что угоднее последнему, оставаться в Кунавине или, несмотря на видимую опасность, переехать в город, он опять дал уклончивый ответ. Тогда Клейнмихель приказал мне ехать с Зенгбушем на берег Оки и удостовериться в возможности переправы через нее. Ночь была совершенно темная и холодная, с берега ничего нельзя было видеть; слышен был только шум плывущих льдин. Возвратясь к Клейнмихелю, я доложил положительно, что переправа через Оку невозможна. Тогда Клейнмихель сказал Зенгбушу, что вот как следует исполнять его приказания, а не отвечать, что и можно и нельзя переправиться, причем передразнил и голос, и манеры Зенгбуша, прибавив:

– Что вы думали, что я приехал сюда топиться? Если завтра и возможно будет переехать через Оку, я не поеду в город, а поеду отсюда обратно; хороши у вас порядки, я доложу о них Государю.

Затем Клейнмихель спросил у Зенгбуша:

– Который час?

И когда последний ответил ему, то он, посмотрев на свои часы и увидав, что на них 20 минутами менее, закричал, что даже часы у полицеймейстера неверны, и выгнал его из комнаты, сказав:

– Все у вас дурацкое в городе – и часы дурацкие, и полицеймейстер дурацкий.

Между тем подали самовар, {пока Клейнмихель с Серебряковым и мною пил чай, он} удивлялся, откуда берут таких дураков в полицеймейстеры; я заметил, что он напрасно разбранил Зенгбуша за неверность его часов. Клейнмихель ответил, что он свои часы переставил в Москве на полчаса вперед; я возразил, что в Нижнем часы идут вперед 20 минутами против московских, а он на это сказал:

– Опять будут уверять, что этому причиною какой-то меридиан; после этого всякий паршивый городишка будет иметь свой меридиан.

Инженеры, члены строительной комиссии и служащие в ней, а равно Зенгбуш и все полицейские поместились на ночь в грязной нетопленой кухне, лежа на полу, подостлав под себя свои шинели. Я понял, что причиной раздражения Клейнмихеля было то, что губернатор не выехал к нему навстречу. Когда я вошел в {упомянутую} кухню, Зенгбуш обиженным тоном сказал мне, что ни для кого не делали подобной встречи, а еще этот инженерный генерал-лейтенантишка[23] (так выразился Зенгбуш) {не большая же штука, а} позволяет себе кричать и ругаться. Удивительно, что Зенгбуш не имел понятия о значении Клейнмихеля. {Последний был в инженерном сюртуке с серебряными эполетами, на которых был золотой вензель Государя; Зенгбуш, вероятно, принял этот вензель за три золотых звездочки, означающие чин генерал-лейтенанта.} Я объяснил Зенгбушу, что Клейнмихель давно полный генерал и генерал-адъютант, что он министр и, главное, любимец ГОсударя и что напрасно Урусов не переехал вместе с Зенгбушем в Кунавино для встречи Клейнмихеля. Тогда Зенгбуш послал просить Урусова немедля приехать. Посланный квартальный надзиратель сел в лодку на Оке, но не мог пристать к противоположному берегу, а был занесен льдинами в Волгу и пристал к берегу ниже города у Печерского монастыря{185}. Урусов приехал в 7 часу утра в полной парадной форме: в белых панталонах и ботфортах. Он принужден был ожидать приема Клейнмихеля в той же кухне, где некоторые из чиновников валялись еще на полу, а другие вставали полуодетые и умывались. Это положение сильно оскорбляло чрезвычайно гордого Урусова.

Почтовые лошади, привезшие Клейнмихеля и меня с последней почтовой станции Орловки, вернулись на эту станцию, а так как он объявил, что рано утром, не заезжая в город, поедет обратно, в Кунавине нельзя было достать лошадей, то я послал за свежими почтовыми лошадьми в Орловку, {которых Клейнмихель, немедля по своем пробуждении часов в 8 утра, приказал закладывать в экипажи}. [Аполлон Алексеевич] Серебряков ему доложил о приезде Урусова, но не получил никакого ответа. Когда я пил чай вместе с Клейнмихелем, то по просьбе Урусова напомнил ему о том, что последний ждет его приема. Клейнмихель отвечал шутя, что я, как нижегородский помещик, вздумал покровительствовать Урусову, и прибавил:

– Пусть подождет.

Я передал это Урусову, который, горячась, уверял, что немедля уедет, но не трогался с места. Клейнмихель, выдержав Урусова часа четыре в кухне, велел его позвать и обошелся с ним любезно. В коридоре, перед комнатами Клейнмихеля, были выстроены инженеры, архитекторы и другие чины ведомства путей сообщения. По приглашению Урусова Клейнмихель, выйдя к ним, изъявил благодарность за то, что губернатор, их ближайший начальник, о них хорошо отзывается. Это должно было всех удивить, так как было известно, что[24] Урусов, перессорившись почти со всеми инженерами и архитекторами, собирался на них жаловаться Клейнмихелю. {Явно, что, обрадовавшись любезному приему последнего, он, вместо того чтобы жаловаться, их похвалил.} Клейнмихель тут же объявил, что он желает лично осмотреть труды тех, которых так одобрял губернатор.

Льду на Оке было менее, чем ночью; мы переправились благополучно. {Клейнмихель в Нижнем обскакал[25] все работы; этот осмотр он описал в приказе от 11 ноября, который мною будет приведен ниже.} При осмотре отстроенного вчерне водоподъемного здания я подвел Клейнмихеля к находящемуся близ этого здания ключевому бассейну, устроенному по {вышеупомянутому} изобретенному мною дешевому способу. Клейнмихель, не понимая ни чертежа этого бассейна, ни моего рассказа о его устройстве, не сказал ни слова, но на лице его было видно неудовольствие, {причиною которого, вероятно, было то, что его заставили сделать несколько шагов для осмотра маленького земляного кургана, из которого торчала чугунная труба, покрытая дырчатым колпаком}. Конечно, если бы вместо этого простого, дешевого устройства был построен, сообразно прежним проектам, большой кирпичный ключевой бассейн, то Клейнмихель осмотрел бы его в подробности и поблагодарил бы меня, как постоянно благодарил за все произведенные мною работы и в особенности за кирпичные. Клейнмихелю не было дела до того, что подобный бассейн стоил бы в 20 или 30 раз дороже; было бы, по крайней мере, на что посмотреть. {Во II главе «Моих воспоминаний» я говорил о том, какое благосклонное внимание было обращено Толем на мой проект устройства ключевых бассейнов. Разность взглядов Толя и Клейнмихеля происходила от разности в их образовании, а внимание начальника или его пренебрежение к изобретениям подчиненных имеют весьма важное на них влияние.}

Клейнмихель приказал мне ехать с ним в Москву; для того чтобы я мог надеть на дорогу сюртук вместо мундира, в котором я его встретил, он остановился у ворот занимаемого мною дома. Мой свояк Толстой был в это время у моей жены; увидев из окна, что Клейнмихель подъезжает к нашему дому, и полагая, что последний зайдет ко мне, он поспешил уйти. На Толстом было надето три пальто, из коих верхнее было короче нижних и самое верхнее было из летней материи; на голове была кучерская шапка, а черная его борода была покрыта хлопьями снега, {который комьями падал во время его выхода из моего дома}. В таком виде Толстой прошел мимо коляски, в которой сидели Клейнмихель и Урусов. Последний, конечно, воспользовался этим случаем, чтобы представить Толстого не признающим властей революционером. По возвращении моем из дому Клейнмихель сказал мне, что если бы он знал, для каких родных я просил его ходатайства у Государя, то, конечно, он не исполнил бы моей просьбы.

По окончании осмотра городских работ мы завтракали у Урусова; Клейнмихель за завтраком очень любезничал с женою Урусова [Екатериной Петровной]. После завтрака Клейнмихель и я поехали в Москву и успели еще засветло доехать до Владимирской губернии, где оканчивался заведоваемый мною участок шоссе. Таким образом, Клейнмихель успел в продолжение семи часов осмотреть не только все работы, производившиеся в Нижнем, но и шоссе на протяжении 50 верст и сверх того позавтракать у губернатора. Этот осмотр он описал в отданном им 11 ноября за № 207 приказе, из которого я привожу здесь несколько выписок. {Приказ начинается следующим образом}:

Нижегородское шоссе от Москвы до Нижнего Новгорода (389 верст), при проезде моем ныне, я нашел совершенно в удовлетворительном состоянии. Участок шоссе от Нижнего до с. Красного (52 1/2 версты), в 1843 г. совершенно разрушившийся, отделан отлично и во всех частях надежно.

Губернаторы губерний, через которые шоссе это пролегает, местные жители и купечество, которых я нарочно в проезд мой призывал, удостоверяют, что Нижегородское шоссе во все время нынешнего года было в отличном положении и как проезжающие, так и обозы не имели ни малейшей остановки.

Справедливо заслуживают мою признательность, и я вполне благодарю за таковое состояние Нижегородского шоссе: начальника IV округа путей сообщения, инженер генерал-майора Трофимовича, исправляющего должность начальника V округа инженер-полковника Шуберского, начальников отделений инженер-подполковников Жилинского и Запольского, и в особенности заведующего последним участком от с. Красного до Нижнего, состоящего при мне инженер-подполковника барона Дельвига, и всех дистанционных офицеров.

Общее состояние Нижегородского шоссе, как выше сказано, весьма хорошо, но в частности, кроме участка барона Дельвига, я должен сделать некоторые замечания.

Далее следуют замечания, которых я не переписываю. После получения означенного приказа в Нижнем я в первый раз виделся с вицегубернатором Пановым 25 декабря в Нижегородском кафедральном соборе. Стоя на коленях во время благодарственного молебствия {за избавление России от галлов и с ними двадцати языков}, Панов поздравил меня с {изложенною в приведенном приказе} благодарностью Клейнмихеля и к этому прибавил, что после такой благодарности нечего уже будет толковать об этих, как он выразился, hommes de paille[26], какими были, по его мнению, Вейсберг и Тимофеев. Ясно было, что он полагал, что подрядчиком по устройству шоссе был я, а Вейсберг только подставным лицом. Я ему отвечал, что в церкви неудобно объяснять ему ложность его предположения, но что я для этого заеду к нему прямо из собора.

По приезде к нему я заявил мое удивление, что он, при своем большом уме и зная меня более трех лет, не понял, что я принадлежу к тем людям, которые не в состоянии обирать казну для своего обогащения. Он мне отвечал на это:

– Действительно, все подрядчики по городским работам уверяют, что вы, помогая им во всем, что не противно заключенным ими контрактам, ничего с них не берете. Но я полагал, что вы так действуете собственно по городским работам по причине ничтожности употребляемых на них сумм. Что же касается до устройства шоссе, на что употреблено более полумиллиона рублей, то я полагал, что вы довольно умны, чтобы не упустить подобного случая для поправления ваших расстроенных обстоятельств; убежденный же вашими объяснениями, что я в этом ошибался, мне остается только извиниться перед вами в том, что я полагал вас умнее, чем вы оказываетесь в действительности.

{Образование Панова, и между прочим тщательное изучение им Сея и Бентама{186}, не мешали ему иметь и излагать подобные мысли.} Он был и умен, и остроумен. В строительной комиссии существовало обыкновение перед Новым годом всем ее членам рассылать разные канцелярские принадлежности; их присылали и Панову, как председательствовавшему в комиссии в продолжение всего ярмарочного времени и вообще во время отсутствия губернатора из Нижнего. Панов получил эти принадлежности на 1847 г., за исключением карандашей, на что и обратил мое внимание. Я ему отвечал, что это сделано по моему приказанию, так как карандаши враги его, и я хотел его от них избавить. Панов на полях журналов всех присутственных мест, которые он должен был подписывать, делал карандашом злостные заметки, чем приобрел себе много врагов.

Далее в том же приказе Клейнмихеля от 11 ноября сказано:

В Нижнем Новгороде сделаны для опыта два шоссе: одно из искусственного кирпичного щебня, а другое из чугунной руды. Опыт этот я велел произвести потому, что во многих местах нет камня, а в других он доходит уже до цены неимоверной.

Опытные шоссе устроены на самой проезжей Ямской улице: из искусственного кирпичного щебня на 150 погонных саженях, – а из чугунной руды на 95 саженях. Первое из них окончено осенью 1845 г., а последнее в конце июля месяца текущего года.

По шоссе из кирпичного щебня прошли значительные обозы Нижегородской ярмарки нынешнего года и в продолжение весны перевезли по этому пути большое количество канатов с близь лежащей фабрики, имея на возах от 150 до 200 пудов. Шоссе сохранилось в совершенной целости, а ремонту в течение всего года употреблено на него только 1 1/2 куб. сажени. Нет сомнения в возможности устройства шоссе из этого материала, но для большого удостоверения я велел, по особо составленной на основании опытов инструкции, сделать таковые участки шоссе во всех округах путей сообщения[27].

По шоссе из чугунной руды также шли обозы Нижегородской ярмарки и перевозились канатные тяжести без всякого для него повреждения; но, по краткости времени его существования, нельзя еще сделать надлежащего об нем заключения. Заведывающему этим шоссе инженер-подполковнику барону Дельвигу продолжать наблюдения и о последствии донести мне.

На пространстве, отделяющем шоссе из руды от шоссе из искусственного щебня, вместо мостовой сделать также шоссе из кирпичного щебня.

Член общего присутствия правления X (Киевского) округа инженер-полковник Борейша{187} представил Клейнмихелю записку о возможности заменить булыжный щебень для шоссе в тех местностях, где он очень дорог, кирпичным, обожженным по особому способу. Клейнмихель передал мне в Москве в 1844 г. записку Борейши для объяснения дела. Записка была составлена непонятно; я изложил дело с большею ясностью и получил приказание Клейнмихеля прочитать мою записку нескольким инженерам, и в том числе Трофимовичу, с тем, чтобы они ее подписали. Все инженеры, за исключением Трофимовича, по прочтении записки охотно ее подписали; последний же, мало понимая дело, требовал времени для изучения записки и не хотел читать ее при мне. Я заметил ему, что Клейнмихель уезжает на другой день из Москвы, и я должен представить записку до его отъезда, тогда Трофимович ее подписал. За обедом у Клейнмихеля в этот же день Трофимович сказал, что много значит уменье писать складно; хотя мысль о шоссе из кирпичного щебня принадлежит Борейше, но она сделалась для всех понятною и возможною к осуществлению только после ее обработки мною. Я тогда же получил приказание устроить в виде опыта шоссе из кирпичного щебня; такое же приказание дано было и Борейше об устройстве опыта в Киеве. Устроен ное мною в 1845 г. шоссе из кирпичного щебня в Нижнем вполне удалось, а устроенное Борейшею в Киеве было очень неудачно. В ноябре 1846 г. я снова с Клейнмихелем был в Москве, где представил ему подробное описание употребленного мною способа для обжога кирпичного щебня и устройства из него шоссе. Это описание было издано особой брошюрою и, кажется, помещено в «Журнале путей сообщения». Вместе с устройством опыта шоссе из кирпичного щебня Клейнмихель поручил мне устроить в виде опыта шоссе из болотной железной руды, которая имеется в значительном количестве близ Нижегородского шоссе на границе Нижегородской губернии.

Эти шоссе из кирпичного щебня и из руды содержались в бытность мою в Нижнем в большой исправности. {Жена моя каждый день по ним каталась в экипаже}; они представляли совершенно ровную поверхность, в особенности шоссе из кирпичного щебня. На обыкновенных, наилучшим образом укатанных шоссе имеются всегда небольшие рябины; проходящие тяжелые возы производят в них удары, которые все более и более увеличивают эти рябины. На шоссе же из кирпичного щебня, если он обожжен надлежащим образом, поверхность не имеет упомянутых рябин, тяжелые возы не производят на нем тех ударов, каковым подвергается шоссе из булыжного щебня, а потому на его ремонт требуется незначительное количество щебня.

Далее в том же приказе от 11 ноября сказано:

Строительную часть Нижнего Новгорода я нашел в удовлетворительном состоянии; город обстраивается красивыми зданиями; в течение нынешнего года устроено до 2000 кв. саж. мостовой и до 5 верст тротуаров из торца, кирпича и плиты.

Строительной частью в Нижнем заведовала строительная комиссия, в которой председательствовал губернатор, а потому Клейнмихелю невозможно было официально относить ко мне похвалу об удовлетворительном состоянии строительной части в Нижнем, хотя ему было известно, что я был главный по этой части деятель. To же замечание относится ко всему изложенному в окончании приказа Клейнмихеля от 11 ноября, которое привожу в буквальной выписке.

Казармы, для двух батальонов и жандармской команды возводимые, уже окончены, исключая наружной штукатурки и вставки оконных рам. Работы произведены хорошо.

Рамы вставить немедленно и топить здание в течение зимы непременно; усмотренные на лестницах деревянные площадки и ступени заменить чугунными, по примеру сделанных там же двух главных лестниц.

В подвальных этажах здания, куда, по местному положению их, проникает весенняя вода, для отвращения сырости устроить кирпичные полы на цементе согласно данным мною на месте приказаниям; двор между казармами и службами, имеющий значительный скат к казармам, выровнять, сделав у служб террасу с лестницами и спусками. Все это и самую штукатурку здания кончить к 1 августа 1847 г.

Военно-губернаторский дом окончательно исправлен, с устройством в подвальном этаже каменных столбов и арок; этим способом прекратились дальнейшие в стенах трещины. Дом этот вообще значительно улучшен противу прежнего и содержится весьма чисто. Остается только укрепить обрушившиеся в саду откосы. Работу эту исполнить в 1847 г.

Для снабжения верхней части города водой из Оки[28] устраиваются водопроводы. Главное водоподъемное здание на берегу р. Волги у казанского съезда возведено под крышу; при нем сделан водосоединительный колодезь, ключевые бассейны и проложены от них к зданию трубы, а на верхнебазарной площади приготовлено основание под фонтан. Работы производятся успешно и тщательно и будут совершенно окончены в 1847 г.

Все спуски, съезды и земляные откосы в городе исправлены и содержатся хорошо, кроме Похвалинского съезда и Нижне-Окской набережной{188}. Похвалинский съезд поправлен сколько возможно было для безостановочного во время ярмарки проезда, но совершенное его устройство не могло быть сделано по значительности потребной для того суммы. По этой же причине не исправлена и Нижне-Окская набережная.

Нижегородской губернской строительной комиссии немедленно представить мне проект и сметы на эти две работы, ограничив их мерою крайней необходимости и не допуская ни в чем излишества.

Ярмарочный гостиный двор в порядке: в нем окончательно возведены, вместо погоревших, новые два корпуса {ярмарочных лавок и больница}; произведены все необходимые ремонтные исправления; очищены подземельные галереи и устроены брандмауэры; но два корпуса Шуйский и Пушной от подгнивших под фундаментом свай имеют большие трещины, делающие во многих лавках торговлю невозможной.

Начальнику VI округа генерал-майору Гермесу и подполковнику барону Дельвигу ускорить представлением мне, на основании данного им мною в 1845 г. предписания, проектов на перестройку этих корпусов и на ограждение ярмарочного гостиного[29] двора от затопления разливом весенних вод рек Волги и Оки.

Тюремное здание чисто, но в нем необходимо произвести некоторые устройства. Нижегородской строительной комиссии представить мне проекты согласно лично данным мною на месте приказаниям.

Арестантская рота помещается в здании приказа общественного призрения; здание ветхо и не соответствует помещению роты; в роте все в порядке. Предположено построить новое здание.

Прочитав эти выписки из приказа от 11 ноября, кто бы мог поверить, что он был последствием осмотра Клейнмихелем работ, продолжавшегося менее 7 часов. Конечно, приказ был не что иное, как сокращение поданных мною о каждой работе записок. Последнюю выписку из приказа я объясню подробно. {Служебные мои занятия в 1845 и 1846 гг. по работам в Нижнем укажутся при этих объяснениях.}

Производителем работ по устройству упомянутых в приказе казарм сначала был архитектор [Георг Иванович] Кизеветтер, а впоследствии [Лев Васильевич] Фостиков. Они устроены на нижней набережной р. Волги; по причине жидкого грунта потребовалось под них забивать сваи частоколом и делать глубокий фундамент, на что потребовались огромные издержки. Это место было избрано Государем; когда я был назначен начальником работ по устройству Нижнего, здания были вчерне почти окончены. В подвальные этажи здания, как сказано в приказе, проникала весенняя вода; для отвращения этого проникновения сырости я предложил устроить в них кирпичные полы на искусственном цементе (тогда еще редко употребляли настоящий цемент) и тем же цементом оштукатурить стены и своды. Это предположение было приведено в исполнение в 1847 г., и {осушение было достигнуто} с успехом.

Военно-губернаторский дом построен наверху крутого берега р. Волги; в стенах его, по причине осадки фундамента, оказывались щели; самые значительные из них были в средней продольной стене дома. Эти щели происходили от того, что в подвальном этаже дома был коридор, которого не было в следующих этажах, так что свод в коридоре опирался с одной стороны на стену, которая поднималась во все этажи, а с другой на стену, оканчивавшуюся в подвальном этаже. Первая стена от своей тяжести садилась, через что на ней, равно как и на коридорном своде, образовались трещины. Предположенным мною {упомянутым в вышепрописанном приказе} устройством в подвальном этаже каменных столбов и арок действительно прекратилось образование трещин в средней поперечной стене. Прочие же щели были перебраны, и так как осадка фундамента дома прекратилась, то они более не показывались. Урусов жил чисто, что и отмечено Клейнмихелем в приказе. Обрушившийся в саду дома откос, причем разрушилась и стоявшая в нем церковь, был исправлен в следующем году, причем церковь разобрана до основания; иконы и прочие ее принадлежности перенесены в одну из зал верхнего этажа губернаторского дома, в которой устроена новая церковь.

{То, что говорится в вышеприведенном приказе о водопроводных работах, не требует пояснений, так как проект водопровода мною подробно описан выше.}

При назначении меня начальником работ по устройству Нижнего все земляные сооружения, служившие для соединения верхней части города с нижней, а равно для украшения верхней волжской набережной, были очень запущены; образовались провалы на съездах и на откосах, и дерновая кладка на последних во многих местах обвалилась. Все это по возможности было исправлено мною в два лета, так что столь требовательный начальник, каким был Клейнмихель, остался, {как видно из приказа}, доволен, сравнивая положение съездов и набережных в 1846 г. с тем, что он видел в бытность свою в Нижнем в 1845 г.

Ярмарочный гостиный двор был в 1845 г. и 1846 г. также значительно выремонтирован. Корпуса этого двора были устроены на сваях. При их постройке предполагалось посредством шлюзов задерживать весеннюю воду в окружающих каналах на высоте горизонта свай, но с удалением генерала Бетанкура от звания главного директора путей сообщения, {о чем я упоминал в IV главе «Моих воспоминаний»}, устройство шлюзов отменено. Это было причиною, что верхняя часть свай, забитых под ярмарочные корпуса, которая выше горизонта самых низких вод в реках Волге и Оке, обратилась в труху. Я полагал обрезать сваи на том горизонте, на котором они оставались неповрежденными {по нахождению их ниже горизонта вод, окружающих ярмарку}, и на них устроить каменный фундамент на цементе. Ярмарочные корпуса[30] представляют такое легкое строение, что, по моему мнению, они могли бы стоять и без свайной под ними забивки: образуются же в них трещины именно потому, что под их стенами подгнили сваи. В приведенном приказе сказано, что составление проектов на работы по перестройке ярмарочных корпусов и ограждению их от затопления весенними водами было поручено вместе со мною и начальнику VI округа; такое распоряжение было сделано с целью дать мне средства, т. е. инженеров, для производства изысканий и чертежников для черчения планов. Эти лица имелись в распоряжении правления округа, а у меня их не было. Впрочем, первый из означенных проектов был мною составлен без участия начальника VI округа, а второго вовсе составлено не было.

{Тюремное здание, которое я нашел в большом небрежении при назначении меня начальником работ, было в 1845–1846 гг. доведено до возможной чистоты.}

По должности начальника работ я заведовал нижегородской арестантской ротою гражданского ведомства на правах отдельного батальонного командира. Составленный проект на устройство для нее нового здания был уже представлен. Содержание арестантских рот стоило дорого, но они приносили мало пользы. В 1845 г. при осмотре Клейнмихелем нижегородской роты один из арестантов, стоя во фронте, заговорил с ним. Клейнмихель обругал арестанта, который был немедля выведен из фронта. В 1846 г. при осмотре Клейнмихелем роты ничего подобного не случилось. Я хотя и требовал, чтобы арестанты работали более прежнего в пользу города, но наблюдал за тем, чтобы их пища и вообще их положение были по возможности улучшены, что они очень ценили, хотя не обходилось без беспорядков. Жизнь в роте до того надоедала арестантам, что они, желая подвергнуться более строгому по законам наказанию, беспрерывно ложно показывали участие свое в тяжких преступлениях и готовы были на совершение новых преступлений, чтобы только выйти из настоящего их положения. Однажды командир роты капитан Брезгунн прибежал ко мне без кивера и шапки и доложил, что арестанты бунтуют и он не может с ними справиться; я немедля поехал в роту, приказал караульному унтер-офицеру взять зачинщиков и наказать их розгами. Это было единственное средство для укрощения начинавшегося между арестантами возмущения, и действительно вслед за этим все в роте пришло в порядок.

Кстати, о беспорядках, которых нельзя избегнуть даже и в ограниченном кругу служебной деятельности, несмотря на полное внимание к сохранению казенного интереса, – расскажу следующее: Клейнмихель приказал, чтобы при ст. Орловке, в 16 верстах от Нижнего, была к ярмарке 1846 г. устроена застава для взимания шоссейного сбора. Клейнмихель подтвердил это приказание, несмотря на мое представление о бесполезности заставы при существовании таковой же на первых верстах шоссе во Владимирской губернии, почти на границе Нижегородской. На местности, окружающей шоссе в последней губернии, имеются самые незначительные поселения; за исключением их, все пассажиры и грузы, проезжающие через орловскую шоссейную заставу, по причине болотной местности не могут миновать следующей заставы. Команды на шоссейных заставах состояли из офицера, переведенного из армии в одну из бывших тогда военно-рабочих рот путей сообщения, и из нижних чинов этих рот: одного или двух писарей, унтер-офицера и шести рядовых. Клейнмихель предоставил мне отыскать офицера в начальники заставного дома при ст. Орловке. Весною 1846 г. явился ко мне в Нижний молодой человек, лет 30 от роду, высокий ростом и вообще красивый собой. Он мне заявил, что он отставной капитан конной артиллерии и желает занять означенное место. {В I главе «Моих воспоминаний» я упоминал, что в Задонске, подле которого я провел мое младенчество, стояла конная артиллерия; впоследствии брат мой Николай вышел из кадетского корпуса в конноартиллерийскую батарею, стоявшую также в Задонске. Вследствие этого я часто встречался с артиллерийскими офицерами, с которыми и по их образованию был ближе, чем с армейскими офицерами. Наиболее частый разговор, который я слышал между ними, состоял в том, что лишь бы добраться до командира артиллерийской батареи или роты, тогда они заживут, а так как я знал, что эти командиры получают незначительное содержание, а следовательно, так выражавшиеся хотели приобретать деньги для житья незаконным путем, то я смолоду возымел дурное мнение об артиллеристах и решил, что буду избегать определять служивших в артиллерии лиц в такие места, где могут быть делаемы денежные злоупотребления. Конечно, и артиллерийские офицеры также мечтали о выгодах попасть в полковые командиры, но едва ли было много армейских офицеров, питавших надежду дослужиться до этого; впрочем, я имел между ними мало знакомых. На первое же место, назначение в которое зависело от меня, как нарочно, явился артиллерист Козловскийн.} Я ему объяснил, что содержание начальника заставного дома незначительно, что в этой должности он не может ожидать производства в следующий чин и никаких наград, что обыкновенно подобные должности занимаются людьми малообразованными и бедными, а так как он артиллерист и одет очень прилично, то просимое им место гораздо его ниже. Козловский отвечал мне, что при готовой квартире ему достаточно содержания, {положенного начальнику заставного дома, и} что, находясь вблизи от Нижегородской ярмарки, ему удобнее будет торговать коврами, которые выделываются на небольшой его фабрике близ Москвы. Мне было совестно из-за своих предубеждений против артиллеристов отказать просителю, и я представил о принятии его на службу. Представление мое было утверждено, и Козловский явился на орловскую станцию в начале ярмарки 1846 г. Проезжая в исходе этой ярмарки по {заведоваемому мною} участку шоссе от границы Владимирской губернии, я, по принятому мною правилу, осматривал у некоторых извозчиков, везших грузы, выданные им на орловском заставном доме ярлыки (квитанции), при чем заметил, что они большею частью были выданы на проезд шоссе от Нижнего до Москвы, расстоянием 389 верст. Запомня номера этих квитанций, я, по приезде в заставный дом, спросил книгу, в корешке которой остаются дубликаты выданных квитанций, и нашел, что под замеченными мною номерами на дубликатах значится, что квитанции выданы от Нижнего до ст. Мачкова, расстоянием около 75 верст, так что по ним в приход записано только около одной пятой части той суммы шоссейного сбора, которая значилась в виденных мною ярлыках. Не показав Козловскому замеченной мною неправильности, я просил начальника V отделения IV округа, в котором находилась последняя застава на Нижегородском шоссе, отбиравшая у проезжающих и возчиков полученные ими квитанции в уплате денег за проезд по шоссе до Москвы, чтобы он прислал мне несколько квитанций, выданных в последнее время в орловском заставном доме и отобранных у возчиков на заставе близ Москвы. По получении этих квитанций я в присутствии начальника местной дистанции инженера [Михаила Васильевича] Авдеева сравнил их с дубликатами, оставшимися в корешке книги. Хотя я при этом сравнении не сказал ни слова Козловскому, но его лицо сильно изменялось в продолжение моей поверки. Покончив ее, я приказал Авдееву немедля принять от Козловского книги, собранные деньги и все заставное имущество в присутствии имеющего немедля приехать на заставу инженер-подполковника [Владимира Петровича] Стремоухова. Этот прием был сделан в тот же день; оказался недостаток в собранной сумме с проезжающих против записанной в книге; я немедля пополнил этот недостаток {из собственности}. В тот же день Авдеев донес мне, что Козловский опасно болен; я немедля просил инспектора врачебной управы съездить в Орловку для помощи Козловскому. Медик вернулся на другой день и объявил мне, что положение больного безнадежно. Действительно, он умер в следующую ночь. У него не нашлось вовсе денег, и потому я снова из собственности дал порядочную сумму на его похороны. Похоронили его при церкви с. Гордеевки, смежном с предместьем Нижнего, Кунавиным. Похороны происходили со всеми подобающими почестями. На другой день похорон прибыли в Нижний брат и сестра покойного, которые подали губернатору Урусову просьбу о дозволении перевезти тело их брата в Москву и обещались мне уплатить издержанные мною {из собственности} деньги, как недостававшие в кассе заставного дома, так и на похороны. Впрочем, они неприязненно смотрели на меня, виновного, по их мнению, в смерти их брата. Действительно, впоследствии говорили, будто Козловский {после вышеописанной сцены осмотра мною книги заставного дома} отравился; это мне было передано в {бытность мою в} Москве в ноябре 1846 г. в Московском Английском клубе артиллерийским генерал-лейтенантом Чадиным{189}, также сожалевшим о смерти молодого человека. Говорили даже, что Козловский отравился по моему совету. {Меня сильно поразила столь внезапная смерть такого, по-видимому, здорового человека; он сильно изменялся в лице, когда я рассматривал веденную им книгу шоссейных сборов, но мне в голову не приходило, чтобы он от этого мог умереть. Ни Авдеев, присутствовавший при его смерти, ни посланный мною к нему инспектор врачебной управы мне не говорили о том, что Козловский отравился, а мне тогда это не приходило в голову.} В ноябре того же 1846 г. и в следующем году в бытность мою в Москве, где жили брат и сестра Козловского, я безуспешно обращался к ним с требованием об уплате мне долга; тело же их брата, о перевозке которого ими была подана просьба, осталось на кладбище с. Гордеевки. Подполковник Жилинский {по получении моего уведомления об оказавшемся при осмотре мною книги шоссейных сборов на ст. Орловка} узнал, что Козловский сговорился с начальником ближайшего к Москве заставного дома на Нижегородском шоссе в том, чтобы уничтожать те квитанции, которые будут иметь условленный между ними знак, и таким образом неправильные квитанции, которые, по их отобрании на шоссейных заставах, должны были отсылаться в Департамент ревизии отчетов путей сообщения, не подвергались контролю департамента, а считались утраченными. Жилинский прислал мне эти квитанции, отмеченные особыми знаками, которых еще не успели уничтожить. Начальник заставного дома, ближайшего к Москве, был немедленно уволен от службы, и это дело не имело дальнейших последствий. {Но следовало ли оставлять это дело без огласки и почему ему таковой не дали: конечно, для самосохранения: всякий начальник, допустивший беспорядки и растрату денег, принадлежащих казне, не только подвергался взысканию за неумение наблюдать за подчиненными, но обязан был внести захваченную его подчиненным сумму, если его собственное имущество оказывалось для этого недостаточным. Немало я опасался того, чтобы Департамент ревизии отчетов при сличении книг шоссейного сбора с полученными в оном с двух крайних застав Нижегородского шоссе квитанциями не возбудил вопроса о причине недоставления в оный значительного числа квитанций. Но дело это обошлось без всяких последствий.}

Возвращаюсь к рассказу о поездке моей с Клейнмихелем из Нижнего в Москву.

{Я уже говорил выше, что одежда перестроенного мною участка шоссе должна была состоять из булыжного и известкового щебня в общей сложности толщиною до 9 дюймов, считая в рыхлом теле.} Клейнмихель, проезжая в 1845 г. по означенному участку, когда он еще устраивался, нашел, что толщина одежды недостаточна и что она должна быть доведена до 12 дюймов. Несмотря на уверение мое, что это утолщение было бы бесполезно, Клейнмихель предписал мне немедля заготовить булыжный щебень на слой толщиною в 3 дюйма. Я должен был повиноваться, но, чтобы уменьшить по возможности бесполезный расход денег, я рассрочил поставку означенного щебня на 3 года, чем мог достигнуть уменьшения цены щебня с 49 руб. за куб. саж. до 37 руб. 50 коп. Клейнмихель, проезжая в 1846 г. по перестроенному мною участку шоссе, был вообще им очень доволен и нашел его прекрасно укатанным. Я воспользовался этим случаем, чтобы убедить его в бесполезности утолщать щебеночную одежду на столь прочном и хорошо укатанном шоссе, и получил дозволение не рассыпать заготовленного щебня для доведения толщины одежды {из оного} до 12 дюймов <до того времени>, пока шоссе будет в хорошем положении, а из щебня, выставленного в это число в 1846 г. и заподряженного к поставке в 1847 и 1848 гг., употреблять незначительное количество, по мере действительной надобности, на обыкновенный ремонт.

Это распоряжение было впоследствии пагубно для одного из дистанционных инженеров {означенного} участка, M. В. Авдеева. Все лето 1847 г. я был за границей; часть лета 1848 г. я провел в Симбирске и Петербурге; временно заведовавший {в мое отсутствие} участком шоссе В. П. Стремоухов не довольно строго следил за приемом щебня, через[31] что Авдеев сделался еще менее усердным к делу. Подрядчик Д. В. Климов или его приказчики воспользовались этой небрежностью инженеров. После моего отъезда из Нижнего Авдеев получил другое назначение по службе; при приеме от него дистанции шоссе оказалось, что многие кучи выставленного на ней щебня состояли из земли и песку, обложенных только щебнем; находили даже остовы лошадей, обложенных щебнем. {Это был явный обман, за который должен был бы поплатиться подрядчик, но у него можно было удержать только то, что не было еще уплачено, а этой суммы было далеко недостаточно для приобретения недостающего щебня, так что} бедный Авдеев для пополнения недостающего щебня должен был поплатиться всем состоянием, которое он получил от своего отца. Впоследствии Авдеев говорил мне, что причиной его разорения была моя постоянная забота о сбережении казенных денег, потому что если бы я не испросил разрешения не рассыпать щебень, то он был бы рассыпан до сдачи Авдеевым дистанции, и, конечно, никто не заметил бы, при отличном состоянии существующей щебеночной одежды шоссе, что на некоторых верстах им насыпан на эту одежду слой нового щебня менее чем в 3 дюйма.

На границе Владимирской губернии в проезд мой с Клейнмихелем в 1846 г. его встретил исправляющий должность начальника V (Ярославского) округа путей сообщения полковник Шуберский, который поехал со мною в одной коляске до Москвы. На другой день выезда из Нижнего Клейнмихель был в дурном расположении духа; чувствуя себя нездоровым, он не хотел ничего есть и кухню свою отправил вперед. На одной из станций за г. Владимиром, он остановился, чтобы поесть бульон, который приказал приготовить состоящему при нем инженер-подполковнику Серебрякову. Последний, зная нетерпение Клейнмихеля, когда требуемое им не подавалось немедля, просил Шуберского и меня занять Клейнмихеля до подачи изготовленного Серебряковым супа в надежде, что при нас Клейнмихель не будет выказывать сильного нетерпения. Но мы, воспользовавшись тем, что Клейнмихель не пригласил нас {взойти} к нему в комнату, благоразумно удалились и на свободе ели очень хорошую телятину, которая в деревенских трактирах была редкостью.

В Москве я пробыл с Клейнмихелем с неделю, в продолжение которой составил описание устройства шоссе из кирпичного щебня, {о котором я уже упоминал выше}, и инструкцию о производстве опытов таковых шоссе во всех округах путей сообщения, {о которой Клейнмихель упоминает в вышеприведенном приказе от 11 ноября}.

В 1846 г. младший шурин мой Николай, оставивший до окончания курса Московский дворянский институт и поступивший юнкером в один из драгунских полков, стоявший в Курске, должен был быть произведен в офицеры. Производство затруднялось тем, что он не имел документов от Департамента герольдии о принадлежности к дворянскому роду Левашовых. В бумагах тестя моего я нашел, что при царе Василии Шуйском{190} предку Левашова за сидение под Москвою было пожаловано имение, и теперь еще состоящее во владении Левашовых в Нижегородской губернии, но весьма трудно было добыть метрические свидетельства о рождении деда и прадеда Николая Левашова для доказательства, что он происходит от них. В этом деле мне помог M. Н. Муравьев; {конечно, не было сомнения в правильности происхождения Николая Левашова, но герольдия требовала столько документов, что лица, носящие самые значительные фамилии, долго не могли попасть в надлежащую часть дворянской родословной книги. Достаточно, полагаю, упомянуть о князе Грузинском, Егоре Александровиче, происходившем от царей грузинских, которого предок выехал в Россию при Петре. Несмотря на то что он был внук выехавшего царевича, он долго не был внесен в родословную дворянскую книгу за непредставлением метрического свидетельства своего отца, сына выехавшего в Россию грузинского царевича}.

В 1846 году, помнится мне, состоялось Высочайшее повеление о том, чтобы все носящие баронский титул представили доказательства, что имеют на это право; те же, которые через год {по состоянию этого повеления} не будут утверждены в баронском достоинстве, не должны более писаться баронами. {Право на этот титул имели получившие его от германских императоров и шведских королей, пожалованные Российскими Императорами и Императрицами, а равно все те дворяне этих губерний, которые до присоединения их к России были матрикулированы, то есть вписаны в дворянскую родословную книгу этих губерний, и впоследствии в Высочайших грамотах и тому подобных актах назывались баронами.} Фамилия Дельвигов была весьма древняя, значившаяся в дворянской родословной книге во время присоединения Эстляндии и Лифляндии к России; баронский титул был пожалован королем шведским в 1721 г. одному из членов этой фамилии, бывшему полковником в шведской службе{191}. Для доказательства моего происхождения от этого полковника потребовалась длинная переписка с эстляндским губернским предводителем дворянства, который отвечал мне по-немецки, употребляя в начале своих писем длиннейшие титулы {Hochwohlgeborener, Hochgeehrter[32] и т. д.}, так что я затруднялся в придумывании, как его величать в {моих к нему} письмах. Чтобы прекратить эту длинную переписку, я просил об утверждении меня и брата моего в баронском достоинстве не по происхождению от упомянутого шведского полковника{192}, а как потомка древней фамилии, записанной в Лифляндскую дворянскую родословную книгу при присоединении балтийских губерний к России{193}, и которой члены и в том числе брат и я, неоднократно были именованы в грамотах Русских Императоров баронами. Вследствие этой просьбы было утверждено за мною и братом право на ношение потомственного баронского титула.

После смерти матери моей остались ее крепостные дворовые люди: бывший мой дядька Дорофей Сергеев, жена его моя нянька с детьми и служивший у меня кучером Дмитрий Иванов, подаренный мне, {как это тогда водилось}, дядею моим князем Дмитрием Волконским; по закону они должны быть или отпущены на волю или приписаны к населенному имению.

Мой прежний дядька и нянька не хотели слышать о том, чтобы их отпустили на волю, а кучера Дмитрия я хотел удержать {в моем услужении}.

Их можно было бы приписать к имению сестры моей, но {описанное мною в IV главе «Моих воспоминаний»} дело по ее наследству от мужа не было еще окончено, и она так же, как я и брат мой Николай, не имела недвижимого имения. Это побудило меня, при всем моем безденежье, купить небольшое населенное имение, к которому я мог бы приписать означенных людей. M. А. [Михаил Андреевич] Кустаревский, {упоминаемый мною в той же главе «Моих воспоминаний»}, по доверенности моей, купил с аукциона в Московском опекунском совете несколько душ в Елатомском уезде Тамбовской губернии. Я был недоволен этой покупкой, потому что можно было ограничиться еще меньшим имением для означенной цели.

Это имение, не приносившее мне никакого дохода, только вводило меня в разные хлопоты. {С увеличением числа душ в этом имении} по последней ревизии перед {Высочайшим} Манифестом 19 февраля 1861 года{194}, с приписанными к нему дворовыми, <в нем> числилась 21 ревизская душа мужского пола, так что я не мог воспользоваться льготами, предоставленными означенным манифестом мелкопоместным помещикам, имеющим не более 20 душ, а должен был дать надел крестьянам, за что получил незначительный выкуп, именно менее 100 руб. с души, {так как я, по незначительности имения, им не занимался и не увеличивал оброка с имения, несмотря на прибавление в нем числа душ, а следовательно, и работников. По упомянутому же манифесту, при увольнении крестьян полученный доход с имения, если оброк с крестьян не превосходил 9 руб. с души, капитализировался при выдаче выкупных из 6 %, а я получал оброка с каждой ревизской души менее 6 руб. Таким образом, помещики, бывшие снисходительными к своим крестьянам, теряли при выкупе крестьянских наделов}. Оставшиеся {за наделом} в моем владении 77 десятин земли не приносили никакого дохода, {а между тем я платил за них налоги, конечно, небольшие, но все же выходило, что эта собственность мне приносила только убытки}. Продать эти земли, {несмотря на все мои хлопоты}, я не мог, потому что никто не давал {за эту землю с растущим на ней молодым лесом} просимых мною четырех руб. за десятину.

В ноябре 1846 г., по возвращении моем из Москвы в Нижний, приехала к нам сестра с ее двумя дочерьми, мой старший шурин Василий Левашов и двоюродная сестра моей жены, дочь родной сестры ее отца, вдова Анна Петровна Бекетова{195}, жившая недалеко от Нижнего, в небольшом ее имении в Ветлужском уезде Костромской губернии. При дочерях сестры была новая гувернантка, Елизавета Францевна Смит, молодая и хорошенькая англичанка, родившаяся в России. Таким образом, одних живших {в нанимаемом} нами {доме} садилось за обед одиннадцать человек.

А. П. Бекетова говорила беспрестанно и так скоро, что трудно было ее понимать; главным предметом ее разговоров было хозяйство и доход с посеянной ею горчицы, так что ее прозвали горчицею. Шурин мой Василий превосходно ее передразнивал и сам часто начинал с ней разговор о хозяйстве так же скороговоркою и тем же тоном, каким говорила Бекетова, причем с намерением отпускал фразы, не имевшие никакого смысла. Это очень забавляло мою сестру, которую разговор моего шурина с Бекетовой довел однажды до истерического смеха, так что ее принуждены были отвести в спальную комнату и положить в постель, где долго не могли остановить ее смеха. В это время Бекетова, узнав, что моей сестре сделалось дурно, хотела непременно взойти в спальню. Понятно, что, увидав ее, истерический смех сестры еще более увеличился бы, и мы не пустили к ней Бекетову.

В праздник Рождества Христова мы приготовили две прекрасно освещенные елки с очень большим количеством подарков; дочери сестры, из которых одной было 9, а другой 7 лет, были в восхищении, {когда их впустили в залу, в которой были поставлены елки}. Старшая из дочерей, Валентина, еще в 1872 г. говорила мне, что эта елка одно из лучших воспоминаний ее детства, так что {по истечении четверти столетия} она еще помнит все подарки, висевшие тогда на елках.

У Ю. М. [Юлии Михайловны] Мессинг, {о которой я упоминал выше}, была тогда незамужняя сестра, Фанни (Феона)н, очень бойкая и довольно образованная. {Я уже говорил, что их отца Климова считали человеком богатым.} На одном из танцевальных вечеров живший у меня в доме поручик Глинский получил ее позволение просить ее руки. На другой день Глинский, всегда скромный и услужливый {в отношениях своих ко всем, жившим у нас в доме, и в том числе к Е. Е. Радзевской, которая, по необыкновенной доброте своей, пеклась о нем, как будто он принадлежал к нашему семейству}, взошел {одетый} в мундир в чайную комнату в то время, когда все уже отпили чай. За чайным столом сидела Е. Е. Радзевская; Глинский, увидав, что на столе нет стакана, из которого он обыкновенно пил чай, сказал, – {полагая себя, после данного ему Климовой согласия, богатым человеком}, – повелительным тоном, чтобы Е. Е. Радзевская дала ему чай в его стакане. Не будь это потребовано таким тоном, она, вероятно, исполнила бы его желание, {хотя в нашем доме ее уважали как близкую и очень уважаемую родственницу}. На повелительное требование Глинского она отвечала, что он сам может приказать подать свой стакан. Эта польская выходка была мне очень не по сердцу. Не прошло часу после этой сцены, как Глинский объявил мне, что Климов отказал выдать за него свою дочь, но что он надеется еще на последнюю. В тот же день у кого-то на бале они свиделись, но Климова не хотела говорить с Глинским, который уехал немедля с бала; самым униженным образом (помнится, на коленях), со слезами на глазах он упросил меня дозволить ему немедля уехать из Нижнего с тем, что он перепросится на другое место, так как, по его мнению, ему невозможно было оставаться в Нижнем после полученного отказа. По существовавшим постановлениям я не имел права давать отпуск без разрешения высшего начальства, но, сжалясь над Глинским, отпустил его, хотя терял в нем лучшего помощника по службе. Впоследствии Глинский женился на девице Аслановичн, очень красивой брюнетке, которой родная сестра, столь же красивая блондинка, была за Боборыкиным. Я видел в первый раз Глинского с женою в Витебске, где он состоял при строительной комиссии. Они жили в очень маленьком доме и довольно бедно. Выйдя вскоре в отставку, Глинский занимался частными делами, но, вероятно, безуспешно, потому что каждый раз, когда бывал у меня и у жены моей в Москве и в Петербурге, жаловался на крайне стесненное положение. Последнее время он жил из экономии в Риге и наконец в 1872 году снова поступил на службу по ведомству путей сообщения начальником какой-то дистанции. По способностям и усердию его к службе он заслуживал лучшей участи.

1 января 1847 г. назначен был маскарад у губернатора. Шурин мой Василий Левашов вздумал явиться почтальоном с сумкою, наполненной запечатанными письмами к разным лицам, приглашенным в маскарад. Каждое письмо состояло из стихов, {адресованных к его получателю}, или {из какой-либо} пословицы. Составление стихов и приискание пословиц занимали всех, живущих у нас в доме. Впрочем, шурин мой Василий имел способность к рифмотворству, и все написанные стихи были звучны {и относились к какому-нибудь обстоятельству в жизни получателя. В них не было, конечно, ничего резкого и обидного, но о последнем трудно было судить, так как в провинциях все обыкновенно весьма обидчивы}. Свояк мой Толстой не участвовал в составлении писем и очень уговаривал Василия Левашева не приводить в исполнение своего предположения; во время же маскарада, на котором, конечно, Толстой не был, он беспрерывно ездил между домами губернатора {и нанимаемом мною} в ожидании того, что шурина нашего Василия арестуют или что кто-нибудь вызовет его на дуэль или даже побьет. {Я уже говорил, что Толстой всегда всего опасался.} Письма во время маскарада были розданы по адресам; заметны были не совсем довольные лица; говорили даже громко о неприличии подавать на бале, и в особенности у губернатора, подобные письма, но лично на почтальона никто не нападал, а бóльшая часть в маскараде и не знали, кто этот почтальон, так как Василий Левашов редко бывал в Нижнем и всегда оставался в нем короткое время. Долго еще судили и рядили о появлении почтальона в маскараде и о некоторых розданных им письмах. Вообще же эта шутка принята была в обществе с удовольствием. Эту зиму провели мы очень приятно. Все жившие в нашем доме проводили вместе бóльшую часть дня. Сестре моей и жене полюбилось шампанское вино; у нас часто его подавали, и было очень забавно, когда они по непривычке от одного бокала делались заметно веселее. Меня очень тревожил в эту зиму постоянный проигрыш в карты при постоянно дурных денежных обстоятельствах. Хотя я играл не в большую игру, но почти каждый день и каждый раз проигрывал, так что к половине марта, когда я уехал из Нижнего, мною было проиграно в первые 2 1/2 мес. 1847 г. более тысячи рублей.

Грамота от 17 января 1720 г. от шведской королевы Ульрики Элеоноры, выданная полковнику Бернгарду Рейнгольду фон Дельвигу (пер. со швед.)

Ее Королевское Величество Сим Всемилостивейше дарует и жалует полковника Бернгарда Рейнгольда фон Дельвиха (Dellwich) баронским званием и достоинством, вследствие чего он имеет получить введение в Рыцарский дом. Стокгольм 17 января 1720 года. УЛЬРИКА ЭЛЕОНОРА. (Печать). И. фон Дубен. Резолюция для полковника фон Дельвиха на Баронское звание и достоинство. Верность копии с подлинною Высочайшею грамотою, хранящеюся в архивах Рыцарского дома, свидетельствует Канцелярия Рыцарского дома в Стокгольме 14 января 1856 года. В. И. Фаунун. Секретарь Рыцарского дома. Верность перевода свидетельствует Венденский Орднунгсгерихт 18 января 1866 года. Орднунгсгерихтер К. фон Грюнбладт. Архивар Г. Багеттроз. Верность копии свидетельствует секретарь Венденского Ландгерихта с приложением печати Венденского Ландгерихта. Венден Ландгерихт, 4 дня марта 1866 года. Секретарь: А. фон Волффелот.

РГИА СПб. Ф. 1343. Оп. 46. Д. 1788. Л. 11, 12, 29

Грамота императора Петра I о назначении полковника Бернгарда Рейнгольда фон Дельвига тайным советником. Копия (пер. с нем.)

Божией Милостью Мы, Петр, Великий Князь Всероссийский, Наследник Норвежский, Герцог Шлесвигский, Гольштейнский, Штормарский и Дитмарский, Граф Ольденбургский и Дельменгорстский и пр. и пр.

Сим объявляем, что Мы милостиво побудились принять и назначить Нашего благородного Камергера и любезного верного Барона Бернгарда Рейнгольда фон Дельвига ныне также Нашим Тайным при Посольстве Советником. Чиним это, принимаем и назначаем помянутого Нашего Камергера Господина Барона фон Дельвига также Нашим Тайным при Посольстве Советником сим и силою сего таким образом, чтобы он служил Нам и Нашему Великому и Княжескому дому верно, преданно и с готовностью, более всего старался о пользе и выгоде Нашей и Нашего Великого и Княжеского дома, отвращая всякий вред и ущерб, при том также обязан был исполнять, как следовать будет, то, что Мы соизволим при встречающихся случаях ему поручить, и вообще поступать так, как пристойно, свойственно и подобает честному слуге и Тайному при Посольстве Советнику.

В воздаяние того помянутый Камергер и нынешний Тайный при Посольстве Советник Барон фон Дельвиг, со дня сей грамоты по его старшинству должен пользоваться тем чином, теми льготами, преимуществами и свободностями, кои Нашим другим Тайным при Посольстве Советникам присвоены, в чем Мы во всякое время будем защищать и охранять его. В уверении чего сия грамота дана за Нашим собственноручным подписанием с приложением Нашей Велико-Княжеской печати. Дано в Ораниенбауме 30 августа 1758 года. Подписано: Великий Князь Петр.

Что предстоящая копия совершенно согласна с засвидетельствованной копией сего документа, представленной 3 ноября 1865 г. Господином отставным Асессором уездного суда Христианом Густавом фон Дельвигом, в том за подписью присутствующего Ландрата и нрзб. Архивного секретаря Дворянства с приложением печати Лифляндского дворянства сим удостоверяется. Рига, в Замке Дворянского собрания 9 ноября 1865 г. Именем Лифляндского дворянства: Присутствующий Ландрат А. фон Брам, Архивный секретарь дворянства К. фон Ренненкампф. С немецким верно: Лифляндского нрзб. Переводчик Э. Пауль.

РГИА СПб. Ф. 1343. Оп. 46. Д. 1788. Л. 13. Перевод Л. 14

Документ о внесении в дворянскую родословную книгу барона Андрея Ивановича Дельвига

Родословная и доказательства о дворянстве рода Дельвиг. Андрей. № 1. В службу вступил в Институт корпуса путей сообщения на казенное содержание портупей-прапорщиком 1829 мая 24, произведен прапорщиком, 1830 июня 19, подпоручиком 1831 июня 14, поручиком 1832 июня 9, назначен на службу в III округ путей сообщения 1832 июня 16, произведен капитаном 1837 декабря 6, Всемилостивейшие награжден орденом Св. Анны 3 степени 1838 апреля 2, переведен в Главное управление путей сообщения и публичных зданий с назначением состоять при г. главноуправляющем 1842 октября 19, награжден орденом Св. Владимира 4 степени 1842 августа 27, майором 1843 годов декабря 6 числа. Вертикальный текст: Сие описание извлечено из копии и формулярного списка патента на чин Майора и грамоты на орден Св. Владимира 4 степени.

Государственное казенное учреждение Центральный архив Нижегородской области (ГКУ ЦАНО). Ф. 0639. Оп. 125. Д. 6514. Л. 147

Документ о внесении в дворянскую родословную книгу барона Андрея Ивановича Дельвига

Майор Андрей Иванович Дельвиг, 32 лет, служит в корпусе инженеров путей сообщения. Женат, детей не имеет. Определением Двор. Собрания, 4 янв. 1852 года состоявшимся, заключено: внести в родословную книгу жену, Эмилию Николаевну. За (нрзб.) его состоит недвижимое имение Нижегородской губернии в Макарьевском уезде 1067 душ мужского пола крестьян.

Государственное казенное учреждение Центральный архив Нижегородской области (ГКУ ЦАНО) Ф. 0639. Оп. 125. Д. 6514. Л. 146 об.

Документ о внесении в дворянскую родословную книгу барона Андрея Ивановича Дельвига

По доказательствам в Нижегородском Дворянском депутатском собрании 1845 года сентября 29-го дня состоялось определение, которым заключено Майора и Кавалера Дельвиг, на основании IX тома Св. законов (изд. 1842 г.) статей 17 п. 2, 19, 51 п. 4-го и 1479 внести в Дворянскую родословную книгу в третью часть.

Государственное казенное учреждение Центральный архив Нижегородской области (ГКУ ЦАНО). Ф. 0639. Оп. 125. Д. 6514. Л. 148

Нижегородские медики советовали жене моей после ее преждевременных родов пользоваться германскими минеральными водами; сестре моей после претерпленных ею невзгод от процесса с пасынками и падчерицами также необходимо было пользование минеральными водами, а потому мы согласились ехать вместе за границу, вследствие чего я просил ездившего в начале 1847 г. в Петербург губернатора Урусова испросить мне пятимесячный заграничный отпуск. В половине февраля сестра уехала в Москву; мы ее провожали в санях верст за 60. Вскоре по ее отъезде вернулся Урусов, который сказал мне, что он с большим трудом уговорил Клейнмихеля исходатайствовать мне заграничный отпуск. Я готов верить этому; тогда не любили дозволять поездок за границу, {и в особенности} это запрещение вполне соответствовало понятиям Клейнмихеля; сверх того, я в 1846 г. начал работы по устройству водопровода в Нижнем, и он должен был быть пущен в действие осенью 1847 г., а потому Клейнмихель, хотя лично видел и от меня слышал, что {водопроводные работы доведены до того, что} летом 1847 г. оставалось только установить водоподъемные машины на совершенно готовом фундаменте и в готовом здании и что мое присутствие в Нижнем не было необходимо, не хотел меня отпустить. Урусов уверял меня, что он убедил будто бы Клейнмихеля, сказав ему, что {Клейнмихель, Урусов и ведомство путей сообщения ничего не выиграют от того, что мне не дадут отпуска, так как я}, недовольный {этим}, перейду в другого рода службу, которую, при моих способностях и усердии, всегда могу найти. Действительно, многие принимавшие тогда во мне участие, и в том числе M. H. Муравьев, находили, что моя служба в ведомстве путей сообщения будет только причиной окончательного разорения имения жены моей и что для того, чтобы не {иметь возможности} сделать служебной карьеры, достаточно носить мундир инженера путей сообщения. M. H. Муравьев, бывший в то время сенатором и главным директором межевого корпуса, очень желал, чтобы я перешел на службу под его начальство, но я, желая оставаться с ним в прежних отношениях, никогда не соглашался.

Выписка из родословной таблицы дворянской фамилии фон Дельвиг. Текст на немецком и русском языках. Приводим только русский текст

Оттон-Дитрих фон Дельвиг в супружестве с Анной фон Гюнтерсхак. Их сын: Иоанн Рейнгольд фон Дельвиг. В супружестве с Александрою княжною Волконскою. Их сын: Барон Николай фон Дельвиг. Генерал-майор. В супружестве с Александрою Прутченко. Их сын: Барон Борис фон Дельвиг. Родился 24 июня 1852 года. В удостоверение подписано (нрзб.) Барон Пален. Предводитель дворянства (подпись нрзб.) А. фон Гернет (подпись). Верно. Помощник Советника Барон (нрзб.). Ревель. Дом дворянства. 3 августа 1863 года.

Из фондов Российского государственного военно-исторического архива, Москва. Ф. 400. Оп. 9. Д. 9082. Копия из личного архива Галины Георгиевны Дельвиг, Москва

В Дом дворянства в Ревель 3 августа 1863 года за № 10 выдан Барону Борису фон Дельвиг нижеследующий аттестат, копия с которого того же числа за № 416 отправлена в Департамент герольдии Правительствующего Сената. Текст на немецком и русском языках. Приводим только русский текст

ВЫПИСКА из протокола Комиссии по делам дворянской Матрикулы от 6 февраля 1759 года. «Коллегия гг. Ландратов и дворянское депутатское собрание рассмотрели поступленные от нынешнего г. тайного посольского советника и камергера Барона Дельвиг и сохраненные этой фамилии комиссией по делам дворянской Матрикулы дополнительные доказательства о древности означенной фамилии и усмотрели из таковых, что сей известно-древний дворянский род бесспорно уже во времена гермейстерские владел поместьями в герцогстве Эстляндском – поэтому он не только имеет право пользоваться в здешней матрикуле таковым достаточно доказанным преиму-…

…ществом, но помянутому г/ну тайному посольскому советнику и камергеру барону Дельвиг в удостоверение прав его древней дворянской фамилии, уже выдана была благошляхетным рыцарством Лифляндским выписка из протокола». На основании примечания к пункту 3 инструкции (прилож.) к ст. 56 том IX Свод. зак. Империи издан. 1857 года сим свидетельствуется, что Барон Борис фон Дельвиг имеет право именоваться этим титулом…В удостоверение подписал Барон Пален предводитель дворянства (подпись нрзб.) А. фон Гернет (подпись). Секретарь дво рянства Верно (нрзб.).

Из фондов Российского государственного военно-исторического архива, Москва. Ф. 400. Оп. 9. Д. 9082. Копия из личного архива Галины Георгиевны Дельвиг, Москва

По получении от Урусова сведения, что я буду отпущен на лето 1847 г. за границу, жена моя поехала к сестре в Москву, чтобы подробно сговориться с нею о заграничной поездке. Оставшись один в Нижнем, я имел еще более времени для карточной игры и, {как уже сказал выше}, постоянно проигрывал. В это время мне пришлось еще сделать довольно значительную издержку по следующему обстоятельству. В продолжение трех лет, которые я провел в Нижнем, я бывал на балах почти у всех нижегородских властей; {жена же моя ни с кем из них не была знакома, и потому у нас бывали только мои подчиненные и небольшой круг близких знакомых}. Мне казалось необходимым отплатить балом за все балы, на которых я бывал в Нижнем. Пользуясь отсутствием моей жены в Москву, я пригласил все нижегородское общество на танцевальное утро в субботу на Масленице, в подражание {таковому же} утру, ежегодно даваемому в этот день в Московском дворянском собрании. Как ни велик был занимаемый нами дом, но в нем нельзя было принять все нижегородское общество, а потому я пригласил его в залы Дворянского собрания. В самом начале этих приготовлений начали рассказывать в городе, что я делаю бал для Е. Н. Родионовой, а ее-то и не было на данном мною бале, на котором было почти все нижегородское общество, и в том числе губернатор Урусов со своею хорошенькою женой. Конечно, [Елизавета Николаевна] Родионова была приглашена, и я полагал, что она будет; я не знаю, что было причиной ее отсутствия: сама ли она рассудила лучшим не приезжать, чтобы заглушить нелепые толки о том, что я даю бал собственно для нее, или она повиновалась в этом требованиям сосланного в это время в Нижний под надзор полиции князя Гагарина{196}, имевшего на нее влияние. {Данный мною} бал доставил много удовольствия нижегородскому обществу; обед, заказанный мною тогдашнему эконому дворянского собрания, отличному повару Никите Егорову, который впоследствии содержал буфеты на Московской станции Николаевской и на Нижегородской станции Нижегородской железных дорог, был изготовлен превосходно. {На бале} много танцевали и веселились, но не обошлось, как это бывает в провинциальных городах, без историй; помнится, что И. И. Мессинг обиделся {чем-то} за свою свояченицу Фанни Климову и дошло до очень крупного разговора, который я с трудом утишил, находясь в затруднительном положении и хозяина на бале и старшины в дворянском собрании, в каковую должность я был выбран в 1846 г.

{Я выше упомянул о сосланном в Нижний под надзор полиции} князе Гагарине. {Скажу теперь о нем несколько слов, как о человеке замечательном во многих отношениях и сверх того имевшем в следующем 1848 году влияние на мою дальнейшую службу. Он} был очень хорош собой, довольно образован, остроумен и приятен в обществе, особливо в дамском, имел хорошее состояние и родственные связи с высокопоставленными лицами; между прочим, он был родной племянник генерал-адъютанта князя Александра Сергеевича Меншикова и князя Павла Павловича Гагарина{197}. Можно было, конечно, полагать, что {при этой обстановке} он сделает блестящую карьеру по службе, но вышло иначе. Многие шалости во время службы его в Петербурге не нравились Императору Николаю, который, как рассказывали, спрашивал у Меншикова, зачем его племянник ничего не делает, так что Государь его беспрерывно везде встречает. Когда Меншиков передал это замечание Государя Гагарину, последний отвечал, что в его лета (ему было тогда около 20 лет) и в его маленьком чине ему подобает везде шляться, но что гораздо удивительнее то, что он так часто встречает Государя, {так что непонятно, как последний находит столько времени, чтобы постоянно шляться по улицам}. Гагарин, подсмеиваясь и подтрунивая над всеми, был труслив, так что, когда шутки его обращались к лицам, не хотевшим допускать их, и когда эти лица требовали удовлетворения, то он пасовал, просил прощения и выслушивал обращенные к нему дерзости. Одним словом, в нем не было развито чувство чести, и этот недостаток уничтожал все его достоинства. Это не помешало ему жениться на очень приличной особе, которая, однако же, несмотря на то что они имели детей, нашлась вынужденной его оставить. Он, между тем, наделал много долгов; имение его, во избежание продажи для их уплаты, было отдано, по просьбе его родных, в опеку, а он сам за разные шалости был послан под надзор полиции в какой-то отдаленный город, а впоследствии переведен в Нижний {также под надзор полиции}.

В Нижнем Гагарин продолжал свои шалости, отпускал остроты про всех, и, если кто за эти остроты, {в случае их неприличия}, обращался к нему в резких выражениях, он трусил и прижимал, как говорится, хвост. В Нижнем в семьях сколько-нибудь себя ценящих его не принимали; так, он никогда не бывал в домах Б. Е. Прутченко и моем. Он очень нравился большей части мужской молодежи и хорошеньким дамам, с которыми весьма ловко любезничал. Я говорил уже о влиянии его на хорошенькую Е. Н. Родионову; такое же влияние он имел на жену губернатора Урусова, а через нее и на ее мужа. Эти отношения к губернатору дали возможность Гагарину безнаказанно продолжать шалости, тревожившие городских обывателей, – как то: скаканье на тройках во всю прыть по городским улицам с громким криком, созыв к губернатору на танцевальный вечер всего нижегородского общества в то время, когда последний и не думал приглашать, так что все приехавшие должны были воротиться, и т. п., – {но имел влияние на должностных лиц в губернии, о чем будет мною передано ниже}. Спустя несколько времени после моего переезда из Нижнего в Петербург Урусову не понравились отношения Гагарина к его жене. Он просил об удалении Гагарина, который и был сослан в Вологду также под надзор полиции. Я с ним более не встречался.

Жена моя пробыла в Москве у сестры неделю; я {вместе} с нею, с Е. Е. Радзевской и со служанкою Аграфеною в половине марта выехал из Нижнего за границу. В Москве мы остановились у сестры, которая, – оставив {вышеупомянутую} гувернантку {ее дочерей} Е. Ф. Смит в Москве из опасения, что она, по слабости здоровья, не вынесет дальней дороги, поехала с нами в почтовой карете вместе с двумя своими малолетними дочерьми и со слугою Иваном, – который меня сопровождал во втором моем путешествии на Кавказ, – в Петербург, куда мы приехали 10 апреля и остановились в гостинице Серапина, где так долго жили в начале 1842 г.

В этот день родился Великий Князь Владимир Александрович, и мы, подъезжая к Петербургу, слышали пушечные выстрелы по случаю его рождения. В той же гостинице остановился инженер-полковник Шуберский, который 13 апреля, в день Светлого Христова Воскресения, был произведен в генерал-майоры. Он ездил в этот день к заутрене в Зимний дворец; я же в то время еще ни разу не бывал при торжественных дворцовых выходах, а потому рассказ его о виденном им на выходе очень занимал меня. Между прочим, он говорил, что непременно надо побывать на этих выходах, чтобы видеть бесчисленное множество лиц высших чинов, разукрашенных лентами и звездами, и вполне постигнуть ничтожность всех инженеров путей сообщения в служебной иерархии.

Для заграничного путешествия мы взяли кредитив{198} из конторы барона Штиглица{199} на 40 тысяч франков, из коих одна четверть принадлежала мне, а остальные сестре. Для получения этого кредита я был в банкирской конторе, чего мне прежде никогда не случалось. Управляющий конторою, выслушав мое желание, пригласил меня взойти, с привезенным мною большим узлом кредитных билетов на 10 тысяч руб. сер., в другую комнату, в которой я нашел хорошо одетого крестьянина. Этот последний, взяв мой узел с деньгами и сосчитав их, сказал, что я могу снова идти к управляющему конторою, который, немедля по моем входе в его кабинет, выдал мне кредитив. Вся эта процедура чрезвычайно меня удивила; для чего деньги принимает какой-то бородач в особой комнате и каким способом он дает знать, что объявленная сумма оказалась при счете верною. Теперь, когда развелось столько банков, каждому известно, что такое артельщик{200}, а тогда можно было получить порядочное образование, иметь довольно значительные обороты по денежным делам и дожить, как я, до 34 лет, не имея понятия о банкирских конторах. По возвращении в Россию мы получили счет от конторы Штиглица, по которому внесенные мною 10 тыс. руб. оказались стоящими не 40, а 41 тысячу франков; так высоко стоял тогда наш курс; помнится, что он доходил до 414 сантимов за серебряный рубль; {кредитные билеты тогда свободно разменивались на металлическую монету}.

В С.-Петербурге меня нашел мой товарищ по Институту инженеров путей сообщения Ефим Михеевич Фроловн и пригласил к себе обедать. В институте за его {мужицкие} манеры его прозвали мужиком сильвопласом[33]; прошло 15 лет, что мы расстались, и до меня доходили слухи, что Фролов играет роль в Петербургском аристократическом кругу и живет роскошно. Довольно было один раз увидеть его, когда он приезжал приглашать меня к себе, чтобы убедиться, что он по-прежнему остался мужиком. Жил же он действительно с некоторою роскошью и бывал кое-где вследствие веденной им сильной карточной игры. После обеда, на котором, кроме меня, было еще два гостя, мы сели играть, по мнению Фролова, по ничтожному, а по моим понятиям, очень большому кушу в ералаш[34]. Я много проиграл; тогда переменили ералаш на ландскне, в которое я проиграл еще более, так что уже мой проигрыш был в две тысячи с лишком рублей. У меня с собой было несколько сот рублей, которые я немедля отдал Фролову, а на остальные просил дозволения выдать заемное письмо, так как все бывшие у меня деньги я передал Штиглицу на кредитив и негде было достать мне денег для немедленной уплаты; Фролов согласился. {Уплата по этому заемному письму, вследствие с каждым годом ухудшавшихся моих денежных обстоятельств, была для меня крайне затруднительна.} Фролова впоследствии обыграли, вероятно, шулера, более его искусные; он последние годы своей жизни жил в бедности и {сверх того} разбитый параличом. В таком положении он несколько раз бывал у меня в Москве в 50-х годах. По возвращении моем домой после обеда у Фролова я сказал жене, что проиграл все деньги, которые были со мною, и еще должен был выдать заемное письмо. Помню, что на это расшумелась не жена моя, а сестра, укоряя меня за то, что я так много проигрываю при {моем и жены моей} стесненном положении. Я тогда решился во все заграничное путешествие не играть ни в карты, ни в рулетку, а по возвращении в Россию играть как можно менее и по возможно малому кушу. Это данное себе обещание я вполне выдержал[35].

19 апреля, в субботу на Светлой Неделе, мы выехали из Петербурга по Варшавскому шоссе в прекрасной почтовой карете. Не буду описывать всего виденного мною в заграничном путешествии, а ограничусь только главными впечатлениями, которые оно произвело на меня. Вечером 21 апреля мы подъехали к р. Западной Двине в Динабурге, но перед самым нашим приездом тронулся лед и перевоз был прекращен. Мы вернулись в Динабург, где переночевали в весьма грязной гостинице, но могли добыть бутылку[36] хорошего шампанского вина, которую распили, так как в этот день сестра моя праздновала свои именины. На другой день утром мы переехали Двину на пароме, а на следующее утро реку Неман в Ковне также на пароме. Высокий правый берег Немана был уже покрыт зеленью; разница температуры была очень заметна, и потому Алексота{201} на этом берегу Немана произвела на нас приятное впечатление. Тогда еще существовала таможенная линия между Россией и Польшей, и я в первый раз видел, как досматриваются пассажирские вещи на таможнях. {Этот осмотр не представил ничего особого, но дальнейший путь в Варшаву представлял немало затруднений.} Прекрасная почтовая карета, в которой мы ехали из Петербурга, доходила только до Ковны. Наслышавшись об удобствах путешествий за границей и о том, что там все устроено гораздо лучше, чем в России, мы думали, что от Ковны до Варшавы мы найдем экипаж еще более удобный, чем наша почтовая карета. Но вместо того в Алексоте мы нашли очень плохую почтовую карету, которую, по имени содержателя этих карет, называли стенкелеркой. В этой карете всего было шесть мест, считая в том числе и наружные, а нас было восемь человек, но мы кое-как с большими неудобствами поместились в ней. Хорошо еще, что я успел занять в ней все места прежде других, в одно время с нами ехавших в Варшаву пассажиров; в Алексоте была всего одна стенкелерка, и потому эти пассажиры принуждены были или ехать в почтовых бричках, или ожидать {в Алексоте до} следующего дня. В день празднования рождения моей жены и нашей свадьбы, 24 апреля, мы обедали на какой-то станции, где также достали шампанского вина и радовались весеннему воздуху.

В Варшаве мы остановились в английской гостинице, где имели удобное помещение и отличный стол. Варшава при хорошей погоде своими садами и многолюдностью {публики} на больших улицах произвела на меня приятное впечатление. В это время жил в Варшаве мой двоюродный дядя Петр Иванович Колесовн с женой, бывшею прежде красавицею, и несколькими детьми, из которых старшая дочь Елизаветан, – воспитывавшаяся у Е. Ф. Скордули, дочери Д. Н. Лопухиной, {в заведении которой я провел первые годы моего отрочества} и жившая впоследствии в Москве у Елизаветы Николаевны Давыдовойн, – была по Москве старая знакомая жене моей и мне. Мы видались с этой семьей каждый день {во время пребывания нашего в Варшаве; видались} также с заведовавшим {тогда} почтовой частью в Царстве Польском князем Александром Михайловичем Голицыным{202}, старым знакомым моей сестры, по совету которого я, во избежание неудобного путешествия в стенкелерке от Варшавы до прусской границы, ходил к Стенкелеру просить дать нам более удобный экипаж для этого пути. Стенкелер обещался и прислал длинную карету, которая хотя была поместительнее стенкелерки, но чрезвычайно тряская; стук каретных окон был невыносим; у стен кареты были скамьи до того узкие, что не только лечь, но и сидеть на них было неловко. Жена моя постлала себе и племянницам постель на дне кузова между каретными скамейками. Жена и сестра утверждали, что эта карета беспокойнее стенкелерки и обвиняли меня, что я у Стенкелера не осмотрел экипажа, который он полагал нам дать. Я утешал их, что недалеко до Пруссии и что в этой просвещенной стране, конечно, мы поедем в более удобном экипаже.

Наслышавшись, что всевозможные злоупотребления существуют только в России, в Европе же, а в особенности в Пруссии, все чиновники самые честные люди, я был очень удивлен, когда на границе прусский таможенный чиновник объявил мне, что не подобает делать осмотра чемоданам, принадлежащим русскому штаб-офицеру и его семейству, но что верно я его не оставлю без благодарности за то, что он нас не беспокоит; я ему дал несколько талеров. На прусской пограничной станции мы взяли две почтовые кареты; я уплатил до г. Познани деньги за экипажи (Wagengeld[37]), путевые на пять лошадей (Pferdegeld) и разные другие приплаты, как-то: надсмотрщику над экипажами (Wagenmeistergeld), за смазку (Schmürgeld), шоссейные (Chausseegeld) и мостовые (Brükengeld). Весь этот аптекарский счет, состоявший в каждой статье из талеров, зильбергрошей и пфеннигов, простирался до 47 1/4 талеров. Я дал почтмейстеру бумажку в 50 талеров и просил сдачи, но он мне только поклонился и оставил 2 3/4 талера в свою пользу. Я тогда не мог понять, откуда же происходили эти похвалы о честности прусских чиновников, и только впоследствии понял, что мы, русские, любим хвалить все заграничное и бранить все свое и что мы у себя очень требовательны, тогда как за границею делаемся тише воды ниже травы. Четырехместная карета, в которую села сестра, была сносная; двухместная же, данная мне и жене моей, была безобразна. Обе они были очень высоки[38], в каретах не было ступенек, и для того чтобы в них влезть, подставляли деревянную лестницу без поручней, по которой лазать было очень неудобно, особливо жене моей, женщине тучной, с больными ногами. Карета внутри ничем не была обита, так что нельзя было к стенам прислонить голову; ног некуда было протянуть; ко всему этому присоединялась тряска, одинаковая с тряскою нашей почтовой телеги. Несмотря на все неудобства кареты, жена, чтобы избежать затруднительного вылезания и влезания, просила не менять кареты до Познани, но почтмейстеры на это не согласились. Итак, мое обещание иметь удобные экипажи по переезде за границу не исполнилось. Ехали мы очень тихо, по 8 1/2 версты в час, несмотря на то что шоссе и лошади были хорошие; ни просьбы, ни угрозы, ни обещания дать на водку не помогали. Плата почтальонам (ямщикам) на водку (Trinkgeld) на каждой станции постановлена законом, и эта плата была довольно большая, а так как почтальоны уверяли, что они ее сполна отдают почтовым содержателям, то по их просьбам надо было еще добавлять, хотя ни ездою и ничем они не заслуживали этой добавки. На вопросы о названии селений, через которые мы проезжали, они отзывались незнанием. Их лица, выражавшие тупоумие и наводившие скуку, доказывали, что они действительно ничего не знают, а их военные мундиры, плохо пригнанные, и вообще их костюм нас очень смешили. Мы вспоминали о лихих русских ямщиках, едущих скоро, поющих песни и охотно, а часто и очень остроумно отвечающих на вопрос проезжающих.

Познань, первый прусский город, мне не понравился. Он был наполнен евреями, а так как мы приехали в субботу, то все магазины были заперты, и он показался мне очень скучным; притом он был довольно грязен. Во избежание скучной тихой езды в Познани я взял курьерских лошадей, плата за которые была, кажется, вдвое выше, чем плата за обыкновенных почтовых, хотя и последняя была тоже очень значительна. На курьерских лошадях мы ехали по 12 верст в час. В Познани почему-то не хотели взять с меня платы за лошадей и прочих {вышеприведенных} налогов с проезжающих за весь путь до Берлина, так что приходилось расплачиваться на каждой станции{203}. Почтмейстеры долго вписывали в печатную квитанцию все {вышеприведенные следующие с проезжающих} уплаты, а при подведении итога постоянно ошибались. Конечно, при разделении талера на 30 зильбергрошей, а последних на 12 пфеннигов счет был несколько затруднителен, но казалось, что они должны были бы к нему привыкнуть. Мне этот счет был новостью, но по легкости для меня всякого рода вычислений я немедля определял итог уплаты за известное число миль и нетерпеливо выжидал, когда почтмейстер кончит свое вычисление. Вследствие этого я решил, что не одни почтальоны (ямщики) тупоумны, но тупоумны и почтмейстеры. Последние выходили к проезжающим обыкновенно без сюртуков, {а иногда в одних подштанниках}, что очень удивляло ехавших со мною дам, которые привыкли, что наши необразованные почтмейстеры выходят к проезжающим в сюртуках, сшитых по военной форме.

Сверх того, на почтовых станциях не было комнат для проезжающих, и при желании остановиться для обеда, ужина или чая надо было ехать в плохую гостиницу, {если таковая имелась в селении}, часто довольно отдаленную от почтовой станции. На каждой станции менялись кареты и, следовательно, перекладывались наши вещи, которые почтальоны очень неловко и небрежно всовывали в особо устроенные позади карет помещения. Бывший с нами человек сестры, Иван, очень ловкий и сильный, которому немцы не нравились уже за то, что «по-нашему» ничего не понимали, постоянно бранил их, конечно по-русски, и, когда они укладывали наши вещи, он, отталкивая их от кареты, очень ловко управлялся с вещами, {с которыми не умели управляться несколько немцев}. На замечание мое, чтобы он не кричал на немцев и не толкал их, он обыкновенно отвечал:

– Да ведь они все вещи попортят, а еще наши господа все толкуют, что немцы народ и умный, и аккуратный. Какой тут ум; просто дураки, да еще такие неловкие и небрежные.

В Берлине мы остановились в Hôtel de St.-Petersbourg, в нижнем этаже. Мы приехали после table dʼhôte {(общего стола)}, который начинался в час пополудни. Нам принесли в наш номер обед, состоявший из большого числа блюд, на которых лежало по нескольку кусочков всевозможных яств. Суп не возбудил в нас, голодных после дороги, того отвращения, которого он заслуживал; прочие кушанья по той же причине мы ели с аппетитом, но когда принесли жаркое (Rehbraten) совершенно испорченное, то мы, чтобы избавиться от вони, приказали немедля его вынести. Hа вопрос наш, как можно подавать такое мясо, кельнер {(слуга гостиницы)} отвечал нам:

– Man ist das gern а la table dʼhôte[39].

Мы не могли надивиться, как каждый из служивших нам кельнеров искусно приносил вдруг по нескольку блюд с кушаньями, тарелок и столовых приборов. Мы довольно долго прожили в Берлине и обедали каждый день за общим столом, за исключением жены моей, которая, не любя показываться в обществе, обедала в занимаемых нами комнатах; сестра иногда делала ей компанию. Цена обеда была вдвое более в номере, чем за общим столом. Кушаний постоянно было много, но они были весьма дурно приготовлены из плохой провизии, которая была разрезана на чрезвычайно мелкие кусочки, так что маленького тощего цыпленка разрезали на 12 и даже более частей. Подливок весьма невкусных было множество. Посередине обеда подавали дурную селедку, разрезанную на мелкие кусочки, приправленную дурным малиновым вареньем. Одним словом, покончив обед из 10 блюд, останешься голодным. Во время же обеда меня потешала суета кельнеров, хотя и ловко, но бестолково прислуживающих, и в особенности важный вид распоряжающегося ими обер-кельнера {(начальника прислуги)}, походившего на главнокомандующего армией.

Чтобы покончить со съестною частью, скажу, что во всем Берлине я не мог отыскать лучшего обеда. {Тогда еще не было тех гостиниц и ресторанов, в которых богатые берлинцы находят сколько-нибудь порядочное кушанье; об этих ресторанах я буду говорить при описании посещений мною Берлина после 50-х годов.} Белый хлеб подавался в виде маленьких круто испеченных булок, которых нельзя было раскусить самыми крепкими зубами. Мои маленькие племянницы обыкновенно просили мою жену, {одаренную, как я уже говорил выше, большой силой}, раздавить эти булки несколькими ударами кулака; только после этого они могли их есть. К чаю я привез однажды пироги из лучшей кондитерской, но они оказались до того масляными, что их не ели. В большей части кондитерских не имели понятия о конфетах, а в тех, где они имелись, они были очень дурны. В газетных объявлениях прославлялась кондитерская Фукса{204} с изображением ее зеркальных комнат; я пригласил приехавших со мною в эту кондитерскую и приказал подать шесть чашек шоколада, но он был до того невкусен, что даже дети, {попробовав его}, не хотели пить. Описываю эти подробности, чтобы показать, в каком положении находилось тогда кулинарное искусство в Берлине; сверх того, нам, избалованным нашей хорошей кухней, было очень жутко от немецкой еды.

Гостиница наша была на лучшей улице Под Липами (Unter den Linden); строения на ней показались мне красивыми, но меньших размеров, чем строения на лучших Петербургских улицах; вообще город был менее красив, чем С.-Петербург; канавки же между тротуарами и улицами, покрытые полугнилыми досками, испускали зловоние. Посредине улицы Под Липами был бульвар, плохо содержавшийся, несравненно худший, чем бульвары в Москве. Вечером на бульваре Под Липами происходили такие сцены распутства, которые неудобно описывать, {потому что, если мои воспоминания будут когда-либо напечатаны, то это описание пришлось бы выпустить}. Берлин показался мне городом на столько же военным, как Петербург, с той разницей, что бóльшая часть наших гвардейских офицеров ведет себя вежливо относительно встречающихся не в военной форме, тогда как прусские офицеры нисколько не сторонились при встрече с проходящими и смотрели на всех с каким-то презрением.

Нарядившись во фрак, я представился нашему посланнику барону Мейендорфу{205}, воображая по неопытности, что это было моей обязанностью. Мейендорф сказал мне, что мы оба обучались в одном заведении, {то есть в Институте инженеров путей сообщения}. В его разговоре со мною он не только дурно относился о корпусе инженеров путей сообщения, в котором начал службу, но была заметна нелюбовь его к России и русским, что меня очень поразило в русском посланнике{206}. Мне тогда еще не была вполне известна вся ненависть остзейских дворян, моих земляков, к России, к которой они присоединены более 150 лет, но не признают ее своим отечеством, а служат, как они говорят, не ей, а Государю, и этой преданностью эксплуатируют в свою пользу всю русскую землю.

Находясь в первый раз за границей, мы посетили в Берлине дворцы, театры, музеи, картинные галереи, загородные дворцы и гулянья. Все это {было тысячу раз описано и} на нас, видевших дворцы и проч. в Петербурге, не могло произвести особого впечатления. В некоторых частях дворцов я заметил слишком много простоты; так, во многих комнатах были простые дощатые полы и даже худо окрашенные, а между тем в этих комнатах жили принцессы, и даже останавливалась принцесса Шарлотта; показывавший нам комнаты во дворцах так постоянно называл Императрицу Александру Федоровну.

Богатейшие малахитовые и яшмовые вазы были подарены русскими Императорами; некоторые из них стояли в комнатах, которые нисколько не соответствовали этим богатейшим произведениям природы и искусства. Одно произведение искусства запечатлелось навсегда в моей памяти: это памятник красавицы королевы Луизы с ее изображением из мрамора. В тот день, в который мы ездили в Потсдам, там был большой смотр. Поезд железной дороги отправился более четверти часа позже положенного по расписанию времени в ожидании какого-то прусского принца; много этих принцев собралось на платформе станции, и мы успели заметить какую-то грубость и неотесанность в их манерах.

Смотр войскам происходил на дворе Потсдамского дворца{207}, обнесенном решеткой, к которой не дозволялось близко подходить. Между тем какой-то старичок с орденскими ленточками в петлице {сюртука} стоял у самой решетки и не только не послушался полицейского, который его отгонял, но жестоко бранил его по-русски. Мы от него узнали, что он один из тех русских военных музыкантов, которые были, кажется, в числе 15 подарены (!) Императором Александром I королю прусскому для полка имени Императора Александра I{208}; он объяснил нам, что их осталось в живых трое и что они и все потомки прочих музыкантов живут в устроенной недалеко от Потсдама колонии. Мы поехали в нее после обеда и нашли, что эти потомки, имея матерей немок, уже совершенно онемечились. В колонии была небольшая, но красивая приходская церковь{209}, в которой изредка отправлялось богослужение нашим берлинским священником.

Загородное гулянье Тиргартен было тогда еще не устроено; оно было похоже на Сокольничью рощу под Москвой, но гораздо меньше и показалось нам ничтожным. В его зверинце не было никаких животных, кроме обезьян, и тех было немного и не замечательных пород; некоторые были без хвостов. Эти обезьяны понравились моей младшей племяннице Эмилии, она тогда получила прозвание обезьянки. В Тиргартене было по воскресеньям гулянье в экипажах; мимо наших окон проезжали туда пустые королевские экипажи, не довольно великолепные, чтобы нас поразить; нас очень смешил этот обычай посылать на гулянье напоказ пустые экипажи. Но еще более показался нам странным обычай бросать на гулянье в экипажи незнакомых дам букеты цветов. Сестра была тогда еще очень хороша собою, и потому мы были забрасываемы букетами от лиц, нам незнакомых, и в том числе от нескольких принцев королевского дома. Эти гулянья нас вовсе не занимали, и в Троицын день мы не поехали в Тиргартен. Хозяин гостиницы, узнав об этом, зашел к нам, чтобы убедить ехать на гулянье, которое он считал самым великолепным в мире. Вообще в бытность мою в Берлине я неоднократно замечал чрезвычайную наивность немцев и уменье восхищаться весьма простыми вещами, в особенности когда они были берлинские или немецкие.

Театры в Берлине не представляли ничего замечательного ни в отношении игры артистов, ни в отношении зданий. Приехав однажды в оперу, я позабыл спросить номер привезшей нас кареты; мои дамы <очень> были этим недовольны, опасаясь, что при выходе придется долго ожидать экипажа. Оказалось, что он был единственный, хотя театр был полон: вся публика разошлась из театра пешком. Во французском театре сидевший возле меня офицер обратился ко мне с вопросом на немецком языке; когда я ему отвечал по-французски, он мне сказал, что он французского языка вовсе не знает. Ответив на его вопрос по-немецки, я спросил, зачем же он ходит во французский театр, не понимая языка, на что он мне объяснил, что в каждом полку берлинского гарнизона есть несколько билетов во все театры, что офицеры чередуются в пользовании ими, что в тот день была его очередь и что быть или не быть в театре зависит, впрочем, от желания офицеров, которые, однако же, редко пропускают свою очередь.

В сороковых годах в России было очень мало лиц, путешествовавших за границей, а потому сестра и жена не знали, что шитье хорошего дамского платья в Берлине труднее, чем в Петербурге, и оставили весь свой гардероб в России. Но оказалось, что материи на платья, которые в большом количестве присылали разные торговцы в нашу гостиницу и показывали по целым часам, давно вышли из моды. Наконец эти торговцы так надоели, что их перестали впускать к нам. Между тем необходимо было сшить несколько платьев для {водяного} сезона; жена и сестра решились купить материи для них в магазине Герсона{210}, который тогда не был так разнообразен, как теперь; он обогатился в последнее время от множества проезжающих через Берлин русских путешественников. Шитье платьев {из купленной материи} было еще затруднительнее. Сест ра не хотела, чтобы мужчина снимал с нее мерку и потом примеривал на ней сшитое им платье; с трудом отыскали старую француженку-портниху, но которая, живя долго между немцами, потеряла вкус и не знала последних мод. Но нечего было делать, пришлось сестре взять эту портниху; жене же моей шил платье какой-то немец, очень добродушный. Когда узнали, что он не женат и спросили его, отчего он не женится, он отвечал, что ему некогда. С изготовляемою в Берлине обувью было еще затруднительнее; мои дамы утверждали, что носить ее вовсе невозможно.

Я должен был также в Берлине сшить себе статское платье; там я надел фрак в первый раз в мою жизнь. Мое платье, хотя ничего особого не представляло, стоило дорого; {берлинцы воспользовались случаем ободрать русского путешественника}.

Множество торговцев, приходивших к нам, говорили по-немецки разными наречиями, что было очень непривычно нам, привыкшим к чистому немецкому языку, а в особенности бывшей с нами курляндке Е. Е. Радзевской. Считая всех немцев людьми честными и образованными, она старалась нас уверить, что все приходившие к нам с явным намерением нас надуть и говорившие такими разнообразными наречиями не немцы, а евреи. Действительно, между ними было много евреев, но немцы ни в чем от них не отличались; я {только} тогда сделал между ними то различие, что евреи были плутоваты, но умны, тогда как немцы, столько же плутоватые, были большею частью тупоумны. Впрочем, мы видались с берлинцами и из более образованного класса, которые, к удивлению Е. Е. Радзевской, также не чисто говорили по-немецки.

В Берлине нам в первый раз представился обычай стучаться в дверь перед входом в комнату; обычай очень хороший, но немцы нас очень забавляли его утрированием. Они не входили в комнату иначе, как постучавшись в дверь и в тех случаях, когда в этом явно не представлялось никакой надобности. Случалось, что они входили в комнату, забыв постучаться в дверь; тогда они, уже поклонившись сидящим в комнате и даже начав говорить, возвращались к двери и стучали в нее из комнаты. Это неоднократно повторялось и в последующие мои поездки по Германии и Швейцарии; такое стуканье по двери после входа в комнату производили не простые люди, а довольно образованные, и именно в Германии Логценштейнн

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Русский биографический словарь / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского исторического общества А. А. Половцова. С.-Петербург: Тип. тов-ва «Общественная польза», 1905. Т. 6. С. 198–201.

Вернуться

2

1) Мои воспоминания. Записки барона А. И. Дельвига за 1813–1876 гг. В 5 т. Российская государственная библиотека. Музейное собрание. Ф. 178.1 (русская и славянская часть); № 3018.1–6; штрих-код 50-13274905; размер рукописи 36x24 см; общая толщина около 40 см. Здесь и далее цифрой-номером с закрывающей скобкой обозначены примечания автора.

Вернуться

3

2) РГИА. Ф. 207. Оп. 10. Д. 819.

Вернуться

4

В I–IV главах «Моих воспоминаний» Девятнин. П. П. Мельников, безусловно хорошо знавший сослуживца, товарища главноуправляющего путей сообщения (1839–1843) и лично, и по документам, использует форму Девятин (Мельников П. П. Сведения о русских железных дорогах (1841) // А. Вульфов. История железных дорог Российской империи. М.: РИПОЛ классик, 2016. С. 233–262). К. И. Фишер, также хорошо знакомый с Александром Петровичем, пишет его фамилию так же – Девятин (Записки сенатора К. И. Фишера // Исторический вестник: историко-литературный журнал. Т. CXI–CXIV. СПб., 1908. Время написания – 1864 г.), в то время как автор исторического очерка «Пятидесятилетие Института и корпуса инженеров путей сообщения» 1859 г. Евг. Соколовский называет в числе выпускников 1817 г. Александра Девятнина. Сказанным объясняется наше написание его фамилии – Девят(н)ин. Об Александре Петровиче Девят(н)ине говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

5

{При проезде Клейнмихеля через Киев генерал-губернатор Бибиков встречал его при выходе из дорожного экипажа в полной парадной форме.}

Вернуться

6

сам черт их не учтет вписано над строкой.

Вернуться

7

embaras de richesse (фр.) – разнообразие, затрудняющее выбор; «глаза разбежались». Выражение, возм., связано с названием пьесы Л. Ж. К. дʼАлленваля (L. J. Ch. Soulas dʼAllainval) «LʼEmbarras des richesses» (1726).

Вернуться

8

бывший вписано над строкой.

Вернуться

9

1) По указу 5 декабря 1846 г. сухопутные и водяные сообщения в Царстве Польском составили XIII округ.

Вернуться

10

и жеванием вписано над строкой.

Вернуться

11

высоких вписано над строкой.

Вернуться

12

cinq sous (фр.) – пять су.

Вернуться

13

дрожках вписано над строкой.

Вернуться

14

часто вписано над строкой.

Вернуться

15

тир-лир – кукла-копилка.

Вернуться

16

для того (чтобы) завершить административное образование (фр.).

Вернуться

17

женировать – от фр. gêner, нем. genieren: стеснять, затруднять, неволить.

Вернуться

18

улиц вписано над строкой.

Вернуться

19

почти вписано над строкой.

Вернуться

20

носили шляпы и шпаги и вписано над строкой.

Вернуться

21

1) Бассейны, устроенные по этому способу в 1836 г., были названы графом Толем «бассейнами барона Дельвига», и с того времени это название сохранилось во всех официальных бумагах.

Вернуться

22

клепер, klepper (нем.) – лошаденка; 1) небольшая лошадка неопределенной или местной породы, 2) известная в России с XVII в. порода небольших лошадей, распространившихся из Прибалтики и Финляндии.

Вернуться

23

лейтенантишка первоначально было лейтенант: изменение внесено над строкой.

Вернуться

24

так как было известно, что вписано над строкой.

Вернуться

25

обскакал вписано над зачеркнутым объехал.

Вернуться

26

hommes de paille (фр.) – соломенный человек, «подставные лица», чучело.

Вернуться

27

1) Этих опытов произведено не было.

Вернуться

28

1) Вода проведена в Нижний из ключей, находящихся на берегу р. Волги; в приказе ошибка.

Вернуться

29

гостиного вписано над строкой вместо зачеркнутого госпитального.

Вернуться

30

В строке Ярмарочн, остальное приписано сверху.

Вернуться

31

через (чрез) вписано над строкой.

Вернуться

32

Hochwohlgeborener (нем.) – обращение к членам низших слоев дворянского сословия (Freiherren, Baronen, Ritter и Edle); Hochgeehrter (нем.) – глубокоуважаемый.

Вернуться

33

сильвоплас – от фр. S’il vous plaît: пожалуйста, прошу вас (при просьбе).

Вернуться

34

кушу в ералаш вписано над строкой.

Вернуться

35

Это данное себе обещание я вполне выдержал – предложение вписано позже.

Вернуться

36

бутылку вписано над строкой.

Вернуться

37

Wagengeld (нем.) – вид платы, подати: то же, что перед скобкой. Далее еще несколько таких же случаев, не оговариваются.

Вернуться

38

Обе они были очень высоки вписано над строкой.

Вернуться

39

Обычно это хорошо едят (при) table dʼhôte (нем.).

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

Об Александре Антоновиче Дельвиге говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

2

Об Александре Ивановиче Чернышеве говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

3

В описываемый период граф Петр Андреевич Клейнмихель (1793–1869), принял назначение главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями (с 1842 по 1855). «Главным делом Клейнмихеля за это время является сооружение Николаевской железной дороги… Вся линия была открыта 1 нояб. 1851… Государь живо интересовался этой постройкой и деятельностью Клейнмихеля был очень доволен; но нельзя не признать, что она, при всей аккуратности и быстроте, обходилась чрезвычайно дорого и государству, и народу» (Русский биографический словарь. Издан под наблюдением председателя Имп. русского исторического общ-ва А. А. Половцова. Т. VIII. Ибак – Ключарев. С.-Петербург: Тип. Главного управления уделов, 1897. С. 732–733). О Петре Андреевиче Клейнмихеле говорится также в первом томе «Моих воспоминаний», см. Указатель имен первого тома.

Вернуться

4

Девят(н)ин Александр Петрович (ок. 1779–1849). Хорошо знавший высшую бюрократию в царствование императора Николая I М. А. Корф писал о нем в своем дневнике: «Воспитанный и служивший всю жизнь в корпусе путей сообщения, обладавший некогда в полной мере покойным герцогом Александром Вюртембергским, точно так же как теперь он владеет Толем, Девяткин [М. А. Корф пишет его фамилию именно так] есть, без сомнения, человек очень умный, способный и особенно тонкий. Формы его приятны и вежливы, может быть слишком даже вежливы в теперешнем его положении, к которому он никогда себя не приготовлял и в котором и теперь не умеет еще хорошенько найтись. Репутация его насчет бескорыстия чиста, что много значит в том корпусе, где он служит, но его укоряют в другом экстреме – том, что он человек тоже слишком казенный, притесняющий, где только можно, подрядчиков» (Корф М. А. Дневник за 1840 год. М., 2017. С. 118).

Вернуться

5

О Карле Федоровиче Толе говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

6

Константин Иванович Фишер приводит в своих воспоминаниях еще одно объяснение смещения А. П. Девят(н)ина с поста помощника («товарища») главноуправляющего путей сообщения. Сразу после назначения Клейнмихеля главноуправляющим (в 1842) он поехал осматривать учреждения своего ведомства. «Девятин, человек честолюбивый и вкрадчивый, на этот раз опростоволосился; он старался блеснуть своим умом и своими познаниями и в этих видах, сидя в коляске с графом, рассказывал ему многословно, как, что и для чего учреждено, с намеками, что много хорошего сделано по его мыслям. Хуже он не мог отрекомендовать себя. Он не рассчитал, что для невежды министра всеведущий товарищ хуже чумы… Не прошло недели, как Девятин переведен в Совет, а на его место назначен робкий, безгласный Рокасовский, перед которым Клейнмихель вовсе не церемонился» (Записки сенатора К. И. Фишера // Исторический вестник: историко-литературный журнал. Т. CXIII. Спб., 1908, авг. С. 431).

Вернуться

7

Рокасовский Алексей Иванович, барон (1798–1850) – в 1814 окончил Институт корпуса инженеров путей сообщения. С 1819 по 1822 в Н. Новгороде руководил работами по устройству ярмарки, затем проводил изыскания для устройства сообщения между Неманом и Балтийским морем. С 1828 управляющий разными округами путей сообщения. С 1839 – директор 1-го департамента Главного управления путей сообщения и публичных зданий, в 1842 назначен товарищем (помощником) главноуправляющего, графа Клейнмихеля. С 1848 сенатор. Оставался помощником главноуправляющего до конца жизни.

Вернуться

8

Будберг Александр Богданович, барон (1797 или 1804–1876 или 1879) – в означенное время Будберг был полковником Александрийского гусарского полка и командиром этого полка; с 1846 генерал-майор. Командиром л. – гв. Гусарского е. и. в. полка А. Б. Будберг назначен в 1848. С 1855 в свите е. и. в., Одновременно командир бригады 1-й гвардейской легкой кавалерийской дивизии, а с 1856 командующий 2-й гвардейской легкой кавалерийской дивизией. В отставке с 1862.

Вернуться

9

Об Иосифе Романовиче Анрепе-Эльмпте говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

10

Клейнмихель (урожд. Ильинская, в 1-м браке Хорват) Клеопатра Петровна (1811–1865) – статс-дама, кавалерственная дама ордена Св. Екатерины. Родители: Петр Ильинский и Елизавета Никаноровна Переверзева; муж: (1) Владимир Осипович Хорват, (2) Петр Андреевич Клейнмихель; в семье Клейнмихелей было восемь детей.

Вернуться

11

Об Александре Ивановне урожд. кнж. Волконской, баронессе Дельвиг, в браке Викулиной, родной сестре автора, говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

12

Клейнмихель (Kleinmichel) Андрей Андреевич (1757–1815) – родоначальник русского графского рода, один из любимцев императора Павла I, приближенный А. А. Аракчеева; генерал-лейтенант (1800), адъютант штаба генерал-поручика П. И. Мелиссино (1789–1790), директор Второго кадетского корпуса (1800), шеф Дворянского полка (с 1807), директор инспекторского департамента Главного штаба (1814). Жена: Анна Францевна Ришар; дети: Петр, Мария (в браке Hartong), Елизавета (в браке Храповицкая), Варвара (в браке Огарева), Анастасия (в браке Свиньина).

Вернуться

13

Каптенармус – унтер-офицер, ведавший хранением и выдачей имущества и продовольствия в военной части.

Вернуться

14

Об Алексее Андреевиче Аракчееве говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

15

Мелиссино Петр Иванович (1726–1797) – окончил Сухопутный кадетский корпус, служил в артиллерийских войсках. Участвовал в Семилетней и первой Русско-турецкой войне (1768–1774). В 1783 назначен директором Соеди ненной артиллерийской и инженерной дворянской школы (кадетского корпуса), с этих пор ценил и опекал А. А. Аракчеева за его способность к военной науке.

Вернуться

16

Об Анне Францевне Ришар говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

17

Ангальт Федор (Фридрих) Евстафьевич, граф (1732–1794) – сын наследного принца Ангальт-Дессау, Вильгельма Августа, с 1783 в русской службе. В 1783–1786 совершил поездку по России, изучая жизнь страны, особое внимание уделяя вопросам народного образования, торговли и промышленности. По возвращении в С.-Петербург (1786) представил императрице доклад, за который был награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Андрея Первозванного. С 1787 директор Сухопутого шляхетского корпуса (1-го кадетского корпуса). На собственные деньги Ангальт значительно увеличил библиотеку корпуса, а также улучшил физический и натуральный кабинеты. В 1787 по его просьбе Екатерина II передала корпусу библиотеку генерала Еггерса (около 7 тыс. томов); Ангальт предоставил ее в пользование жителей С.-Петербурга. С 1788 состоял президентом Вольного экономического общ-ва, которому передал коллекцию образцов русских деревьев.

Вернуться

18

Имеются в виду военные действия союзной коалиции на территории Франции зимой и весной 1814 против Наполеона, которые сопровождались частыми передвижениями войск.

Вернуться

19

Речь идет о событиях весны – лета 1831 г., когда во время восстания в Царстве Польском часть польских войск предприняла наступление на территорию Великого княжества Литовского, преимущественно на земли Виленской, Гродненской и Минской губ.

Вернуться

20

Нелидов Аркадий Аркадьевич (1804– к. 1860-х) – штабс-ротмистр Кавалергардского полка и курский губерн. предводитель дворянства (1849–1852). Родители: сенатор Аркадий Иванович Нелидов (1772–1834) и София Федоровна Буксгевден (1778–1828); жена: Елизавета Петровна Ильинская (сестра жены графа Клейнмихеля Клеопатры Петровны). В 1850-х жена Нелидова и шестеро детей умерли от туберкулеза.

Вернуться

21

Нелидова Варвара Аркадьевна (1814–1897) – камер-фрейлина, фаворитка Николая I, вероятная мать его внебрачных сыновей. Александр Александрович Вонлярлярский был ее дальним родственником.

Вернуться

22

В декабре 1837 Зимнем дворце произошел грандиозный пожар, в результате которого были утрачены многие произведения изобразительного искусства. Ремонт и реставрация дворца действительно продвигались довольно быстро. Император Николай I в письме к наследнику престола, написанном им в сентябре 1838, рассказывает о том, что к этому времени были сделано: «Я приехал от Салтыкова подъезда и прошел прежде всего на самый верх в свои комнаты: все своды, потолки и каменные полы готовы. Оттуда через свой коридор по лесам прошел в концертную залу и видел готовый железный потолок, уже окрашенный; потом воротился той же дорогой во фрейлинский коридор, который обратился в прекраснейшую чистую широкую галерею. Оттуда же по черной лестнице на чердак, где такая же славная галерея под железными стропилами, прекрасная, стоит полюбоваться; оттуда через купол ротонды взошел на кровлю, совершенно конченную. Потом, возвратясь той же дорогой, вошел в твои комнаты, которые в равной с моими отделки; все уже на месте, недостает только штукатурки, расписки и полов. Потом прошел в комнаты братцев, кои тоже поспевают; коридор будет очень хорош и довольно светел. Затем прошел я в комнаты Мама, там тоже все в полном ходу и уже начинают класть мрамор и штукатурить. Малая церковь – почти в той же степени. В ротонде купол кончен. Оттуда прошел я залами на парадную лестницу. Везде потолок кончают, и грунт под фальшивый мрамор на месте. На парадной лестнице новые гранитные колонны отлично хороши и кончается потолок» (Переписка цесаревича Александра Николаевича с императором Николаем I. 1838–1839. М., 2008. С. 131). Константин Иванович Фишер, директор Департамента железных дорог Главного управления путей сообщения и публичных зданий с 1842 по 1848, дает весьма критическую оценку этих работ. «Клейнмихель, только что окончивший возобновление Зимнего дворца, считал себя специалистом по части великих сооружений… Специализм Клейнмихеля был очень подозрительного свойства. Кажется, в 1839 г. сгорел Зимний дворец. Государь собрал лучших архитекторов и просил их „починить ему дом скорее“. Они единогласно объявили, что скорее двух лет никак нельзя кончить эту работу, – и не уступали никаким настояниям государя. Тогда Клейнмихель, заведовавший казарменной строительной частью, вызвался возобновить дворец в один год, – и ему дана carte blanche. Клейнмихель не тужил о деньгах, дал строительным средствам насильственное развитие; наставил сотни железных и чугунных печей, чтобы сушить кирпичную кладку и штукатурку; 10 тыс. человек работали во дворце зимою при 10–20° мороза снаружи и 20–25° тепла внутри, штукатурили, полировали, золотили! Дворец был готов через год, но готов только для смотра, а не для обитания. Усиленная нелепо, невежественно топка высушила наружные оболочки, заперев ими исход внутренней сырости. Как только топка заменилась нормальною, сырость стала выступать, позолота и штукатурка стали отваливаться и, наконец, обрушился весь потолок Георгиевской залы два часа после окончания бывшего в ней какого-то собрания. Тогда возобновилась работа с новою яростию; несколько тысяч рабочих перемерло от горячки вследствие перехода из жары в стужу. Сметные суммы были далеко передержаны, а чтобы в этом не сознаться, Клейнмихель не платил подрядчикам; весь город кричал о злоупотреблениях, а между тем, еще до провала потолка, Клейнмихель возведен в графское достоинство: в гербе, ему данном при этом случае, изображен дворец, а надпись гласит: Усердие все превозмогает!.. Актер Григорьев… позволил себе явиться на сцену с медалью… сцена представляла кассу Большого театра. Сторож этой кассы, увидя медаль, спросил, под турком он получил медаль или под Варшавой? Григорьев отвечал: „Никак нет-с, в Зимний (дворец) песок возили!“ Весь партер захлопал, но Григорьева посадили на гауптвахту» (Записки сенатора К. И. Фишера // Исторический вестник: историко-литературный журнал. Т. CXII. Спб., 1908, май. С. 445–446).

Вернуться

23

13 февр. 1842 император Николай I подписал указ о строительстве железной дороги между Москвой и С.-Петербургом. Первый поезд между двумя городами отправился в 1851.

Вернуться

24

О Егоре Францевиче Канкрине говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

25

О Константине Владимировиче Чевкине говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

26

Царскосельская ж. д. – первая ж. д. общего пользования в России. Была построена между С.-Петербургом и Царским Селом. Строительство в основном завершилось в 1836. Первый поезд прошел 30 окт. 1837. На первых порах поезда ходили на конной тяге. Полностью на паровую тягу дорога была переведена в 1838.

Вернуться

27

Возможно, речь идет об авторе проекта соединения Черного и Каспийского морей. Дело о рассмотрении этого проекта в Департаменте путей сообщения и публичных зданий хранится в РГИА, ф. 206, оп. 1, д. 1171. Датируется 20 февр. 1831 – 28 дек. 1832. К проекту приложены пояснительная записка и расчет отверстий железного моста через реку Ауллие-Коро и через реку Чаклар.

Вернуться

28

Об Александре Сергеевиче Меншикове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

29

Главный штаб е. и. в. – высший орган военного управления, предшественник Генерального штаба.

Вернуться

30

Герштенцвейг Александр Данилович (1818–1861) – генерал-лейтенант, варшавский воен. генерал-губернатор, главный директор, председательствовавший в правительственной комиссии внутренних дел Царства Польского (1861), адъютант дежурного генерала Главного штаба е. и. в. генерал-адъютанта графа Клейнмихеля (1840–1842), потом (1842–1847) адъютант главноуправляющего путями сообщений графа Клейнмихеля.

Вернуться

31

Ламберт Карл Карлович, граф (1815–1865) – генерал-майор (с 1849), генерал от кавалерии, член Государственного Совета, исправляющий должность наместника Царства Польского (с 1861, в теч. полугода).

Вернуться

32

Между двумя управителями польской столицы произошел конфликт полномочий, что привело к резкому объяснению и «американской дуэли» (самоубийство по жребию с целью избежать наказания за классическую дуэль). Герштенцвейг назвал графа Ламберта «изменником», так как придерживался более жесткой тактики в отношении смутьянов, устроивших демонстрации в польских костелах (Ламберт отменил решение Герштенцвейга об аресте более 1600 человек по этому делу). Жребий выпал Герштенцвейгу, и тот 2 раза выстрелил в себя, получил тяжелые ранения и скончался через 19 дней.

Вернуться

33

Толстой Григорий Матвеевич (1816–1870) – инженер-генерал-майор, инс пектор работ по сооружению Курско-Харьковско-Азовской ж. д., член общего присутствия департамента хозяйственных дел Главного управления путей сообщения, начальник I (Петерб.), потом IX (Ковенского) округов путей сообщения. Родители: Матвей Федорович Толстой (1772–1815) и Прасковья Михайловна Голенищева-Кутузова (1777–1844). Дочь Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова, светл. кн. Смоленского (1746–1813), графиня Пaраскeвья Михайловна (1777–1844) была замужем за графом Матвеем Федоровичем Толстым. Таким образом, речь идет об их сыне Григории Матвеевиче Толстом.

Вернуться

34

Адамович Дмитрий Ефремович (1824–1902) – инженер путей сообщения, генерал-майор, действ. статский советник; производитель дел комиссии по составлению правил эксплуатации по железным дорогам (под председательством автора), инспектор С.-Петербурго-Варшавской ж. д.; окончил Харьковский ун-т.

Вернуться

35

Суворов Александр Аркадьевич (1804–1882) – внук генералиссимуса Александра Васильевича Суворова, генерал от инфантерии, князь Италийский, граф Рымникский, генерал-губернатор Прибалтийского края (1848–1861), С.-Петерб. воен. генерал-губернатор (1861–1866).

Вернуться

36

О Павле Петровиче Мельникове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

37

Толстой Иван Матвеевич, граф (1806–1867) – министр почт и телеграфов, член Государственного Совета (1866).

Вернуться

38

Поляков Самуил Соломонович (1837–1888) – купец I гильдии, тайный советник, имел прозвище Железнодорожный король; служил сначала управляющим винокуренным заводом в имении министра почт и телеграфа графа И. М. Толстого, потом составил себе большой капитал в период раздачи ж.-д. концессий и строил Курско-Харьковскую, Харьково-Азовскую, Козлово-Воронежско-Ростовскую, Орловско-Грязскую, Фастовскую и Бендеро-Галацкую ж. д. Построил ж.-д. училища в Ельце и Харькове, основал ряд банков (напр., Моск. земельный банк, Донской земельный банк, Азовско-Донской банк и т. д.), Общ-во Южно-Русской каменноугольной промышленности.

Вернуться

39

Потапов Александр Львович (1818–1886) – генерал-адъютант, из воронежских дворян, в 1866–1868 наказной атаман Войска Донского. А. И. Дельвиг пишет «бывший наказной атаман», поскольку начал писать воспоминания зимой 1871/72 г.

Вернуться

40

Об этом замысле П. А. Клейнмихеля, и так же – без комментариев, как о самоочевидном курьезе, сообщает и К. И. Фишер. «Я затеваю большое дело, – говорил он (Клейнмихель), – пишу самый подробный строительный устав; там все будет. Какая бы ни была постройка, о каждой будет особая глава с инструкциями и чертежами, и потом оглавление. Например, нужен мост 5 сажен ширины, 15 сажен длины. Ищи в оглавлении: Мост, потом: такой-то длины и ширины, страница такая-то, а тут все и есть, как и что. Когда этот труд будет готов – прогоню всех каналий-инженеров» (Записки сенатора К. И. Фишера // Исторический вестник: историко-литературный журнал. Т. CXIII. Спб., 1908, авг. С. 443). Высказывая убежденность в том, что Клейнмихель не был казнокрадом и взяточником, Фишер обвиняет в стяжательстве других руководителей корпуса инженеров путей сообщения, с которыми главноуправляющий не ладил отчасти потому, что не разделял их стремления к незаконному обогащению. Мельников, «не будучи взяточником, поступал с подрядчиками хуже, чем взяточник: губил добросовестных, поддерживал плутов. Инженеры тратили на счет подрядчиков баснословные суммы и набивали себе карманы» (С. 234). «…У всех инженеров являлись домы, и даже Шернваль, честный финн, скромных претензий, бывший бедным поручиком на железной дороге, удивил Финляндию своею милою виллою за Выборгом; у Серебрякова дом; у Липина дом; что у Еракова – не знаю, но это бандит» (С. 445). К слову, Александр Николаевич Ераков, которого К. И. Фишер с уверенностью называет бандитом, был вторым мужем сестры поэта Н. А. Некрасова, который, таким образом, был вхож в круг инженеров-путейцев, в результате общения с которыми, возможно, появился замысел знаменитого стихотворения 1864 г. «Железная дорога» с эпиграфом: «Ваня (в кучерском армячке): „Папаша! кто строил эту дорогу?“ Папаша (в пальто на красной подкладке): „Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!“»

Вернуться

41

О Петре Александровиче Языкове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

42

Блудов Дмитрий Николаевич, граф (1785–1864) – действ. тайный советник, министр внутренних дел (1832), главноуправляющий II отделением канцелярии государя, министр юстиции. Один из основателей литературного общ-ва «Арзамас» (1815–1818), литератор. Упоминается в одном из эпизодов II гл. «Моих воспоминаний».

Вернуться

43

Никитин Андрей Афанасьевич (1794–1859) – тайный советник (1852), статс-секретарь Государственного Совета (1835), писатель, один из основателей «Вольного общ-ва любителей российской словесности» и член С.-Петерб. «Вольного общ-ва любителей словесности, наук и художеств». Окончил Имп. Моск. ун-т (1808), член Совета министра государственных имуществ (1837), член комиссии прошений, на высочайшее имя приносимых (1853).

Вернуться

44

Об Александре Сергеевиче Шульгине говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

45

Трофимович Василий Романович (1799–1856) – в разное время был начальником V (Ярославского) и III (Моск.) округа путей сообщения. О нем также говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. с. 139 и примеч. 349 на с. 556 первого тома.

Вернуться

46

Система Гоу (William Howe; в наст. время принято Гау) была разработана американским инженером и изобретателем Уильямом Гау и была применена в России по чертежам, привезенным американским инженером Дж. Уистлером (1800–1849), который был приглашен П. П. Мельниковым для строительства Николаевской ж. д. Деревянный мостовой пролет этой конструкции представлял собой решетчатую ферму, стянутую поперечными металлическими тяжами. Система Гау была теоретически перепроверена и усовершенствована русским инженером Дм. Журавским, помощником Уистлера на строительстве Николаевской ж. д., и применена в постройке деревянных «американских» мостов через Обводный канал в С.-Петербурге. Далее говорится о «листовых фермах по системе Гоу»: в 1835 Гау предложил использовать вместо деревянных металлические стержни из листового железа; по расчетам Дм. Журавского в России стали применять болты разного сечения в зависимости от нагрузки.

Вернуться

47

О Павле Александровиче Вревском говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

48

Брискорн (von Briscorn) Максим Максимович (Магнус Рейнгольд) фон (1788–1872) – государственный деятель. До описываемого времени в должности журналиста 2-го отделения канцелярии Главного штаба должен был находиться при особе императора и неоднократно сопровождал Александра I в путешествиях по России и Европе; в 1828 находился при генерале И. И. Дибиче во время похода против турок, в 1829 сопровождал Николая I в поездке в Берлин. В 1831 произведен в действ. статские советники, в 1832 – директор канцелярии Воен. министерства, пользовался полным доверием воен. министра графа А. И. Чернышева. В 1840 произведен в тайные советники. Сближение с графом П. А. Клейнмихелем, желавшим устранить Чернышева с поста министра, стоило Брискорну должности. С 1843 назначен товарищем государственного контролера, в контроле служил до 1853. С 1844 сенатор. Ранее упомянут в IV гл. «Моих воспоминаний».

Вернуться

49

Павел Петрович Мельников остался неженатым, а Надежда Филипповна Викторова вышла замуж за его сводного брата Александра Петровича Мельникова. Самыми близкими ему людьми оставался брат Алексей Петрович и его семья. Племянница Варвара Алексеевна в 1883 вышла замуж за сына А. С. Пушкина Григория, после свадьбы супруги жили в с. Михайловском, доставшемся Г. А. Пушкину в наследство от отца. В 1899 супруги Пушкины продали Михайловское государству и переехали в Маркучай (лит. Markučiai) в предместье Вильно (Вильнюса) – имение, приобретенное братьями Мельниковыми. Из Михайловского сюда были перевезены личные вещи поэта и Натальи Николаевны Гончаровой. Сейчас здесь Литературный музей А. С. Пушкина, однако вещи семьи А. С. Пушкина не сохранились.

Вернуться

50

Cохранная казна – кредитное учреждение, существовавшее с 1772 по 1860. Принимала вклады от помещиков и выдавала им кредиты под залог имений и крепостных.

Вернуться

51

Посещение императором Александром II и императрицей Марией Варшавы было 6–10 июня 1867.

Вернуться

52

Об Эмилии Николаевне Дельвиг, урожд. Левашовой, жене автора, и его матери, Александре Андреевне Дельвиг, урожд. Волконской, говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

53

Об Антоне Эммануиловиче Никифораки говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

54

О Дмитрии Гавриловиче Бибикове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. примеч. 597 на с. 586 первого тома.

Вернуться

55

Писарев Николай Эварестович (1807–1884) – действ. статский советник, камергер; правитель канцелярии и чиновник для особых поручений киевского губернатора Д. Г. Бибикова (с 1838), председатель временной комиссии для разбора древних актов (1843–1848), созданной и работавшей в Киеве; губернатор Олонецкой губ. (1848–1851). В III отделении Собственной е. и. в. канцелярии было заведено дело «О лихоимстве чиновника для особых поручений при киевском генерал-губернаторе Писарева». Окончил Моск. университетский пансион. Жена: Софья Вишневская, три дочери.

Вернуться

56

Гене Александр (1798–1872) – окончил Институт корпуса инженеров путей сообщения в 1815.

Вернуться

57

Петров Александр Григорьевич (1803–1887) – закончил Харьковский ун-т (юридический ф-т и этико-филологическое отд. философского ф-та); директор 1-й гимназии Киева (1836–1844), затем директор Ришельевского лицея в Одессе (в теч. 9 лет) и, кроме того, попечитель учебного округа (до 1846). После добровольной отставки поступил цензором в Моск. цензурный комитет (1860), получил чин действ. статского советника, с 1865 – председатель С.-Петерб. цензурного комитета; в 1875 произведен в тайные советники.

Вернуться

58

Мартынов Николай Соломонович (1815–1875) – отставной майор; после «несчастной», как выразился автор, дуэли был лишен всех прав состояния и по указу Николая I отбыл 3 месяца на гауптвахте с последующим церковным покаянием в течение нескольких лет в Киеве.

Вернуться

59

Фундуклей Иван Иванович (1804–1880) – губернатор и почетный гражданин г. Киева. По наследству был обладателем огромных средств, к которым присоединил стекольный завод под Чигирином, а также сахарный завод и купленную у графа Воронцова часть имения в Гурзуфе. Был сказочно щедрым человеком, так, например, он давал обеды и балы, обходившиеся в 500 руб., занимался благотворительностью. В последующем являлся вице-председателем Гос. Совета Царства Польского в звании сенатора.

Вернуться

60

Перовский Лев Алексеевич, граф (1792–1856) – генерал от инфантерии, камергер, генерал-адъютант (1854), из дворян С.-Петерб. губ., министр внутр. дел (1841–1852), министр уделов (1852–1855), управляющий кабинетом и Академией художеств (1852–1856). Во время Отечественной войны принимал участие в битвах при Бородине, Малоярославце, Вязьме и Красном. Участвовал в Заграничных походах 1813–1815 гг., был ранен. Член «Союза благоденствия» и «Воен. общ-ва», что «высочайше повелено оставить без внимания». Брат Алексея Алексеевича Перовского, псевдоним Антоний Погорельский.

Вернуться

61

Милютин Николай Алексеевич (1818–1872) – российский гос. деятель. В 1840-е официально начинается многосторонняя работа Н. А. Милютина по собранию и обработке статистических сведений о России. Министр внутр. дел А. Г. Строганов обратил внимание на его записку о голоде и поручил ему составить записку по поводу первых предположений о ж. д. в России. В 1842 ему поручено городское отделение Хозяйственного департамента, здесь он составил городовое положение, введенное сначала в С.-Петербурге, потом в Москве и в Одессе, замечательное по проведенным в нем началам самоуправления. Под непосредственным его руководством изданы первые 2 тома «Городских поселений в России» и сведения о хозяйстве городов с 1838 по 1858 под заглавием «Общественное устройство и хозяйство городов», составлен в Хозяйственном департаменте обширный свод мат-лов «Правительственная статистика России» (самим Милютиным написано извлечение из него, «Число городских и земледельческих поселений в России», напечатано в 1851 в «Сборнике статистических сведений о России»). В последующие годы – товарищ министра внутр. дел (1859–1861), член Гос. Совета Российской империи (1865–1867), главный начальник канцелярии по делам Царства Польского в Петербурге; один из разработчиков Крестьянской реформы 1861 г.

Вернуться

62

О Екатерине Федоровне Скордули, урожд. Лопухиной, говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

63

Браницкая (урожд. Энгельгардт) Александра Васильевна, графиня (1754–1838) – фрейлина, обер-гофмейстерина, племянница Григория Александровича Потемкина. Муж: коронный гетман Польши Ксаверий Браницкий.

Вернуться

64

Панкратьевский спуск – дорога к Днепру, проложенная с высокой части Киева к берегу реки в 1848 в процессе реконструкции древнего Спасского спуска. Получил свое название по фамилии киевского гражд. губернатора П. П. Панкратьева.

Вернуться

65

Киевская цитадель – комплекс фортификационных сооружений в Киеве, существовавших в XIX в.

Вернуться

66

Киево-Печерская лавра – один из первых по времени основания православных монастырей Киевской Руси. Построен в пещерах высокого берега Днепра.

Вернуться

67

Николаевский цепной мост; автор проекта британский инженер-железнодорожник Чарльз Виньоль (Charles Blacker Vignoles), 1793–1875.

Вернуться

68

Елена Павловна, вел. кнг. (Friederike Charlotte Marie Prinzessin von Würt tem berg) (1806–1873) – внучатая племянница вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Родители: принц Павел Карл Фридрих Август (младший сын короля Вюртемберга Фридриха I) и принцесса Шарлотта Саксен-Альтенбургская. Муж: вел. кн. Михаил Павлович, сын Павла I. Дочери: Мария (1825–1846), Елизавета (1826–1845) (умерла в родах вместе с новорожденной дочерью), Екатерина (род. 1827), Александра (1831–1832), Анна (1834–1836).

Вернуться

69

Кашперов Александр Яковлевич (1795–1861) – инженер-генерал-майор (1858); производитель всех работ по строительству моск. Манежа, который был построен в 1817 по случаю 5-летней годовщины победы России в Отечественной войне 1812 г. по проекту А. А. Бетанкура, директор работ корпуса инженеров путей сообщения по постройке почтовых станций по Динабургскому (Киевскому) шоссе от станции Катежно до города Острова Псковской губ. (1836), начальник Динабургского шоссе (сер. 1840-х).

Вернуться

70

Об Иване Федоровиче Паскевиче и Григории Христофоровиче Зассе говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

71

Гринвальд Родион (Мориц Рейнгольд) Егорович (1797–1877) – генерал от кавалерии (1856), главноуправляющий гос. коннозаводством (1859), генерал-адъютант (1850), член Гос. Совета (1864). «Сдержанный и осторожный, тяжелый на похвалу, но прямой до того, что говорил всегда правду в глаза самым высокопоставленным лицам, как бы она им ни была неприятна, честный, беспристрастно-справедливый и самостоятельный, он всецело был предан долгу службы и добросовестному исполнению своих обязанностей и того же требовал от своих подчиненных, зато в случае необходимости он всегда являлся их заступником» (Федорченко В. И. Свита российских императоров. М., 2005. Кн. 1: А – Л. С. 271).

Вернуться

72

Об Александре Ивановиче Дельвиге, родном брате автора, говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

73

О Прасковье Андреевне Замятниной говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

74

Энгельгардт Валериан Федорович (Engelhardt Valerian Ioann von) (1798–1856) – генерал-лейтенант (1852), происходил из дворян Лифляндской губ., состоял при командующем Отдельным Кавказским корпусом генерале от инфантерии А. И. Нейдгардте для особых поручений (1842), директор Института корпуса инженеров путей сообщения (1843–1855), потом член Совета Главного управления путей сообщения и публичных зданий (1855) и аудиториата корпуса инженеров путей сообщения. Жена: Елизавета Михайловна Степова(я).

Вернуться

75

О Михаиле Николаевиче Бугайском говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

76

Рейхель Казимир Яковлевич (1797–1870) – инженер путей сообщения, мостостроитель, управляющий первой в России мостовой организации, генерал-майор-инженер. Руководил всем строительством на шоссе Петербург – Москва в 1821–1838, спроектировал и построил мосты МалоВолховский (185 м) и Волховский в Новгороде (250 м). За усердие в проектировании и строительстве этих мостов, за составление смет и щебенение трасс шоссе Новгород – Старая Русса, Петербург – Москва был пожалован царским правительством деревнями Жихново, Поводье и Шабаново. Имел 10 детей от двух браков.

Вернуться

77

Вишерский (Маловишерский) канал – часть Вышневолоцкой водной системы, соединяет между собой реки Вишеру и Мсту; был предназначен для обхода судами мелководного Ильмень-озера. Построен в 1826–1836 для замены мелкого, проходящего по болотистой местности Сиверсова канала. Целью строительства системы было снабжение С.-Петербурга продовольствием и другими товарами, поставляемыми из Центральной России.

Вернуться

78

С большой долей вероятности речь идет о Константине Федоровиче Лямине (1802–1868), сыне садового мастера Федора Федоровича Лямина (1773–1845) – солдатского сына, отданного Павлом I на обучение мастерству садовника; в 1803 Ф. Ф. Лямин принял сад на Каменном острове. Сохранилось свидетельство царскосельского полицмейстера Н. И. Цылова: «При императоре Александре I главным садовником был Федор Федорович Лямин, который по высочайшему повелению в 1814 г. переведен был из садовых мастеров Каменноостровского сада к Царскосельским садам. Государь Александр Павлович его очень любил. Во время прогулки императора по саду Лямин всегда сопутствовал Его Величеству» (Описание жизни Н. И. Цылова // Русский архив. 1907. № 8. С. 509). Известно, что сын его Константин Федорович был инженер-генерал-майором, как и сообщает А. И. Дельвиг.

Вернуться

79

Вонлярлярский Евгений Петрович, граф (1813–1881) – окончил Благородный пансионат при Имп. С.-Петерб. ун-те, служил чиновником особых поручений в Воен. министерстве, перешел в ведомство путей сообщения и затем в IV отделение Собственной е. и. в. канцелярии товарищем управляющего. Действ. тайный советник, камергер, депутат дворянского собрания Царскосельского уезда (с 1849) и предводитель дворянства. С 1840 владелец усадьбы Новолисино, дер. Поги, где создал частично сохранившуюся до наших дней парковую композицию с озером в центре. Была выстроена церковь во имя Смоленской иконы Божией Матери, которую поднесли Вонлярлярскому жители Смоленска – города, из которого происходил один из его предков.

Вернуться

80

IV отделение Собственной е. и. в. канцелярии было основано в 1828 для заведования благотворительными учреждениями императрицы Марии Федоровны, вдовы Павла I (так называемое Мариинское ведомство, в 1880 реорганизованное в особую Собственную е. и. в. канцелярию по учреждениям императрицы Марии).

Вернуться

81

Вонлярлярский Александр Александрович (1801–1861) – крупный подрядчик по постройке шоссейных и железных дорог. Владалец усадьбы Вонлярово под Смоленском, которая считается одним из историко-архитектурных памятников Смоленщины.

Вернуться

82

Беловодский Константин Семенович (1804–1893) – генерал-майор с 1873.

Вернуться

83

Валдайские горы – возвышенность в Северо-западной части Русской равнины, в т. ч. в Новгородской обл. Наивысшая точка – 346,9 м, протяженность более 600 км.

Вернуться

84

Ям – старинное название почтовой станции с постоялыми дворами и конюшнями; так же назывались ямщичьи поселки.

Вернуться

85

Покушение в Познани – 7 сент. 1843 император Николай в Познани, возвращаясь из Берлина в С.-Петербург, узнал о том, что хоронят генерала Грольмана, который был ему знаком, и пожелал отдать ему последние почести. «Он приказал экипажам ехать далее по дороге до известного пункта, а сам пошел пешком к месту похорон. Между тем, проезжая через какой-то мост, экипажи были встречены оружейными выстрелами, и 7 пуль попали именно в тот, в котором предполагали, что сидит Государь, в то время как Провидению угодно было столь дивным образом его спасти» (Корф М. А. Дневник. Год 1843-й. М., 2004. С. 283). Николай I говорил о себе как о последнем монархе Европы, который гулял без охраны. За тридцать лет его царствования на него не было совершено ни одного покушения, не считая этого инцидента в Познани.

Вернуться

86

Об Иване Николаевиче Колесове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

87

О Михаиле Николаевиче Муравьеве (Виленском) говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

88

Рейтерн Михаил Христофорович, граф (1820–1890) – министр финансов (1862–1878), председатель Комитета министров (1881–1886), выпускник Царскосельского лицея, управляющий делами Комитета железных дорог (1858).

Вернуться

89

См. примеч. 7 наст. тома.

Вернуться

90

О Фердинанде Ивановиче Таубе говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

91

Готман Андрей Данилович (1790–1865) – директор Института корпуса инженеров путей сообщения с 1836 по 1843.

Вернуться

92

О Владимире Николаевиче Лермантове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

93

Серебряков Аполлон Алексеевич (1811–1895) – инженер-генерал-лейтенант (1868), член Совета Главного управления путей сообщения и публичных зданий (1875–1895); окончил Институт корпуса инженеров путей сообщения (1828), исполнял должность инженера по особым поруче ниям при главно управляющем графе Клейнмихеле, начальник Николаевской ж. д. (к. 1850-х), инспектор эксплуатации правительственных ж. д.

Вернуться

94

О Николае Богдановиче Гермесе говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

95

О Лидии Николаевне Толстой, урожд. Левашовой, и ее муже Николае Сергеевиче Толстом говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

96

Канавино (устар. Кунавино) – третий по численности район Н. Новгорода, находится в районе исторического размещения Нижегородской ярмарки.

Вернуться

97

Бутурлин Михаил Петрович (1786–1860) – нижегородский воен. и гражд. губернатор с 1831 по 1843. О нем также говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

98

Панов Максим Максимович – действ. статский советник (1854), нижегородский вице-губернатор (1838–1857); ранее служил в кирасирах, перешел в гражд. службу и был назначен прокурором в г. Иркутске; выпускник Моск. университетского благородного пансиона (учился вместе с Владимиром Федосеевичем Раевским). Имел 3 дочерей и сына, из которых автор упоминает в 3 томе о Василии (обучался в Институте корпуса инженеров путей сообщения) и Анне.

Вернуться

99

Прутченко Борис Ефимович (1785– сер. 1860-х) – тайный советник, вице-губернатор Рязани (1824), Костромы (1830) и потом Н. Новгорода (1831–1837); в 1837 был переведен в председатели казенной палаты. В начале 1860-х был директором департамента Гос. казначейства. Жена: Александра Максимовна Шварц; дочь Александра – жена (с 1827) барона Николая Ивановича Дельвига, брата автора.

Вернуться

100

Погуляев Тимофей Гордеевич (ум. после 1839). Жена: Пелагея Федоровна. Дочь Вера Тимофеевна была замужем за Геннадием Николаевичем Виноградовым (см. след. комментарий).

Вернуться

101

Виноградов Геннадий Николаевич – поручик, начальник дистанции по исправлению Нижегородского шоссе в районе I отделения VI округа путей сообщения; отец: смотритель судоходства на Волге Николай Федорович Виноградов (см. примеч 145 наст. тома); жена: Вера Тимофеевна Погуляева.

Вернуться

102

Мессинг Александр Иванович (1784–1841) – статский советник, поручик л. – гв. Преображенского полка, в составе которого участвовал в Отечественной войне 1812 г. и Заграничных походах русской армии 1813–1815 гг., управляющий Нижегородского соляного правления (1826). Занесен с потомством в 3-ю часть дворянской родословной книги Нижегородской губ.

Вернуться

103

Вердеревский Василий Евграфович (1800–1872) – писатель (посещал «пятницы» А. Ф. Воейкова и «четверги» Н. И. Греча), председатель казенной палаты Н. Новгорода, происходил из старинного дворянского рода, окончил Моск. университетский благородный пансион (1819), обогатился как правитель канцелярии комиссариатского департамента Воен. министерства (к. 1830-х), литературным творчеством занимался активно до середины 1830-х, дебютировав в 1816 в альманахе «Каллиопа». Печатал стихи и переводы во многих литературных журналах и альманахах. См. также след. примеч.

Вернуться

104

В Н. Новгороде на окском берегу находилось приблизительно 80 деревянных казенных амбаров, в которых хранилась соль; эти амбары часто затапливались во время весенних разливов. Вердеревский продавал большие партии и списывал недостачу на непреодолимые силы природы. В 1864 вода затопила 25 пустых амбаров, в которых по бухгалтерским книгам числилась соль, и ревизия обнаружила пропажу 1,5 млн пудов соли. Суд состоялся в мае 1869, и махинаторов приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь, но вскоре, благодаря сильным связям, Вердеревский получил разрешение поселиться в имении дочери.

Вернуться

105

Погуляев Николай Тимофеевич (1821–1859) – приятель И. Аксакова, надворный советник (1849), обер-секретарь 5-го департамента Правительствующего Сената; ст. – секретарь Гос. Совета.

Вернуться

106

Стремоухов Владимир Петрович (ок. 1805– после 1888) – был направлен в звании инженер-майора в Н. Новгород как опытный специалист для выполнения работ по переустройству города в подчинение П. Д. Готмана. Далее был вице-директором и директором Департамента водных путей сообщения России.

Вернуться

107

Урусов Михаил Александрович, кн. (1802–1883) – генерал-лейтенант (1853), получил образование в Пажеском корпусе (1821), возведен в генерал-майоры с назначением в свиту е. и. в. (1843), нижегородский воен. губернатор, затем витебский, могилевский и смоленский генерал-губернатор (1854), получил назначение присутствующим в моск. департаменты Сената (1856) и состоял почетным опекуном Моск. опекунского совета. Жена: Екатерина Петровна Энгельгардт (1817–1902).

Вернуться

108

Благодаря наличию больших свободных пространств рядом с Зимним дворцом в царствование императора Николая I часто проводили большие воен. парады. Современникам особенно запомнился торжественный парад в честь открытия Александровской колонны 30 авг. 1834. Как писали «С.-Петерб. ведомости», в том параде участвовало: «92 340 человек войска, а именно 86 батальонов пехоты и 106 с половиной эскадронов конницы при 248 орудиях. Сверх сего на реке Неве поставлено было около 15 судов» (С.-Петерб. ведомости. 1834, 1 сент.).

Вернуться

109

Башуцкий Павел Яковлевич (1771–1836) – сенатор (1826), генерал от инфантерии (1828), член Верховного уголовного суда над участниками восстания на Сенатской площади 1825 г., генерал-адъютант (1825). Жена: Мария Григорьевна Бибикова; сын: Александр (1803–1876), писатель и редактор-издатель журналов.

Вернуться

110

Урусова София Александровна, кнж. (1804 или 1808–1889) – фрейлина имп. Александры Федоровны (жены Николая І) (с 1826 до 1833). Родители: Александр Михайлович Урусов (1766–1853) и Екатерина Павловна Татищева (1768–1855); муж: Леон Иероним (Лев или Леопольд Людвигович) Радзивилл (1808–1885).

Вернуться

111

Радзивилл Леон Иероним (Лев или Леопольд Людвигович) (Radziwiłł Leon Hieronim), кн. (1808–1885) – генерал от кавалерии (1869), флигель-адъютант е. и. в., генерал-адъютант (1855); родители: Людвиг Николай Радзивилл и Марианна Водзиньская; жена: фрейлина княжна София Александ ровна Урусова (см. пред. примеч.).

Вернуться

112

Энгельгардт (в браке Урусова) Екатерина Петровна (1817–1902) – родители: Петр Яковлевич Энгельгардт (1782– не ранее 1860) (гвардии подпоручик, духовщинский уездный предводитель дворянства) и Анна Михайловна Белкина.

Вернуться

113

О Савве Васильевиче Абазе говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

114

Линдквист Александр Андреевич – выпускник Института корпуса инженеров путей сообщения (1829); начальник I отделения VI округа путей сообщения.

Вернуться

115

Вейсберг Михаил Яковлевич (1812?–1888) – в службе и классном чине с 1840. Действ. статский (1866), затем тайный советник (1873), ординатор Моск. воен. госпиталя, член обществ: Физ. – мед. в Москве и Русских врачей в С.-Петербурге (1841–1849?), переводчик трудов по фармакологии. В словаре «Высшее чиновничество Российской империи» С. В. Волкова (М.: Ун-т Дм. Пожарского, 2016) указано: Служил по Министерству внутр. дел.

Вернуться

116

Об Александре Андреевиче Волконском говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

117

Обстоятельства этой сделки подробно изложены в IV гл. первого тома, на с. 346.

Вернуться

118

Авдеев Михаил Васильевич (1821–1876) – писатель, критик, окончил петерб. Институт корпуса инженеров путей сообщения, служил в присутствии по крестьянским делам и почетным попечителем гимназии, печатался в журнале «Современник». Писал романы: трилогия «Варенька», «Записки Тамарина», «Иванов» и др. В связи с политическим процессом М. Л. Михайлова был выслан в Пензу (1862).

Вернуться

119

Замятнин Дмитрий Николаевич (1805–1881) – юрист, происходил из дворян Нижегородской губ., сенатор, член Гос. Совета, управлял Министерством юстиции (1862–1867) и провел судебную реформу имп. Александра II. Образование получил в Александровском лицее, служил во II отделении Собственной е. и. в. канцелярии и участвовал в составлении Свода законов под руководством М. М. Сперанского. Жена: Екатерина Сергеевна Неклюдова (1812–1886).

Вернуться

120

Бусурин Иван Андреевич (1824–1885) – владимирский купец I гильдии, гос. крестьянин, занимался торговлей во Владимире, ж.-д. подрядчик (дольщик по подряду на Николаевской дороге, строил участок ж. д. Москва – Владимир, участок на Нижегородской ж. д. от с. Новки до с. Иванова, Шуйско-Ивановскую и Иваново-Кинешемскую ж. д.), директор управления Шуйско-Ивановской ж. д., член исполнительной комиссии товарищества Воронежско-Харьковской ж. д., учредитель общ-ва Шуйско-Ивановской ж. д. Занимался благотворительностью, напр., строительством и пожертвованием средств на церковь при Ковровских мастерских (1868).

Вернуться

121

О Петре Николаевиче Максутове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома. О его жене Розалии Ипполитовне (Зинаиде Розалии) Максутовой, урожд. Лан, см. гл. III, с. 236; гл. IV, с. 325, 326; примеч. 342 на с. 555 и примеч. 524 на с. 576–577 первого тома.

Вернуться

122

Запольский Дмитрий Андреевич – инженер путей сообщения, директор и производитель работ по дистанции в районе Нижегородской губернии, помощник начальника IV (Моск.) округа путей сообщения; владелец дома по Малой Покровской в Н. Новгороде (1841–1847), где проживал сам автор, после того как 21 июня 1844 г. он был назначен начальником строительных работ в Н. Новгороде.

Вернуться

123

Ержемский Георгий (Егор) Иванович – инженер путей сообщения, подполковник, начальник дистанций корпуса инженеров управления II отделения V округа путей сообщения (1848), депутат дворянства по Вязниковскому уезду Владимирской губ. (1857), строил ж. д. от Владимира до Мурома (1864), городской водопровод с водонапорной башней в Муроме. По его проекту проведен водопровод в Казани. В 1875 перешел на службу в г. Астрахань губерн. инженером.

Вернуться

124

Фролов Петр Афанасьевич (1799–1853) – инженер-генерал-майор (1844), вице-директор Департамента искусственных дел (1842–1844); жена: Елена Карловна Богданова; сын Алексей.

Вернуться

125

«Cinq sous» – песенка нищих из мелодрамы А. Деннери и Г. Лемуана «Божья милость, или Новая Фаншон», поставленной в 1841 французской труппой в Михайловском театре в Петербурге. Песни из «Божьей милости» долгое время оставались популярными в России.

Вернуться

126

Голицын Сергей Михайлович, кн. (1774–1859) – действ. тайный советник 1-го класса, попечитель Моск. учеб. округа (1830–1835), член Гос. Совета (1837), вице-председатель комиссии построения в Москве храма во имя Христа Спасителя, владелец усадеб Кузьминки и Гребнево. Родители: Михаил Михайлович Голицын и Анна Строганова (наследница богатейшего промышленника А. Г. Строганова, 1698–1754).

Вернуться

127

Дом «нежинского грека» И. И. Киризеева (Н. Новгород, Рождественская ул., д. 31), который в 1819 купил у подполковника С. М. Мартынова участок земли в нижней части города около погоста Козмодемьянской церкви; в 1829 по проекту И. Е. Ефимова был выстроен каменный доходный дом «на подвалах». В описываемое время (1846) дом принадлежал купцу И. Поросенкову.

Вернуться

128

Штабс-капитан Николай Иванович Дельвиг, как офицер Генерального штаба, был прикомандирован к отряду под командованием генерала А. Н. Лидерса и в бою при Цонтери 14 июля 1845 получил ранение. Одно из последующих многочисленных ранений Н. И. Дельвиг получил в Инкерманском сражении 24 окт. 1854 во время Крымской войны. О Н. И. Дельвиге также говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

129

О Василии Николаевиче и Валерии Николаевиче Левашовых говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

130

Шереметев Сергей Васильевич (1792–1861) – генерал-майор (1827), тайный советник (1839), нижегородский губерн. предводитель дворянства (1837–1840); участник Отечественной войны 1812 г. и подавления восстания декабристов, флигель-адъютант Николая I, участвовал в Русско-турецкой войне (1828–1829), в польской компании (1831). По натуре был человеком прямым, резким до бесцеремонности. Будучи ярым противником освобождения крепостных крестьян, в период своего предводительства вступил в конфликт с нижегородским губернатором и воен. губернатором вследствие разногласий по «крестьянскому вопросу».

Вернуться

131

Вероятно, Иван Иванович Приклонский (ок. 1792–1867), многолетний предводитель дворянства в г. Сергач. Жена Александра Петровна Новосильцева. Осенью 1830 Cергач дважды посетил А. С. Пушкин по делам вступления во владение частью сельца Кистенёва (от уездного Сергача в 55 верстах). Новосильцевы – соседи Пушкиных по усадьбе, так что, возможно, поэт был знаком и с И. И. Приклонским.

Вернуться

132

О Дмитрии Андреевиче Волконском говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

133

Белосельский-Белозерский Эспер Александрович, кн. (1802–1846) – генерал-майор (1843), окончил Моск. училище колонновожатых (1820), привлекался к следствию по делу декабристов, затем служил на Кавказе, участник Русско-турецкой войны 1828–1829 и боевых действий против горцев на Сев. Кавказе (1833–1843), товарищ М. Ю. Лермонтова по л. – гв. Гусарскому полку, состоял при министре путей сообщения с 1844.

Вернуться

134

Фейхтнер Константин Константинович (ум. после 1877) – тайный советник (1872), главный врач Главного управления путей сообщения и публичных зданий; в службе с 1835. Медицинский совет, куда он входил, был создан в 1803 при Министерстве внутр. дел для контроля за деятельностью медицинских учреждений на территории Российской империи.

Вернуться

135

О Павле Филипповиче Четверикове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

136

Шереметев Николай Васильевич (1804–1849) – воспитанник Пажеского корпуса в С.-Петербурге, на воен. службе в л. – гв. Преображенском полку с 1823. Был членом «Северного общества», в 1825 находился три месяца под арестом в Кронштадтской крепости, переведен из гвардии на Кавказ в 43-й Егерский полк, затем в Ширванский пехотный полк и в л. – гв. Сводный полк с установлением за ним секретного надзора, в связи с болезнью в 1831 выезжает на лечение в Карлсбад, в 1832 увольняется из армии в чине штабс-капитана л. – гв. Моск. полка и возвращается на Нижегородчину, в свое имение Николаевку. Почетный попечитель Нижегородского Александровского дворянского института и губерн. гимназии. Пост губерн. предводителя дворянства занимал с 1846 по 1848 (после своего брата Сергея). Скончался в родовом имении с. Богородском, погребен под алтарем богородской Успенской церкви, в фамильном склепе. Был холост, наследников не имел.

Вернуться

137

О Егоре (Георгии) Александровиче Грузинском упоминается в первом томе «Моих воспоминаний» на с. 346, см. также примеч. 685 на с. 596 первого тома.

Вернуться

138

Дельвиг Александра Борисовна (1827–1875) и фон Брин Елизавета Борисовна (1820–1907), урожд. Прутченко – дочери председателя Новгородской казенной палаты Б. Е. Прутченко, которого часто обвиняли в том, что он пользовался служебным положением и по дешевке скупал землю, оформляя ее на членов семьи. Имение Отрада в Княгининском уезде Нижегородской губ. он приобрел, чтобы нарастить приданое дочери Александры, с 1853 жены Николая Ивановича Дельвига, брата автора. После смерти мужа его вдова Александра Борисовна продала имение.

Вернуться

139

Брин Сергей Францевич фон (1806–1876) – сын гражд. губернатора Смоленска, окончил Пажеский корпус, с 1834 флигель-адъютант е. и. в., генерал-майор в свите е. и. в. (1849). Генерал-лейтенант (1857), начальник штаба всех пехотных резервных и запасных войск армии. Родители: Франц Абрамович Брин (1761–1844) и Елизавета Борисовна Пестель. Жена: Елизавета Борисовна Прутченко.

Вернуться

140

Вот вкратце история ухаживания и женитьбы Николая Дельвига и его будущей жены. А. И. Дельвиг работал над устройством водоснабжения в Н. Новгороде в 1845–1848 гг. и сотрудничал с председателем Нижегородской казенной палаты действ. статским советником Б. Е. Прутченко. Н. И. Дельвиг гостил в нижегородском имении своего брата в октябре 1847 и познакомился с Александрой Прутченко. Следующая встреча происходит после венгерской кампании в Кишиневе, затем в 1852 в нижегородском имении Дельвигов Богородском на Ветлуге. Эмилия Николаевна Дельвиг (супруга автора) сообщает Николаю, что Борис Ефимович Прутченко не возражает против брака своей дочери с ним. Помолвка с Александрой Борисовной была организована без дальнейших проволочек, а венчание состоялось на Рождество 1853 в соборе нижегородского Крестовоздвиженского монастыря.

Вернуться

141

Жукова (урожд. Шепелева) Софья Ивановна (ок. 1800–1867) – внучатая племянница первого калужского наместника М. Н. Кречетникова; родители: Иван Дмитриевич Шепелев и Елизавета Петровна урожд. Кречетникова; муж: Николай Иванович Жуков (1783–1847), с 1838 по 1846 костромской губернатор. Из детей известны 5 сыновей и три дочери. В описываемое в V гл. время материальное положение семьи не было благополучным. После смерти мужа Софья Ивановна с детьми переехала жить, по приглашению своего брата Н. И. Шепелева, в его родовое имение Росву Перемышельского уезда. А. В. Сухово-Кобылин, драматург, родной племянник С. И. Жуковой, вспоминал о том, как она и ее взрослые дети жили в 1850 в его московском доме (Большой Харитоньевский пер., ныне дом 8, сохранился): «…Софья Ивановна тяжело больна. Впрочем, об ней как-то мало думают. Брат умер, мать при смерти, а в доме все по-старому – как будто и ничего. Доктора ездят каждый день, будто совещаются, но об этом никто и не заботится. Вечером доктор прописал рецепт, положил его на камин, ибо лекарство вышло; он точно не сказал, у него точно не спросили; горничная, когда лекарство вышло, перестала давать. Лишь на другой день вечером схватился дядя, что уже скоро сутки больной не дают лекарство. За доктором – приехал – я, говорит, прописал и вот здесь положил на камин – искать – действительно рецепт лежит на камине. Каков доктор, какова горничная – но каковы дети при больной живут: болван сын, франтиха дочь, воспитанница, старая Глафира, и весь день сидит невеста умершего сына, т. е. пять женщин и один мужчина, совершенно ничего не делающих, – и это Люди!» (Дело Сухово-Кобылина / Сост., подгот. текста В. М. Селезнева и Е. О. Селезневой; вступ. статья и коммент. В. М. Селезнева. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 304–305).

Вернуться

142

Мичурин Василий Климович (Климентьевич) – нижегородский градоначальник (1852–1854 и 1864–1866); купец I гильдии (1848), домовладелец, щедрый благотворитель, потомственный почетный гражданин Н. Новгорода, крупнейший нижегородский подрядчик-строитель; сын Клима Михайловича, выкупившегося в 1822 из крепостных, брат Кириака Климовича, дядя Ермингельда Митрофановича – нижегородских подрядчиков и строителей. Учился в артели отца; в семье Василия Климовича воспитывался брат Добролюбова Владимир; жена: Авдотья Васильевна Рукавишникова.

Вернуться

143

Шипов Сергей Павлович (1790–1876) – воен. и гос. деятель, генерал от инфантерии (1843), сенатор (1846), происходил из старинного дворянского рода, участник Отечественной войны 1812 г. и похода против турок (1825), генерал-кригскомиссар военного ведомства (1832), казанский воен. губернатор с управлением гражд. частью (1841). Жена: фрейлина графиня Анна Евграфовна Комаровская (1806–1872).

Вернуться

144

Об Александре Сергеевиче Цурикове говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

145

Виноградов Николай Федорович – надворный советник, смотритель судоходства на Волге, один из самых влиятельных людей в Рыбинске в 1820-х. Проживал в Рыбинске (отсюда начинался глубоководный путь до низовьев Волги) в одном из самых богатых домов. Сын: Геннадий (см. примеч. 101 наст. тома).

Вернуться

146

Об Эрнесте Ивановиче Шуберском говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

147

Кизеветтер Георг Иванович (1808–1857) – первый городской архитектор Н. Новгорода (1836–1846). По его проектам в городе построено более 100 зданий. Затем около года служил городовым архитектором Архангельска (1856).

Вернуться

148

Лик Николай Иванович (1811– ок. 1872) – инженер, градостроитель, герой Кавказской войны, окончил Институт корпуса инженеров путей сообщения (1827), участвовал в прокладке Свирского северного канала, с 1837 выполнял градостроительные работы в Н. Новгороде (Лыковая дамба, Кремлевский манеж, Софроновская площадь, Нижне-Волжская набережная). В отставке с 1841.

Вернуться

149

Фостиков Лев Васильевич (1824–1870) – нижегородский городской (1846–1856) и губерн. (1856–1864) архитектор, в 1864 переехал в Ставрополь.

Вернуться

150

Овсян(н)иков Павел Авраамович (1823–1861) – вел проектно-сметные работы на Нижегородской ярмарке (1846–1858), выполнял проекты зданий для уездных городов Нижегородской губ., автор проекта Урюпинской южнорусской ярмарки и ярмарочного цирка. В 1858 переехал в Петербург.

Вернуться

151

В конце 1860-х Волжское пароходное акционерное общ-во «Лебедь» действовало на Волге (где оно владело несколькими пристанями, пароходами, баржами, лабазами и нефтяными складами), а также имело 3 парохода на Каспийском море. В 1897 по финансовым обстоятельствам общ-во прекратило свою деятельности на реках.

Вернуться

152

См. примеч. 100, 101 наст. тома.

Вернуться

153

Мессинг Иван Иванович (1804– после 1855) – подполковник в отставке, коллежский советник (1849), окончил артиллерийское училище, участвовал в Русско-турецкой войне (1828–1829), в подавлении польского восстания (1830–1831), награжден многочисленными медалями и орденами. Пос ле воен. службы перешел на статскую службу в Нижегородскую казенную палату советником соляного отделения, потом советником в Моск. казенную палату.

Вернуться

154

Мессинг (урожд. Климова) Юлия Михайловна – дочь Михаила Сергеевича Климова (см. след. примеч.), сестра: Фанни; муж: Иван Иванович Мессинг (см. пред. примеч.). Дети: Вениамин, Иван; известно, что Юлия Михайловна подарила рояль «Бехштейн» начинающему музыканту Сергею Михайловичу Ляпунову, способствовала появлению на свет многих музыкальных произведений композиторов С. М. Ляпунова и А. А. Касьянова.

Вернуться

155

Климов Михаил Сергеевич – управляющий соляных и железных караванов графов Строгановых; глава Н. Новгорода (1828–1830 и 1837–1839), купец II гильдии (торговал железом, хлебом и солью), почетный гражданин города, член комитета по постройке 2-го отделения городской больницы, дочери: Юлия, Фанни.

Вернуться

156

Козлов Алексей Павлович (род. 1813) – штабс-капитан; родители: действ. статский советник Павел Федорович Козлов (1776–1820-е) и Екатерина Николаевна Арсеньева (род. 1778), фрейлина имп. Марии Федоровны; жена: Прасковья Андреевна Приклонская (1817–1877), владелица усадьбы Подвязье, Нижегородская губ.

Вернуться

157

В Адрес-календаре за 1850 г. числится Лука Павлович Родионов, мл. советник Нижегородского соляного правления; был женат на Елизавете Николаевне Арсеньевой, дочери Николая Михайловича Арсеньева (1765– до 1838) и Юлии Максимовны Клуген (Juliane Henriette Amalie von Kluge) (1782–1816).

Вернуться

158

О Екатерине Егоровне Радзевской говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

159

Выксунский металлургический завод основан в 1757 в Нижегородской губ. братьями Баташевыми Александром Ивановичем (ум. 1740) и Родионом Ивановичем (ум. 1754), после чего этот завод принадлежал Ивану Родионовичу Баташеву, внуку основателя династии Ивана Тимофеевича (ум. 1734), а затем его зятю генерал-лейтенанту Дмитрию Дмитриевичу Шепелеву (1771–1841) и потом сыну последнего Ивану Дмитриевичу Шепелеву (1814–1865).

Вернуться

160

Баташева Дарья Ивановна (1793–1818) – наследница знаменитых купцов и миллионщиков Баташевых.

Вернуться

161

Копьев Антон Трофимович – главный механик Шепелевских заводов. По его чертежам и сметам изготовлялись в Выксе все заказы для водопровода, он лично также руководил установкой оборудования, и все было сделано с отменным искусством – просто, красиво, математически верно. От себя он пожертвовал для станции чугунный пол весом в 69 пуд., уложенный на месте тоже бесплатно.

Вернуться

162

Шепелева (в браке Голицына) Анна Дмитриевна (1813–1861), муж: Лев Григорьевич Голицын (1804–1871), трое детей.

Вернуться

163

Кутайсов Иван Павлович, граф (1803– с 1868 по 1871) – наследник предприятий своего тестя Д. Д. Шепелева. Жена: Елизавета Дмитриевна Шепелева (1812–1839) (дочь генерала Д. Д. Шепелева и наследница одного из братьев Баташевых).

Вернуться

164

Шепелев Иван Дмитриевич (ок. 1808–1865) – отставной гвардии поручик. После смерти отца стал управляющим Выксунских металлургических заводов (1836–1846). Неуспешное ведение дел по развитию заводов было связано, в частности, с тем, что И. Д. Шепелев увлекался крепостным театром (за что был прозван Нероном Ардатовского уезда), так что его театр был лишь немного меньше Мариинского!

Вернуться

165

Шепелев Николай Дмитриевич (1818–1872) – младший сын Дмитрия Дмитриевича Шепелева (1771–1841) и Дарьи Ивановны Баташевой (1793–1818), воспитывался в воен. училище, потом служил в гвардии; обладал режиссерским талантом, его театр на Выксе был широко известен; без успеха перенял управление Выксунскими металлургическими заводами и поместьем (1846), что привело к окончательному разорению Шепелевых. Последние годы жизни провел в Москве в доме на Яузе в большой бедности. Двоюродный брат матери и близкий друг юности драматурга А. В. Сухово-Кобылина; последний посвятил Николаю Шепелеву «Смерть Тарелкина». Резко отрицательное мнение автора о Николае Дмитриевиче, возм., связано с тем, что тот не обладал деловыми качествами и мало интересовался положением на заводах.

Вернуться

166

Сухово-Кобылин Василий Александрович (1784–1873) – полковник артиллерии, участник Отечественной войны 1812 г. и Зарубежных походов 1813–1815 гг., смотритель Выксунского чугунолитейного завода и имения (к. 1840-х – 1850-е), владелец имений в Моск., Тульской, Ярославской губ. Жена: Мария Ивановна Шепелева (1789–1862); дети: Александр, будущий драматург (1817–1903), Евгения (Тур) (1815–1892), Софья (1825–1867), Елизавета (Салиас де Турнемир) (1815–1892), Евдокия (Петрово-Соловово) (1819–1893).

Вернуться

167

Выксунские заводы были объявлены банкротами в 1862, после чего их сдали в аренду компании англичан (1865–1882). После этого заводом владел (1889–1914) немецкий предприниматель А. Лессинг.

Вернуться

168

Шпис Роберт (Spies Julius Robert) (1819–1897) – сын торговца из Эльберфельда (Johann Wilhelm Spies, Elberfeld, Рурская область), переехал в Москву в 1845/46; моск. I гильдии купец (1866) немецкого происхождения, потомственный почетный гражданин Российской империи, владелец торгового дома «Шпис» с представительствами в С.-Петербурге и Москве. В 1870 «Шпис» совместно с торговым домом «Воrау и Ко» (Wogau) основал Моск. учетный банк и купил долю в совместном управлении табачной фабрики «Лаферм» в С.-Петербурге. К 1900 фирма владела 14 табачными фирмами, 18 промышленными и финансовыми организациями.

Вернуться

169

Фабрика «Лаферм» (Laferme) (С.-Петербург, 9-я линия Васильевского о-ва, 40; Средний пр. Васильевского о-ва, 36) является первым табачно-папиросно-сигаретным производством в России и первой сигаретной фабрикой в мире. Роберт Шпис приобрел дрезденскую фабрику Гупмана «Лаферм» в 1874. К 1916 фабрика превратилась в трест, состоящий из 14 фабрик и контролировавший две трети производства табачных изделий в Российской империи.

Вернуться

170

Cооружение водозаборного фонтана на центральной площади Н. Новгорода открывает историю Нижегородского водопровода согласно директивному отношению № 7360 о создании городского водопровода (от мая 1846), а уже 1 окт. 1847 фонтан был открыт.

Вернуться

171

Разные представители Колесовых, находившиеся в дальнем родстве с семьей автора, упоминаются в I–IV гл. «Моих воспоминаний».

Вернуться

172

Речь идет о Николае Ивановиче Кутузове, который был женат на внучатной сестре автора, урожденной Ваксель.

Вернуться

173

См. примеч. 7 наст. тома.

Вернуться

174

Об Александре Ивановиче Баландине говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

175

О Петре Александровиче Плетневе говорится в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

176

Прутченко Дмитрий Борисович (род. 1825) – сын Бориса Ефимовича Прутченко и Александры Максимовны Шварц. Брат будущей жены Николая Ивановича Дельвига Елександры Борисовны.

Вернуться

177

Прутченко Михаил Борисович (1833–1886) – сын Бориса Ефимовича Прутченко и Александры Максимовны Шварц. В дальнейшем окончил школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (1851), затем техническое заведение для изучения гальванической части (1856), служил адъютантом начальника Главного штаба е. и. в. по военно-учеб. заведениям. После отставки был губерн. предводителем дворянства Нижегородской губ. (1869–1872) и затем псковским губернатором (с 1872). Жена: Мария Федоровна Бедряга, четверо детей.

Вернуться

178

Архиепископ Иоанн II (в миру Михаил Степанович Доброзраков) (1790–1872) – епископ Русской православной церкви, архиепископ Донской и Новочеркасский (1847); окончил Нижегородскую духовную семинарию (1814), ректор С.-Петерб. духовной академии (1826), епископ Пензенский (1830).

Вернуться

179

Дивов Николай Андрианович (1792–1879) – генерал-майор, масон, основатель петерб. масонской ложи Трех добродетелей, участник Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов 1813–1815 гг., коннозаводчик, крупный помещик, автор воспоминаний об Отечественной войне 1812 г., вице-губернатор С.-Петерб. губ. (1823), шталмейстер (смотритель конюшен) двора вел. кн. Михаила Павловича (1824). Попал в немилость к Николаю I вследствие событий 14 дек. 1825 г. и был в отставке (1830–1855), потом член комитета гос. коннозаводства (1859).

Вернуться

180

Знак ордена воен. достоинства (Virtuti Militari) (золотой и серебряный) был учрежден 22 июня 1792 по решению короля Польши Станислава Августа. В том же году произошло деление награды на 5 классов. Указанный 2-й класс назывался Командорский крест. По статуту обладателем ордена полагалась ежегодная денежная выплата, которая для 2-го класса соответствовала 2000 злотых.

Вернуться

181

Имеется в виду польское восстание 1830–1831, которое еще иногда называют Русской-польской войной.

Вернуться

182

Махотин Антон Ефимович (1785–1851) – генерал-майор, георгиевский кавалер, владелец имений в Ардатовском, Княгининском и Лукояновском уездах; родился в семье крепостных, служил в Кинбурнском драгунском полку, участвовал в Русско-турецкой войне (1828–1829), Отечественной войне 1812 г. и Заграничных походах 1813–1815 гг., потом служил в Воронежском внутр. гарнизонном батальоне, нижегородским (с 1827) и рязанским (1843–1847) полицмейстером; после отставки жил в Н. Новгороде, был председателем Нижегородского губерн. общ-ва попечительства о тюрьмах и арестантах; сын: Николай (1830–1903) (генерал от инфантерии).

Вернуться

183

Сохранилось описание выставки мануфактуры и, несколько курьезное, именно этого ковра: «Выставка была довольно богата шитьем по канве; работы присланы были от:

(№ 619). Девицы Варвары Ивановны Колесовой (дочери статского советника), ковер в 5000 руб. собственных ея трудов…

(№ 97). Институтки Любови Ильинишны Фоминой, ковер собственной ея работы.

(№ 77). Софьи Кондратьевой, дворовой девушки г-жи Бевод.

(№ 277). Чиновницы 10–го класса Александры Алексеевны Шлейхер; картина, шитая шерстью;

наконец,

(№ 367). Работы купеческой дочери. Василисы Михайловны Левиной.

Вышивать значит: живописать гарусом по канве… для этого нужно знание искусства рисовать; понятие о смешении колеров… в вышитой картине нужны, как и в писаной: колорит, тон, перспектива, приличное освещение, отделение планов, неясность или туман дальностей, общий эффект, – ибо тогда только шитье по канве есть произведение… как Шпалерная мануфактура ткет свои картины, тогда и шитье будет картиною… В шитье, бывшем на выставке, не найдено нами и признаков того, о чем говорится. – На самом большем, лучшем ковре, оцененном в 5 тыс. руб. и точно стоящем этой суммы, по египетскому труду и множеству материала, средняя, самая большая и важная его картинка бросалась в глаза несообразностью выполнения. – В пейзаже, плававшем вместо воздуха на каком-то ровном темно-голубом грунте, – отдаленный островок, долженствовавший изображать дальность, вышит был так же ярко, как части первого плана, и вклеен сбоку в тот же грунт, т. е. он сидел совершенно на голове пейзажа, так, что глаз не мог понять, что это значит» (Башуцкий А. П. Вторая Московская выставка российских мануфактурных произведений в 1835 году. Кн. 1. СПб., 1836. С. 149–152).

Вернуться

184

Зенгбуш Генрих Кондратьевич фон (Sengbusch Heinrich von) (1806–1865) – занимал должность полицмейстера в Н. Новгороде с 1846. До этого отличился при усмирении польского восстания 1830–1831 гг., потом был городничим Коломны (с 1842 или 1843 до 1846) в звании полковника, награжден орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом, именной медалью за взятие Варшавы и знаком воен. достоинства 4 ст. От лица воен. и гражд. генерал-губернаторов Москвы коломенскому городничему Г. К. Зенгбушу была объявлена признательность начальства с напечатанием в Моск. губерн. ведомостях (1844. № 9. С. 1) за ряд преобразований в содержании заключенных: регулярное питание, обустройство арестантских и тюремных камер и проч. и в целом за создание в Коломне атмосферы активной общественной позиции. С 1855 служил под началом кн. Урусова, воен. губернатора Витебс ка; генерал-майор с 1856.

Вернуться

185

Вознесенский Печерский мужской монастырь основан в 1328–1330 святителем Дионисием Суздальским.

Вернуться

186

Сей (Сэ) Жан Батист (1767–1832) – франц. публицист и экономист, последователь Д. Рикардо и А. Смита, автор «Курса политической экономии». Бентам Иеремия (1748–1832) – англ. либеральный публицист.

Вернуться

187

Борейша Антон Бонифатьевич (1802–1875) – брат Петра Бонифатьевича Борейши, отдельные упоминания о котором см. во II и III гл. «Моих воспоминаний».

Вернуться

188

Похвалинский съезд в сер. XIX в. начинался рядом с Похвалинской ул. и оканчивался на площади у Кунавинского перевоза. В наст. время дорога от ул. Маслякова к Канавинскому мосту. Нижне-Окская набережная построена рядом с Благовещенским монастырем в 1836–1839. Землю для укрепления берега в месте набережной брали с Похвалинского съезда. В наст. время набережная называется Черниговской ул.

Вернуться

189

Чадин Аполлос Елисеевич (1788–1870) – генерал-лейтенант (1859), киевский комендант (1855), участник Заграничных походов 1813–1815 гг., командовал конноартиллерийской № 2 ротой (1831), состоял по конной артиллерии, заседая в разных военно-судных комиссиях (с 1842).

Вернуться

190

Василий Иванович Шуйский (1552–1612) – русский царь с 1606 по 1610 (Василий IV Иванович). Последний представитель рода Рюриковичей на российском престоле.

Вернуться

191

Речь идет о Бернгарде Рейнгольде Дельвиге, он упоминается в первом томе «Моих воспоминаний», см. по Указателю имен первого тома.

Вернуться

192

Баронство получено от шведского короля 6/17 янв. 1720 для Bernhard Reinhold von Delwig. Высочайший указ е. и. в. Александра II от 4 июня 1868 подтвердил решение Reichsrat’a от 13 мая 1868 о подтверждении баронского титула для всех представителей эстонской дворянской семьи фон Дельвиг, происходящей из Вестфалии и принадлежащей к древнему германскому дворянству (Uradel). Кроме того, повторные подтверждения были совершены Сенатом Российской империи отдельными указами от 15 сент 1869 (указ Сената по Департаменту герольдии № 3688 для Александра Антоновича Дельвига без распространения действия указа на его мать Любовь Матвеевну Красильникову и на его брата Ивана) и 16 мая 1872 в отношении Ивана Антоновича фон Дельвиг (отца автора) (указ № 1701).

Вернуться

193

Первые документы из дела Тульского дворянского депутатского собрания по внесению в дворянскую родословную книгу Тульской губ. рода баронов Дельвигов относятся к 1837, когда баронесса Л. М. Дельвиг, мать поэта А. А. Дельвига, хлопочет об определении двух его младших братьев в Пажеский корпус. В 1837 сыновья Александр и Иван Антоновичи фон Дельвиг были внесены в 5-ю часть (титулованные роды) дворянской родословной книги Тульской губ. и в том же году поступили в Константиновский кадетский корпус. Почти через 30 лет, в 1864, на запрос Тульского дворянского депутатского собрания туда поступили копии, снятые с документов по истории рода Дельвигов: выписка из родословной дворянской фамилии баронов фон Дельвиг и выписка из протокола заседания Эстляндского дворянского комитета за 1759. Эстляндским дворянским комитетом было выдано свидетельство за номером 128 (оно и было представлено в Департамент герольдии Правительствующего Сената), в котором было написано следующее: «Коллегия г.г. ландратов и Дворянский комитет рассматривали вступившие три года тому назад от нынешнего тайного советника при посольстве и камергера барона Дельвига предоставленные этой фамилии матрикульной комиссией (комиссией по составлению списка дворянских родов) дополнительные доказательства о древности означенной дворянской фамилии, и так как по оным оказалось, что этот известный древний род еще во время гермейстеров (магистров Ливонского ордена) бесспорно владел поместьями в герцогстве Эстляндском, то ему принадлежит это достаточно доказанное преимущество не только в здешней матрикуле, но оно предоставлено г-ну тайному советнику посольства и камергеру барону фон Дельвигу в доказательство его древнего дворянского происхождения также при дворянстве в Лифляндии» (Шестакова А. А. Бароны фон Дельвиг: век ХХ // Немцы Тульского края: страницы биографий / Л. В. Бритенкова, Е. В. Васильева, Н. А. Кисвейн и др.; сост. О. А. Князева, М. В. Майоров. Тула, 2007).

Вернуться

194

Манифест 19 февр. 1861 г. – отмена крепостного права.

Вернуться

195

У отца жены автора Николая Васильевича Левашова было 2 сестры: Александра (род. 1785) и София (род. 1796?); первая была замужем, так что, по всей видимости, речь идет о дочери Александры Васильевны Левашовой.

Вернуться

196

Гагарин Лев Андреевич, кн. (1821–1886) – далее в V гл. автор дает выразительную характеристику этого известного в свете, в ту пору еще «молодого повесы». Имеются и другие отзывы о нем. Э. Г. Герштейн сообщает: на Кавказе «среди молодых людей, ухаживавших за сестрами Мартыновыми, был кн. Лев Андреевич Гагарин. [Он] переехал в Москву из Петербурга в начале 1840 г. после шумного скандала, в котором он сыграл низкую роль. При покровительстве III отделения и своего родного дяди, известного николаевского фаворита кн. А. С. Меншикова, он увильнул от дуэли, вызванный кн. М. Б. Лобановым-Ростовским за публичное оскорбление в ложе театра гр. А. К. Воронцовой-Дашковой. При одобрительном смехе своих приятелей Гагарин угрожал Воронцовой-Дашковой швырнуть в партер ее прежние любовные письма к нему и публично ее ославить, если она не вернет ему своей благосклонности. Эта безобразная сцена с наслаждением смаковалась во всех петербургских великосветских гостиных. Скандал разрастался по мере того, как развивалась история с вызовом Лобанова и уклонением от дуэли Гагарина. А. К. Воронцова-Дашкова не смела несколько недель выезжать и заперлась у себя дома. Переехав в Москву, Гагарин и здесь продолжал компрометировать Воронцову-Дашкову. „Гагарин вздумал поморочить сплетницу Москву, зная из опыта, как Москва любит толковать и заниматься всем тем, что касается Петербурга, – пишет в своих воспоминаниях А. В. Мещерский. – Встретив какую-то особу из простого звания, поразительного сходства с гр. NN (Воронцовой-Дашковой. – Э. Г.)…он заказал ей самую модную фратовскую шляпку и одежду для прогулки и отправился, взяв ее под руку, гулять на Тверской бульвар… Разумеется, после этого по всей Москве разнесся слух, что гр. NN приехала в Москву, и это дошло до Петербурга с разными нелепыми комментариями и прибавлениями… Добрая матушка Москва могла плести по этому поводу сколько ей будет угодно. Несмотря на все, московское высшее общество приняло очень радушно кн. Гагарина, имевшего большой успех. Он был находчив и смел, так что его остроты охотно передавались во многих гостиных“. „Он отличался необыкновенной свободой речи, – пишет о Гагарине Лобанов-Ростовский, – это был непрерывный поток острот и насмешек при величайшей самоуверенности, вместе с тем смелости и предприимчивости с женщинами, любовью которых он овладевал так же легко, как и дружбой мужчин“. Вот этого-то „развращенного“ молодого человека, „выросшего верным заложенным в нем инстинктам и безнравственным советам своего дяди – самого ядовитого, остроумного, беспринципного и порочного человека в России“, – мы видим в гостиной Мартыновых рядом с Лермонтовым 12 мая 1840 г. Но в то время как Е. М. Мартынова опасалась злого языка Лермонтова и предвидела возможность будущей компрометации ее дочерей разжалованным опальным поэтом, она оказалась гораздо менее щепетильной в отношении Гагарина. Обаяние крупного состояния Гагарина и имени царского приближенного кн. А. С. Меншикова парализовало заботливую предусмотрительность матери. Летом 1840 г. состоялась помолвка Льва Андреевича Гагарина и Юлии Соломоновны Мартыновой. А. И. Тургенев писал по поводу этой ожидаемой свадьбы к кн. В. Ф. Вяземской 17 августа 1840 г. из Киссингена: „Все ваши в Петербурге и Москве женятся. Здесь говорят о браке Льва Гагарина, который стал москвичом, с одной из Мартыновых, которая прелестна; они составят прекрасную парочку, на несколько недель по крайней мере“» (Гернштейн Э. Г. Лермонтов и семейство Мартыновых // М. Ю. Лермонтов. Кн. II / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). М.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 699–700. (Лит. наследство. Т. 45/46). Все цитаты взяты из этой статьи, там же приведены источники). В конце 1840-х Л. А. Гагарин и Ю. С. Мартынова расстались; у них было трое детей, из них один умер в младенчестве.

Вернуться

197

Гагарин Павел Павлович, кн. (1789–1872) – сенатор (1831), член Гос. Совета (1844). Ранее в одном из эпизодов IV гл., с. 439–440, и примеч. 793 на с. 610 первого тома. Его брат Андрей Павлович Гагарин (1787–1828) был женат на Екатерине Сергеевне Меншиковой (1794–1835), от которой имел, в частности, сына Льва Андреевича Гагарина (1821–1896).

Вернуться

198

Кредитив – ценная бумага, удостоверяющая право лица, на имя которого она была выписана, получить в банке указанную в ней сумму наличных денег.

Вернуться

199

Штиглиц Людвиг Иванович, барон (1777–1843) – придворный банкир, финансировавший многие правительственные проекты, в т. ч. постройку ж. д. между С.-Петербургом и Москвой. Был широко известен в деловых кругах: «При общей известности Штиглица весть о его внезапной кончине разнеслась мигом по всем концам города, и вчера и сегодня везде только об этом речь. Создав сам <и> политическую и коммерческую свою карьеру, и огромное свое состояние, уступающее в европейском коммерческом мире, по общему мнению, только Ротшильду и Гоше, барон Людвиг Иванович Штиглиц, кавалер Святого Владимира 3-й ст., человек, которого одно имя было лучше всякого векселя на биржах целого мира, умер на 65-м году от рождения, пользовавшись перед тем цветущим здоровьем, так что на вид ему казалось 50 лет» (Корф М. А. Дневник. Год 1843-й. М., 2004. С. 129).

Вернуться

200

Видимо, речь идет о служащем знаменитой «образцовой Штиглицевой биржевой артели», которая получила свое название в честь придворного банкира, владельца банкирского дома «Штиглиц и Ко» барона Л. И. Штиглица, ее главного работодателя. Примерно в 1714 из корабельных грузчиков образовалась одна из первых петерб. биржевых артелей – Ярославская, она несомненно носила характер землячества; в течение неск. десятилетий таких артелей было уже несколько. Первые артели занимались в основном разгрузкой и погрузкой кораблей, приходивших для торговли в Петербург. Общая казна и круговая порука служили купцам гарантией надежности артелей. «Резиденцией» артельщиков были амбары близ таможни на Васильевском о-ве, куда артельщики приходили по утрам с крюком, ножом, иглой, в переднике и рукавицах, с бляхой на груди или фуражке. Артели платили в казну пошлину. «Образцовая Штиглицева биржевой артель» обслуживала банки, кредитные и взаимные общ-ва, а также железные дороги. Дальнейшему развитию этой артели способствовал А. Л. Штиглиц. В его банкирском доме служило ок. 40 артельщиков, и, когда барон был назначен первым управляющим Государственным банком, он потребовал назначить туда своих артельщиков. В 1864 открылся Петербургский частный коммерческий, а в 1869 – Петербургские учетный и ссудный банки. По ходатайству А. Л. Штиглица артельщики были приглашены для кассовых работ в эти банки; они были внуками и правнуками артельщиков. См. об этом: Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914 гг.: Очерки истории частного предпринимательства. Л.: АН СССР. Ин-т истории СССР. Ленингр. отд., 1991. Гл. первая (Частный банкирский промысел в России до сер. XIX в. А. Л. Штиглиц – последний придворный банкир).

Вернуться

201

Алексота – гора, располагающаяся недалеко от Ковно (Сувалкской губ.) на берегу Немана. В литовской мифологии Алексота – богиня любви, и, по местному преданию, здесь стоял когда-то ее храм. Далее говорится о деревне с тем же названием (Мариампольский уезд Сувалкской губ.). В этом месте Наполеон с двухсоттысячным войском перешел Неман и вступил на литовскую землю.

Вернуться

202

Голицын Александр Михайлович (1798–1858) – действ. статский советник (1844), камергер, почт-директор в Царстве Польском (1844–1849); родители: князь Михаил Николаевич Голицын (1756–1827) и Наталья Ивановна Толстая (1771–1841).

Вернуться

203

Обилие всевозможных платежей, которых взымались с путешественников в Пруссии, поражало многих. Ф. В. Ростопчин в своем «Путешествии в Пруссию» перечисляет их: «„Пост-гельд“ – берет почтмейстер вперед на каждую лошадь за милю по 8 грошей, то есть по 30 копеек; „шмир-гельд“ – берет вагонмейстер 4 гроша (16 копеек) за мазанье колес. В Мемеле у меня раскололи доску на боку у кареты, а я все-таки шмир-гельд заплатил; „тринк-гельд“ – берет почтальон. Хотя и положено ему давать три гроша (12 копеек) за милю, но они никогда ничем не довольны и грубым, дерзким и неотступным образом принуждают давать себе, выходя из терпения, гроша по 4 и более; „барьер-гельд“ – берет за проезд приставленный от помещика по копейке и более с лошади, чтобы вернее получать с проезжих и требовать с них денег; „шоссе-гельд“ – берет казенный пристав за мостовую в городах, селениях и по дороге; „тор-гельд“ – берет приворотник, швейцар или затворник при въезде в городские ворота; „брик-гельд“ – берет пристав за проезд через мост; „экспедицион-гельд“ – берет Христа ради инвалидный унтер-офицер, определенный к почте в награждение за его службу. Он при отъезде подходит к проезжему, протягивает руку и просит двух грошей» (Ростопчин Ф. В. Путешествие в Пруссию // Ф. В. Ростопчин. Ох, французы. М., 1992. С. 19–20).

Вернуться

204

Как писал Генрих Гейне, «…кондитерская Фукса. Там все превосходно декорировано, повсюду зеркала, цветы, марципановые фигуры, позолота – словом, безукоризненнейшее изящество. Но то, что потребляешь там, самое скверное и дорогое во всем Берлине. Из кондитерских товаров мало выбора, и по большей части все старое. На столе лежит несколько старых затасканных журналов. И прислуживающая долговязая девушка далеко не красива. Не будем заходить к Фуксу». Гейне Г. Письма из Берлина // Г. Гейне. Полн. собр. соч. В 12 т. / Под ред. П. И. Вейнберга. 2-е изд. Т. 4: Франц. дела; Добавления к сочинениям в прозе и др. СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса, 1904. С. 202 (пер. Н. А. Брянского).

Вернуться

205

Мейендорф Петр Казимирович, барон (Meyendorff Peter Leonhard Suidigerius Freiherr von) (1796–1863) – дипломат, посланник в Берлине с 1839 по 1850. Из древнего германского дворянского рода, представители которого в XVIII в. поступили на российскую службу. Участник Заграничных походов русской армии 1813–1815 гг., действ. тайный советник, член Гос. Совета и Комитета министров (1854), обер-гофмейстер (1857), член Комитета железных дорог (1858).

Вернуться

206

Вот высказывание П. В. Долгорукова, который, в свою очередь, ссылается на «одного русского сановника»: «Барон Мейендорф – человек умный и ученый, он знает все в мире, за исключением России, о которой не имеет никакого понятия» (Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1992. С. 165). Большой поклонник Меттерниха, с которым он встречался в Вене в узком кругу, барон Петр Казимирович считал Австрию державой, поддержание которой в ее настоящих границах необходимо для Европы, и по этой причине является врагом славянских народностей. Эти две причины сделали его, несмотря на его замечательный ум, чрезвычайно вредным для России во время исполнения им обязанностей посла в Вене; вместо того чтобы создавать нам симпатии среди славян, он боролся против них с ожесточенной убежденностью. Барон Петр Казимирович – враг либеральных идей: особенно ему претит равенство людей перед законом. Он один из тех, кто думает, что одни дворяне – люди. См. об этом: Федорченко В. И. Императорский дом. Выдающиеся сановники: Энц. биографий: В 2 т. Красноярск: Бонус; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. Т. 2. С. 39–40.

Вернуться

207

Дворец в Потсдаме – непонятно, о каком именно из потсдамских дворцов идет речь. Всего в Потсдаме и его окрестностях насчитывается более двух десятков дворцов, выстроенных в разных архитектурных стилях.

Вернуться

208

История этого подарка такова. 12 русских пленных певцов солдатского хора, попавших в Германию после войны 1812 г., поселились в местечке Александровка около Потсдама в 1827; они-то и были подарены Александром I немецкому королю.

Вернуться

209

Русская православная церковь во имя Александра Невского была построена в 1826–1829 недалеко от Александровки. Из Петербурга сюда был доставлен подарок царя Николая I – красивая церковная утварь.

Вернуться

210

«Базар моды Германа Герсона & комп.» – первый универсальный магазин Берлина, который был открыт в 1849.

Вернуться

Вернуться